Уличные песни

УЛИЧНЫЕ ПЕСНИ Составитель Алексей Добряков

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Песни с улицы… В прежние годы они никогда не звучали в эфире, не достигали наших ушей с экрана, эстрады и граммофонных пластинок. Не входили они и в песенные сборники. Но песни жили и звучали: на улице и во дворе, в общежитии и частной квартире, в лагерной и армейской зоне. Начиная с 50-х годов некоторые из них можно было услышать с «костей» (использованной рентгеновской пленки), чуть позже с магнитофонной ленты в исполнении безвестных менестрелей. У каждой песни был свой автор, но память об абсолютном большинстве из них не сохранилась. Исполнители-интерпретаторы очень часто изменяли текст и мелодию, к сожалению, нередко не лучшим образом. Кто пел и слушал эти песни? Все. Хотя каждая социальная группа отдавала предпочтение своему репертуару Песни продолжают жить и сегодня. Потому, что являются не только отражением подлинных человеческих чувств и мечты о яркой жизни, но и нашей истории, и нашей повседневной действительности. Этим песни выгодно отличаются от большинства так называемых песен советских композиторов. Не случайно раннее творчество многих маститых бардов мало отличалось от «песен с улицы».

Сборник готовился в «застойные» годы. С тех пор имена некоторых авторов стали известны. Так, стал известен автор «Лесбийской свадьбы» Юз Алешковский. Имена некоторых других известны предположительно.

Вместе с тем фольклорно-песенная переработка стихов отдельных поэтов иногда настолько далеко уводит нас от оригинала, что можно, скорее, говорить только о цитировании первоисточника, да и то неточном: достаточно сравнить «Ах, васильки, васильки» и соответствующий фрагмент стихотворения А. Н. Апухтина «Сумасшедший». Составитель счел возможным сохранить первоначальный безавторский статус некоторых песен, то есть оставить их такими, какими они были и исполнялись (в том числе и составителем) «при социализме».

В первых, «микротиражных» изданиях сборника (1990, 1995 гг.) составитель сообщал, что не закончил работу по собиранию песен и приведению к «общему знаменателю» их многочисленных, иногда несуразных текстов. Настоящий сборник пополнен новыми песнями, представлены отдельные альтернативные тексты, в том числе и некоторых широко известных песен. Включена подборка собственных песен, которые показались схожими с «песнями с улицы». Хотя бы по судьбе, так как никогда раньше не звучали перед широкой аудиторией.

Подавляющее большинство песен сборника — подлинный, преимущественно городской песенный фольклор России XX столетия. Этим объясняется наше к ним отношение.

Составитель выражает глубокую признательность Владимиру Коростылеву за вклад, внесенный в создание сборника.


Алексей Добряков

СПОЕМ, ЖИГАН Уличные песни

* * *

Споем, жиган, нам не гулять по бану.
И не встречать веселый праздник Май.
Сноси, жиган, как девочку-пацанку.
Везли этапом, отправляя в дальний край.
За много верст на Севере далеком,
Не помню точно, как и почему,
Я был влюблен, влюблен я был жестоко —
Забыть пацаночку никак я не могу.
Который год живу я с ней в разлуке.
На пересылках, в тюрьмах, лагерях.
Я вспоминаю маленькие руки.
И ножки стройные в суровых лопарях.
Где ты теперь? Кто там тебя фалует —
Начальник зоны, старый уркаган?
Или в побег ушла напропалую,
И напоследок шмальнул в тебя наган.
И, может быть, лежишь ты под откосом.
Иль у тюремных каменных ворот.
И по твоим по шелковистым косам.
Прошел солдата кованый сапог.
Споем, жиган, нам не гулять по бану.
И не встречать веселый праздник Май.
Споем, жиган, как девочку-пацанку.
Везли этапом, угоняя в дальний край.

На колыме

На Колыме, где холод и тайга кругом,
Среди снегов и елей синевы.
Тебя я встретил с подругой вместе —
Там у костра сидели вы.
Шел тихий снег и падал на ресницы вам.
Вы северной природой увлеклись.
Тебе с подругой я подал руку —
Вы, встрепенувшись, поднялись.
Я полюбил очей твоих прекрасный свет.
И предложил встречаться и дружить.
Дала ты слово мне быть готовой.
Навеки верность сохранить.
В любви и ласке время незаметно шло.
Но день настал — и кончился твой срок.
И у причала, где провожал я,
Мелькнул прощально твой платок.
С твоим отъездом началась болезнь моя.
Туберкулез проходу не давал.
По актировке — врачей путевке —
Я край колымский покидал.
Немало лет меж нами пролегло с тех пор…
А поезд все быстрее мчит на юг.
И всю дорогу молю я Бога.
С тобою встретиться, мой друг.
Огни Ростова тихий снег слегка прикрыл,
Когда к перрону поезд подходил.
Тебя, больную, совсем седую,
К вагону сын наш подводил.
Так здравствуй, поседевшая любовь моя!
Пусть кружится и падает снежок.
На берег Дона, на ветки клена,
На твой заплаканный платок.

По тундре

Мы бежали по тундре, по широким просторам,
Там, где мчится курьерский Воркута-Ленинград,
Мы бежали из зоны, а за нами погоня —
Кто-то падал убитый, и кричал комендант.
Припев:
По тундре, по стальной магистрали,
Где мчится скорый Воркута — Ленинград…
По тундре, по стальной магистрали,
Там мчится скорый Воркута — Ленинград.
Дождик капал на рыло и на дуло нагана.
Вохра нас окружила: «Руки вгору!» кричат.
Но они просчитались — окруженье разбито,
Нас теперь не догонит револьверный заряд.
Припев.
Мы бежали с тобою зеленеющим маем,
Когда тундра одета в свой прекрасный наряд.
Мы ушли от погони. Мы теперь на свободе,
О которой так много в лагерях говорят.
Припев.
В эту темную ночку я опять в одиночке.
Перед совестью чистый, но законом распят.
Предо мной, как икона, ненавистная зона.
А на вышке все тот же распроклятый солдат.
Припев:
По тундре, по стальной магистрали,
Где мчится скорый Воркута — Ленинград…
По тундре, по стальной магистрали,
Там мчится скорый Воркута — Ленинград.

По тундре

Эго было весною, в зеленеющем мае,
Когда тундра проснулась, развернулась ковром.
Мы бежали с тобою, замочив вертухая,
Мы бежали из зоны — покати нас шаром!
Припев:
По тундре, по широкой дороге,
Где мчит курьерский Воркута-Ленинград,
Мы бежали, два друга, опасаясь тревоги,
Опасаясь погони и криков солдат.
Лебединые стаи нам навстречу летели,
Нам на юг, им на север — каждый хочет в свой дом.
Эта тундра без края, эти редкие ели,
Этот день бесконечный — ног не чуя, бредем.
Припев.
Ветер хлещет по рылам, свищет в дуле нагана.
Лай овчарок все ближе, автоматы стучат.
Я тебя не увижу, моя родная мама,
Вохра нас окружила, «Руки вгору!» кричат.
Припев.
В дохлом северном небе ворон кружит и карчет.
Не бывать нам на воле, жизнь прожита зазря.
Мать-старушка узнает и тихонько заплачет:
У всех дети как дети, а ее — в лагерях.
Припев.
Поздно ночью затихнет наш барак после шмона.
Мирно спит у параши доходяга-марксист.
Предо мной, как икона, вся запретная зона,
А на вышке все тот же ненавистный чекист.
Припев:
По тундре, по широкой дороге,
Где мчит курьерский Воркута — Ленинград,
Мы бежали, два друга, опасаясь тревоги,
Опасаясь погони и криков солдат.

* * *

А на дворе чудесная погода.
Окно откроешь — светит месяц золотой.
А мне сидеть еще четыре года.
Ой-ой-ой-ой! — как хочется домой.
А вот недавно попал я в слабосилку.
Из-за того, что ты не шлешь посылку.
Я не прошу того, что пожирнее,
Пришли хотя бы черных сухарей.
А в воскресенье сходи-ка ты к Егорке.
Он по свободе мне должен шесть рублей.
На три рубля купи ты мне махорки,
На остальные черных сухарей.
Да не сиди с Егоркой до полночи —
Не то Егорка обнять тебя захочет.
А коль обнимет, меня не забывай.
И сухарей скорее высылай.
Итак, кончаю. Целую тебя в лобик,
Не забывай, что я живу, как бобик.
Привет из дальних лагерей.
От всех товарищей-друзей.
Целую крепко-крепко. Твой Андрей.

* * *

Помню ночку темную, глухую.
На чужом скалистом берегу.
По тебе, свобода, я тоскую.
И надежду в сердце берегу.
Помню годы, полные тревоги,
Свет прожекторов ночной порой.
Помню эти пыльные дороги,
По которым нас водил конвой.
На которых день и ночь звучали.
Частые тяжелые шаги.
Разве ты забыл, как нас встречали.
Лагерей тревожные свистки?!
В лагерях мечтают о свободе.
Не дано там права говорить.
Там винтовки часовых на взводе.
Могут вам свободу заменить.
Срок пройдет, пройдут года упрямо.
Все забудут наши имена.
И никто не вспомнит, только мама.
Скажет, что у сына седина.
Может, сын еще к тебе вернется.
Мать-старушка выйдет на перрон.
Скажет: «Здравствуй, сын», и отшатнется,
Подавив в груди невольный стон.
Скоро вы увидите, как летом.
На полях цветочки расцветут.
Разве вы не знаете об этом,
Что цветы свободных только ждут?

* * *

За окном кудрявая белая березонька.
Солнышко в окошечко нежным светом льет.
У окна старушечка — лет уже порядочно?
С Воркуты заснеженной мать сыночка ждет.
И однажды вечером принесли ей весточку.
Сообщили матери, что в разливе рек.
Ваш сыночек Витенька, порешив охранника,
Темной, темной ноченькой совершил побег.
Он ушел из лагеря в дали необъятные,
Шел тайгой дремучею ночи напролет,
Чтоб увидеть мамочку и сестренку Танечку.
Шел тогда Витюнечке двадцать третий год.
И однажды ноченькой постучал в окошечко.
Мать, увидев Витеньку, думала, что сон.
«Скоро мне расстрел дадут, дорогая мамочка!»
И, к стене приникнувши, вдруг заплакал он.
Ты не плачь, старушечка, не грусти, не мучайся.
Ты слезами горькими сына не вернешь.
На ветвях березовых капельки хрустальные:
С ней береза плакала, не скрывая слез.

* * *

Выпьем за мировую,
Выпьем за жизнь блатную:
Рестораны, карты и вино.
Вспомним Марьяну с бана,
Карманника Ивана,
Чьи науки знаем мы давно.
Ворье Ивана знало,
С почетом принимало,
Где бы наш Ванюша ни бывал.
В Киеве, Ленинграде,
Москве и Ашхабаде —
Всюду он покупки покупал.
Взгляните утром рано —
Вам не узнать Ивана:
С понтом на работу он спешит,
Шкары несет в портфеле —
Мастер в своем он деле.
Будет им, пока не залетит.
Шкары он надевает,
Когда жуликом бывает,
А когда ворует — макинтош.
Если ж грабит, раздевает,
Он перчатки надевает —
Нашего Ванюшку не возьмешь!
Если ж в камеру заходит,
Разговор такой заводит:
«Любо на свободе, братцы, жить!
Свободу вы любите,
Свободой дорожите,
Научитесь вы се ценить!».
А когда домой приходит,
То по новой все заводит:
Курит, пьет, ворует — будь здоров!
Легавых за нос водит,
С девчонками ночь проводит.
И карманы чистит фраеров.
Однажды он дело двинул:
Пятьсот косых он вынул —
Долго караулил он бобра.
Купил себе машину,
Катал красотку Зину,
С шиком выезжал он со двора.
Долго он с ней катался,
Долго он наслаждался.
Но однажды с ним стряслась беда:
Вместе с своей машиной,
Вместе с красоткой Зиной.
Навернулся с нашего моста.
Играй, гармонь, звончее,
Играй же веселее —
Сегодня закрывается кичман.
Если ж вы все блатные,
Будьте вы все такие,
Как ростовский жулик был Иван.
Выпьем за мировую,
Выпьем за жизнь блатную:
Рестораны, карты и вино.
Вспомним Марьяну с бана,
Карманника Ивана,
Чьи науки знаем мы давно.

* * *

Я по тебе соскучилась, Сережа,
Истосковалась по тебе, сыночек мой.
Ты пишешь мне, что ты скучаешь тоже.
И в октябре воротишься домой.
Ты пишешь мне, что ты по горло занят,
А лагерь выглядит суровым и пустым.
А вот у нас на родине, в Рязани,
Вишневый сад расцвел, как белый дым.
Уж скоро в поле выгонят скотину,
Когда нальется соком нежная трава.
А под окном кудрявую рябину.
Отец срубил по пьянке на дрова.
У нас вдали, за синим косогором,
Плывет, качаясь, серебристая луна.
По вечерам поют девчата хором,
И по тебе скучает не одна.
Придут домой, обступят, как березы:
«Когда же, тетенька, вернется ваш Сергей?»
А у одной поблескивают слезы,
В глазах тоска-печаль прошедших дней.
А я горжусь, но отвечаю скромно:
«Когда закончится осенний листопад,
Тогда Сергей навек покинет зону.
И вслед за тем воротится назад».
Так до свиданья, Сережка, до свиданья.
Так до свидания, сыночек дорогой,
До октября, до скорого свиданья,
Как в октябре воротишься домой.

* * *

Плыви ты, наша лодочка блатная,
Куда тебя течением несет.
А воровская жизнь — она такая:
От тюрьмы ничто нас не спасет. (да-да-да)
Воровка никогда не станет прачкой.
А жулик не подставит лямке грудь.
Грязною тачкой руки пачкать? —
Перекурим это как-нибудь. (да-да-да)
Дом наш стоит на самом крае Волги.
А наша жизнь по камешкам течет.
И пусть бы только сидеть не долго —
От тюрьмы ничто нас не спасет. (да-да-да)
Плыви ты, наша лодочка блатная,
Куда тебя течением несет.
А воровская жизнь — она такая:
От тюрьмы ничто нас не спасет. (да-да-да)

* * *

Звезды ярко в решетках искрятся.
Грустно в сердце младого красавца.
Он не весел, не хочет смеяться.
Про свободу он песню пост.
Припев:
Знаю, радость моя впереди:
Грязь я смою, а грубость запрячу,
И прижмусь к материнской груди,
И тихонько от счастья заплачу.
Мне теперь, дорогая, обидно.
Ни тебя, ни кого мне не видно.
Предо мной твои пышные кудри,
Да любовь в моем сердце горит.
Припев.
Багровеет заря, мне не спится.
Сердце птицей на волю стремится.
Угасают последние звезды,
Пропадают с рассветом мечты.
Припев:
Знаю, радость моя впереди:
Грязь я смою, а грубость запрячу,
И прижмусь к материнской груди,
И тихонько от счастья заплачу.

Дочь прокурора

Там в дому прокурора.
Безотрадно и тихо.
Жила дочка-красотка,
Звали Нина ее:
С голубыми глазами.
И чудесной походкой,
Как весенняя песня,
Спетая соловьем.
Было ей восемнадцать.
Никому не доступна.
И с каким-то презреньем.
Все глядит на людей.
И ни ласковых взоров,
И ни нежных укоров.
Не подарит народу.
Из-под строгих бровей.
Но однажды в субботу.
На балу в старом парке.
К ней шикарно одетый.
Подошел паренек —
Неприступный красавец.
Из преступного мира,
Молча ей поклонился.
И на танец увлек.
Танцевали, обнявшись,
А потом средь березок.
Поцелуями жаркими.
Они тешились всласть.
И тут гордая Нина,
Эта дочь прокурора,
Отдалась безраздельно.
В его полную власть.
Сколько было там страсти,
Сколько было там ласки!
Воровская любовь.
Коротка, но сильна.
Ничего он не хочет,
Ничего не желает,
Только ласки красотки,
Только море вина.
Но судьба воровская,
Как волною, бросает,
То этап, то свобода,
То опять лагеря.
И однажды во вторник.
На одном на вокзале.
Завалил он на деле.
И ее, и себя.
На скамье подсудимых.
Сидят молча, обнявшись.
Прокурор поседевший.
Пьет уж пятый стакан.
И ослепший от горя.
Видит он на скамье лишь:
Рядом с дочкой любимой —
Молодой уркаган.

* * *

Полгода я скитался по тайге.
Я ел зверье и хвойную диету.
Но верил я фартовой той звезде,
Что выведет меня к людскому свету.
Как все случилось, расскажу я вам.
Вы помните те годы на Урале,
Как стало трудно деловым ворам,
А в лагерях всем суки заправляли?
Мы порешили убежать в тайгу,
А перед этим рассчитаться с гадом.
Ползли мы, кровью харкая, в снегу…
Ну да об этом вспоминать не надо.
Куда бежал — была, брат, у меня.
Одна девчоночка — пять лет с ней не видался, —
Этап мой угоняли в лагеря,
Я плакал, когда с нею расставался.
И вышел я. Везло, как дураку.
И поезд прогудел на остановке.
Вскочил в вагон на полном на ходу.
И завалился спать на верхней полке.
Нашел я улицу и старый ветхий дом.
Я на крыльцо поднялся. Сердце билось.
Внимательно я посмотрел кругом.
Но лишь звезда на небе закатилась.
Открылась дверь, и вот она стоит.
А на руках ребеночек — мальчишка.
«А мне сказали, что в побеге ты убит.
Ждать перестала и не знаю уж, простишь ли.
Лишь одного тебя любила я.
Пять лет ждала и мальчика растила.
Но видно горькая была судьба моя —
Я замуж вышла, обвенчалась я, мой милый».
Я взял сыночка, пред глазами подержал.
Запомнил все: лицо, глаза, ресницы.
А деньги все, что в поездах я взял,
Ей в руку сунул — даже не простился.
Пошел к начальнику тогда и сдался я.
Сказал, что, мол, в побеге. И откуда.
Легавые собрались вкруг меня.
И на меня глазели, как на чудо.
Потом начальник папки полистал.
И, побледнев, промолвил тихо: «Точно.
Ты при побеге ведь убийцей стал.
И к вышаку приговорен заочно».
Простите меня, люди всей земли.
Прости, Господь. Ты есть, теперь я знаю.
Жить не могу я без большой любви.
Да и без сына жить я не желаю.

* * *

Серебрился серенький дымок,
Таял в золотых лучах заката.
Песенку принес мне ветерок.
Ту, что пела милая когда-то.
Жил в Одессе славный паренек.
Ездил он в Херсон за голубями.
И вдали мелькал его челнок.
С белыми, как чайка, парусами.
Голубей он там не покупал,
А ходил и шарил по карманам.
Крупную валюту добывал.
Девушек водил по ресторанам.
Но пора суровая пришла:
Не вернулся в город он родимый.
И напрасно девушка ждала.
У фонтана в юбке темно-синей.
Кто же познакомил нас с тобой?
Кто же нам принес печаль-разлуку?
Кто на наше счастье и покой.
Поднял окровавленную руку?
Город познакомил нас с тобой.
Лагерь нам принес печаль-разлуку.
Суд на наше счастье и покой.
Поднял окровавленную руку.
А за это я своим врагам.
Буду мстить жестоко, верь мне, детка!
Потому что воля дорога,
А на воле я бываю редко.
Серебрился серенький дымок,
Таял в золотых лучах заката.
Песенку принес мне ветерок.
Ту, что пела милая когда-то.

* * *

Я напишу письмо последнее, прощальное.
Я напишу письмо в колесный перестук.
Мне будут на пути причалы, расставанья,
И на моей судьбе — следы от чьих-то рук.
На зону поднимусь, как дипломат в иную,
В чужую сторону — язык ведь незнаком.
Войду к зека в барак, как в вотчину чужую.
Там каждый капитан и к плаванью готов.
Вот руку на плечо кладет пахан сурово.
И тихо говорит: «Теперь ты, кореш, наш.
На нарах у окна постель уже готова,
А малолетки пусть погнутся у параш».
Расскажет мне пахан, что — правда и что — враки,
Поделится со мной баландой и крестом:
«Надень его на грудь и помни, что собаки.
Боятся, если им грозишь блатным пером»
Не бойся, скажет он, тюрьмы, сумы и срока,
Не бойся, скажет он, работы в лагерях,
И не грусти о ней — она, браток, далеко,
Черти на стенке дни и думай о годах.
Послушаюсь его, а после помечтаю.
О шапке, что вовек на воре не горит,
О том, что невидимкою прийти домой желаю —
Услышать там, как мать с сестренкой говорит.
Я — дипломат в стране, в стране чужой, далекой.
Из мира красоты — в мир силы и ножа.
Любовь моя пройдет, на стыках рельс отщелкав.
Черчу на стенке дни. Все мысли о годах.

Воровские костры

Кончай работу! Будем греться у костра.
Мы к свету протянули наши руки.
Ни слова не сказали мусора,
И бригадиры промолчали, суки.
Нет, не гаснуть вам век, воровские костры,
Полыхать, по тайге рассеяться.
Наши ноги быстры, а заточки остры —
Есть в побеге на что нам надеяться.
Лишь прокурор зеленый к двери подойдет,
С земли большой потянет свежим ветром —
С товарищем мы крохи соберем.
И убежим тропою незаметной.
И опять разгорятся в тумане костры,
Те, в ком не было сил, проводят.
И последние крохи — голодных пайки —
Для товарищей новых сготовят.
Пошлют в погоню нам четырнадцать ребят.
У всех винтовки, пять патронов в каждой.
Не попадись нам на пути, солдат!
Кто волю выбрал, тот боец отважный.
Пусть поймают меня через десять часов,
Пусть убьют и собаками травят.
Есть тюрьма, есть замок, на воротах засов,
Но надежда меня не оставит.
Снова встретить тебя, дорогая моя,
Объяснить, что я не виноватый,
Рассказать, как травили и били меня,
И была не по делу расплата.
Воровские костры, вам гореть навсегда!
В вас есть слава убитым в погонях.
А на Север угрюмый идут поезда —
Новых мальчиков гонят в вагонах.

Вешние воды

Вешние воды бегут с гор ручьями,
Птицы весенние песни поют.
Горькими хочется плакать слезами,
Только к чему — все равно не поймут.
Разве поймут, что в тяжелой неволе.
Самые юные годы прошли.
Вспомнишь былое — взгрустнешь поневоле,
Сердце забьется, что птица в груди.
Вспомнишь о воле, былое веселье,
Девичий стан, голубые глаза…
Только болит голова, как с похмелья,
И на глаза накатится слеза.
Плохо, мой друг, мы свободу любили,
Плохо ценили домашний уют.
Только сейчас мы вполне рассудили,
Что не для всех даже птицы поют.
Годы пройдут, и ты выйдешь на волю,
Гордо расправишь усталую грудь,
Глянешь на лагерь с презреньем и болью,
Чуть улыбнешься и тронешься в путь.
Будешь гулять по российским просторам.
И потихоньку начнешь забывать.
Лагерь, что был за колючим забором,
Где довелось нам так долго страдать.
Вешние воды бегут с гор ручьями,
Птицы весенние песни поют.
Горькими хочется плакать слезами,
Только к чему — все равно не поймут.

Я — сын рабочего

Я — сын рабочего, подпольного партийца.
Отец любил и мною дорожил.
Но извела его проклятая больница.
Туберкулез его в могилу положил.
И вот, оставшись без отцовского надзора,
Я бросил мать, а сам на улицу пошел.
И эта улица дала мне кличку вора,
И до решетки я не помню, как дошел.
А там пошло, по плану и без плана.
И в лагерях успел не раз я побывать.
А в тридцать третьем, с окончанием.
Канала Решил навеки я с преступностью порвать.
Приехал в город, позабыл его названье,
Хотел на фабрику работать поступить,
Но мне сказали, что отбыл я наказанье,
И посоветовали адрес позабыть.
И так шатался я от фабрики к заводу.
Повсюду слышал я один лишь разговор.
Так для чего ж я добывал себе свободу,
Когда по-прежнему, по-старому я — вор?!

Таганка

Цыганка с картами: дорога дальняя,
Казенный дом меня давно зовет…
Быть может, старая тюрьма центральная.
Меня, несчастного, по новой ждет.
Припев:
Таганка! Все ночи полные огня.
Таганка! Зачем сгубила ты меня?
Таганка, я твой бессменный арестант,
Погибли юность и талант в твоих стенах.
Прекрасно знаю и без гадания:
Решетки толстые мне суждены.
Опять по пятницам пойдут свидания.
И слезы горькие моей жены.
Припев.
Прощай же, милая, прощай, желанная,
Ступай же, деточка, своей тропой.
И пусть останется глубокой тайною,
Что и у нас была любовь с тобой.
Припев:
Таганка! Все ночи полные огня.
Таганка! Зачем сгубила ты меня?
Таганка, я твой бессменный арестант,
Погибли юность и талант в твоих стенах.

* * *

Утром рано проснешься.
И газетку раскроешь —
На последней странице.
Золотые слова:
Это Клим Ворошилов.
Даровал нам свободу.
И опять на свободе.
Будем мы воровать.
Утром рано проснешься —
На поверку построят.
Вызывают: Васильев!
И выходишь вперед.
Это Клим Ворошилов.
И братишка Буденный.
Даровали свободу,
И их любит народ.

* * *

Я родился на Волге, в семье батрака.
От семьи той следа не осталось.
Мать безумно любила меня, чудака,
Но судьба мне ни к черту досталась.
Был в ту пору совсем я хозяин плохой,
Не хотел ни пахать, ни портняжить,
А с веселой братвой, по прозванью блатной,
Приучился по свету бродяжить.
Помню я, как встречались мы в первые дни, —
Я с ворами сходился несмело.
Но однажды меня пригласили они.
На одно разудалое дело.
Помню, ночь, темнота, можно выколоть глаз.
Но ведь риск — он для вора обычай.
Поработали мы ну не больше, чем час,
И, как волки, вернулись с добычей.
А потом загуляла, запела братва.
Только слышно баян да гитару.
Как весной зелена молодая трава! —
Полюбил я красивую шмару.
Ну и девка была — глаз нельзя оторвать!
Точно в сказке ночная фиалка.
За один только взгляд рад полжизни отдать,
А за ласки — и жизни не жалко.
Одевал, раздевал и ходил, как шальной,
Деньги тратил направо, налево.
Но забрали меня темной ночкой одной.
За одно развеселое дело.
Заклинаю вас, судьи, и вас, прокурор:
Не судите сплеча подсудимых.
Час, быть может, пробьет — будет стыд и позор,
И вас тоже возьмут у любимых.
Я родился на Волге, в семье батрака.
От семьи той следа не осталось.
Мать безумно любила меня, чудака,
Но судьба мне ни к черту досталась.

* * *

Знаю, мать, что ты ищешь меня.
По задворкам глухим да околицам.
По какой-то нелепой статье.
Дали, мамка, мне целый червонец.
Край сибирский суровый такой.
Но, однако ж, весна нас ласкает.
Только вот плоховато одно:
Меня, мамка, домой не пускают.
Все пройдет, пролетит, словно сон,
Перемелется, станет мукою.
Только ты погоди умирать,
Надо встретиться, мамка, с тобою.
Знаю, мать, что ты ищешь меня.
По задворкам глухим да околицам.
По какой-то нелепой статье.
Дали, мамка, мне целый червонец.

Маслице

На Подоле, на углу,
В домике портного,
Родилося три еврея:
Йоська, Мойша, Лева.
Припев:
Ох, маслице,
Азохн вей!
Не было бы масла —
Не жил бы еврей.
Раз на киевском бану.
Угол вертанули.
Не успели улизнуть —
В КПЗ замкнули.
Припев.
Как сидели в КПЗ,
Масла не видали.
За неделю три еврея.
Фитилями стали.
Припев.
Видит Йоська — старший брат:
Дело пахнет дрянью.
Взял все дело на себя —
Вытащил братанов.
Припев.
Вышел Мойша с КПЗ,
Взял свои отмычки,
И пошел он скок лепить.
По старой привычке.
Припев.
Вышел Лева с КПЗ —
Больше не ворует:
На Подоле, на углу,
Маслицем торгует.
Припев:
Ох, маслице,
Азохн вей!
Не было бы масла.
Не жил бы еврей.

* * *

Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела,
И в старом парке музыка играла.
И было мне тогда еще совсем немного лет,
Но дел успел наделать я немало.
Лепил я скок за скоком. Наутро для тебя.
Кидал хрусты налево и направо.
А ты меня любила и часто говорила,
Что жизнь блатная хуже, чем отрава.
Но дни короче стали, и птицы улетали.
Туда, где вечно солнышко смеется.
И с ними улетело мое счастье навсегда,
И понял — я оно уж не вернется.
Я помню, как с фаршмаком была ты на скверу,
А он, бухой, обняв тебя рукою,
Тянулся целоваться, просил тебя отдаться…
А ты в ответ кивала головою.
Во мне все помутилось, и сердце так забилось!
И я, как этот фраер, закачался,
Не помню, как попал в кабак, и там кутил, и водку пил,
И пьяными слезами обливался.
Однажды ночкой темною я встал им на пути.
Узнав меня, ты сильно побледнела.
Его я попросил в сторонку отойти.
И сталь ножа зловеще заблестела.
Потом я только помню, как мелькали фонари.
И мусора кругом в саду свистели.
Всю ночь я прошатался у причалов до зари,
А в спину мне глаза твои глядели.
Когда вас хоронили, ребята говорили,
Все плакали, убийцу проклиная.
А дома я один сидел, на фотокарточку глядел —
С нее ты улыбалась, как живая.
Любовь свою короткую хотел залить я водкою.
И воровать боялся, как ни странно.
Но влип в затею глупую, и как-то опергруппою.
Был взят я на бану у ресторана.
Сидел я, срок прикидывал: от силы пятерик,
Когда внезапно всплыло это дело.
Пришел ко мне Шапиро, защитник мой, старик.
Сказал: «Не миновать тебе расстрела».
Потом меня постригли, костюмчик унесли.
На мне теперь тюремная одежда.
Квадратик неба синего и звездочка вдали.
Сияют мне, как слабая надежда.
А завтра мне зачтется последний приговор,
И скоро, детка, встретимся с тобою.
А утром поведут меня на наш тюремный двор,
И там глаза навеки я закрою.

* * *

Чередой за вагоном вагон,
С легким звоном по рельсовой стали.
По этапу идет эшелон.
Из Ростова в сибирские дали.
Заглушает пурга стук колес.
Бьется в окна холодною плетью,
Но порывистый ветер донес.
Из вагона унылую песню.
Припев:
Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня.
Я вернусь раньше времени,
Дорогая, клянусь!
Как бы ни был мой приговор строг,
Я приду на родимый порог.
И, тоскуя по ласкам твоим,
Я в окно постучусь.
Здесь на каждом вагоне — замок.
Две доски — вместо мягкой постели,
И, закутавшись в серый дымок,
Нам кивают угрюмые ели.
Среди диких обрывистых скал,
Где раскинулись воды Байкала,
Где бродяга судьбу проклинал,
Эта песня тоскливо звучала.
Припев.
Завернувшись в бушлат с головой,
Пролетаем леса и болота.
Здесь на каждом вагоне конвой,
И торчат по бокам пулеметы.
Мчал все дальше и дальше состав,
И прощались угрюмые ели.
Но, угаснуть надежде не дав,
Всю дорогу колеса нам пели.
Припев.
Десять лет трудовых лагерей.
Подарил я рабочему классу.
Там, гае сгинут лишь тропы зверей,
Я построил Амурскую трассу.
Застревали в снегу трактора,
Даже «сталинцам» сил не хватало.
И тогда под удар топора.
Эта песня о милой звучала.
Припев:
Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня.
Я вернусь раньше времени,
Дорогая, клянусь!
Как бы ни был мой приговор строг,
Я приду на родимый порог.
И, тоскуя по ласкам твоим,
Я в окно постучусь.

* * *

Раз в Лиховском переулке.
Там убитого нашли.
Был он в кожаной тужурке,
Восемь ран на груди.
На столе лежит покойник,
Ярко свечечки горят.
Это был убит налетчик.
За него отомстят.
Не прошло и недели.
Слухи так и пошли,
Что в Лиховском переулке.
Двух легавых нашли.
Забодали тужурки,
Забодали штаны.
И купили самогонки.
На помин их души.
Раз в Лиховском переулке.
Там убитого нашли.
Был он в кожаной тужурке,
Восемь ран на труди.

Течет речка

Течет речка по песочечку —
Берега крутые.
А в тюрьме сидят арестантики —
Парни молодые.
А в тюрьме-то сыро, холодно,
Под ногой — песочек.
Молодой цыган, молодой жиган,
Начальничка просит:
«Ох, начальник, ты начальничек,
Отпусти на волю.
Там соскучилась и замучилась.
На свободе фройля».
«Я б пустил тебя на волюшку —
Воровать ты будешь.
Ты попей, попей воды холодненькой —
Про любовь забудешь».
Любил жиган шантанеточку,
С нею наслаждался.
Пил он, пил воду холодную,
Пил — не напивался.
Помер цыган, молодой жиган.
С ним — и доля злая.
Ходит лишь в степи конь вороненький —
Сбруя золотая.
Гроб несут, его коня ведут.
Конь головку клонит.
Молодая шантанеточка.
Жигана хоронит.
«Я — цыганка-шантанеточка,
Звать меня Маруся.
Дайте мне вы того начальничка —
Крови я напьюся».
Ходят, ходят курвы-стражники.
Днями и ночами.
А вы скажите мне, братцы-граждане,
Кем пришит начальник?
Течет речка по песочечку —
Берега крутые.
А в тюрьме сидят арестантики —
Парни молодые.

Течет речка

Течет речка по песочку,
Берега разносит…
А молодой жульбан, жиган-жиганок,
Начальника просит.
«Ты начальничек, ключик-чайничек,
Отпусти на волю.
Дома ссучилась — знать, соскучилась.
Милая за мною».
А начальничек, ключик-чайничек,
Не дает поблажки.
А молодой жульбан, жиган-жиганок,
Гниет в каталажке.
Ходят с ружьями курвы-стражники.
Днями и ночами.
А вы скажите мне, братцы-граждане,
Кем пришит начальник?
Течет речка по песочку,
Моет золотишку…
А молодой жульбан — восемнадцать лет! —
Заработал вышку.

* * *

Я вспомнил тот Ванинский порт.
И вид пароходов угрюмый,
Как шли мы по трапу на борт.
В холодные мрачные трюмы.
Не песня, а жалобный крик.
Из каждой груди вырывался.
«Прощай навсегда, материк!»
Ревел пароход, надрывался.
А в море сгущался туман,
Кипела пучина морская,
Стоял на пути Магадан —
Столица Колымского края.
От качки страдали зека,
Обнявшись, как родные братья.
Лишь только порой с языка.
Срывались глухие проклятья.
Будь проклята ты, Колыма,
Что названа краем планеты.
Сойдешь поневоле с ума —
Обратно возврата уж нету.
Семьсот километров тайга.
Не видно нигде здесь селений.
Машины не ходят сюда.
Бегут, спотыкаясь, олени.
Здесь смерть подружилась с цингой,
Набиты битком лазареты.
Напрасно и этой весной.
Я жду от любимой привета.
Не пишет она и не ждет,
И писем моих не читает,
Встречать на вокзал не придет —
За стыд и позор посчитает.
Прощайте же, мать и жена,
И вы, мои малые дети.
Знать, горькую чашу до дна.
Придется мне выпить на свете.

* * *

Я с детства был испорченный ребенок,
На папу и на маму не похож.
Я женщин обожал уже с пеленок.
(Ша) Жора, подержи мой макинтош.
Однажды в очень хмурую погоду.
Я понял, что родителям негож.
Собрал свои пожитки, ушел от них из дому.
(Ша) Жора, подержи мой макинтош.
Канаю раз с кирюхой я на дельце.
Увидел я на улице дебош.
А ну-ка, по-одесски всыплем мы им перца.
(Ша) Жора, подержи мой макинтош.
Ударом сбит и хрюкаю я в луже,
На папу и на маму не похож.
А Жоре подтянули галстук туже.
И шопнули вдобавок макинтош.
Я с детства был испорченный ребенок,
На папу и на маму не похож.
Я женщин обожал уже с пеленок.
(Ша) Жора, подержи мой макинтош.

* * *

Я с детства был испорченный ребенок,
На папу и на маму не похож.
Я женщин уважал чуть не с пеленок.
Эй, Жора, подержи мой макинтош!
Друзья, давно я женщину не видел.
Так чем же я мужчина не хорош?
А если я кого-нибудь обидел —
Эй, Жора, подержи мой макинтош!
Я был ценитель чистого искусства.
Которого теперь уж не найдешь.
Во мне горят изысканные чувства.
Эй, Жора, подержи мой макинтош?
Мне дорог Питер и Одесса-мама.
Когда ж гастроли в Харькове даешь,
Небрежно укротишь любого хама.
Эй, Жора, подержи мой макинтош!
Пусть обо мне романы не напишут.
Когда ж по Дерибасовской идешь,
Снимают урки шляпы, лишь заслышат:
Эй, Жора, подержи мой макинтош!

* * *

Мчится, мчится скорый поезд.
Ереван— Баку.
Я лежу на верхней полке.
И как будто сплю.
Припев:
Тарара-рачч, тарара-рачч,
Тарара-рачч, тачч, тачч, тачч, тачч.
Тарара-рачч, тарара-рачч,
Тарара-рачч, тачч, тачч, тачч, тачч.
В темноте я замечаю.
Чей-то чемодан.
Сердце радостно забилось:
Что-то было там!
Припев.
Совершаю преступленье —
Лезу в чемодан.
Там лежит кулек печенья.
И какой-то хлам.
Припев.
Чемодан не удержался —
С полки полетел,
И какого-то грузина.
По носу задел.
Припев.
Там кричат: «Держите вора!»,
Там кричат: «Тикай!»,
Там кричат: «Из жопы ноги.
С корнем вырывай!».
Припев.
Меня выбросили с ходу.
Прямо под откос.
Поломал я руки, ноги,
Поцарапал нос.
Припев.
Сука буду, не забуду.
Этот паровоз:
От Баку до Еревана.
На карачках полз.
Припев:
Тарара-рачч, тарара-рачч,
Тарара-рачч, тачч, тачч, тачч, тачч.
Тарара-рачч, тарара-рачч,
Тарара-рачч, тачч, тачч, тачч, тачч.

* * *

В Ростове как-то на-Дону.
Однажды я попал в беду —
На нары, бля, на нары, бля, на нары.
Сижу на нарах и грущу,
Блоху за пазухой ищу —
Кусает, бля, кусает, бля, кусает.
Но вот амнистия пришла.
И нам свободу принесла,
Свободу, бля, свободу, бля, свободу.
Кто с чемоданом, кто с мешком,
А я, как сука, с котелком —
По шпалам, бля, па шпалам, бля, по шпалам.
Скажи, какой я был дурак, —
Надел ворованный пиджак.
И шкары, бля, и шкары, бля, и шкары!
И в этом самом пиджаке.
Меня попутал в кабаке.
Легавый, бля, легавый, бля, легавый.
Он говорит: «Ебёна мать!
Попалась сука, курва, блядь,
Попалась, бля, попалась, бля, попалась!».
Потом меня он поволок.
И всю дорогу чем-то в бок.
Ширяет, бля, ширяет, бля, ширяет.
И вот я снова за стеной,
И вновь параша предо мной.
И нары, бля, и нары, бля, и нары.
А за окошком фраера.
Всю ночь гуляют до утра —
Кошмары, бля, кошмары, бля, кошмары!..

С одесского кичмана

С одесского кичмана сбежали два уркана,
Сбежали два уркана в дальний путь.
Они остановились на княжеской могиле,
Они остановились отдохнуть.
Товарищ, товарищ, болять мои раны,
Болять мои раны на боке.
Одная заживаеть, другая нарываеть,
А третия засела в глыбоке.
Товарищ, товарищ, товарищ малахольный,
За что ж мы проливали нашу кров?
За крашеные губки, коленки ниже юбки,
За эту за проклятую любов?
Они же там пирують, они же там гуляють,
А мы же попадаем в переплет:
А нас уже догоняють, а нас уже накрывають,
По нас уже стреляеть пулемет.
За что же ж мы боролись, за что же ж мы страждали?
За что ж мы проливали нашу кров?
Они же там гуляють, карманы набивають,
А мы же отдаваем сыновьев.
Товарищ, товарищ, скажи моей ты маме,
Что сын ее погибнул на посте:
И с шашкою в рукою, с винтовкою в другою,
И с песнею веселой на усте.

Гоп-со-смыком

Родился я у беса под забором.
Крестили меня черти косогором.
Старый леший с бородою.
Взял облил меня водою,
Гоп-со-смыком он меня назвал.
Гоп-со-смыком — это буду я.
Это будут все мои друзья.
Залетаем мы в контору,
Говорим мы: «Руки вгору,
А червонцы выложить на стол!»
Скоро я поеду на Луну.
На Луне найду себе жену.
Пусть она коса, горбата,
Лишь червонцами богата,
За червонцы я ее люблю.
Со смыком я родился и подохну.
Когда умру, так даже и не охну.
Лишь бы только не забыться,
Перед смертью похмелиться,
А потом, как мумия, засохну.
Что мы будем делать, как умрем?
Все равно мы в рай не попадем.
А в раю сидят святые,
Пьют бокалы наливные,
Я такой, что выпить не люблю.
Родился я у беса под забором.
Крестили меня черти косогором.
Старый леший с бородою.
Взял облил меня водою,
Гоп-со-смыком он меня назвал.

Гоп-со-смыком

Родился на Подоле Гоп-со-смыком,
Славился своим басистым криком.
Глотка была прездорова,
И ревел он, как корова.
Вот каков был парень Гоп-со-смыком.
Гоп-со-смыком — это буду я.
Граждане, послушайте меня:
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу.
Исправдом скучает без меня.
Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было такого, чтоб не пел:
Заложу я руки в брюки.
И пою романс от скуки —
Что тут будешь делать, если сел!
Если ж дело выйдет очень скверно,
То меня убьют тогда, наверно.
В рай же воры попадают.
(Пусть все честные то знают) —
Их там через черный ход впускают.
В раю я на работу тоже выйду.
Возьму с собой отмычку, шпаер, выдру.
Деньги нужны до зарезу,
К Багу в гардероб залезу —
Я его на много не обижу.
Бог пускай карманы там не греет.
Что возьму, пускай не пожалеет.
Вижу с золота палаты,
На стене висят халаты.
Дай нам Бог иметь, что Бог имеет.
Иуда Искариот в раю живет.
Скрягой меж святыми он слывет.
Ох, подлец тогда я буду,
Покалечу я Иуду —
Знаю, где червонцы он берет!

* * *

Помню, в начале второй пятилетки.
Стали давать паспорта.
Мне не хватило рабочей отметки,
И отказали тогда.
Что же мне делать со счастием бедным?
Надо опять воровать.
Вот и решил я с товарищем верным.
Банк городской обобрать.
Помню ту ночь в Ленинграде глубокую,
В санях неслись мы втроем.
Лишь по углам фонари одинокие.
Тусклым мерцали огнем.
В санях у нас под медвежею полостью.
Желтый лежал чемодан.
Каждый из нас, отрешившихся полностью,
Верный нащупал наган.
Вот мы к высокому зданью подъехали,
Встали и быстро пошли.
Сани с извозчиком тут же отъехали.
Снег заметал их следы.
Двое зашли в подворотню заветную,
Стали замки отпирать.
Третий остался на улице ветреной,
Чтобы на стреме стоять.
Вскоре вошли в помещенье знакомое.
Стулья, диваны, шкафы.
Денежный ящик с печальной истомою.
Молча смотрел с высоты.
Сверла английские — быстрые бестии,
Словно два шмеля в руках,
Вмиг просверлили четыре отверстия.
В сердце стального замка.
Дверца открылась, как крышка у дачки.
Я не сводил с нее глаз.
Деньги советские ровными пачками.
С полок глядели на нас.
Помню, досталась мне сумма немалая —
Ровно сто тысяч рублей.
Мы поклялись не замедлить с отвалкою —
Скрыться, как можно, скорей.
Вот от вокзала с красивым букетом.
В сером английском пальто.
Город в семь тридцать покинул с приветом,
Даже не глянул в окно.
Только очнулся на станции крохотной.
С южным названьем под стать.
Город хороший, город пригожий —
Здесь я решил отдыхать.
Здесь на концерте мы с ней познакомились.
Стали кутить и гулять.
Деньги мои все, к несчастию, кончились —
Надо опять воровать.
Деньги мои, словно снег, все растаяли.
Надо вернуться назад,
Чтоб с головой снова браться за старое —
В хмурый и злой Ленинград.
К зданью подъехали без опасения,
Только совсем не к тому.
Шли в этом доме давно ограбления.
Знало о том ГПУ.
Выстрел раздался без предупреждения,
Раненный в грудь я упал.
Так на последнем своем ограблении.
Счастье вора потерял.
Если раскрыть «Ленинградскую правду»,
Там на последнем листе.
Все преступления по Ленинграду.
И приговоры там все.
Жизнь развеселая, жизнь поломатая,
Кончилась ты под замком.
Вот уже старость — старуха горбатая —
Бродит с клюкой под окном.

* * *

Мы познакомились на клубной вечериночке.
Картина шла у нас тогда «Багдадский вор»
 Глазенки карие и желтые ботиночки.
Зажгли в душе моей пылающий костер.
Не знал тогда, что ты с ворами связана,
Не знал тогда: красиво любишь жить.
Но все тогда, что нами было сказано,
Умела в злую шутку обратить.
Я не заметил, как зажегся страстию.
Я не заметил, как увяз в грязи.
Прошло полгода — с воровскою мастию.
Вперед я двинулся по новому пути.
Я воровал и жил красиво, весело,
По ресторанам широко гулял.
Но вот однажды на малине вечером.
Мне про тебя все кореш рассказал.
Нет, не меня любила ты, продажная.
Нет, не со мной в мечтах своих была.
Мне отдавалась целиком ты ночью каждою,
А днем за деньги со стариком жила.
Я взял наган, надел реглан красивый.
Вошел, тихонько двери отомкнув.
Наган увидела ты — и твой взор тоскливый.
Меня как будто под руку толкнул.
Не помню, как бежал и как я падал,
Не помню, где и с кем я водку пил.
А помню только, как я горько плакал.
И наше танго бесконечно заводил.
Мы познакомились на клубной вечериночке.
Картина шла у нас тогда «Багдадский вор»
Глазенки карие и желтые ботиночки.
Зажгли в душе моей пылающий костер.

* * *

Ведут на Север срока огромные.
Кого ни спросишь — у всех Указ.
Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,
Взгляни, быть может, в последний раз.
Ведь завтра я покину каталажку,
Уйду этапом на Воркуту.
И под конвоем там, на той работе тяжкой,
Могилу скоро себе найду.
В побег уйду я — за мною часовые.
Пойдут в погоню, зека кляня,
И на винтовочках взведут курки стальные,
И непременно убьют меня.
Друзья накроют мой труп бушлатиком,
На холм высокий меня снесут.
И, помянув судьбу свою проклятьями,
Лишь песню грустно мне пропоют.
И скоро скажут тебе, моя любимая,
Или напишет товарищ мой.
Не плачь, не плачь, подруга моя милая,
Я не вернусь теперь уже домой.
Стоять ты будешь у той моей могилочки,
Платок батистовый свой теребя.
Не плачь, не плачь, подруга моя милая,
Ты друга сердца отыщешь для себя.
Ведут на Север срока огромные.
Кого ни спросишь — у всех Указ.
Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,
Взгляни, быть может, в последний раз.

* * *

Нас было пятеро фартовых ребятишек.
И всем барышникам было по барышам.
Из нас четыре докатилися до вышек,
А я на полную катушку намотал.
Была ты девушкой, когда тебя я встретил.
Прошла ты гордо на модных каблуках.
В твоих глазах метался пьяный ветер,
И папироска дымилася в зубах.
Ты подошла ко мне небрежною походкою,
Взяла под руку и сказала мне: «Пойдем».
А поздно вечером споила меня водкою.
И завладела моим сердцем, как рулем.
Ведь никогда ж я не был уркаганом.
Ты в уркагана превратила паренька.
Ты познакомила с малиной и наганом.
Как шел на мокрое — не дрогнула рука.
Костюмчик серенький, колесики со скрипом.
Я на казенный на бушлатик променял.
За эти восемь лет немало горя мыкал,
И не один на мне волосик полинял.
Я срок разматывал, как лярва, припухая,
Там нары жесткие да пайка триста грамм,
И лишь о том, что было, часто вспоминая, —
Такая жизнь — она положена ворам.
Так что ж стоишь, краснеешь и бледнеешь?
Из-за тебя же я, сука, пострадал.
Беги в легавку, да только не успеешь.
И финский нож под сердце ей вогнал.
Нас было пятеро фартовых ребятишек.
И веем барышникам было по барышам.
Из нас четыре докатилися до вышек,
А я на полную катушку намотал.

Мурка

Кто из вас не знает.
Города Одесса?
Там живут бандиты, шулера.
День и ночь гуляют,
Грабят, убивают,
И следят за ними филера.
Ночь стоит глухая,
Только ветер свищет.
В старом парке собрался совет:
Это уркаганы,
Воры, хулиганы.
Выбирали свой авторитет.
Речь держала баба,
Звали ее Мурка.
И она красавицей была.
Даже злые урки.
Все боялись Мурки.
Воровскую жизнь она вела.
Как-то шли на дело.
Выпить захотелось,
И зашли в шикарный ресторан.
Там она сидела.
С агентом отдела,
А из кобуры торчал наган.
Чтоб не шухериться,
Мы решили смыться,
Но за это Мурке отомстить.
Одному из воров.
После разговора.
Наказали Мурку порешить.
Лешка в ресторане.
В тот день напился пьяный,
И пошел заданье выполнять.
В темном переулке.
Он увидел Мурку.
И стал ее тихонько догонять.
Здравствуй, моя Мурка,
Здравствуй, дорогая!
Отчего к легавым ты ушла?
Что тебе не мило:
Плохо у нас было.
Или не хватало барахла?
Раньше ты носила.
Лаковые туфли,
Одевалась в шелк и шиншиля.
А теперь ты носишь.
Рваные галоши,
И тужурка в штопке у тебя.
Здравствуй, моя Мурка,
Здравствуй, дорогая.
Здравствуй, моя Мурка, и прощай:
Ты зашухерила.
Всю нашу малину.
И теперь маслину получай!
А через минуту.
Снова выстрел грянул.
И народ взволнованный спешит.
В темном переулке,
Чуть подальше Мурки,
Лешка с своим шпаером лежит.

Мурка

Знаешь ли ты Мурку,
Мурку дорогую?
Помнишь ли ты с Муркой наш роман:
Как мы с нею жили.
Время проводили.
И совсем не знали про обман?
Припев:
Мурка, мур-мур-муреночек,
Мурка, ты мой котеночек,
Мурка, Маруся Климова,
Прости любимого.
Как-то было дело:
Выпить захотелось,
И зашел в шикарный ресторан.
Вижу: вдали бара —
Там танцует пара:
Мурка и какой-то юный франт.
Припев.
Я к ней подбегаю,
За руку хватаю:
«Мне с тобою надо говорить!»
А она смеется,
Только к парню жмется:
«Не о чем, — сказала, — говорить!»
Припев.
«Мурка, в чем же дело,
Что ты не имела,
Разве я тебя не одевал?
Шляпки и жакеты,
Кольца и браслеты.
Разве я тебе не покупал?
Припев.
Здравствуй, моя Мурка,
Здравствуй, дорогая,
Здравствуй, моя Мурка, и прощай.
Ты меня любила,
А теперь забыла.
И за это пулю получай!».
Припев:
Мурка, мур-мур-муреночек,
Мурка, ты мой котеночек,
Мурка, Маруся Климова,
Прости любимого.

* * *

Сижу я — цельный день скучаю,
В окно тюремное гляжу.
А слезы катятся — я их не замечаю —
По исхудалому лицу.
Сижу я цельный день в халате.
И прячу руки в рукава.
На мне ушанка (да) порвана, на вате,
Чтоб не зазябла голова.
А не ходи ты перед тюрьмою,
Меня не мучь день ото дня.
Катись ты на хер (да) со своей мандою.
И даже дальше от меня.
Сижу я цельный день скучаю,
В окно тюремное гляжу.
А слезы катятся — я их не замечаю.
По исхудалому лицу.

* * *

Ох, натискал ты, натискал!
Пахнет скверно от вранья.
Рассказал ты свою долю.
Дай теперь совру и я.
Раз пришлось мне как-то летом.
В стоге сена ночевать.
Притомился я с дороги,
Стал тихонько засыпать.
Но не тут-то, братцы, было —
Сон нарушили тотчас:
Разговаривают двое.
Плюс мужские голоса.
Говорит один другому:
Ты послушай-ка, браток,
Проигрался в стос проклятый,
 И пришлось идти на скок.
Взял фому и долотишко,
Быстро-быстро похилял.
И к пяти часам, как время,
На хавиру приканал.
Прихондрычил на хавиру.
И как вкопанный я встал:
За столом четыре черта.
В карты резалися там.
Черти тут переглянулись,
Побелели, как мука.
Знают черти, что на деле.
Не дрожит моя рука.
Я, браток, не фраернулся:
Всех чертей под стол загнал.
Все червончики их слямзил,
К туркам в гости уканал.
В Турции дела неплохи:
По карманам — боже ж мой! —
Кошельков по тридцать на день.
Доставал одной рукой.
Турки думали-гадали,
Но придумать не смогли.
Пятьдесят косых собрали.
И султану отнесли.
Дал султан совет им дельный:
Чтобы целы кошельки.
Запирайте вы карманы.
На висячие замки.
Все ж и тут я не промазал,
Нигде промаху не дал:
Долото я взял побольше.
Долотом замки сшибал.
Но Россия все же манит:
Я в России родился.
И с пиастрами в кармане.
Я в Россию подался.
А в России прямо чудо:
Бабы влопались в меня,
Три куска они давали.
Со словами: «я твоя».
Но в России я споткнулся:
Магазин подкопом брал,
На два кирпича ошибся —
И в уборную попал.

* * *

Зануда Манька, чё ты задае(во-во)шься?
Подлец я буду, я тебя узна(ви-ва-ви-ва)л.
Я знаю все, кому ты отдае(во-во)шься.
Косой мне Петька правду рассказал.
Зачем, зануда, желтые ботинки,
Шелка и крепдешины покупа(ви-ва-ви-ва)л,
Менял порты на ленты и резинки,
Во всем тебе, гадюка, угождал?
Теперь же вся шпана с меня смее(во-во)тся,
И фраером считают все меня(ви-ва-ви-ва)
Косой раз пять на день со мной дере(во-во)тся.
И все, гадючий рот, через тебя.
Вернися, Манька, мы с тобой поладим.
И будем вместе жизнь мы дожива(ви-ва-ви-ва)ть.
Гитару я настрою и сыграю.
С Косым тебе недолго гадовать.
Хавиру тебе новую постро(во-во)ю,
И на бану не будешь ты кима(ви-ва-ви-ва)ть.
Работа тебе будет небольшо(во-во)ю:
Мое лишь барахлишко постирать.
А если ж ты, гадюка, не вернешься,
Забудешь на всю жизнь мои слова(ви-ва-ви-ва),
И если будешь падать на Косого,
Пеняй тогда, гадюка, на себя.
Зануда Манька, чё ты задае(во-во)шься?
Подлец я буду, я тебя узна(ви-ва-ви-ва)л.
Я знаю все, кому ты отдае(во-во)шься.
Косой мне Петька правду рассказал.
Вот так, Манька.

* * *

Я встретил Валечку на шумной вечериночке,
Среди нас были блатные пареньки.
Глазенки карие, хорошая блондиночка.
Зажгла в душе моей бенгальские огни.
Хозяйка вечера, Катюша черноокая,
Чего-то, видно, поставила на стол.
Ослабла Валечка от первой рюмки водочки,
Сестра звала ее: «Пойдем, Валя, домой».
Гитара наша, мандолина, балалаечка.
Фокстрот ударили, и ножки — впереплет.
Обнял ее я чуть повыше талии,
А грудь упругая колышется вперед.
Сестра ушла, а Валечка осталася.
А на часах пробило ровно два.
Я взял ее, повел в другую комнату,
А ночка тихая и темная была.
Я целовал, а сердце мое билося,
От поцелуев кружилась голова.
Не помню, что потом со мной случилося,
Лишь только помню я Валины слова:
«Не трожь меня — я девушка невннная,
Скрывать не стану — всего шестнадцать лет»
Но тут история, скажу вам, очень длинная —
На этот вечер терпенья больше нет.
Резинка лопнула, и трусики спустилися,
Руками сильными бюстгальтер я порвал.
Кровать двуспальная под тяжестью качалася,
И я ей целку навеки поломал.

Цыганочка Аза

Молоденький мальчишечка.
С дружкам на скок ходил,
А через пару годиков.
На нары угодил.
Припев:
Цыганочка Аза, Аза,
Цыганочка черноглаза,
Черная, фартовая,
На картах погадай.
Сиди, сиди, мальчишечка,
Сидя и не горюй,
А вместо передачи.
Соси соленый хуй.
Припев.
Дедушка Калинин,
В рот тебя ебать,
Выпусти на волю —
Не буду воровать.
Припев.
Сидел, сидел мальчишечка,
Сидел не горевал,
А вместо передачи.
Соленый хуй сосал.
Припев.
Сидел, сидел мальчишечка,
Соленый хуй сосал.
А как на волю выбрался,
По новой воровал.
Припев:
Цыганочка Аза, Аза,
Цыганочка — блядь, зараза,
Черная, фартовая,
На картах погадай.

Шарабан мой — американка

Бежала я из-под Симбирска,
А в кулаке была записка.
Припев:
Эх, шарабан мой — американка,
А я девчонка да шарлатанка.
Один поручик — веселый парень —
Был мой попутчик и был мой барин.
Припев.
Вся Молдаванка сошлась на бан:
Там продается мой шарабан.
Припев.
Привет ворам-рецидивистам.
И мусорам, и активистам.
Припев.
Ты на войне — я на гражданке.
А воры все — на Молдаванке.
Припев.
Зачем нам пушки, зачем нам танки,
Когда нас любят на Молдаванке?
Припев.
У нас в Одессе шути всерьез:
Здесь дружба — дружбой, а деньги — врозь.
Припев.
Я — гимназистка шестого класса.
Денатурат я пью вместо кваса.
Припев.
Продам я книги, продам тетради.
Пойду в артистки я греха ради.
Припев:
А шарабан мой — американка.
Какая ночь! Какая пьянка!
Хотите — пейте, посуду — бейте.
Мне все равно, мне все равно.

* * *

Когда я был мальчишкой,
Носил я брюки клеш,
Соломенную шляпу,
В кармане — финский нож.
Я мать свою зарезал.
Отца слегка прибил.
Сестренку-гимназистку.
В сортире утопил.
Отец лежит в больнице,
Мать спит в сырой земле.
Сестренка-гимназистка.
Купается в говне.
Когда я был мальчишкой,
Носил я брюки клеш,
Соломенную шляпу,
В кармане — финский нож.

Алеша, ша!

Как-то раз по Ланжерону я брела,
Только порубав на полный ход,
Вдруг ко мне подходят фраера:
Заплати-ка, милая, за счет!
Припев:
Алеша, ша! Возьми-ка на полтона ниже!
Брось арапа заправлять! (Эх-ма!)
И не подсаживайся ближе,
Брось Одессу-маму вспоминать!
Если ты посмотришь в сторону одну:
Там курочки хиляют на бану.
А уркаган — наркоман, как один.
С мелодии стекает кокаин.
Припев.
Раз какой-то генерал стоял орал,
Он перед шпаною речь держал:
«Я передушу вас всех, как тех мышей!»
В ответ он слышит голос ширмачей:
Припев.
Как-то поп с кадилою ходил кадил,
Ширмачам такое говорил:
«Вам хочу, товарищи, я дать совет…»
Товарищи поют ему в ответ:
Припев:
Алеша, ша! Возьми-ка на полтона ниже!
Брось арапа заправлять! (Эх-ма!)
И не подсаживайся ближе,
Брось Одессу-маму вспоминать!

* * *

Жил я, бедный каланча,
На копейка бедный,
Мало кушал, мало пил.
И ходил я бледный.
Никуда я не ходил:
Ни в кино, ни в цирка,
Потому что в мой карман.
Был большая дырка.
Я придумал адин штук —
Как мне быть с деньгами,
И пошел адин туда,
Где гуляют дамы.
Я увидел адин дам —
Шел она под горка.
Я, как вежливый грузин,
Начал разговорка.
«Вы красивая, мадам, —
Можно в вас влюбляться.
Так садимся на трамвай —
Будем покататься».
И пока я обнимал,
Целовал ей ножка.
Из кармана я украл.
Кошелек и брошка.
И пошел она домой.
Бледный, как сметана.
Только ветер погулял.
По пустой кармана.
И тогда я стал ходить.
И в кино, и в цирка,
Потому что в мой карман.
Залатался дырка.

ЛИМОНЧИКИ

На вокзале шум и гам,
Ходят разговоры.
Лева шобнул чемодан.
И запел «Лимоны»
Припев:
Ах, лимончики,
Мои червончики,
Где вы растете,
В каком саду?
Чтоб патент себе достать.
Сроком на три года,
Раньше надо объебать.
Директора завода.
Припев.
Лева ксиву получил,
В ус себе не дует:
Лева лавочку открыл —
Яйцами торгует.
Припев.
Лева яйца продавал,
Нажил миллионы,
А потом в кичман попал.
Через те лимоны.
Припев:
Ах, лимончики,
Мои червончики,
Где вы растете,
В каком саду?

* * *

Поют гитары вам,
И вам поет баян,
Что я вернусь таким, каким я был,
Но кровь кипучую.
С любовью жгучею.
Я вьюгам северным всю подарил.
А там на волюшке.
Поют соловушки,
Той песней звонкою пленя сердца.
Ты в легком платьице,
Моя красавица,
Сидишь в объятиях у молодца.
Я на побег пошел.
Той ночкой лунною,
Чтоб до тебя дойти, я убежал.
Чтоб снова свидеться,
Моя любимая,
Чтоб ты увидела, каким я стал.
Но был задержан я.
Той ночкой лунною,
А соловей мне пел: скатертью путь!
Отправят битого.
В тюрьму закрытую,
Чтоб от побегов там мог отдохнуть.

* * *

Постовой, отвернись,
Сделай вид, что не видишь!
Я рвану за кусты.
Да с обрыва — в реку.
Я вздохну всей душой.
Воздух чистый, свободный.
И тебе на прощание.
Крикну «ку-ку!».
И тогда ты стреляй,
Поднимай ты тревогу!
Никакой опервзвод.
Не догонит меня.
Буду Бога молить,
Чтоб послал тебе счастья.
До конца твоей жизни,
До последнего дня.

* * *

Шлю тебе, Тамара синеглазая,
Может быть, последнее письмо.
Никому его ты не показывай,
Для тебя написано оно.
Помнишь, как судили нас с ребятами.
В маленьком и грязном нарсуде?
Я все время публику оглядывал.
Но тебя не видел я нигде.
Суд идет, и наш процесс кончается,
И судья читает приговор…
Но чему-то глупо улыбается.
Этот лупоглазый прокурор.
И защита тоже улыбается,
Даже улыбается конвой.
Слышим: нам статья переменяется,
И расстрел сменяется тюрьмой.
Я еще раз оглянулся, милая,
Но тебя нигде не увидал,
И тогда шепнул на ухо Рыжему.
Чтоб письмо тебе он передал.
Говорят, что ты совсем фартовая,
Даже перестала воровать.
Говорят, что ты, моя дешевая,
Рестораны стала посещать.
Я еще вернусь с тюремной славою,
Наколов церквуху на груди.
Но тогда меня, порча шалавая,
На тюремной площади не жди.
Шлю тебе, Тамара синеглазая,
Может быть, последнее письмо.
Никому его ты не показывай,
Для тебя написано оно.

Парень в кепке и зуб золотой

Есть в скверу ресторанчик отличный.
Скучно-грустно в нем Лильке одной.
Вот зашел паренек симпатичный.
В кепке набок и зуб золотой.
«Разрешите мне, милая дама,
Ваш нарушить приятный покой»,
Так сказал, к ней направившись прямо,
Парень в кепке и зуб золотой.
Часто Лилька там парня встречала.
Заимела там Лилька дружка.
Но ему ничего не сказала,
Что была по заданью ЧеКа.
Так встречались они понемногу…
Но налет был на банк городской,
И в погоне был раненный в ногу.
Парень в кепке и зуб золотой.
Тут мильтоны его повязали.
И хотели узнать, кто такой,
Долго били его и пытали,
А он только мотал головой.
И взбешенный начальник кичмана.
Лильке пишет приказ боевой:
Порешить поскорей уркагана.
В кепке набок и зуб золотой.
Лилька сразу лишилась покоя,
Вспомнив встречи и маленький сквер.
Но своей пролетарской рукою.
Она молча взяла револьвер.
Она камеры дверь отворила.
И нажала курок спусковой:
Грохнул выстрел — и кепка свалилась,
Пулей вышибло зуб золотой.
Есть в скверу ресторанчик отличный.
Скучно-грустно в нем Лильке одной.
Не зайдет паренек симпатичный.
В кепке набок и зуб золотой.

* * *

Помнишь вечер, чудный вечер мая,
И луны сияющий овал?
Помнишь, целовал тебя, родная,
Про любовь и ласки толковал?
И, любви окутан ароматом,
Заикался, плакал и бледнел.
Ох, любовь, ты сделала солдатом.
Жулика, который залетел.
Залетел он из-за этих глазок,
Погорел он из-за этих глаз.
Ох, судьба, ты знаешь много сказок,
Но такую слышишь в первый раз.
Он теперь тревожными ночами.
Прижимает к сердцу автомат,
Говорит душой, а не речами,
Бывший урка, а теперь солдат.
Где ты, дорогая, отзовися?
Бедный жулик плачет о тебе.
А вокруг желтеющие листья.
Падают в осенней полумгле.
Может, фраер в галстучке атласном —
Он тебя целует у ворот,
Но, судьба, смеешься ты напрасно:
Урка все равно домой придет.
Он еще придет с победой славной,
С орденами на блатной груди.
Но тогда на площади на главной.
Ты его с букетами не жди.
Помнишь вечер, чудный вечер мая,
И луны сияющий овал?
Помнишь, целовал тебя, родная,
Про любовь и ласки толковал?

* * *

Кыш вы, шкеты, под вагоны!
Кондуктор сцапает вас враз.
Едем мы, от грязи черные,
А поезд мчит Москва — Кавказ.
Припев:
Свисток, гудок, стук колес —
Полным ходом идет паровоз,
А мы без дома, без гнезда —
Шатия беспризорная.
Эх, судьба, моя судьба,
Ты — как кошка черная!
Гляньте, братцы, за вагоном.
С медным чайником идут!
С беспризорною братвою.
Поделись, рабочий люд!
Припев.
Мы играем без игрушек,
Дашь — так сразу подберем,
А из собранных полушек.
Черной картой банк метнем.
Припев.
Впереди в вагоне мягком.
Едет с дочкою нэпман.
Как бы нам на полустанке.
Заглянуть в его карман!
Припев.
«Посмотри, какой чумазый,
Лишь блестят одни глаза!»
«Едешь ты в вагоне мягком,
А я на оси колеса».
Припев.
«Отчего так бельма пялю —
Где тебе, дурехе, знать.
Ты мою сестренку Валю.
Мне напомнила опять».
Припев.
«У нее твой голос звонкий.
И глаза совсем твои…»
«Ну, а где твоя сестренка?»
«Скорый поезд задавил».
Припев.
«Ну, а мамка где?», — «Не знаю. Потерял с недавних пор.
Мамка мне трава густая,
Батька ветер да костер».
Припев:
Свисток, гудок, стук колес —
Полным ходом идет паровоз,
А мы без дома, без гнезда —
Шатия беспризорная.
Эх, судьба, моя судьба,
Ты — как кошка черная!

* * *

Жили-были два громила: (дзынь-дзынь дзыыь-дзынь)
Один я, другой Гаврила, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Жили-были, поживали, (драла-фу драла-я)
Баб барали, водку жрали, (дзынь-дзынь дзара)
Раз заходим в ресторан: (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Гаврила в рыло, я в карман, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Баки рыжие С руки, (драла-фу драла-я)
А потом на них кутить. (дзынь-дзынь дзара)
Но недолго мы гуляли, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Мусора нас повязали, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Быстро дело создают (драла-фу драла-я)
И ведут в народный суд. (дзынь-дзынь дзара)
Там по центру судья строгий, (дзынь-дзынь дзынь- дзынь)
Мы ему с Гаврилой в ноги, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Но подняли чин по чину, (драла-фу драла-я)
Дали в шею, дали в спину. (дзынь-дзынь дзара)
А налево прокурор, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
По натуре он — что вор. (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Он не хочет нас понять, (драла-фу драла-я)
Хочет срок нам припаять. (дзынь-дзынь дзара)
Вот защитничек встает, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
И такую речь ведет: (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
«Чтоб на душу грех не брать, (драла-фу драла-я)
Я прошу вас оправдать». (дзынь-дзынь дзара)
Но не тут-то, братцы, было: (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Намотали нам с Гаврилой, (дзынь-дзынь дзынь-дзынь)
Не ходить нам в ресторан, (драла-фу драла-я)
Не шмонать чужой карман, (дзынь-дзынь дзара)

СУДЬБА ВО ВСЕМ БОЛЬШУЮ РОЛЬ ИГРАЕТ Уличные песни

Журавли[1]

Здесь, под небом чужим,
Я — как гость нежеланный,
Слышу крик журавлей,
Улетающих вдаль.
Сердце бьется сильней,
Вижу птиц караваны,
В голубые края.
Провожаю их я.
Вот все ближе они.
И как будто рыдают,
Словно скорбную весть.
Мне они принесли.
Из какого же вы.
Из далекого края.
Прилетели сюда.
На ночлег, журавли?
Холод, сумрак, туман,
Непогода и слякоть…
Вид унылых полей.
И печальной земли…
Ах, как сердце болит,
Как мне хочется плакать!
Перестаньте рыдать.
Надо мной, журавли!
Пронесутся они.
Мимо скорбных распятий,
Мимо древних церквей.
И больших городов.
А вернутся они —
Им раскроет объятья.
Их родная земля.
И Отчизна моя.

* * *

На Молдаванке музыка играет.
Кругом веселье пьяное бурлит.
Там за столом доходы пропивает.
Пахан Одессы — Костя Инвалид.
Сидит пахан в отдельном кабинете.
И поит Маньку розовым винцом,
И между прочим держит на примете.
Ее вполне красивое лицо.
Он говорит, бокалы наливая,
Вином шампанским душу горяча:
«Послушай, Маша, детка дорогая,
Мы пропадем без Кольки Ширмача.
Живет Ширмач на Беломорканале,
Толкает тачку, двигает киркой,
А фраера вдвойне богаче стали…
Кому же взяться опытной рукой?
Ты поезжай-ка, милая, дотуда.
И обеспечь фартовому побег,
Да поспеши, кудрявая, покуда.
Не запропал хороший человек».
Вот едет Манька в поезде почтовом,
И вот она — у лагерных ворот.
А в это время с зорькою бубновой.
Идет веселый лагерный развод.
Шагает Колька в кожаном реглане,
В глаза бьет блеск начищенных сапог.
В руках он держит важные бумаги,
А на груди — ударника значок.
«Ах, здравствуй, Маша, здравствуй, дорогая,
Как там в Одессе — в розовых садах?
Скажи там всем, что Колька вырастает.
В героя трассы в пламени труда.
Скажи, что Колька больше не ворует.
И всякий блат навеки завязал,
Что понял жизнь он новую, другую,
Которую дал Беломорканал.
Прощай же, Маша, помни о Канале.
Одессе-маме передай привет!»..
И вот уж Манька снова на вокзале.
Берет обратный литерный билет.
На Молдаванке музыка играет.
Кругом веселье пьяное бурлит.
Там за столом, бокалы наливая,
Пахан такие речи говорит:
«У нас, ворья, суровые законы,
Но по законам этим мы живем.
И если Колька честь вора уронит,
То мы его попробуем пером».
Но Манька встала, встала и сказала:
«Его не тронут — в этом я ручусь!
Я поняла значение Канала,
Как Николай, и этим я горжусь!»
И Манька вышла. Кровь заледенило.
Один за Манькой выскочил во двор:
«Погибни, сука, чтоб не заложила,
Умри, паскуда, — или я не вор!»
А на Канал приказ отправлен новый,
Приказ суровый: марануть порча!
И как-то утром с зорькою бубновой.
Не стало Кольки, Кольки Ширмача.

* * *

Как в саду при долине.
Звонко пел соловей.
А я, мальчик, на чужбине.
Позабыт у людей.
Позабыт, позаброшен.
С молодых, ранних лет.
Сам остался сиротою —
Счастья-доли мне нет.
Ох, умру я, умру я,
Похоронят меня.
И никто не узнает,
Где могилка моя.
И никто не узнает,
И никто не придет.
Только раннею весною.
Соловей запоет.
Запоет и заплачет,
И опять улетит.
И никто не узнает,
Где сиротка лежит.
Как в саду при долине.
Звонко пел соловей.
А я, мальчик, на чужбине.
Позабыт у людей.

Журавли улетели

Журавли улетели, журавли улетели.
Опустели и смолкли родные поля.
Лишь оставила стая среди бурь и метелей.
Одного с перебитым крылом журавля.
Поднялись они в путь, и опасный, и дальний,
И затих на мгновенье широкий простор.
Скрип больного крыла, словно скрежет кандальный,
А в глазах бесконечный, безмолвный укор.
Был когда-то и я по-ребячьи крылатым,
Исходил и изъездил немало дорог,
А теперь вот лежу я в больничной палате,
Так без времени рано погас и умолк.
Вот команда раздалась, и четко, и бойко —
Снова в бой посылают усталых солдат.
У окошка стоит моя жесткая койка.
За окном догорает багряный закат.
Ну так что?! Ну и пусть! И какое мне дело,
Если даже последний закат догорит…
Журавли улетели, журавли улетели.
Только я с перебитым крылом позабыт.

* * *

Судьба во всем большую роль играет,
И от судьбы ты далёко не уйдешь.
Она тобою повсюду управляет:
Куда велит, туда покорно ты идешь.
Огни притона заманчиво мерцают.
И трубы джаза так жалобно поют.
Там за столом мужчины совесть пропивают.
А дамы пивом заливают свою грудь.
И там в углу сидел один угрюмый.
В костюме сером и кожаном пальто.
Он молод был, но жизнь его разбита.
В притон заброшен был своею он судьбой.
Малютка рос, и мать его кормила,
Сама не съест, а все для сына берегла.
С рукой протянутой на паперти стояла,
Дрожа от холода, в лохмотьях, без платка.
Вот сын возрос, с ворами он сознался.
Стал пить-кутить, ночами дома не бывать,
И жизнь повел в притонах и шалманах,
И позабыл он про свою старуху мать.
А мать больная лежит в сыром подвале.
Болит у матери надорванная грудь.
Она лежит в нетопленном подвале,
Не в силах руку за копейкой протянуть.
Вот скрип дверей — и двери отворились.
Вошел в костюме и кожаном пальто,
Стал на порог, сказал лишь: «Здравствуй, мама!»
И больше вымолвить не смог он ничего.
А мать на локте немного приподнялась,
Глаза опухшие на сына подняла:
«Ты, сын, пришел проведать свою маму,
Так оставайся же со мною навсегда»
«Нет, мама, нет, с тобой я не останусь,
Ведь мы судьбою навек разлучены:
Я — вор-убийца, чужой обрызган кровью,
Я — атаман среди разбойничьей семьи»
И он ушел, по-прежнему угрюмый,
Чтоб жизнь пропащую в шалманах прожигать.
А мать больная навсегда осталась.
В своем подвале одиноко умирать.
И вот однажды из темного подвала.
В гробу сосновом мать на кладбище несли,
А ее сына с шайкою бандитов.
За преступления к расстрелу повели.
Судьба во всем большую роль играет,
И от судьбы ты далёко не уйдешь.
Она тобою повсюду управляет:
Куда велит, туда покорно ты идешь.

* * *

В осенний день, бродя, как тень,
Зашел я в первоклассный ресторан.
Но там прием нашел холодный —
Посетитель я негодный:
У студента вечно пуст карман.
Официант — какой-то франт.
В сияньи накрахмаленных манжет.
Он подошел, шепнул на ушко:
«Здесь, приятель, не пивнушка,
Для таких, как ты, здесь места нет».
А год спустя, за это мстя,
Я затесался в дивный синдикат.
И, подводя итог итогу,
Стал на новую дорогу,
И надел шкарята без заплат.
Официант — все тот же франт, —
В клиенте каждом понимает толк.
Он подошел ко мне учтиво,
Подает мне пару пива,
Предо мной вертится, как волчок.
Кричу я в тон: «Хелло, гарсон!»,
В отдельный кабинет перехожу я.
Эй, приглашайте мне артистов,
Скрипачей, саксофонистов.
Вот теперь себя вам покажу я.
Сегодня — ты, а завтра — я.
Судьба-злодейка ловит на аркан.
Сегодня пир даю я с водкой,
Завтра снова за решеткой.
Запрягаю вечный шарабан.
А шарабан мой — американка.
Какая ночь! Какая пьянка!
Друзья, танцуйте, пойте, пейте,
А надоест — посуду бейте.
Я заплачу. За все плачу!

Белые туфельки

На улице дождь и слякоть бульварная,
Ветер пронзительный душу гнетет.
В беленьких туфельках девочка бедная,
Словно шальная, по лужам бредет.
Белые туфельки были ей куплены.
Прихоти ради богатым купцом.
В них она вечером стройными ножками.
В вальсе кружилась по залу кольцом.
Ты полюбила его, бессердечного.
Он же вовек никого не любил.
Ты отдалась так по-детски доверчиво.
Он через месяц тебя позабыл.
Ночью на улице сыро и холодно.
Выпить успела ты чашу до дна.
Вызвали доктора, тихо он вымолвил:
«К жизни вернуться не сможет она».
И вот ты лежишь, и чужая, и бледная,
Даже лекарства, не примешь сейчас.
Белые туфельки. Платьице белое.
Личико белое, словно атлас.
Радуйся, девочка, радуйся, милая,
Радуйся смерти, что рано пришла.
Жизнь твою отняла слякоть бульварная.
Вся твоя жизнь в белых туфлях прошла.

Помнишь, курносая

Помнишь, курносая, бегали босые,
Мякиш кроша голубям?
Годы промчались, и мы пов
с.
треч
а.
ли
с.
ь,
Любимой назвал я тебя.
Ты полюбила меня не за денежки,
Что я тебе добывал.
Ты полюбила меня не за это,
Что кличка моя уркаган.
Помню, зашли ко мне двое товарищей,
Звали на дело, маня.
Ты у окошка стояла и плакала,
И не пускала меня.
«Знаешь, любимый, теперь очень строго.
Слышал про новый закон?»
«Знаю, все знаю, моя дорогая, —
Он в августе был утвержден».
Я не послушал тебя, дорогая, —
Взял из комода наган.
Вышли на улицу трое товарищей —
Смерть поджидала нас там.
Помнишь, курносая, бегали босые,
Мякиш кроша голубям?
Годы промчались, и мы повстречались,
Любимой назвал я тебя.

Постой, паровоз

Постой, паровоз, не стучите, колеса.
Кондуктор, нажми на тормоза!..
Я к маменьке родной с последним приветом.
Спешу показаться на глаза.
Не жди меня, мама, хорошего сына.
Твой сын не такой, как был вчера.
Его засосала опасная трясина,
И жизнь — его вечная игра.
Уж скоро я буду в тюрьме за решеткой.
Стальную решетку не порву.
И пусть вдоволь светит луна продажным светом,
Ведь я, я и так не убегу.
И скоро я буду в тюремной больнице.
На койке продавленной страдать.
И ты не придешь ко мне, мама родная,
Меня приласкать, поцеловать.
А после я лягу в иную постельку,
Укроюсь сыпучею землей.
И ты не придешь ко мне, мама родная,
Узнать, где сыночек дорогой.
Постой, паровоз, не стучите, колеса!
Есть время взглянуть судьбе в глаза.
Пока еще не поздно нам сделать остановку.
Кондуктор, нажми на тормоза!

* * *

Здравствуй, мать, и ты, сестренка Нина,
Шлю я вам свой пламенный привет!
Расскажу, какая здесь картина, дорогая мама,
Где прожил я около трех лет.
Климат, мама, здесь очень холодный,
Ветер злой кусает, хоть беги,
И мороз, мороз, как волк голодный, дорогая мама.
Пальцы отгрызает у ноги.
Сроку у меня не так уж много.
Скоро отсижу проклятый срок.
И тогда откроется дорога, дорогая мама,
Что ведет в родимый городок.
На пороге встретишь ты, родная,
С белою седою головой,
И платочком слезы утирая, дорогая мама,
Скажешь: «Сын, вернулся ты домой»
Только может быть судьба иная —
Все произойдет наоборот:
Заболею, и болезнь сломает, дорогая мама,
И земля навек к себе возьмет.
И родная мама не узнает,
Где сынок на Севере зарыт, —
Лишь весной бурьяны расцветают, дорогая мама.
И звезда с звездою говорит.
Здравствуй, мать, и ты, сестренка Нина,
Шлю я вам свой пламенный привет!
Вот какая здесь у нас картина, дорогая мама,
Где провел я около трех лет.

* * *

Этот случай давно был когда-то.
В Ленинграде суровой зимой.
Капитан после грозных сражений.
Письмо пишет жене дорогой.
«Дорогая жена, я — калека.
У меня нету правой руки.
Нет и ног. Они верно служили.
Для защиты родимой страны.
Я берег твой покой, дорогая,
И хотел, чтобы дочка моя.
Обо мне никогда не грустила.
И по-детски ласкала меня».
Получил он письмо от супруги.
С ней прожил он уже много лет.
Но жена отвечает сурово,
Что не нужен калека и ей.
«Мне минул лишь тридцатый годочек.
Я хочу еще жить и гулять.
Ты приедешь ко мне, как колчушка,
Только будешь в кровати лежать»
А внизу там заметь каракульки.
Виден почерк, но почерк не тот.
Это почерк любимой дочурки:
Домой папочку дочка зовет.
«Милый папа, не слушай ты маму,
Приезжай поскорее домой.
Этой встрече я буду так рада,
Буду знать, что мой папа живой.
Я в коляске катать тебя буду.
И цветы для тебя буду рвать.
В душной комнате весь ты вспотеешь,
А я буду тебя прохлаждать».
Вот уж поезд к вокзалу подходит,
Потихоньку по рельсам скользит,
А в том поезде радость к горе —
Капитан молодой там сидит.
Капитан из вагона выходит,
По перрону нетвердо идет.
И глазам он поверить не может:
Эта дочка его или нет?
«Папа, папа! Как это случилось?! —
Руки целы и> нога целы!
Орден яркий со знаменем красным.
Расположен: на левой, груди"
«Постой, дочка, постой, дорогая!
Видно, мать не пришла и встречать.
Она стала совсем нам чужая,
Так не будем о ней вспоминатъ!"
Этот случай давно был когда-то.
В Ленинграде суровой зимой.
Капитан после грозных сражений.
Возвратился здоровым домой.

* * *

Помню, помню, помню я,
Как меня мать любила,
И не раз, и не два.
Сыну говорила.
Говорила: «Ты, сынок,
Не водись с ворами.
В Сибирь-каторгу сошлют,
Скуют кандалами.
Сбреют волос твой Густой.
Аж до самой шеи.
Поведет тебя конвой.
По матушке Расее»
Я не крал, не воровал.
Я служил народу.
В Сибирь-каторгу попал.
По пятому году.
Помню, помню, помню я,
Как меня мать любила,
И не раз, и не два.
Сыну говорила.

* * *

Гудки тревожно загудели,
Народ валит густой толпой.
А молодого коногона.
Несут с разбитой головой.
Зачем ты, парень, торопился,
Зачем коня так быстро гнал?
Или десятника боялся,
Или в контору задолжал?
Десятника я не боялся,
В контору я не задолжал.
Меня товарищи просили,
Чтоб я коня быстрее гнал.
Ох, шахта, шахта ты — могила.
Зачем сгубила ты меня?
Прощайте все мои родные —
Вас не увижу больше я.
В углу заплачет мать-старушка.
Слезу рукой смахнет отец.
И дорогая не узнает,
Каков мальчишки был конец.
Прощай, Маруся ламповая,
Ты мой товарищ стволовой.
Тебя я больше не увижу —
Лежу с разбитой головой.
Гудки тревожно загудели,
Народ валит густой толпой.
А молодого коногона.
Несут с разбитой головой.

Приморили гады

Приморили гады, приморили,
Загубили молодость мою.
Золотые кудри поседели.
Знать, у края пропасти стою.
Всю Сибирь прошел в лаптях разбитых.
Слушал песни старых пастухов.
Надвигались сумерки густые.
Ветер дул с охотских берегов.
Ты пришла, как фея в сказке давней,
И ушла, окутанная в дым.
Я остался тосковать с гитарой,
Оттого что ты ушла с другим.
Зазвучали жалобно аккорды,
Побежали пальцы по ладам.
Вспомнил я глаза твои большие.
И твой тонкий, как у розы, стан.
Много вынес на плечах сутулых,
Оттого так жалобно пою.
Здесь, в тайге, на Севере далеком,
По частям слагал я песнь свою.
Я люблю развратников и воров.
За разгул душевного огня.
Может быть, чахоточный румянец.
Перейдет от них и на меня.
Приморили гады, приморили,
Загубили молодость мою.
Золотые кудри поседели.
Знать, у края пропасти стою.

Два друга

Если есть на свете пламенных два друга,
Так это друг мой, и это я.
И мы не сходим вечно с дружеского круга —
Куда товарищ, туда и я.
А на квартире мы не ахнем и не охнем —
Не ахнет друг мой, не охну я.
Хозяйка ждет, когда мы с мухами подохнем —
Подохнет друг мой, за ним и я.
Мы с другом песенку поем одним мотивом —
Поет и друг мой, пою и я.
Одну шалаву мы любили коллективом —
Любил и друг мой, любил и я.
И коллективом мы ходили к этой даме —
Ходил и друг мой, ходил и я.
А денег не было арапа заправляли.
Заправит друг мой, добавлю я.
А год прошел, дочь родила мамаша.
Ходил ведь друг мой, ходил и я.
Но мы не знаем, кто из нас двоих папаша.
Возможно, друг мой. Только не я.
Потом в милицию служить мы поступили —
Служил и друг мой, служил и я.
За службу верную в тюрьму нас посадили —
Сначала друга, потом меня.
И если есть на свете пламенных два друга,
Так это друг мой, и это я.
И мы не сходим вечно с дружеского круга —
Куда товарищ, туда и я.

Караван Джафар-Али

Мерно шагая в пути,
Окутан вечерней мглой,
Караван Джафар-Али.
В край свой идет родной.
Там по сыпучим пескам,
Где бродит один джейран,
Через границу идет.
Контрабандный караван.
Шелк он везет и хну.
Из знойной страны Пакистан,
В тюках везет он с собой.
Лучший кашгарский план.
Сам караванщик сидит.
С длинною трубкой в зубах,
Тонкие ноги скрестив,
Качается на горбах.
Богатствам его нет числа.
Богаче он был паши.
Но погубил его план,
И тридцать три жены.
Давно уж потухли глаза.
Не радует солнца восход.
И лишь на расшитый халат.
Скупо слеза течет.
Не долго качаться ему.
На мягких верблюжьих горбах —
Его похоронят рабы.
В знойных сыпучих песках.
Пересекая пески,
Мерно шагая в пыли,
Из Пакистана идет.
Караван Джафар-Али.

Проститутка

Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз,
 Джентльмены, бароны и леди.
Я за двадцать минут опьянеть не могла.
От стакана холодного бренди.
Ведь я — институтка, я — дочь камергера.
Пусть — черная моль, пусть — летучая мышь.
Вино и мужчины — моя атмосфера.
Привет, эмигранты, свободный Париж!
Мой отец в октябре убежать не сумел,
Но для белых он сделал немало.
Срок пришел, и суровое слово «расстрел» —
Прозвучал приговор трибунала.
И вот — проститутка и фея из сквера,
И — черная моль, и — летучая мышь.
Вино и мужчины моя атмосфера.
Привет, эмигранты, свободный Париж!
Я сказала полковнику: «Нате — берите,
Не донской же валютой за это платить!
Только франками, сэр, мне чуть-чуть доплатите.
А все остальное — дорожная пыль»
Ведь я — проститутка, я — фея из сквера,
Я — черная моль, я — летучая мышь.
Вино и мужчины — моя атмосфера.
Привет, эмигранты, свободный Париж!
Только лишь иногда, сняв покров лживой страсти,
Вспоминаю обеты, родимую быль.
И тогда я плюю в их слюнявые пасти,
А все остальное — дорожная пыль.
Ведь я — институтка, я — дочь камергера.
Пусть — черная моль, пусть — летучая мышь.
Вино и мужчины — моя атмосфера.
Привет, эмигранты, свободный Париж!

* * *

Вот мое последнее письмо.
Не пиши, не надо мне ответа.
Я хотел сказать тебе давно,
Что любви моей уж песня спета.
А портрет не надо мне, не шли —
Я тебя и так неплохо помню.
Сыну ничего не говори —
Молча поцелуй его с любовью.
Вот мое последнее «прости».
Трудно будет — сын тебе поможет.
Будет он обманутым расти,
Пока сам понять всего не сможет.
Вот мое последнее «прощай».
Будешь жить ты в мире одинокой,
Будешь тихо плакать по ночам,
Вспоминать о юности далекой.
На мое последнее письмо.
Не пиши, не надо мне ответа.
Я хотел сказать тебе давно,
Что любви моей уж песня спета.

* * *

Когда качаются фонарики ночные,
Когда на улицу опасно выходить.
Я из пивной иду, я ничего не жду,
И никого уж не сумею полюбить.
Мне дамы ноги целовали, как шальные.
Одна вдова со мной пропила отчий дом.
А мой нахальный смех всегда имел успех,
Но моя юность раскололась, как орех.
Сижу на нарах, как король на именинах,
И пайку черного мечтаю получить.
Гляжу, как кот, в окно, теперь мне все равно.
Я ничего уж не сумею изменить.

Всюду деньги

Всюду деньги, деньги, деньги,
Всюду деньги, господа.
А без денег жизнь — до феньки,
Не годится никуда.
Деньги есть, и ты, как барин,
Одеваешься во фрак.
Благороден и шикарен…
А без денег ты — червяк.
Денег нет, и ты, как нищий,
День не знаешь, как убить, —
Всю дорогу ищешь, ищешь,
Что бы, братцы, утащить.
Утащить не так-то просто,
Если хорошо лежит.
Ведь не спит, наверно, пес тот,
Дом который сторожит.
Ну, а скоро вновь проснешься.
И на нарах, как всегда,
И, кряхтя, перевернешься,
Скажешь: «Здрасьте, господа».
«Господа» зашевелятся,
Дать ответ сочтут за труд,
На решетку помолятся,
На оправку побредут.
Всюду деньги, деньги, деньги,
Всюду деньги, господа.
А без денег жизнь плохая,
Не годится никуда.

Бублики

Ночь надвигается,
Фонарь качается,
Мильтон ругается.
В ночную мглу.
А я, немытая,
Тряпьем прикрытая,
Всеми забытая.
Здесь на углу.
Купите бублики.
Для всей республики,
Гоните рублики.
Сюда скорей.
И в ночь ненастную.
Меня, несчастную —
Торговку частную, —
Всяк пожалей.
Отец мой — пьяница,
За рюмкой тянется,
Он пьет и чванится,
А брат мой — вор.
Сестра гулящая,
Совсем пропащая,
А мать курящая,
Какой позор!
Купите бублики.
Для всей республики,
Гоните рублики.
Сюда скорей.
И в ночь ненастную.
Меня, несчастную —
Торговку частную,
Всяк пожалей.
Инспектор с папкою.
Да с толстой палкою.
Все нахваляется.
Забрать патент.
А я не местная,
Всем неизвестная,
И без патента я.
Сгорю в момент.
Купите бублики.
Для всей республики,
Гоните рублики.
Сюда скорей.
И в ночь ненастную.
Меня, несчастную —
Торговку частную, —
Всяк пожалей.
Сказал мне Сенечка:
«Не плачь ты, Фенечка,
Пожди маленечко —
Мы в загс пойдем»
И жду я с мукою,
С тоской и скукою,
Когда с разлукою.
Навек порвем.
Купите бублики.
Для всей республики,
Гоните рублики.
Сюда скорей.
И в ночь ненастную.
Меня, несчастную —
Торговку частную, —
Всяк пожалей.

* * *

Соколовский хор у «Яра»
Был когда-то знаменит.
Соколовская гитара.
До сих пор в ушах звенит.
Тройки лихо мчались к «Яру»,
Сердце рвалось на простор,
Чтоб забыться под гитару,
Услыхать цыганский хор.
Там была цыганка Аза.
Запоет — прощай печаль!
Жизнь прекрасней станет сразу,
Все за жизнь отдать не жаль.
Но судьба не пощадила,
Ведь она порою зла —
Как-то Аза простудилась.
И, бедняжка, умерла.
В этот день все гости «Яра»
Не могли вина не пить.
Соколовская гитара.
Не могла развеселить.
Соколов не вынес муки —
Больше всех по ней тужил —
Взял свою гитару в руки,
Пополам переломил.
И теперь приедешь к «Яру» —
Грусть-тоска тебя возьмет:
Соколовская гитара.
Никогда уж не споет.

Чубчик

Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,
Разве можно чубчик не любить?!
Раньше девки чубчик так любили.
И теперь не могут позабыть.
Бывало, шапку наденешь на затылок,
Пойдешь гулять, гулять по вечеру…
Из-под шапки чубчик так и вьется,
Так и вьется, бьется на ветру.
Сам не знаю, как это случилось,
Тут, ей-право, с попом не разберешь.
Из-за бабы, лживой и лукавой,
В бок всадил товарищу я нож.
Пройдет зима, настанет лето,
В садах деревья пышно расцветут.
А меня, да бедного мальчишку,
Ох, в Сибирь на каторгу сошлют.
Но я Сибири, Сибири не страшуся —
Сибирь ведь тоже — Русская земля!
Так вейся ж, вейся, чубчик кучерявый,
Эх, развевайся, чубчик, у меня!

Денежки

Что, друзья, со мной случилось, боже мой, —
Вся семья моя взбесилась, боже мой.
Денег просят в один голос, боже мой,
Поседел на мне весь волос, боже мой!
Припев:
Денежки, как я люблю вас, мои денежки,
Вы свет и радость, мои денежки, приносите с собой.
И ваше нежное шуршание приводит сердце в трепетание.
Вы лучше самой легкой музыки приносите покой!
А жена моя такая, боже мой, —
И врагам не пожелаю, боже мой.
Ей мала квартира стала, боже мой.
У меня волос не стало, боже мой!
Припев.
А сынок наш, милый Толик, боже мой,
Вырастает алкоголик, боже мой.
Дочь семье грозит абортом, боже мой,
Деньги тянет, как насосом, боже мой!
Припев:
Денежки, как я люблю вас, мои денежки,
Вы свет и радость, мои денежки, приносите с собой.
И ваше нежное шуршание приводит сердце в трепетание.
Вы лучше самой легкой музыки приносите покой!

* * *

Жил один студент на факультете.
О карьере собственной мечтал,
О деньгах приличных, о жене столичной,
Но в аспирантуру не попал.
Если ж не попал в аспирантуру,
Собирай свой тощий чемодан.
Обними папашу, поцелуй мамашу.
И бери билет на Магадан.
Путь до Магадана недалекий,
За полгода поезд довезет.
Там сруби хибару и купи гитару,
И начни подсчитывать доход.
Быстро пролетят разлуки годы.
Молодость останется в снегах.
Инженером видным с багажом солидным.
Ты в Москву вернешься при деньгах.
И тебя не встретят, как бывало,
И никто не выйдет на вокзал:
С лейтенантом юным с полпути сбежала,
Он уже, наверно, генерал.
И возьмешь такси до ресторана.
Будешь водку пить и шпроты жрать.
И уже к полночи пьяным будешь очень.
И студентов станешь угощать.
Будешь плакать пьяными слезами.
И стихи Есенина читать,
Вспоминать девчонку с черными глазами,
Что могла женой твоею стать.
Жил один студент на факультете.
О карьере собственной мечтал.
О деньгах приличных, о жене столичной,
Но в аспирантуру не попал.

* * *

На Украине, где-то в городе,
Я на той стороне родилась,
И девчонкою лет семнадцати.
Мужикам за гроши продалась.
Как пошла я раз на Садовую,
Напоролась на парня-шпану.
Стал он песню петь, песню длинную,
Потащил он меня в темноту.
И друзей своих тут он вмиг собрал.
И тут стала совсем я своей.
Захотелось мне в эту ноченьку.
Заработать на целке своей.
Платье белое с плеч свалилося.
Мне был сладок его поцелуй.
Сердце девичье вдруг забилося,
Как увидела я его хуй.
На Украине, где-то в городе,
Я на той стороне родилась.
И девчонкою лет семнадцати.
Мужикам за гроши продалась.

* * *

Среди бушующей толпы.
Судили парня молодого.
Он был красивый сам собой,
Но он наделал много злого.
Он попросился говорить,
И судьи слово ему дали.
И речь его была полна.
Тоски и горя, и печали.
«Когда мне было десять лет,
Я от родной семьи сорвался,
Я глупым был — не понимал,
Что со шпаной тогда связался.
Когда мне было двадцать лет,
Я был среди друзей «хороших»,
Я научился убивать.
И зашибал немало грошей.
Однажды мы пришли в село,
Где люди тихо-мирно спали,
Мы стали грабить один дом,
Но света в нем не зажигали.
Когда ж окончился грабеж,
И все друзья уж уходили,
Я на минуту свет зажег,
И что я, люди, там увидел! —
Передо мной стояла мать,
В груди с кинжалом умирая,
А на полу лежал отец,
Рукой зарезан атамана.
А шестилетняя сестра —
Она в кроватке умирала.
И, словно рыбка без воды,
Свой нежный ротик раскрывала».
Когда он кончил говорить,
Все стали плакать в этом зале,
Всем было парня очень жаль,
Но судьи приговор читали:
«Ты нам всю правду рассказал,
Но мы ничем здесь не поможем —
За злодеяния твои.
Мы жизнь спасти тебе не можем»
Среди бушующей толпы.
Вели к расстрелу молодого.
Он был красивый сам собой,
Но сделал в жизни много злого.

* * *

По приютам я с детства скитался,
Не имея родного угла.
Ах, зачем я на свет появлялся,
Ах, зачем меня мать родила?!
А когда из приюта я вышел.
И пошел поступать на завод,
Меня мастер по злобе не принял.
И сказал, что не вышел мне год.
И пошел я, мальчишка, скитаться,
И карманы я начал шмонать:
По чужим, по буржуйским карманам.
Стал рубли и копейки щипать.
Осторожный раз барин попался —
Меня за руку крепко поймал,
А судья — он не стал разбираться.
И в Литовский меня закатал.
Из тюрьмы я, мальчишка, сорвался,
И опять не имел я угла…
Ах, зачем я на свет появлялся,
Ах, зачем меня мать родила?!

* * *

Перебиты, поломаны крылья.
Дикой болью всю душу свело.
Кокаина серебряной пылью.
Все дороги-пути замело.
Восьми лет школу я посещала,
Десяти — сиротою была,
А семнадцатый мне миновало —
Я курила, ругалась, пила.
Клала много на личико краски.
Спотыкач я жандармский знала.
Всем мужчинам я строила глазки,
Жизнь греховную с ними вела.
Кокаина всегда не хватало,
Но ходила на воле пока,
А потом я под стражу попала.
За поломку большого замка.
Пойте, струны гитары, рыдая, —
В моем сердце найдете ответ.
Я девчонка еще молодая,
А душе моей тысяча лет.
Мчат по рельсам разбитым вагоны,
И колеса стучат и стучат…
Я с толпою сижу заключенных,
И толпою мне все говорят:
Перебиты, поломаны крылья.
Дикой болью всю душу свело.
Кокаина серебряной пылью.
Все дороги-пути замело.

Отец-прокурор

Бледной луной озарился.
Старый кладбищенский бар.
А там над сырою могилой.
Плакал молоденький вор.
«Ох, мама, любимая мама,
Зачем ты так рано ушла,
Свет белый покинула рано,
Отца-подлеца не нашла?
Живет он с другою семьею.
И твой не услышит укор.
Он судит людей по закону,
Не зная, что сын его вор».
Но вот на скамье подсудимых.
Совсем еще мальчик сидит.
И голубыми глазами.
На прокурора глядит.
Окончена речь прокурора.
Преступнику слово дано:
«Судите вы, строгие судьи,
Какой приговор — все равно»
Раздался коротенький выстрел.
На землю тот мальчик упал.
И слышными еле словами.
Отца-прокурора проклял.
«Ах, милый мой маленький мальчик,
Зачем ты так поздно сказал?
Узнал бы я все это раньше —
И я бы тебя оправдал!»
Вот бледной луной озарился.
Тот старый кладбищенский бор.
И там над двойною могилою.
Плакал седой прокурор.

* * *

«Что с тобою, мой маленький мальчик?
Если болен — врача позову».
«Мама, мама, мне врач не поможет.
Я влюбился в девчонку одну.
У нее, мама, рыжая челка,
Голубые большие глаза.
Юбку носит она шантеклерку.
И веселая, как стрекоза».
«Знаю, знаю, мой маленький мальчик,
Я сама ведь такою была:
Полюбила отца-хулигана.
За его голубые глаза.
Хулигана я страстно любила,
Прижималась к широкой груди.
Как не вижу — безумно тоскую,
Как увижу — боюсь подойти.
Хулиган был красив сам собою,
Пел, плясал, на гитаре играл.
Как увидел, что я в положеньи,
Очень быстро куда-то пропал.
Для кого ж я росла-вырастала,
Для кого ж я, как роза, цвела?
До семнадцати лет не гуляла,
А потом хулигана нашла.
Рано, рано его полюбила,
Рано, рано гулять с ним пошла.
Очень рано я матерью стала,
Хулигану всю жизнь отдала».

* * *

Дни уходят один за другим,
Месяца улетают и годы.
Так недавно я был молодым.
И веселым юнцом безбородым.
Но пришла и увяла весна.
Жизнь пошла по распутистым тропкам.
И теперь вот сижу у окна —
Поседел за тюремной решеткой.
Не по сердцу мне здесь ничего.
Край чужой, чужеземные дали…
Извели, измотали всего,
В сердце, грубо смеясь, наплевали.
А на воле осенняя грусть.
Рощи, ветром побитые, никнут.
Все равно я домой возвращусь,
И родные края меня примут.
Знаю, счастье мое впереди:
Грязь я смою, а ірубость запрячу,
И прижмусь к материнской груди,
И от счастья тихонько заплачу.
Здравствуй, милая, добрая мать!
Обниму я тебя, поцелую.
Только б не опоздать целовать,
Не застав тебя дома живую.

Черный ворон

Окрести, мамаша, нас своим кресточком —
Помогают нам великие кресты, —
Может, сыну твоему, а, может, дочке.
Отбивают срок казенные часы.
Припев:
Ну-ка, парень, подними повыше ворот,
Подними повыше ворот и держись!
Черный ворон, черный ворон, черный ворон.
Переехал мою маленькую жизнь.
На глаза надвинутые кепки,
Сзади рельсов убегающий пунктир.
Нам попутчиком с тобой на этой ветке.
Будет только очень строгий конвоир.
Припев.
Если вспомнится любимая девчонка,
Если вспомнишь отчий дом, родную мать,
Подними повыше ворот и тихонько.
Начинай ты эту песню напевать.
Припев:
А ну-ка, парень, подними повыше ворот,
Подними повыше ворот и держись!
Черный ворон, черный ворон, черный ворон.
Переехал мою маленькую жизнь.

* * *

Пропадай, моя жизнь невеселая.
Счастья нет у меня впереди,
А тоска, как могила, тяжелая.
Поселилась в усталой груди.
Припев:
Эх, была не была! Что кручиниться!
Все равно только раз умирать!
Так под песню разгульную, вольную.
Будем пить и любить, и мечтать!
Ты сыграй мне, цыган, на гитаре.
И, как прежде, мне песню пропой —
От вина и от песен в угаре,
Хоть на миг я забудусь с тобой.
Припев.
Ну так что, если буду послушен я?
От судьбы все равно не уйдешь.
Но к ударам судьбы равнодушен я —
Нет любви — да и так проживешь.
Припев.
Соберемся в кружок мы теснее,
Кого нет среди нас, помянем.
И, наполнив бокалы полнее,
Еще раз нашу песню споем.
Припев:
Эх, была не была! Что кручиниться!
Все равно только раз умирать!
Так под песню разгульную, вольную.
Будем пить и любить, и мечтать!

* * *

Опали листья, пришла пора жестокая.
Я хода времени не в силах удержать.
Стучится в двери старость одинокая,
И некому бродягу приласкать.
А мое сердце безудержно, словно птица,
То затрепещет, то забьется, то замрет.
Неужели сердцу тоже старость снится.
И зовет в последний перелет?
Ах, эти стуки, да и эти перебои,
И на подъем мы нынче стали нелегки.
Так неужели, друг мой, мы с тобою.
И в самом деле стали старики?!

МИЛАЯ, ЛЮБИМАЯ, ДАЛЕКАЯ Уличные песни

* * *

Каким ты меня ядом напоила?
Каким меня огнем воспламенила?
О, дай мне ручку нежную,
Щечку белоснежную,
Пламенные, трепетные губки.
Все друзья смеются надо мною,
Разлучить хотят меня с тобою.
Но ты будь уверена.
В искренней любви моей.
Жизнь моя погублена тобою.
Что я буду делать без тебя?
Пропадает молодость моя.
Из-за счастья своего.
Возле дома твоего.
Плачу и рыдаю, дорогая.
Каким ты меня ядом напоила?
Каким меня огнем воспламенила?
О, дай мне ручку нежную,
Щечку белоснежную,
Пламенные, трепетные губки.

А ты хохочешь

А ты хохочешь, ты все хохочешь.
Кто-то снял тебя в полный рост.
Хороводишься, с кем захочешь,
За так много отсюда верст.
А у меня здесь лишь снег да вьюги,
Да злой мороз берет в свои тиски,
Но мне жарче здесь, чем тебе на юге,
От моей ревности и тоски.
Обмороженный и простуженный,
Я под ватником пронесу.
Сквозь пургу, мороз фото южное —
Обнаженную твою красу.
А ты хохочешь, ты все хохочешь.
Совсем раздетая в такой мороз!
Хороводишься, с кем захочешь,
За семь тысяч отсюда верст.

* * *

Соловушка где-то в саду,
Где-то в душистой сирени.
Песню поет о любви,
Клянется любить без измены.
Однажды вечерней порой.
Я перед ней провинился.
Она торопливо ушла,
А я не успел извиниться.
Я ли тебя не любил?
Я ли тобой не гордился?
Следы твоих ног целовал,
Чуть на тебя не молился.
Жалости нет у тебя,
Сердца в груди не имеешь.
Ты не достойна любви,
Если прощать не умеешь.
Соловушка где-то в саду,
Где-то в душистой сирени.
Песню пост о любви,
Клянется любить без измены.

Сиреневый туман

Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит печальная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.
Последнее «прости» с любимых губ слетает.
Прощаюсь не на год и даже не на два.
Сегодня навсегда друг друга мы теряем.
Еще один звонок — и уезжаю я.
Быть может, никогда не встретятся дороги.
Быть может, никогда не скрестятся пути.
Прошу тебя: забудь сердечные тревоги,
О прошлом не грусти, за все меня прости.
Вот поезд отошел. Стихает шум вокзала.
И ветер разогнал сиреневый туман.
И ты теперь одна, на все готовой стала:
На нежность и любовь, на подлость и обман.

* * *

Костер давно погас,
А ты вое слушаешь.
Густое облако.
Скрыло луну.
Я расскажу тебе,
Как жил с цыганами.
И как ушел от них.
И почему.
В цыганский табор я.
Попал мальчишкою.
В цыганку гордую.
Влюбился я.
Но я не знал тогда.
Про жизнь цыганскую,
Любви цыганской я.
Не знал тогда.
Однажды вечером.
Взгрустнулось что-то мне,
И я отправился.
К реке гулять.
Гляжу: цыганка там.
С другим целуется,
И злобный взгляд ее.
Ожег меня.
Цыганка гордая.
Вперед подалася.
И тихо молвила.
В ночную мглу:
«Я птица вольная,
Люблю цыгана я.
И за любовь свою.
Всегда умру»
Как это водится,
Цыгане табором.
Кочуют издавна.
Средь рек и гор.
А та цыганка мне.
Всю жизнь испортила.
И отняла навек.
Покой и сон.

Девушка в синем берете

Шум проверок и звон лагерей.
Не забыть никогда мне на свете.
И из всех своих лучших друзей.
Эту девушку в синем берете.
Помню, лагерь и лагерный клуб,
Звуки вальса и говор веселый,
И оттенок накрашенных губ,
И берет этот синий, знакомый.
А когда угасал в зале свет,
И все взоры стремились на сцену,
Помню я, как склонялся берет.
На плечо молодому шатену.
Он красиво умел говорить.
Не собьешь на фальшивом ответе.
Только нет, он не может любить.
Заключенную в синем берете.
Шепчет он: «Невозможного нет»…
Шепчет он про любовь и про ласки.
А сам смотрит на синий берет.
И на карие круглые глазки.
От зека не скрывала того,
Что желала сама с ним встречаться,
И любила, как друга, его —
Ее лагерь заставил влюбляться.
А когда упадет с дуба лист,
Он отбудет свой срок наказанья.
И уедет на скором в Тифлис,
Позабыв про свои обещанья.
Где б он ни был и с кем ни дружил,
Навсегда он оставит в секрете,
Что когда-то так долго любил.
Заключенную в синем берете.
Шум проверок и звон лагерей.
Не забыть никогда мне на свете.
И из всех своих лучших друзей.
Эту девушку в синем берете.

Вдоль по речке, речке

Вдоль по речке, речке утки плавают.
Мы живем на разных берегах.
Приходил к тебе, девчонка славная,
И стоял в пятнадцати шагах.
Припев:
Река-речонка,
Милая девчонка!
Мне так хотелось ближе подойти!
А утки: кря-кря-кря,
Кричали: зря-зря-зря.
Ты хочешь счастье здесь найти!
А утки: кря-кря-кря,
Кричали: парень, зря.
Ты хочешь счастье здесь найти!
Ты белье стирала, босоногая.
Молча я смотрел издалека.
Мысленно твои я кудри трогаю,
Мысленно целую я тебя.
Припев.
Рву я, дурень, собственные волосы —
Кто-то ту речонку переплыл,
Покорился ласковому голосу.
И девчонку тоже покорил.
Припев.
Ох, тоска моя, тоска осенняя!
Кто б тебя, тоска моя, унял?
Потерял ведь не иголку в сене я,
А свою девчонку потерял.
Припев:
Река-речонка,
Милая девчонка!
Мне так хотелось ближе подойти!
А утки: кря-кря-кря,
Кричали: зря-зря-зря.
Ты хочешь счастье здесь найти!
А утки: кря-кря-кря,
Кричали: парень, зря.
Ты хочешь счастье здесь найти!

* * *

Падают листья средь шумного сада,
Ветер стучится и плачет в окно.
Ветер, не плачь, милый ветер, не надо:
Кончено все между нами давно.
Все же опавшим березам и кленам —
Им только зиму одну переждать:
Снова вернутся к ним листья зеленые.
Ты же ко мне не вернешься опять.
Падают листья средь шумного сада,
Ветер стучится и плачет в окно.
Ветер, не плачь, глупый ветер, не надо:
Кончено все между нами давно.

* * *

Ой-ой-ой! я, несчастная девчоночка,
Ой-ой-ой! замуж вышла без любви,
Ой-ой-ой! завела себе миленочка,
Ой-ой-ой! грозный муж меня бранит.
    Ох, да зачем любила я?
    Зачем стала целовать?
    Хошь — режь меня,
    Хошь — ешь меня —
    Уйду к нему опять.
Ой-ой-ой! он замки на дверь накладывал,
Ой-ой-ой! он наряды мои рвал,
Ой-ой-ой! я нагая с окон падала,
Ой-ой-ой! меня милый подбирал.
    Ох, да зачем любила я?
    Зачем стала целовать?
    Хошь — режь меня,
    Хошь — ешь меня Уйду к нему опять.

Бабье лето

Отшумело, отзвенело бабье лето,
Перепутал паутиной листья ветер.
И сегодня журавли собрали стаю,
И кричат они, над нами пролетая.
Над землею опустился вечер синий.
Сколько раз тебя ругал я без причины.
Убегал к другой девчонке то и дело.
И в глазах своих слезинки ты терпела.
Но сегодня ветер гонит злые тучи.
Ты ушла к другому — он, наверно, лучше.
Отчего ж, его лаская у рябины,
Ты грустишь при виде стаи журавлиной?
Знаю я, что ты меня все так же любишь.
Знаю я, что ты меня не позабудешь.
Оттого, его лаская у рябины,
Ты грустишь при виде стаи журавлиной.
Отшумело, отзвенело бабье лето.
Перепутал паутиной листья ветер.
И сегодня журавли собрали стаю.
И прощаются, над нами пролетая.

Сигарета

Если милая уходит,
Я грустить о ней не буду —
Закурю я сигарету.
И о ней я позабуду.
Припев:
Сигарета, сигарета,
Ты одна не изменяешь.
Я люблю тебя за это.
Ты сама об этом знаешь.
И зимой, и летом знойным.
Я люблю дымок твой тонкий,
И привязан к сигарете.
Даже больше, чем к девчонке.
Припев.
Ну, а если вдруг случайно.
Снова милая вернется,
Закурю я сигарету —
Голубой дымок завьется.
Припев:
Сигарета, сигарета,
Ты одна не изменяешь.
Я люблю тебя за это.
Ты сама об этом знаешь.

* * *

Жаль мне покинуть тебя, черноокую![2]
Ночь нас накрыла крылом.
Эх, да налейте мне чару глубокую.
Пенистым красным вином!
Есть у меня кофточка, скоком добытая,
Шубка на лисьем меху.
Будешь ходить ты, вся золотом шитая,
Спать на лебяжьем пуху.
Знаю* за долю свою одинокую.
Много я душ погубил.
Я ль виноват, что тебя, черноокую,
Больше, чем жизнь, полюбил?
Что ж затуманилась, зоренька ясная,
Пала на землю росой?
Что ж пригорюнилась, девица красная,
Глазки налились слезой?
Как мне покинуть тебя, черноокую!
Ночь нас накрыла крылом.
Эх, да налейте мне чару глубокую.
Пенистым красным вином!

Это было в городе Одесса

Это было в городе Одесса, (гоца)
Много там блатных и фраеров,
Там заборы служат вместо прессы, (гоца)
Девки любят карты и вино.
Там жила одна девчонка Женя. (гоца)
За нес пускались финки в ход.
За ее красивую походку (гоца)
Колька обещал сводить в кино.
«В крепдешины я тебя одену, (года)
Лаковые туфли я куплю,
Золотой кулон на грудь повешу, (года)
И с тобой на славу заживу».
«Крепдешины ты нигде не купишь, (гоца)
Лаковые туфли не найдешь:
Потому как нет их в магазине, (гоца)
На базаре тоже не возьмешь».
Колька не стерпел такой обиды, (гоца)
Кровью налилось его лицо.
Из кармана выхватил он финку (гоца)
И вогнал под пятое ребро.
«Ты меня не любишь, не жалеешь, (гоца)
Или я тебе не угодил.
Без тебя вся жизнь мне, как отрава, (гоца)
Вот за что себя я погубил».
Это было в городе Одесса, (гоца)
Много там блатных и фраеров,
Там заборы служат вместо прессы, (гоца)
Девки любят карты и вино.

* * *

Мы встретились с тобой лишь на минутку.
Там, где стояла старая тюрьма.
Ты подошел и протянул мне руку,
Но я руки своей не подала.
Зачем меня так искренно ты любишь?
Ты не дождешься ласки от меня.
Мой милый друг, себя ты этим губишь.
Я больше не могу любить тебя.
Была пора, и я тебя любила,
Рискуя часто жизнью молодой.
Мой милый друг, тюрьма нас разлучила,
И мы навек расстанемся с тобой.
Тюрьма, тюрьма, разлуки не страшны мне,
Но страшен мне тюремный твой обряд.
Вокруг тебя там бродят часовые,
А по углам фонарики горят.
Мой милый друг, зачем меня ты любишь,
Сгорая страстью жаркой, молодой.
Мой милый друг, тюрьма тебя погубит.
Я не могу встречаться уж с тобой.

Маруся отравилась

Вот вечер вечереет.
Все с фабрики идут.
Маруся отравилась.
В больницу повезут.
В больницу привозили,
Ложили на кровать.
Два доктора с сестрицей.
Старались жизнь спасать.
«Спасайте — не спасайте —
Мне жизнь не дорога.
Я милого любила,
Такого подлеца».
Пришла ее мамаша:
Хотела навестить.
А доктор отвечает:
«Без памяти лежит».
Пришли ее подружки:
Хотели навестить.
А доктор отвечает:
«Уж при смерти лежит»
Пришел и друг любезный:
Хотел он навестить.
А доктор отвечает:
«В часовенке лежит».
Идет милой в часовню.
Там черный гроб стоит.
А в этом черном гробе.
Марусенька лежит.
«Маруся ты, Маруся,
Открой свои глаза.
А если не откроешь,
Умру с тобой и я.
Маруся ты, Маруся,
Открой свои глаза».
А сторож отвечает:
«Давно уж померла».
А вечер вечереет.
Густая тьма легла.
Маруся отравилась.
Маруся умерла.

На улице Маршрутной

На улице Маршрутной,
Где было три сосны,
Со мной прощался милый.
До будущей весны.
Прощался он и клялся,
Что буду я его.
Все время повторяла я:
Не быть мне за тобой.
Однажды мне приснился.
Тревожный, странный сон:
Мой миленький женился,
Нарушил клятву он.
Но я над сном смеялась.
При ясном свете дня:
Но разве это может быть,
Чтоб он забыл меня?
Но вот и подтвердился.
Тревожный, странный сон:
Мой милый возвратился.
С красавицей женой.
Увидел мои слезы,
Глаза он опустил:
Наверно, знало сердце,
Что счастье он разбил.

Абраша

Имел Абраша состоянья миллион.
И был Абраша этот в Ривочку влюблен,
В Ривочку-брюнеточку, смазливую кокеточку,
И песенку всегда ей напевал:
Ах, Рива, Ривочка, ах, Рива, Рива-джан,
Поедем, Ривочка, с тобой в Биробиджан,
Поедем в край родной, поедем к нам домой,
Там будешь, Рива, законной мне женой.
Когда же Гитлер объявил нам всем войну,
Ушел Абраша защищать свою страну.
Пошла пехота наша, а с нею наш Абраша,
И песенку такую он запел:
Ах, Рива, Ривочка, любимая жена,
Нас посылает в бой великая страна.
Туда, где ширь полей, далёко от друзей.
Я отправляюсь, Рива, честно, как еврей.
Запели пули у него над головой.
Упал Абраша наш ни мертвый ни живой.
Упал, за грудь схватился и с Ривочкой простился,
И песенку такую он запел:
Ах, Рива, Ривочка, любимая жена,
Нас посылала в бой великая страна.
И здесь, где ширь полей, вдали от всех друзей.
Я умираю, Рива, честно, как еврей.
Пока на фронте наш Абраша умирал,
Другой у Ривочки Абраша заседал.
Он толстый и пузатый, он рыжий и косматый,
И песенку такую напевал:
Ах, Рива, Ривочка, ах, Рива, Рива-джан,
Поедем, Ривочка, с тобою в Ереван,
Поедем в край родной, поедем к нам домой.
Там будешь, Рива, законной мне женой.

* * *

И вот опять сегодня не пришла.
А я так ждал, надеялся и верил,
Что зазвонят опять колокола,
И ты войдешь в распахнутые двери.
Перчатки снимешь около дверей.
И бросишь их на подоконник.
О, как замерзла, скажешь, отогрей! —
И мне протянешь зябкие ладони.
А я возьму твой каждый ноготок.
И поцелую, сердцем согревая,
О, если б ты пришла хоть на часок!
Но в парк ушли последние трамваи.
И вот опять сегодня не пришла.
А я так ждал, надеялся и верил,
Что зазвонят опять колокола,
И ты войдешь в распахнутые двери.

* * *

Что ты смотришь на меня в упор?
Я твоих не испугаюсь глаз!
Так давай закончим разговор,
Оборвав его в последний раз.
Припев:
Ну что же? Брось, бросай! Жалеть не стану.
Я таких, как ты, мильон достану.
Ты же поздно или рано.
Все равно ко мне придешь.
Кто тебя по переулкам ждал,
От ночного холода дрожа?
Кто тебя по кабакам спасал.
От удара финского ножа?
Припев.
Провожу тебя я на крыльцо,
Как у нас с тобою повелось.
На, возьми назад свое кольцо,
А мое хоть под забором брось.
Припев.
Если тебе трудно будет на пути,
Знай, что хулиган тебя любил.
Если тебе очень будет не везти,
Знай, что. он тебе не изменил.
Припев.
Ты ушла сейчас в ночной туман,
Опустив насмешливо глаза.
Что ж? На том закончим наш роман…
А в глазах все та же бирюза!
Припев:
Ну что же? Брось, бросай! Жалеть не стану.
Я таких, как ты, мильон достану.
Ты же поздно или рано.
Все равно ко мне придешь.

* * *

Не пора ли нам, детка, расстаться?
Бьет последний звонок, словно гонг.
Пожелаю счастливой остаться,
А я еду, я еду на фронт.
Далеко от родимого края,
Там, где горный лежит перевал,
Там холодные ветры гуляют,
И порой завывает шакал.
Там на камнях лежал, умирая,
Солдат, пулей простреленный в грудь.
И он, рану свою закрывая,
Больно, больно! — кричал, — я умру.
И никто над беднягой не плакал,
Не пришла к нему родная мать.
Только ворон голодный закаркал.
И стал быстро над трупом летать.
И теперь ты, моя дорогая,
Ты пойдешь не со мной под венец,
А я, бедный, несчастный, страдая,
Там найду себе верный конец.
Не пора ли нам, детка, расстаться?
Бьет последний звонок, словно гонг.
Пожелаю счастливой остаться,
А я еду, я еду на фронт.

Женушка-жена

Много в мире слов — не перечесть,
Но одно знакомое такое:
Женушка — такое слово есть,
Слово бесконечно дорогое.
Припев:
Но я хочу сказать, что в сердце — передать.
Верная подруга моей жизни,
Женушка-жена, женуленька моя,
Нет тебя дороже мне и ближе.
Старость неподвластная твоя.
Красоты твоей не пожалеет.
Женушка, женуленька моя,
Постепенно облик твой стареет.
Припев.
Мраморный твой лоб приобретет.
Ряд морщинок, нажитых со мною.
Понемногу жизнь свое возьмет.
И виски покроет сединою.
Припев.
И куда б ни бросила судьба,
Всюду ты со мною, друг, родная.
Женушка, женуленька, жена —
Верная подруга, дорогая.
Припев:
Но я хочу сказать, что в сердце — передать.
Верная подруга моей жизни,
Женушка-жена, женуленька моя,
Нет тебя дороже мне и ближе.

Милая, любимая, далекая

Звезды загораются хрустальные,
Под ногами чуть скрипит снежок.
Вспоминаю я сторонку дальнюю.
И тебя, хороший мой дружок.
По тебе тоскую, синеокая,
Всюду нежный облик твой храня.
Милая, любимая, далекая,
Вспоминай и ты меня.
На лицо снежинки опускаются.
На ресницах тают, как слеза.
Сквозь пургу мне мило улыбаются.
Девичьи любимые глаза.
А солдата ветры бьют жестокие.
Ничего — он ветру только рад.
Милая, любимая, далекая,
Должен все снести солдат.
Нас судьба с тобой одним обидела:
Далеко ты от меня живешь.
Мы с тобой давно уже не виделись,
Долго не встречались — ну и что ж!
Ведь любовь не меряется сроками,
Если чувством связаны сердца.
Милая, любимая, далекая,
Верная мне до конца.

* * *

Вечный холод и мрак в этих душных стенах,
Освещенных чуть светом лампад.
И на душу наводит томительный страх.
Образов нескончаемый рад.
Как-то ранней весной вместе с первым лучом.
Мотылек в мажа келью впорхнул.
Он уста мои принял за алый цветок,
Жадно, с нежностью к ним он прильнул.
С той поры я не знаю, что сталось со мной.
Целый день я сама не своя:
Мне все чудится сад, озаренный луной,
Всюду слышится песнь соловья.
И поститься нет сия, и молиться нет слов.
Я нема пред распятьем святым.
О, снимите с меня этот черный покров,
Дайте волю кудрям золотым!

* * *

Пускай проходит счастье стороною —
Я счастлив буду только лишь с тобой.
Пусть грозы пронесутся надо мною.
И годы, что ушли в туман седой.
Никто тебя не любит так, как я,
Никто не приголубит так, как я,
Никто не поцелует так, как я,
Любимая, хорошая моя.
Припев:
Где же ты, моя любовь?
Для кого твои глазки горят?
Для кого твое сердце стучит?
С кем ты делишь печаль?
Ну что же ты хрустишь, что нынче осень,
Что листья золотые на земле?
Ну что же ты грустишь, что нынче в восемь.
Я не приду, любимая, к тебе?
И вот стою в вагоне у окна.
Вокруг меня чужая сторона.
И вспомнил я тогда твои глаза,
Твои глаза, любимая моя.
Припев:
Где же ты, моя любовь?
Для кого твои глазки горят?
Для кого твое сердце стучит?
С кем ты делишь печаль?

Я встретил розу

Я встретил розу. Она цвела,
Вся дивной прелести полна была.
Цветок прелестный ласкал мой взгляд.
Какой чудесный, нежный аромат!
Я только розу сорвать хотел,
Но передумал и не посмел.
О роза, роза! Любовь моя!
Шипов колючих боялся я.
И вот однажды я в сад вхожу.
И что, друзья, там я нахожу:
Сорвали розу, измяли цвет,
Шипов колючих уж больше нет.
О роза, роза! — я закричал, —
Зачем, о роза, тебя не рвал?
Шипов колючих боялся я.
Теперь навеки я без тебя.

Скрипач

Молод и горяч,
Жил один скрипач.
Пылкий был, порывистый, как ветер.
И, душой горя,
Отдал он себя.
Той, которой нет милей на свете.
Денег — ни гроша,
Но поет душа,
Изливаясь в нежных звуках скрипки.
Восемнадцать лет —
Счастья в жизни нет.
Счастье к ним пришло в ее улыбке.
Пой, скрипка моя, пой!
Видишь, солнце весело смеется!
Расскажи ты ей.
О любви моей.
Всем, кто любит, счастье достается.
Но пришел другой.
С золотой сумой.
Разве ж можно спорить с богачами?
И она ушла,
Счастье унесла.
Только скрипка плакала ночами.
А пришла зима —
Он сошел с ума.
И теперь он пел с больной улыбкой.
По ночам он пел.
И в окно глядел.
И ему казалось: был он скрипкой.
Плачь, скрипка моя, плачь!
Расскажи о том, как сердце рвется!
Расскажи ты ей.
О любви моей.
Может быть, она еще вернется.

* * *

Губ твоих накрашенных малина,
В кольцах пальцы ласковой руки.
От бессонницы и кокаина.
Под глазами черные круги.
Припев:
Муж твой в далеком море.
Ждет от тебя привета,
В суровом ночном дозоре.
Шепчет: «Где ты? Где ты?»
Зубки твои в чувственном оскале,
Тонкая изломанная бровь.
Слишком многие тебя ласкали,
Чтоб мужскую знала ты любовь.
Припев.
Офицеров знала ты немало.
Кортики, погоны, ордена…
О такой ли жизни ты мечтала,
Трижды разведенная жена?
Припев.
У любви порочной ты во власти.
И тогда, послушны и легкие,
Цепенеют в пароксизме страсти.
Пальчики изнеженной руки.
Припев.
Наполняясь, звякнули бокалы,
На подушку капли уронив,
Сброшенный мужской рукой усталой,
Шлепнулся на пол презерватив.
Припев.
Лишь порою встанешь ты не рано.
С грустью от загубленной красы…
А на вечер — снова рестораны,
И снимаешь тонкие трусы.
Припев.
Отошли в небытие притоны.
Легких девок в наши времена,
Но верна велению закона.
Чья-нибудь хорошая жена.
Припев:
Муж твой в далеком море.
Ждет от тебя привета,
В суровом ночном дозоре.
Шепчет: «Где ты? Где ты?»

* * *

Они любили друг друга крепко,
Хотя и были еще детьми.
И часто-часто они мечтали:
Век не разлюбим друг друга мы.
В семнадцать лет, еще мальчишкой,
В пилоты он служить ушел.
В машине быстрой с звездой на крыльях.
Утеху он себе нашел.
Писал он часто: «Скоро приеду,
А как приеду, так обниму».
«Я буду ждать, что б ни случилось», —
Так отвечала она ему.
Но вот однажды порой ненастной.
Письмо приходит издалека,
Со злобной шуткой друзья писали,
Что уж не любит тебя она.
Ну, что ж? Не любит — так и не надо!
За что же я ее люблю?!
И что мне стоит, пилоту, сделать.
С улыбкой мертвую петлю.
Ну, что ж? Не любит — так и не надо!
И для петли он руль нажал.
На высоте трех тысяч метров.
Пропеллер яростно жужжал.
Вот самолет за дальним лесом.
На полной скорости упал.
Пилот в крови весь, с измятой грудью.
Губами бледными шептал:
«Так значит — амба. Так значит — крышка.
Любви моей последний час.
Тебя любил я еще мальчишкой.
Еще сильнее люблю сейчас».
А в этот вечер она мечтала,
Что вот вернется любимый мой…
А через час она узнала:
Погиб пилот ее родной.
Ну что ж? Погиб он, и я погибну, —
Решила девушка тогда.
И в тот же вечер в речные волны.
С обрыва бросилась она.

Кирпичики

На окраине где-то в городе.
Я в убогой семье родилась,
И девчонкою лет пятнадцати.
На кирпичный завод нанялась.
Было трудно мне время первое,
Но изменчива злая судьба.
И однажды мне счастье выпало,
Где кирпичная в небо труба.
На заводе том Сеню встретила,
Он на тачке возил кирпичи.
Ох, кирпичики, вы кирпичики,
Полюбила его от души.
Он кирпич возил и со мной шутил:
Развеселым он мальчиком был.
И сама тогда не заметила,
Как он тоже меня полюбил.
Каждый раз мы с ним там встречалися,
Где кирпич образует проход.
Вот за эти-то за кирпичики.
Полюбила я этот завод.
Но потом — война буржуазная.
Сеню взяли туда моего.
Ох, кирпичики, вы кирпичики,
Тяжело было мне без него.
Сеня кровь свою проливал в боях,
За Россию всю жизнь он отдал.
И судьбу мою разнесчастную,
Как нежженый кирпич, поломал.
На заводе том довелось узнать.
Безотрадное бабье житье.
Ох, кирпичики, вы кирпичики,
Только вы знали горе мое.
Много лет война продолжалася.
Огрубел, обозлился народ,
И по винтику, по кирпичику.
Растащил он кирпичный завод.

* * *

Новый год. Порядки новые.
Колючей проволокой концлагерь окружен.
Со всех сторон глядят глаза суровые,
И смерть голодная глядит со всех сторон.
Ниночка, моя блондиночка,
Родная девочка, ты вспомни обо мне,
Моя любимая, незаменимая,
Подруга юности, товарищ на войне.
Милая, с чего унылая,
С чего с презрением ты смотришь на меня?
Не забывай меня, я так люблю тебя,
Но нас с тобою разлучают лагеря.
Помнишь ли, зимой суровою,
Когда зажглись на елке тысячи огней,
Лилось шампанское рекой веселою,
И ты под елкой пела, словно соловей?
В мыслях пью вино шипучее.
За губки алые, чтоб легче было жить,
Чтоб жизнь в концлагере казалась лучшею.
И за шампанским удалось все позабыть.

* * *

По тундрам, тундрам, по широким просторам,
Там, где мчится курьерский Воркута — Ленинград,
Мы бежали с тобою, опасаясь погони,
И мы твердо решили: нет дороги назад.
Все, что было — не скрою. Пусть поймут меня люди.
Я любил тебя очень, как любил я цветы.
Ты менялась, как ветер, обо мне забывала.
Скоро стала холодной, как на Севере льды.
Расставались мы просто, и в сердцах горделивых.
Больше не было страсти, не теплилась любовь.
Расставаясь, я понял, что ушла ты навеки,
Что ушла ты навеки, что не встретимся вновь.
О море, море… Я один на просторе.
Твои глазки мне светят — не видать в них огня.
Предо мною стихия. Она плакать не может.
Это рвутся рыданья из груди у меня.
Вдруг, судьбу изменяя, в сердце входит другая.
Я хочу, чтоб из песни ты не брала пример.
Если любишь глубоко и не будешь жестокой,
Я спою тебе песню еще лучше, поверь!

* * *

В оркестре играют гитара со скрипкой.
Шумит полупьяный ночной карнавал.
Так что же ты смотришь с печальной улыбкой.
На свой недопитый хрустальный бокал?
Я черную розу — эмблему печали —
В тот памятный вечер тебе преподнес.
Мы оба сидели, и оба молчали,
И плакать хотелось, но не было слез.
Любил я когда-то цыганские пляски.
И тройку гнедых полудиких коней.
То время прошло, пролетело, как в сказке.
И вот я без ласки, без ласки твоей.
О, как бы хотел я забыть эти ночи,
Забыть все, что было, и снова начать.
Слезами залиться, лобзать твои очи.
И жаркие губы твои целовать.
В оркестре играют гитара со скрипкой.
Шумит полупьяный ночной карнавал.
Так что же ты смотришь с печальной улыбкой,
И падают слезы в хрустальный бокал?..

Отчего это нынче

Отчего это нынче мне немного взгрустнулось,
Отчего это нынче мне припомнились вновь.
И прошедшее счастье, и ушедшая юность,
И былая удача, и былая любовь?
Знать, осталась на сердце незажившая рана.
Эту боль, эту память я пронес сквозь года.
Помню, мы танцевали сумасшедшее танго,
И казалось, что это будет длиться всегда.
Ничего в этой жизни у меня не осталось,
Ни гроша за душою у меня не найдешь.
Только грустное танго да унылая старость,
Только желтое фото да сентябрьский дождь.
Отчего это нынче мне немного взгрустнулось,
Отчего это нынче мне припомнились вновь.
И прошедшее счастье, и ушедшая юность,
И былая удача, и былая любовь?

* * *

Мчится поезд на закате.
Горы за окном.
На чудесном Арарате.
Снег лежит кругом.
Горы слева, горы справа —
Чудные места.
Джан Армения родная.
Просто красота.
Припев:
И, звуками играя,
Об этом поет зурна.
Так вот она какая.
Армения-страна!
На базаре в Ереване.
Слышен звук свирель.
Мы на озере Севане.
Кушали форель.
И коньяк душистый, сладкий.
Пили там и тут.
Голова вполне в порядке,
Ноги не идут.
Припев.
На вокзале в Ереване.
Подошла краса.
Это Кнарик, как фонарики,
У нее глаза.
Красоты такой, походки.
В мире не сыскать.
Я не сплю вторые сутки,
Мой товарищ — пять.
Припев:
И, звуками играя,
Об этом поет зурна.
Так вот она какая.
Армения-страна!

* * *

Я спешил, и кружился снег,
По дороге метель мне пела.
Я пришел и сказал тебе:
«Хочешь, буду твоим Ромео?»
Ты ушла, и кружился снег,
Под ногами скрипя, сверкая.
Еще долго обидный смех.
Раздавался в ушах, стихая.
Пролетело немало дней.
И однажды в начале лета.
 Ты пришла и сказала мне:
«Хочешь, буду твоей Джульеттой?»
Я смотрел тебе долго вслед.
И грустил, что мир создан подло:
Почему этот твой ответ.
Прозвучал так ужасно поздно?
Что не сбылось — зачем грустить?
Мы давно ведь с тобой не дети.
Все же очень прошу: прости,
Только нынче другую встретил.

Не губите молодость, ребятушки

Не губите молодость, ребятушки,
Не влюбляйтесь, хлопцы, с ранних лет,
Слушайтесь советов родных матушек,
Не теряйте свой авторитет.
Я себя истратил, не жалеючи.
Очень рано девку полюбил.
А теперь я плачу, сожалеючи.
Для меня и белый свет не мил.
Это было осенью глубокою.
С неба дождик тихо моросил.
Шел без шапки пьяною походкою,
Горько плакал и о ней грустил.
Вдруг навстречу пара показалася.
Не поверил я своим глазам:
Шла она к другому прижималася,
И уста тянулися к устам.
Вмиг покинул хмель мою головушку.
Из кармана вытащил наган,
И всадил семь пуль в свою зазнобушку,
А в ответ услышал: «Хулиган!»
Не губите молодость, ребятушки,
Не влюбляйтесь, хлопцы, с ранних лет,
Слушайтесь советов родных матушек,
Не теряйте свой авторитет.

* * *

Ах, васильки, васильки,
Сколько мелькало их в поле!..
Помню, у самой реки.
Мы собирали их Оле.
Знала она рыбаков,
Этой реки не боялась.
Часто с букетом цветов.
С милым на лодке каталась.
Он ее за руки брал,
В глазки смотрел голубые.
И без конца целовал.
Бледные щечки, худые.
Оля приметит цветок,
К речке головку наклонит:
«Милый, смотри: василек.
Твой поплывет, мой — утонет»
Так же, как в прежние дни,
Он предложил ей кататься:
К речке они подошли —
В лодку помог ей забраться.
«Оля играет тобой, —
Так мне друзья сообщали. —
Есть у ней милый другой,
Карты цыганки сказали»
Милый тут вынул кинжал,
Низко над Олей склонился.
Оля закрыла глаза,
Труп ее в воду свалился.
Тело нашли рыбаки —
Вниз по реке оно плыло.
Надпись была на груди:
«Олю любовь погубила»
Ах, рыбаки, рыбаки,
Тайну зачем вы открыли?
Лучше б по волнам реки.
Труп ее в море пустили.

* * *

Я милого узнаю по походке:
Он ходит в беленьких штанах,
А шляпу носит он панаму,
Ботиночки он носит на рыпах.
Ты скоро меня, миленький, разлюбишь,
Уедешь в дальние края.
Ко мне ты больше не вернешься —
Зачем мне фотокарточка твоя?
Сухою бы я корочкой питалась,
Сыру б водицу я пила,
Тобой бы, ненаглядный, любовалась —
И этим бы я счастлива была.
Сними же ты мне комнатку сырую,
Чтоб в ней могла я только жить…
Найди ты себе милую другую,
Чтоб так могла, как я, тебя любить!
Я милого узнаю по походке:
Он ходит в беленьких штанах,
А шляпу носит он панаму,
Ботиночки он носит на рыпах.

* * *

Виновата ли я, виновата ли я,
Виновата ли я, что люблю?
Виновата ли я, что мой голос дрожал,
Когда слушал ты песню мою?
Ночь дана для любви, ночь дана для утех,
Ночью спать непростительный грех.
Ночью звезды горят, ночью ласки дарят,
Ночью все о любви говорят.
Целовал-миловал, целовал-миловал,
Обещал в эту ночь мне всего.
А я рада была, и, как роза, цвела,
Потому что любила его.
Виновата во всем, виновата кругом…
Еще хочешь себя оправдать!
Ах, зачем я, зачем в эту лунную ночь.
Позволяла себя целовать?!.

А я нашел другую

Губки твои — как вишни,
Щечки — алее розы,
Взгляд мое сердце ранил.
И до сих пор тревожит.
Припев:
А я нашел другую —
Хоть не люблю, но целую,
Когда ее обнимаю,
Сразу тебя вспоминаю.
Письма мои читаешь —
И надо мной хохочешь…
Ждать ты меня не стала.
Ну так гуляй, с кем хочешь!
Припев.
Скоро ты замуж выйдешь.
Меня ты позабудешь.
Ласково приголубишь.
Того, кого полюбишь.
Припев.
Скоро я буду дома.
Скоро я буду пьяный.
Но залечу не скоро.
Сердца больную рану.
Припев:
А я нашел другую,
Хоть не люблю, но целую.
Когда ее обнимаю,
Одну лишь тебя вспоминаю.

Лесбийская свадьба

Пусть на вахте обыщут нас начисто,
И в барак надзиратель вошел…
Мы под звуки гармошки наплачемся.
И накроем наш свадебный стол.
Женишок мой, бабеночка видная,
Наливает мне в кружку «Тройной».
Вместо красной икры булку ситную.
Он помажет помадой губной.
Сам помадой губной он не мажется.
И походкой мужскою идет.
Он совсем мне мужчиною кажется,
Только вот борода не растет.
Девки бацают с дробью «цыганочку»,
Бабы старые «горько!» кричат.
Лишь рыдает одна лесбияночка.
На руках незамужних девчат.
Эх, налейте за долю российскую!
Девки выпить по новой не прочь.
Да за горькую, да за лесбийскую.
Нашу первую брачную ночь.
В зоне сладостно мне и немаетно,
Мужу вольному писем не шлю.
Никогда, никогда не узнает он,
Что Маруську Белову люблю.

София Павловна

Познакомился я с Софой раннею весной.
А когда она сбежала — потерял покой,
Софа — ангел, Софа — душка,
Софа мягче, чем подушка,
Хоть ложись и сразу помирай.
Припев:
Софочка, София Павловна,
София Павловна — на целый свет одна.
Софа, я не стану лгать:
Готов полжизни я отдать,
Только чтоб тобою обладать!
А как стала эта Софа летом загорать,
Повернулась кверху жопой — солнца не видать.
А потом легла на спину.
И кричит: «Давай мужчину!»,
Вот такая Софочка была!
Припев.
А как Софа заболела и в постель слегла,
Пять врачей ее лечили и одна сестра.
Долго думали-гадали,
Сто рецептов прописали…
Только процедура помогла.
Припев:
Софочка, София Павловна,
София Павловна — на целый свет одна.
Софа, я не стану лгать:
Готов полжизни я отдать,
Только чтоб тобою обладать!

* * *

Если придется когда-нибудь.
Мне в океане тонуть,
Я на твою фотографию.
Не позабуду взглянуть.
Руки, сведенные холодом,
Жадно к тебе протяну.
И, навсегда успокоенный,
Камнем отправлюсь ко дну.
Там глубина необъятная,
Целая миля до дна.
Стану глядеть я, как по небу.
Пьяная бродит луна.
Буду лежать я на дне морском:
В груде холодных камней.
Вот что такое романтика.
В жизни бродячей моей.
Все потеряю на дне морском:
Грусть, и мечту, и покой…
Даже твою фотографию.
Вырвет акула с рукой.
Если придется когда-нибудь.
Мне в океане тонуть,
Я на твою фотографию.
Не позабуду взглянуть.

ЧУЖАЯ МИЛАЯ

Здравствуй, чужая милая,
Та, что была моей!
Как бы тебя любил бы я.
До самых последних дней!
Припев:
Прошлое не воротится,
И не поможет слеза.
Как целовать мне хочется.
Эти твои глаза!
Много бродил по свету я,
Много прошел дорог.
Только тебя, любимая,
В сердце сберечь не смог.
Припев.
Если б всю жизнь постылую.
Снова прожить я мог,
Только б тебя, любимую,
В сердце своем берег.
Припев:
Прошлое не воротится,
И не поможет слеза.
Как целовать мне хочется.
Дочки твоей глаза!

* * *

Над рекой туман молоком парным…
Затерялись все тропки детские.
Я по тропкам тем, по лугам заливным.
К речке бегал с девчонкой соседскою.
Припев:
Ой, луга, луга,
Росы чистые —
На траве огоньки, на траве огоньки.
Серебристые.
В той реке с тобой я купал коня.
И тебя не считал девчонкою.
Озорней других, босоножка моя,
Ты казалась тогда мне мальчонкою.
Припев.
Он пришел, чужой, по тропинке той,
Только бровью повел уверенно,
И мальчонки нет — заалелась ты,
Улыбнулась по-женски растерянно.
Припев:
Ой, луга, луга,
Росы чистые —
На траве огоньки, на траве огоньки.
Серебристые.

* * *

Я недавно с тобой повстречался.
И увлекся твоей красотой,
А сам смертною клятвой поклялся:
Неразлучны мы будем с тобой.
Я, как коршун, по свету скитался,
Для тебя все добычу искал.
Воровал, грабежом занимался,
А теперь за решетку попал.
Злые люди рассказывать станут.
Поседеет моя голова.
Куда делся мой прежний румянец?
Куда делась моя красота?
Скоро в церкви тебя обвенчают,
А меня на погост понесут.
Тебе музыка вальс заиграет,
А мне «Вечную память» споют.

* * *

Шутки морские порою бывают жестоки…
Жил-был рыбак с черноокою дочкой своей.
Дочка угроз от отца никогда не сдыхала —
Крепко любил ее старый рыбак Тимофей.
Выросла дочка на славу — стройна и красива.
Волны ласкали ее, как родное дитя.
Пела, смеялась, резвилась, как чайка над, морем,
Только она далеко от судьбы не ушла.
Как-то зашли к рыбаку за водою напиться.
Четверо юных, средь них был красавец один —
Смуглый красавец со злою и дерзкой улыбкой,
Пальцы в перстнях, словно был он купеческий сын.
Смуглый красавец последним из кружки напился.
Кружку взяла и остаток воды допила.
Так и пошло: полюбили друг друга у моря.
Чудный красавец и юная дочь рыбака.
Часто они уплывали в открытое море,
Море им пело волшебные песни свои,
Волны и ветер их буйную страсть охлаждали,
Скалы морские служили приютом любви.
Старый рыбак поседел от тоски и печали:
«Дочка, опомнись, твой милый — бродяга и вор, —
Так ей сказал, — берегись, берегись, Катерина —
Лучше убью, но не выдам тебя на позор!»
Девушка петь и смеяться совсем перестала,
Пала на личико светлое хмурая тень,
Пальцы и губы она себе в кровь искусала,
Словно шальная, ходила она в этот день.
Как-то отец возвратился из города поздно:
«Вот и конец, — он сказал, — молодцу твоему.
В краже поймали. Пойди посмотри, коли любишь.
Там и убили. Туда и дорога ему».
Девушка Катя, накинув платок, убежала.
Город был близко, и возле кафе одного.
Толпы народа… Она их с трудом растолкала,
Бросилась к трупу, лаская, целуя его.
Чудный красавец лежал там уже бездыханный,
Словно заранее чувствовал смертный свой час,
Руки скрестивши, как крылья подстреленной птицы,
Злая улыбка скользила на нежных устах.
Девушка встала — и, бросив проклятья народу,
Не дожидаясь той новой, печальной зари,
Белое платье надела и, словно невеста,
Бросилась в морс с ближайшей высокой скалы.
Шутки морские порою бывают жестоки…
Жил-был рыбак с черноокою дочкой своей.
Дочка угроз от отца никогда не слыхала.
Крепко любил ее старый рыбак Тимофей.

Судили девушку одну

Друзья, я песню вам спою,
Своими видел я глазами:
Судили девушку одну,
Она дитя была годами.
Она просилась говорить,
И судьи ей не отказали.
Когда ж закончила она,
Весь зал наполнился слезами.
«В каком-то непонятном сне.
Он овладел коварно мною,
И тихо вкралась в душу мне.
Любовь коварною змеею.
И долго я боролась с ней,
Но чувств своих не победила,
Ушла от матери родной…
О судьи, я его любила!
Но он другую полюбил,
Стал насмехаться надо мною.
Меня открыто презирал,
Не дорожил, коварный, мною.
Однажды он меня прогнал…
Я отомстить ему решила:
Вонзила в грудь ему кинжал.
О судьи, я его убила!
Прощай, мой мальчик дорогой.
Тебя я больше не увижу.
А судьи, вас, а судьи, вас,
А судьи, вас я ненавижу!»
Девчонка серые глаза.
Свои печально опустила.
Никто не видел, как она.
Кусочск яда проглотила.
И пошатнулася она,
Последний стон ее раздался.
И приговор в руках судьи.
Так недочитанным остался.
Друзья, я песню вам пропел,
Своими видел я глазами:
Сгубили девушку одну,
Она дитя была годами.

* * *

Есть по Чуйскому тракту дорога,
Ездит много по ней шоферов.
Был там самый отчаянный шофер,
Звали Колька его Снегирев.
Он трехтонку, зеленую АМО,
Как родную сестренку, любил.
Чуйский тракт до монгольской границы.
Он на АМО своей изучил.
А на «форде» работала Рая,
И так часто над Чуей-рекой.
Раин «форд» и трехтонная АМО.
Друг за дружкой неслися стрелой.
Как-то раз Колька Рае признался,
Ну а Рая суровой была:
Посмотрела на Кольку с улыбкой.
И по «форду» рукой провела.
А потом Рая Кольке сказала:
«Знаешь, Коля, что думаю я:
Если АМО мой «форд» перегонит,
Значит, Раечка будет твоя».
Как-то раз из далекого Бийска.
Возвращался наш Колька домой.
Мимо «форд» со смеющейся Раей.
Рядом с АМО промчался стрелой.
Вздрогнул Колька, и сердце заныло —
Вспомнил Колька ее разговор.
И рванулась тут следом машина,
И запел свою песню мотор.
Ни ухабов, ни пыльной дороги.
Колька больше уже не видал.
Шаг за шагом все ближе и ближе.
Грузный АМО «форда» догонял.
На изгибе сравнялись машины.
Колька Раю в лицо увидал.
Увидал он и крикнул ей: «Рая!»,
И забыл на минуту штурвал.
Тут машина, трехтонная АМО,
Вбок рванулась, с обрыва сошла.
И в волнах серебрящейся Чуй.
Вместе с Колей конец свой нашла.
На могилу лихому шоферу,
Что боязни и страха не знал,
Положили разбитые фары.
И любимой машины штурвал.
И теперь уже больше не мчится.
«Форд» знакомый над Чуей-рекой.
Он здесь едет как будто усталый,
Направляемый слабой рукой.
Есть по Чуйскому тракту дорога.
Ездит много по ней шоферов.
Был там самый отчаянный шофер,
Звали Колька его Снегирев.

* * *

Чайный домик, словно бонбоньерка,
Палисадник из цветущих роз…
С Балтики пришедшей канонерки,
Как-то раз зашел туда матрос.
Там ему красавица японка.
Напевала песни о любви.
А когда за горы скрылось солнце,
Долго целовалися они.
Утром уходила канонерка.
Трепетал на мачте гордый флаг.
Отчего-то плакала японка,
Отчего-то грустен был моряк.
Незаметно годы пролетели.
Мальчик в доме быстро подрастал.
Серые глаза его блестели.
Он японку мамой называл.
«Где мой папа?» — спрашивал мальчонка,
Не скрывая детских своих слез.
И ему ответила японка:
«Папа твой был с Балтики матрос».
Чайный домик, словно бонбоньерка,
Палисадник из цветущих роз…
С Балтики пришедшей канонерки,
Как-то раз зашел туда матрос.

Сероглазый

Ночами лунными с гитарой семиструнною,
Глазами серыми пленил ты сердце мне.
Когда впервые шла к тебе я ночкой лунною,
Сирень шептала мне о ласке и весне.
Гитара плакала, а мы с тобой смеялися.
Нам было весело в ту ночь, как никогда.
Я лишь тобой, мой сероглазый, любовалася,
И я не знала, что разлюбишь навсегда.
Не ожидала до последнего мгновения,
Что радость прежнюю придется позабыть,
Что на любовь мою ответишь ты презрением,
Захочешь сердце мое бедное сгубить.
Лишь об одном тебя прошу я, как безумная:
Ты уезжай скорее в дальние края,
Чтоб глазки серые, гитара семиструнная.
Ночами лунными не мучали меня.

* * *

В одном прекрасном месте,
На берегу реки.
Стоял красивый домик,
В нем жили рыбаки.
Отец уже был старый,
И мать была стара.
У них было три сына —
Красавцы хоть куда.
Один любил крестьянку,
Другой любил княжну,
А третий — молодую.
Охотника жену.
Любил ее он тайно.
Охотник тот не знал,
Что жизнь его разбита.
И он совсем пропал.
Однажды он собрался.
В лес дальний пострелять.
И встретил он цыганку,
Просил он погадать.
Цыганка молодая.
Умела ворожить,
Все карты разложила —
Не смеет говорить.
«Твоя жена неверна —
Десятка так легла,
А туз виней — могила», —
Она произнесла.
Охотник взволновался,
Цыганке уплатил,
А сам с большой досадой.
Домой поворотил.
Подходит ближе к дому.
И видит у крыльца:
Жена его, злодейка,
В объятьях молодца.
Раздался громкий выстрел —
Младой рыбак упал.
За ним жена-злодейка,
Потом охотник сам.
В одном прекрасном месте,
На берегу реки.
Стоял красивый домик,
В нем жили рыбаки.

* * *

У меня под окном расцветает сирень,
Расцветает сирень голубая.
А на сердце моем пробудилась любовь,
Пробудилась любовь молодая.
Отчего я вчера не дождалась тебя?
Оттого что нашлася другая.
А другая твоя чем же лучше меня,
Разве тем, что косу распускает?
Так иди же ты к ней, к той красотке своей,
Наслаждайся ее красотою!
Про меня позабудь, позабудь навсегда.
Позабуду и я, но не скоро.

* * *

Ты плачь, гитара моя,
Сердцу больно в груди,
Грущу по дому я,
Родная, жди.
    Зачем разлука пришла.
    Туда, где радость была,
    Разбила сердце мое,
    Весенним днем?
Я помню глаз синеву.
И голос родной.
Под старым кленом в саду.
Сидел с тобой.
    Плыла по небу луна,
    От счастья пела струна.
    Коснулся локон кудрей.
    Щеки моей.
Тебя я нежно обнял,
К груди прижал.
 И в губы алые.
Поцеловал.
    При свете радужных звезд.
    Я видел капельки слез.
    «Не трожь цветочек любви», —
    Молила ты.
Я с нежных ножек твоих.
Сорвал капрон.
И, задыхаясь, к груди.
Прижал бутон.
    Легла под кленами ты,
    Спиной примяла цветы,
    В объятьях жаркой любви.
    Минуты шли.
Я полюбил тебя.
Тогда сполна,
Но круто бросила.
Меня судьба.
    Остались только мечты,
    Тот майский вечер и ты.
    Нас разлучил с тобой.
    Военный строй.

* * *

Вечер догорает над Невою,
Тихо в Ленинграде в этот час.
Я хочу, чтоб ты была со мною,
Но тебя со мною нет сейчас.
Припев:
Тихий вечер, теплый вечер…
Я такие вечера люблю.
В этот тихий, теплый вечер.
Для тебя, любимая, пою.
Ты подуй в лицо мне, теплый ветер,
Волосы развей, сильнее дуй,
Ты напомнил ласковые встречи,
Первый настоящий поцелуй.
Припев.
Карточку твою бесценной ношей.
Я ношу в кармане с того дня.
До чего же ты была хорошей!
Горяча к тебе любовь моя.
Припев:
Тихий вечер, теплый вечер..
Я такие вечера люблю.
В этот тихий, теплый вечер.
Для тебя, любимая, пою.

Синий платочек

Синенький скромный платочек.
Был на плечах дорогих.
Ты говорила, что полюбила.
И не взглянешь на других.
    Мы той весной.
    В роще бродили с тобой.
    Мелькал между кочек синий платочек,
    Милый, желанный, родной.
Синенький скромный платочек.
Падал с опущенных плеч,
Как провожала и обещала.
Синий платочек сберечь.
    И пусть со мной.
    Нет сегодня любимой, родной,
    Знаю, с любовью у изголовья.
    Прячешь платок дорогой.
Письма твои получаю —
Слышу твой голос живой,
И между строчек синий платочек.
Снова встает предо мной.
    И в час такой.
    Всюду со мной облик твой:
    Чувствую, рядом, с любящим взглядом,
    Ты постоянно со мной.
Кончится время лихое.
С радостной вестью приду.
Знаю, к порогу снова дорогу.
Я без ошибки найду.
    И вновь весной.
    Рядом с зеленой сосной.
    Мелькнет между кочек синий платочек,
    Милый, желанный, родной.

Черные глаза

Был день осенний,
И листья грустно опадали,
В усталых астрах.
Печаль хрустальная жила.
Грусти тогда с тобою мы не знали,
Ведь мы любили —
И для нас цвела весна.
    Ах, эти черные глаза.
    Меня погубят,
    Их позабыть никак нельзя —
    Они горят передо мной.
    Ах, эти черные глаза!
    Кто их полюбит,
    Тот потеряет навсегда.
    И счастье, и покой.
Был день весенний,
Все, расцветая, ликовало,
Сирень синела,
Будя уснувшие мечты.
Слезы я бесконечно проливала —
Я так любила,
Но со мной прощался ты.
    Ах, эти черные глаза Меня погубят,
    Их позабыть никак нельзя —
    Они горят передо мной.
    Ах, эти черные глаза!
    Кто их полюбит,
    Тот потеряет навсегда.
    И счастье, и покой.

* * *

Шумел камыш, деревья гнулись,
А ночка темная была.
Одна возлюбленная пара.
Всю ночь гуляла до утра.
А поутру они расстались.
Кругом помятая трава.
То не трава была помята —
Измята девичья краса.
Пришла домой, а там спросили:
«Где ты гуляла, где была?»,
Она в ответ: «В саду гуляла,
Домой тропинки не нашла».
Он говорил: «Ругаться будут —
Ты приходи опять сюда».
Она пришла — его там нету,
Уже не будет никогда.
Она платок к лицу прижала.
И горько плакать начала:
«Кому ж краса моя досталась,
Кому ж я счастье отдала».
Шумел камыш, деревья гнулись,
А ночка темная была.
Одна возлюбленная пара.
Всю ночь гуляла до утра.

* * *

Окрасился месяц багрянцем,
И волны бушуют у скал.
«Поедем, красотка, кататься,
Давно я тебя не катал».
«Охотно я еду кататься,
Я волны морские люблю.
Дай парусу полную волю,
Сама же я сяду к рулю».
«Ты правишь в открытое море,
Где с бурей не справиться нам.
В такую шальную погоду.
Нельзя доверяться волнам».
«Нельзя, говоришь? Почему же.
В минувшей той нашей судьбе,
Ты вспомни, изменник коварный,
Как я доверялась тебе!
Меня обманул ты однажды.
Сейчас я тебя провела:
Смотри же, вот нож мой булатный,
Который с собой я взяла!»
И вот, пораженный замахом,
Не мог он в глаза ей взглянуть.
Она в него нож свой вонзила,
Потом в свою белую грудь.
Всю ночь непогода гуляла,
И волны кипели у скал.
Наутро на волнах остались.
Лишь щепки того челнока.

В ГАВАНЬ ЗАХОДИЛИ КОРАБЛИ Уличные песни

* * *

В гавань заходили корабли,
Большие корабли из океана.
В таверне веселились моряки.
И пили за здоровье капитана.
В таверне были гам и духота.
Матросы все пленялись танцем Мэри.
Не танец так пленял их — красота.
Внезапно с шумом распахнулись двери.
В дверях стоял наездник молодой,
Его глаза, как молнии, сверкали.
Наездник был красивый сам собой.
Его все знали как ковбоя Гарри.
И моряки воскликнули гурьбой:
«Эй, Гарри, ты не наш, не с океана!»
«Мы, Гарри, посчитаемся с тобой!» —
Раздался пьяный голос капитана.
И в воздухе сверкнули два ножа.
Матросы затаили все дыханье.
Все знали, капитана как вождя.
И мастера по делу фехтованья.
Но Гарри был суров и молчалив.
Он знал, что ему Мэри изменила.
Он молча защищался у перил.
И Мэри в этот миг его любила.
Со стоном повалился капитан.
А губы Мэри тихо прошептали:
«Погиб пират — пусть плачет океан»
Кровь капала с ножа ковбоя Гарри.
В гавань заходили корабли,
Большие корабли из океана.
В таверне веселились моряки.
И пили уж за Гарри — атамана.

Девушка из маленькой таверны

Девушку из маленькой таверны.
Полюбил суровый капитан,
Девушку с глазами дикой серны.
И румянцем ярким, как тюльпан.
Полюбил за пепельные косы,
Алых губ нетронутый коралл,
В честь которых пьяные матросы.
Поднимали не один бокал.
Сколько раз с попутными ветрами.
Из далеких и богатых стран,
Белый бриг с туземными коврами.
Приводил суровый капитан.
Словно рыцарь сумрачный, но верный,
Он спешил на милый огонек:
К девушке из маленькой таверны,
К девушке — виновнице тревог.
А она спокойно, величаво.
Принимала ласку и привет,
Но однажды гордо и лукаво.
Бросила безжалостное «нет!».
Он ушел покорный и унылый,
Головою буйною поник.
А наутро чайкой белокрылой.
Далеко маячил в море бриг.
В этот год, предчувствуя награду,
Несмотря на штормы и туман,
Белый бриг из Персии в Канаду.
Снова вел суровый капитан.
Словно рыцарь сумрачный, но верный,
Он спешил на милый огонек:
К девушке из маленькой таверны,
К девушке — виновнице тревог.
Он не видел пьяного матроса,
Грубые не слышал голоса,
Только видел пепельные косы,
Серые пугливые глаза.
Но, войдя в завесу из тумана,
Налетел на скалы белый бриг.
Пенистые волны океана.
Судно поглотили в один миг.
И никто не мог сказать, наверно,
Почему в вечерний поздний час.
Девушка из маленькой таверны.
С океана не спускает глаз.
Вновь никто не понял из таверны,
Даже сам хозяин кабака —
Девушка с глазами дикой серны.
Бросилась в пучину с маяка.

Девушка из Нагасаки

Он — капитан, и родина его — Марсель.
Он обожает ссоры, брань и драки.
Он курит трубку, пьет крепчайший эль.
И любит девушку из Нагасаки.
У ней следы проказы на руках,
На ней татуированные знаки.
И вечерами джигу в кабаках.
Танцует девушка из Нагасаки.
У ней такая маленькая грудь,
А губы, губы алые, как маки.
Уходит капитан в далекий путь,
Целует девушку из Нагасаки.
Когда жестокий шторм, когда ревет гроза,
И в тихие часы, сидя на баке,
Он вспоминает карие глаза.
И бредит девушкой из Нагасаки.
Кораллов нити красные, как кровь,
И шелковую блузку цвета хаки,
И верную и нежную любовь.
Везет он девушке из Нагасаки.
И вот вернулся он, спешит, едва дыша,
И узнает, что господин во фраке,
Однажды накурившись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.
У ней такая маленькая грудь,
А губы, губы алые, как маки…
Ушел наш капитан в далекий путь,
Не видев девушки из Нагасаки.

* * *

Дорога в жизни одна,
В могилу всех сводит она,
И как ты по ней ни пойдешь,
Ты смерть свою всюду найдешь.
Есть в Батавии маленький дом.
На окраине в поле пустом.
Там ночью гуляют и пьют,
Все выпьют и снова нальют.
Там ровно в двенадцать часов.
Слуга поднимает засов.
И снова гуляют и пьют,
И песню такую поют:
Один раз в жизни живешь.
Что можешь, от жизни берешь.
Днем раньше, днем позже умрешь,
Но прошлого ты не вернешь.
Из-за пары растрепанных кос.
С оборванцем подрался матрос:
Подстрекаемый шумной толпой,
Оборванца ударил рукой.
И сцепились два тела, дрожа,
И скрестились два острых ножа.
Оборванец был молод и смел,
Одолеть он матроса сумел.
И чтоб лучше врага рассмотреть,
Он решил перед трупом присесть.
Но тотчас же над ним застонал:
Он по родинке брата узнал.
Тут в дом через узенький двор.
Вошел полицейский дозор.
Оборванец был дерзок и смел,
Поднял брата и громко запел:
Один раз в жизни живешь.
Что можешь, от жизни берешь.
Днем раньше, днем позже умрешь,
Но прошлого ты не вернешь.

В Кейптаунском порту

В Кейптаунском порту.
С какао на борту.
«Жанетта» поправляла такелаж.
Но прежде, чем идти.
В далекие пути,
На берег был отпущен экипаж.
Идут сутулятся,
Вливаясь в улицы,
И клеши новые полощет бриз…
Они спешат туда,
Где можно без труда.
Найти веселых женщин и вино:
Там чувства продают,
Недорого берут,
И многое для них разрешено.
Там пиво пенится,
И пить не ленятся,
И ласки грубые волнуют кровь.
Но с ночи в этот порт.
Ворвался пакетбот,
Залитый серебром прожекторов,
И вот — едва рассвет —
Сидят в таверне «Кэт»
Две дюжины английских моряков:
Здесь все повенчано.
С вином и женщиной,
И юбки узкие трещат по швам.
Зайдя в тот балаган,
Увидев англичан,
Французы стали шутки отпускать,
Один гигант француз.
По прозвищу Бутуз.
Решил на стойке склянки отбивать.
Но боцман Даунинг.
Достал свой браунинг,
И как подкошенный упал гигант.
В командах моряков,
Рассерженных волков,
Товарищей не бросили в беде,
И, кортики достав,
Поправ морской устав,
Они сошлись, как тысяча чертей.
На клеши новые,
Полуметровые.
Ручьями алыми полилась кровь.
Уж больше не пройдут.
По палубе на ют.
Четырнадцать отважных моряков.
Уйдут суда без них,
Безмолвных и чужих,
Не будет их манить свет маяков,
Не быть им в плаваньи,
Не видеть гавани,
И не искать утех на берегу.
Им не ходить туда,
Где можно без труда.
Найти веселых женщин и вино,
Где чувства продают,
Недорого берут,
И многое для них разрешено,
Где пиво пенится,
И жить не ленятся,
Но так легко порой вскипает кровь.

Девушка в серенькой юбке

Когда в море горит бирюза,
Опасайся шального поступка.
У нее голубые глаза.
И дорожная серая юбка.
Увидавши ее на борту,
Капитан вылезает из рубки.
И становится с трубкой во рту.
Возле девушки в серенькой юбке.
Говорит про оставшийся путь.
И как будто любуется шлюпкой,
А сам смотрит на девичью грудь.
И на ножки под серенькой юбкой.
Капитан, курс неверный смени,
Не поддайся порывам зюйд-веста.
Эта мисс из богатой семьи.
И шикарного лорда невеста.
Но под утро в каюте лежит.
Позабыта заветная трубка.
И такая простая на вид.
Вся измятая серая юбка.
Капитан снова с трубкой во рту.
Синий дым извлекает из трубки.
А в далеком английском порту.
Плачет девушка в серенькой юбке.

Джон Грэй

В Одессу — порт торговый —
Прибыл корабль новый,
Из Аргентины привез он песню.
Песенка интересна,
Напев ее чудесный,
Название — «Джон Грэй».
В стране далекой Юга,
Там, где не злится вьюга,
Жил-был красавец Джон Грэй-техассц.
Он был большой повеса.
И силой с Геркулеса,
Славен как Дон-Кихот.
Рита и крошка Нелли.
Увлечь его сумели,
Часто в любви им клялся обеим.
Часто порой вечерней.
Он танцевал в таверне.
Танго или фокстрот.
Но вот уж две недели.
Джон Грэй не видит Нелли.
Рита с усмешкой шепчет коварно:
«Нелли тебя забыла,
Время проводит мило.
С Гарри в «Отеле Роз».
Джон Грэй спешит к отелю,
В номер неверной Нелли,
Тихо стучится. Слышит: «Войдите».
Нелли застал он в паре,
С юным коварным Гарри,
Вот что он ей сказал:
«Ваша подруга Рита.
Очень на вас сердита,
Шлет вам подарок, просит: примите.
Вы же не будьте строги —
Я так устал с дороги —
Дайте стакан вина.
Я пью за честь ковбоя.
Я пью за вас обоих:
За крошку Нелли и Гарри тоже.
Счастье у Джона будет,
Джон Грэй его добудет.
Джон Грэй всегда таков».
Кинжал в руке у Джона.
Тихо, без слов и стона.
С грудью пробитой Нелли упала.
Гарри вскочил на ноги.
Джон Грэй кричит: «С дороги!»,
В Гарри вонзил кинжал.
И вот при лунном свете.
Лежат два трупа вместе:
Один — труп Нелли, другой — труп Гарри.
Пейте — вина всем хватит.
Джон Грэй за всех заплатит.
Джой Грэй богаче всех.
При лунном свете — пары.
Звенят, гремят гитары.
Танцуют всюду фокстрот и танго.
Пейте — вина всем хватит.
Джон Грэй за всех заплатит.
Но за измену — нож!

Танго цветов

Дочь рудокопа Джаней,
Вся извиваясь, как змей,
Танцует «Танго цветов»,
Даря, матросу любовь.
Выводят скрипки мотив,
Что так безумно красив.
Но что такое бонтон.
Не знает грязный притон.
Однажды в этот притон.
Зашел красавец барон,
Увидел крошку Джаней,
Что извивалась, как змей.
При свете тусклых огней.
Барон подходит к Джаней,
Среди бандитов, воров.
Танцует «Танго цветов».
И говорит он Джаней:
«Ты будешь Музой моей,
Бросай свой грязный притон,
Войди в мой дивный салон.
Ходить ты будешь в шелках,
Купаться будешь в духах,
Среди персидских ковров.
Станцуем «Танго цветов».
Матрос был очень ревнив.
Он слышит, голос игрив.
Он видит крошку Джаней,
Барона видит он с ней.
Шагнул к барону матрос —
С кинжалом руку занес,
И, хоть был полон весь зал,
Вонзил в барона кинжал.
Барон со стоном упал,
И ахнул в ужасе зал.
И тут — понятно без слов —
Прервалось «Танго цветов»,
Но вновь танцует Джаней,
Вся извиваясь, как змей,
А вместо свадебных роз.
Рыдают скрипки без слез.

Шумит ночной Марсель

Шумит ночной Марсель.
В «Притоне трех бродяг»,
Там пьют матросы эль,
И девушки с мужчинами жуют табак.
Там средь вина и чар.
Сильней горят глаза,
Царит всю ночь разврат,
И руки тянутся к ножам за пояса.
Там жизнь недорога.
Опасна там любовь.
Недаром негр-слуга.
Так часто по утрам стирает с пола кровь.
Как вдруг в перчатках черных дева.
В «Притон бродяг» вошла несмело.
Она за стол дубовый села.
Совсем, совсем одна.
И в «Притоне трех бродяг»
Стало тихо в первый раз,
И никто не мог никак.
Оторвать от девы глаз.
Лишь один блестящий взор.
Из угла, как жар, горел:
Жак Монах — апаш и вор —
Пил вино белей, чем мел.
И, не допив вино,
Он к даме поспешил.
И, сняв с плечей манто,
На быстрый танец крошку Мэри пригласил.
Но в этот самый миг.
Открылась дверь в притон.
Раздался тихий вскрик,
И замолчал тотчас оркестра мерный звон.
И опять затих притон,
Увидав морского льва.
Это он — бесстрашный Джон.
Перед ним дрожит толпа.
Джон на этот раз не стал.
Занимать отдельный стол.
На пороге он стоял,
Устремив на Мэри взор.
И, увидев этот взгляд,
Жак Монах на миг застыл…
Но не тот «Притон бродяг»,
Чтобы вечер тихо плыл.
Шумит ночной Марсель.
В «Притоне трех бродяг»,
Там пьют матросы эль,
И девушки с мужчинами жуют табак.
Под этот самый шум.
Джон выхватил кинжал.
И вмиг без лишних дум.
На Жака безоружного, как зверь, напал.
Но Жак успел схватить.
Нож острый со стола.
И им же поразить.
Рассвирепевшего так Джона-моряка.
И упал бесстрашный.
Джон Возле ног прекрасной Мэри.
Лишь успел сказать им он:
«Вы за мной закройте двери…»
Шумит ночной Марсель.
В «Притоне трех бродяг»,
Там пьют матросы эль,
И девушки с мужчинами жуют табак.

* * *

В далеком Рио спят корабли.
А в темном баре зажглись огни:
Там увлекаются, там наслаждаются,
И пьют бокалами шипучее вино.
Один лишь парень сидит грустит.
Его Марьяна с другим кружит.
Она танцует, его волнует.
И на вопросы ничего не говорит.
Тогда ей парень букет несет.
Марьяна в руки его берет.
Букет приняла, захохотала.
И по цветочку разбросала на паркет.
Мой милый мальчик, ты не грусти.
Мы в шумном барс, где нет любви.
Ведь там, где женщины с вином обвенчаны,
Любовь и совесть уже пропиты давно.
В далеком Рио давно все спят.
А в шумном баре огни горят:
Там увлекаются, там наслаждаются,
И пьют бокалами шипучее вино.

Маргарита

Было то в притоне Сан-Франциско…
Там шумит огромный океан.
Там однажды утром, на рассвете,
Разыгрался сильный ураган.
Девушку там звали Маргарита,
И она красивою была.
За нее лихие капитаны.
Часто выпивали до утра.
Маргариту многие любили,
Но она любила всех шутя.
За любовь ей дорого платили,
За красу дарили жемчуга.
Но однажды в тот притон явился.
Статный чернобровый капитан.
Белоснежный китель и тельняшка.
Плотно облегали его стан.
Сам он жил когда-то в Сан-Франциско.
И имел красивую сестру.
После долгих лет своих скитаний.
Прибыл он на родину свою.
Быстро капитан успел напиться —
В нем кипели страсти моряка —
И дрожащим голосом от страсти.
Подозвал девчонку с кабака.
Маргарита легкою походкой.
Тихо к капитану подошла.
И в кабину с голубою шторкой.
Капитана быстро увела.
Ночь прошла, и утро наступило.
Голова болела после ласк…
И впервые наша Маргарита.
С капитана не сводила глаз.
Маргарита легкою походкой.
Снова к капитану подошла.
И спросила: знает ли он Смита,
Смита — ее брата-моряка?
Капитан при этом тихо вздрогнул:
Девушка была его сестрой!
«Милая сестренка Маргарита,
Что же натворили мы с тобой!»
Тут раздался выстрел пистолетный.
Маргаритин труп на пол упал.
Смит стоял задумчиво и хмуро,
Пистолет дымящийся держал.
Было то в притоне Сан-Франциско.
Там шумит огромный океан.
Бросился с высокого обрыва.
Статный чернобровый капитан.

Юнга Билл

На корабле матросы злы и грубы.
Бранит их в рупор старый капитан.
У юнги Билла стиснутые зубы,
Он видит берег сквозь густой туман.
На берегу осталась крошка Мэри.
Она стоит в тумане голубом.
А юнга Билл ей верит и не верит.
И машет ей подаренным платком.
Припев:
В гавани, далекой гавани.
Пары разводят с океанов корабли.
Они из гавани уходят в плаванье,
Они идут на край земли.
Вернулся Билл из Северной Канады:
«А ну, друзья, налейте мне вина —
Мне за здоровье Мэри выпить надо,
За ту любовь, что дарит мне она!»
Но тут в таверне распахнулись двери.
Глаза у Билла вылезли на лоб:
Пред ним стояла вся в смущеньи Мэри,
А рядом с ней огромный боцман Боб.
Припев.
«Послушай, Боб, поговорим короче,
Как подобает старым морякам.
Я опоздал всего лишь на две ночи,
Но остальные даром не отдам!»
Сверкнула сталь, сошлись в бою матросы.
Как лев, дерется юнга молодой.
Они дрались за пепельные косы,
За крошки Мэри образ голубой.
Припев.
Но весь исход был предрешен заране:
Ударил в цель пиратский Бобов нож,
Хоть он всего лишь руку Биллу ранил,
Но Билл осел, как вспоротый мешок.
Года, как чайки в море, пролетали.
И Билл давно ту драку позабыл.
Теперь его не юнгой Биллом звали,
А называли: старый боцман Билл.
Припев:
В гавани, далекой гавани.
Пары разводят с океанов корабли.
Они из гавани уходят в плаванье,
Они идут на край земли.

Мичман Джон

Пал ночной туман.
Грозен океан.
Мичман Джон угрюм и озабочен.
Получив приказ:
Прибыть через час,
Мичман Джон не может быть неточен.
    И, сжимая руль,
    Прямо в Ливерпуль.
    Он ведет корабль рукою твердой.
    Вглядываясь в мрак,
    Закурил моряк,
    Вдаль глядит уверенно и гордо.
Припев:
Терпи немного,
Держи на борт.
Ясна дорога.
И близок порт.
Ты будешь первым —
Не сядь на мель.
Чем крепче нервы,
Тем ближе цель!
Так летят они,
Погасив огни,
Рассекая мощную пучину.
Вдруг ужасный гул.
Судно сотряснул:
«Истребитель» налетел на мину.
    Шум и гам, и крик…
    Джон в единый миг.
    Загрузил всю шлюпку экипажем.
    И, блюдя закон,
    Сам последний он.
    Вплавь пустился, напевая даже.
Припев.
Бешеной волной.
На берег пустой.
Мичман Джон был выброшен под утро.
Там нашла его.
Кэтти из Глазго,
Та, чьи зубки блещут перламутром.
    Глядя ей в глаза,
    Мичман Джон сказал:
    «Я люблю Вас, Кэтти, словно море!»
    И ему в ответ.
    Улыбнулась Кэт:
    «Это все есть в брачном договоре!»
Припев:
Терпи немного,
Держи на борт.
Ясна дорога —
И близок порт.
Ты будешь первым —
Не сядь на мель.
Чем крепче нервы,
Тем ближе цель!

* * *

В далекой солнечной и знойной Аргентине,
Где солнце южное сверкает, как опал,
Где в людях страсть пылает, как огонь в камине,
Ты никогда в подобных странах не бывал.
В огромном городе, я помню, как в тумане,
С своей прекрасною партнершею Марго.
В одном большом американском ресторане.
Мы танцевали аргентинское танго.
Ах, сколько счастья дать Марго мне обещала,
Вся извиваясь, как гремучая змея,
Ко мне в порывах страсти прижимаясь,
А я шептал: «Марго, Марго, Марго моя!»
Но нет, не долго мне пришлось с ней наслаждаться…
Сюда повадился ходить один брюнет:
Тайком с Марго стал взглядами встречаться,
Он был богат и хорошо одет.
И вот Марго им увлекаться стала.
Я попросил ее признаться мне во всем.
Но ничего моя Марго не отвечала —
Я как и был, так и остался ни при чем.
А он из Мексики, красивый сам собою,
И южным солнцем так и веет от него.
«Поверь, мой друг, пора расстаться нам с тобою!» —
 Вот что сказала мне прекрасная Марго.
И мы расстались, но я мучался ужасно,
Не пил, не ел и по ночам совсем не спал.
И вот в один из вечеров прекрасных.
Я попадаю на один шикарный бал.
И там среди мужчин, и долларов, и франков.
Увидел я свою прекрасную Марго.
Я попросил ее изысканно-галантно.
Протанцевать со мной последнее танго.
И вот Марго со мной, как прежде, танцевала.
И муки ада я в тот вечер испытал!
Сверкнул кинжал — Марго к ногам моим упала…
Вот чем закончился большой шикарный бал.

* * *

Они стояли на корабле у борта.
Он перед, ней — с протянутой рукой.
На ней был шелк, на нем — бушлат потертый,
Но взор горел надеждой и мольбой.
Припев:
А море грозное ревело и вскипало,
На скалы черные летел за валом вал,
Как будто море чьей-то жертвы ожидало.
Стальной гигант кренился и стонал.
Он говорил: «Сюда взгляните, леди,
Где над волной взлетает альбатрос,
Моя любовь нас приведет к победе,
Хоть знатны Вы, а я простой матрос».
Припев.
Но на слова влюбленного матроса.
С презреньем леди свой опустила взор.
Душа взметнулась в нем, как крылья альбатроса —
И бросил леди он в бушующий простор!
Припев.
А поутру, когда заря всходила,
В приморском кабаке один матрос рыдал,
Он пил свой ром среди пустых бутылок.
И пьяным голосом кого-то призывал.
Припев:
А море грозное ревело и вскипало,
На скалы черные летел за валом вал,
Как будто море новой жертвы ожидало.
Стальной гигант кренился и стонал.

* * *

Бог, скажи, зачем ты создал море?
Это можно было избежать.
Море, море — это наше горе.
Разве сможет кто это понять?
Припев:
Сердце возьмет тоска.
Водка затуманит взор.
И невольно возникает.
Откровенный разговор.
На море любовь меня не встретит,
И не радо сердце, что весна.
А в иллюминатор солнце светит.
И кому такая жизнь нужна?
Припев.
Милая, ты встанешь утром рано,
Хоть немного вспомни обо мне.
Может, по причалу хожу пьяный,
Может быть, лежу уже на дне.
Припев.
Бог, скажи, зачем ты создал море?
Это можно было избежать.
Море, море — это наше горе.
Разве сможет кто это понять?
Припев:
Сердце возьмет тоска.
Водка затуманит взор.
И невольно возникает.
Откровенный разговор.

РАССКАЖУ ПРИМЕР СУДЬБЫ ДУРАЦКОЙ Уличные песни

* * *

Деревья с листьев опадают — ёксель-моксель,
Должно быть, осень подошла.
Ребят всех в армию забрали — хулиганов, —
Должно быть, очередь моя.
А на столе лежит повестка — шесть на девять —
В районный райвоенкомат.
Мамаша в обморок упала — с печки на пол, —
Сестра сметану пролила.
А медицинская комиссья — в голом виде —
Смотрела спереди и в зад.
Потом, часок посовещавшись — для порядку, —
Копейкин годен — говорят.
Кондухтер дал свисток протяжный — очень длинный, —
И паровозик загудел.
А я молоденький мальчишка — лет семнадцать —
На фронт германский полетел.
Вот прибыл я на фронт германский — в полвторого,
И что ж я вижу вкруг себя:
Над нами небо голубое — с облаками, —
Под нами черная земля.
Лишь только сели мы обедать — щи да кашу, —
Бежит начальник номер два (старшина).
«Ох, что ж вы, братцы-новобранцы, матерь вашу,
Жестокий бой уж начался».
Летят по небу самолеты — бонбовозы, —
Снаряды рвутся надо мной.
А я мальчонка лет семнадцать — двадцать восемь —
Лежу с оторванной ногой (а зубы рядом).
Ко мне подходит сенитарка — звать Тамарка —
«Давай я рану первяжу.
И в сенитарную машину — студебекир —
С собою рядом положу (для интереса)».
И понесла меня машина — студебекир —
Через поля, через мосты.
А кровь лилась со страшной раны — прямо наземь, —
Мочила вату и бинты.
Вернусь домой под самый ужин — всем не нужен —
С одной оторванной ногой.
Жане не нужен, ох, не нужен — ох, не нужен —
Зальюсь горючею слезой.
Поставлю хатку край деревни — восемь на семь —
И стану водкой торговать.
А вы, друзья, не забывайте — Афанасий, —
Ходите водку выпивать.

* * *

Расскажу пример судьбы дурацкой.
И начну я с жизни холостяцкой.
Сами вы, конечно, посудите —
К холостому в комнату войдите.
Тапочки, галоши и ботинки,
Галстуки, манжеты и резинки,
Баночки, коробочки из жести.
На полу валяются все вместе.
Сам же обитатель, как в дурмане,
Дремлет на продавленном диване.
На столе недопитый коньяк,
Под столом бутылок целый ряд.
Выбрал наконец себе я жёнку —
Очень симпатичную девчонку.
Стал держаться самых честных правил.
Крест себе на выпивке поставил.
Жёнка отдалась по мне заботам:
Голову мне мыла по субботам,
Нежила и холила, как пташку,
По утрам варила с маслом кашку.
Кончился наш месяц тот медовый.
Завела она порядок новый:
Всех друзей-товарищей отшила,
В парк гулять на шворочке водила.
Ей кино, концерты да балеты —
Всю дорогу доставай билеты.
Всё духи, помады да наряды,
А бутылки, значит, мне не надо.
Стала надувать супруга губки,
Ревновать буквально к каждой юбке.
И тарелкой или ж венским стулом.
Стала бить по ребрам и по скулам.
Рассказать всех бед я не сумею.
Лучше б мне петелечку на шею!
Лучше быть немытым и голодным,
Но зато счастливым и свободным.

* * *

Стою я раз на стреме,
Гляжу в чужой карман.
Как вдруг ко мне подходит.
Незнакомый мне граждан.
И говорит мне тихо:
«Куда бы нам пойти,
Где б могли мы лихо.
Время провести?
Чтоб были там девчоночки,
Чтоб было там вино.
А сколько будет стоить —
Так это все равно».
А ему отвечаю:
«На Лиховке вчера.
Последнюю малину.
Прикрыли фраера».
А он мне говорит: «В Марселе.
Есть такие кабаки!..
Такие там девчоночки,
Такие бардаки!
Там девочки танцуют голые,
Там дамы в соболях,
Лакеи носят вина,
А воры носят фрак».
И с этими словами.
Незнакомый мне граждан.
Отмычкой отмыкает.
Свой шикарный чемодан.
Он предлагал нам деньги.
И жемчугу стакан,
Чтоб мы ему передали.
Советского завода план.
Последняя малина.
Собралась на совет:
Советские разбойнички.
Врагу сказали «нет!».
Мы взяли этого субчика,
Отняли чемодан,
Забрали денег кучу.
И жемчугу стакан.
Потом его передали.
Властям НКВД.
И я его по тюрьмам.
Уж не встречал нигде.
Нас власть благодарила,
Жал руку прокурор,
А после посадил нас.
Под усиленный надзор.
Сижу я за решеткой,
Одну имею цель:
Эх! Как бы мне увидеть.
Эту самую Марсель!
Где девочки танцуют голые,
Где дамы в соболях,
Лакеи носят вина,
А воры носят фрак.

ПЕСЕНКА О КЛОПАХ

Друзей так много в этом мире.
Для друга я на все готов.
Живет, живет в моей квартире.
Семейство рыженьких клопов.
Знаком мне с детства каждый клопик.
И всю их дружную семью.
По цвету глаз и острой попе.
Издалека я узнаю.
Я договорник сепаратный.
Сумел с клопами заключить.
И нашей дружбы, столь приятной,
Дезинсекталем не разлить.
Но как-то утром в полвосьмого.
Один в постели, в полутьме.
Я своего клопа родного.
Размазал пальцем по стене.
С тех пор клопы — ой-ой-ой-ой! — лютуют,
Кипит их весь клопиный род.
И даже черненьких ловлю я.
Клопов тропических широт.
Клопов так много в этом мире,
И каждый съесть меня готов.
И только в ванной и сортире.
Я отдыхаю от клопов.

* * *

Папка мой давно в командировке,
И нескоро возвратится он.
Каждый день приходит дядька Вовка,
Мамке он принес одеколон.
Мамка моя стала нехорошей,
Перестала куклы покупать,
Потому что к мамке каждый вечер.
Дядька Вовка ходит ночевать.
И как только вечер наступает,
Мамка меня рано ложит спать,
Комнату на ключик закрывает,
Не велит с кроватки мне вставать.
Я таким не буду, как мой папка,
И женюсь я лет под сорок пять.
А жене своей скажу я строго:
Дядьку Вовку в дом к нам не пускать.

ТЕТЬ ШУРА

В нашем доме, в нашем доме теть Шура —
Очень видная фигура.
И все соседи в доме говорят,
Что тетя Шура просто клад.
Теть Шура, теть Шура, теть Шура —
Вот такая вот фигура.
И все соседи с чувством говорят,
Что тетя Шура просто клад.
Как-то раз, да как-то раз сосед наш сдуру.
Забрался на тетю Шуру.
Но изменился вскоре он с лица,
Когда закапало с конца.
Теть Шура, теть Шура, теть Шура —
Вот такая вот профура.
И все соседи с чувством говорят,
Что тетя Шура просто блядь.

Я БИЛ ЕГО В БЕЛЫЕ ГРУДИ

Я бил его в белые груди,
Срывал на груди ордена.
Ох, люди, ох, русские люди,
Родная моя сторона!
Я был батальонный разведчик,
А он писаришка штабной.
Я был за Россию ответчик,
А он спал с моею женой.
Ах, Клава, любимая Клава,
Неужто судьбой суждено,
Чтоб ты променяла, шалава,
Меня на такое говно.
Меня — на такую скотину!
Да я бы срать рядом не стал!
Ведь я от Москвы до Берлина.
По трупам фашистским шагал!
Шагал, а потом в лазарете.
На койке больничной лежал.
И плакали сестры, как дети,
Пинцет у хирурга дрожал.
Дрожал и сосед мой рубака —
Полковник и дважды Герой.
Он плакал, закрывшись рубахой,
Скупою слезой фронтовой.
Скупою слезой фронтовою.
Гвардейский рыдал батальон,
Когда я геройской Звездою.
От маршала был награжден.
Потом мне вручили протезы.
И быстро отправили в тыл.
Красивые крупные слезы.
На литер кондуктор пролил.
Пролил, ну а после, паскудник,
С меня он содрал четвертак.
Ох, люди, ох, русские люди,
Ох, люди, ох, мать вашу так!
К жене, словно вихрь, я ворвался,
И Клавочку стал я лобзать.
Я телом жены наслаждался.
Протез положил под кровать.
Болит мой осколок железа.
И давит пузырь мочевой.
Полез под кровать за протезом,
А там писаришка штабной.
Я бил его в белые груди,
Срывал на груди ордена.
Ох, люди, ох, русские люди,
Родная моя сторона!

* * *

Глухо лаяли собаки.
В затихающую даль.
Я явился к вам во фраке.
Элегантный, как рояль.
Вы лежали на диване.
Двадцати неполных лет.
Молча я сжимал в кармане.
Леденящий пистолет.
Пистолет был кверху дулом —
Из кармана мог стрелять.
Я стоял и думал, думал:
Убивать — не убивать.
Но от сытости и лени.
Превозмочь себя не мог.
Вы упали на колени.
У моих красивых ног.
На коленях вы стояли.
У моих красивых ног.
И безумно целовали.
Мой начищенный сапог.
Выстрел был, сверкнуло пламя.
Ничего уже не жаль.
Я лежал к дверям ногами.
Элегантный, как рояль.

* * *

Поспели вишни в саду у дяди Вани,
У дяди Вани поспели вишни.
А дядя Ваня с тетей Груней нынче в бане.
А мы под вечер погулять как будто вышли.
Припев:
А ты, Григорий, не ругайся,
Ты, Петька, не кричи.
А ты, с кошелками, не лезь поперед всех.
Поспели вишни в саду у дяди Вани.
А вместо вишен теперь веселый смех.
«Ребята, главное — спокойствие и тише —
И не заметят, не, не заметят.
А как заметят, так мы воздухом здесь дышим», —
Сказал с кошелкою соседский парень Петька.
Припев.
А ну-ка, Петька, давай скорее кепку.
А он черешню в рубаху сыпал.
Ох, видно, Витька, перегнул ты слишком ветку.
И вместе с вишнями сейчас в осадок выпал.
Припев.
Пусть дядя Ваня купает тетю Груню.
В колхозной бане, отличной бане.
Мы тете Груне все «спасибо» скажем дружно.
И дяде Ване, уж конечно, дяде Ване.
Припев:
А ты, Григорий, не ругайся,
Ты, Петька, не кричи.
А ты, с кошелками, не лезь поперед всех.
Поспели вишни в саду у дяди Вани.
А вместо вишен теперь веселый смех.

* * *

Надену я черную шляпу,
Поеду я в город Анапу,
И выйду на берег морской.
С своей непонятной тоской.
Я сяду на пляж, разомлею,
О жизни своей пожалею.
И жизнь до конца просижу.
На этом соленом пляжу.
Волна будет мчать за волною,
Беседовать тихо со мною,
Тереться о берег морской.
С своей непонятной тоской.
Не раз в своей жизни невзрачной.
Хотел я под поездом дачным.
Решить наболевший вопрос.
С улыбкою из-под колес.
В тебе, о морская пучина,
Погибнет роскошный мужчина,
Который сидел на песке.
В своей непонятной тоске.
И каждый, увидевши гроб,
Поймет, что страдалец утоп:
Он долго сидел на песке.
В своей непонятной тоске.
Останется черная шляпа,
Останется город Анапа.
Останется берег морской.
С своей непонятной тоской.

* * *

Ты ножкой двинула лишь на вершок,
Какао вылила ко мне в мешок.
Припев:
Связал нас черт с тобой, связал нас черт с тобой,
Связал нас черт с тобой веревочкой одной.
Сидели мы с тобой на леднике.
Какао хлюпало в моем мешке.
Припев.
Ты камень сбросила да с высоты.
Разбила голову и сердце ты.
Припев.
Связался я с тобой, теперь боюсь.
Боюсь теперь с тобой не развяжусь.
Припев.
Ты по карнизу шла — я страховал.
Ты загремела вниз, а я сказал:
Лети же, черт с тобой, лети же, черт с тобой,
Связал нас черт с тобой веревочкой одной.

* * *

Раз глядел я между кралечке в разрез —
Я имел надежду, а теперь я — без.
Припев:
Ох, какая драма! Пиковая дама.
Жизнь мне всю испортила мою.
И теперь я бедный, и худой и бледный,
Здесь, на Дерибасовской, пою.
Мальчики, на девочек не кидайте глаз:
До копейки денежек вытащат из вас!
Припев.
Дамочка, взгляните: я у ваших ног!
Впрочем, извините, — вот вам кошелек.
Припев.
Пиковая дама отшумит давно.
Говорила мама: не ходи в кино.
Припев.
Если бы послушал бы мамочку малец,
Он тогда б не кушал бы этот баландес.
Припев.
Девочки на воле — я сижу в тюрьме.
Но мечтаю вскоре видеть их… во сне.
Припев.
Вот и все исходы, и последний шмон.
Выйду на свободу — выжатый лимон.
Припев.
Раз глядел я между кралечке в разрез.
Я имел надежду, а теперь я — без.
Припев:
Ох, какая драма! Пиковая дама.
Жизнь мне всю испортила мою.
И теперь я бедный, и худой и бледный,
Здесь, на Дерибасовской, пою.

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО

Вы скажете: бывают в жизни шутки,
Поглаживая бороду свою…
Но тихому аидише-малютке.
Пока еще живется, как в раю.
Пока ему совсем еще не худо,
А даже и совсем наоборот.
И папа, обалдевши от талмуда,
Ему такую песенку поет:
Припев:
Все будет хорошо. К чему такие спешки?
Все будет хорошо. И в дамки выйдут пешки.
И будет шум и гам. И будет счет деньгам.
И дождички пойдут по четвергам.
Но все растет на этом белом свете.
И вот уже в компании друзей.
Все чаще вспоминают наши дети,
Что нам давно пора «ауфвидерзейн».
И вот уже загнал папаша где-то.
Подтяжки и гамаши, и костюм,
Ведь Моне надо шляпу из вельвета.
Влюбился Монька в Сару Розенблюм.
Припев.
Вы знаете, что значит пожениться.
Такие получаются дела.
Но почему-то вместо единицы.
Она ему двойняшек принесла.
Теперь уже ни чихни, ни засмейся —
Шипит она, холера, как сифон.
И Монька, ухватив себя за пейсы,
Заводит потихоньку патефон.
Припев.
Пятнадцать лет он жил на честном слове,
Худее, чем портняжная игла,
Но старость, как погромщик в Кишиневе,
Ударила его из-за угла.
И вот пошли различные хворобы:
Печенка, селезенка, ишиас…
Лекарство все равно не помогло бы,
А песня помогает всякий раз.
Припев.
Но таки да: случаются удачи!
И вот уже последний добрый путь.
Две старые ободранные клячи.
Везут его немножко отдохнуть.
Всегда переживает нас привычка.
И, может быть, наверно, потому.
Воробышек — малюсенькая птичка —
Чирикает на кладбище ему:
Припев:
Все будет хорошо. К чему такие спешки?
Все будет хорошо. И в дамки выйдут пешки.
И будет шум и гам. И будет счет деньгам.
И дождички пойдут по четвергам.

БРАТИКИ-АРМЯНЕ

Ах, вы, мои братики-армяне!
Расскажу я вам адин рассказ,
Как ходил мой друг из Еревана —
У адин грузин он выбил глаз.
Девушка такой, как райский птичка, —
Он душа армянская пленил:
За его красивый белый личко.
Сердце и душа свое сгубил.
Раз приходит он на танцплощадка.
Девушка вся в слезках увидал.
Положил рука ей на лопатка.
И такое слово ей сказал:
«Кто тебя, душа моя, обидел?
Он скандал, конечно, не предвидел.
Он болван, хоть я его не знает.
Поверь, душа армянский ребра посчитает!»
Адин грузин красавица обидел.
Такой скандал большой он не предвидел.
Теперь мой друг на нарах припухает.
Вот что, друзья, из-за любовь бывает.

ЦЫПЛЕНОК ВАРЕНЫЙ

Цыпленок вареный,
Цыпленок жареный.
Пошел но улице гулять.
Его поймали,
Арестовали,
Велели паспорт показать.
Паспорта нету —
Гони монету,
Монеты нет — снимай пиджак.
Цыпленок вареный,
Цыпленок жареный,
Цыпленка можно обижать.
Паспорта нету —
Гони монету.
Монеты нет — снимай штаны.
Цыпленок вареный,
Цыпленок жареный,
Штаны цыпленку не нужны.
Он паспорт вынул,
По морде двинул,
А вслед за тем пошел в тюрьму.
Цыпленок вареный,
Цыпленок жареный,
За что в тюрьму и почему?
Я не советский,
Я не кадетский,
Я не народный большевик!
Цыпленок вареный,
Цыпленок жареный,
Цыпленок тоже хочет жить.

ПЕСЕНКА О КОЗЛЕ

В нашей песне странные герои.
Но поверьте басням иногда.
Десять лет прожил Козел с Козою,
Но однажды с ним стряслась беда.
По двору скакал Козел галопом:
Под окном увидел он журнал,
В нем портрет красотки Антилопы.
Он совсем случайно увидал.
И сказал Козел: «Мс-е…
Жил я как во тьме-ме-е…
Ты открыла мне глаза.
Надоела мне Коза.
В Африку пойду.
Найду!»
Прихватив журнал, Козе — ни слова.
Мол, не ожидай и позабудь,
Не предвидя ничего дурного,
Он тотчас пустился в дальний путь.
Тропик Рака, Тропик Козерога.
Наш герой отважно пересек,
И в мечтах о юной, тонконогой.
К Африке он привязал челнок.
И сказал Козел: «Ме-е… —
Сидя на корме-ме-е —
Африканский знойный край.
Для влюбленных просто рай.
Здесь ее пойду.
Найду!»
Не терял влюбленный время даром.
Антилоп он встретил на пути.
Подошел с почтеньем к самой старой.
«Помогите мне се найти».
Головой старуха покачала:
«Ты приехал, милый, невпопад:
Это я снималась для журнала.
Ровно сорок лет тому назад».
И сказал Козел: «Ме-е…
Я не пониме-ме-е…
Ах, конфуз какой, скандал.
Лет на сорок опоздал!
Дайте за труды.
Воды».
Месяц плыл таинственно и тихо…
В феврале тридцатого числа.
Письмецо от любящей Козлихи.
На хвосте Сорока принесла:
«Пишут мне, что ты успел влюбиться.
В африканку Антилопу Гну.
Если это только подтвердится,
Я тебя в бараний рог согну».
И сказал Козел: «Ме-е…
Дело не в письме-ме-е…
Надоели пальмы мне.
Не вернуться ли к жене?
Ждет меня жена.
Коза».
Вот пришел Козел к Козе с поклоном,
На возврат полгода потеряв,
И пропел ей нежным козлетоном:
«Дорогая, я люблю тебя».
Та в ответ: «Не верю я слезам уж.
Вещи я свои перенесла.
Я совсем недавно вышла замуж.
За другого, юного Козла».
Наш герой свалился у порога:
«Дорогая, ты в своем уме?!»
Он хотел сказать ей очень много,
Но не мог сказать ни бе ни ме.
Так и не сказал «бе-е»,
Так и не сказал «ме-е».
Вот мораль у этих строк:
Не влюбляйся в антилоп,
А люби жену —
Козу.

ЗАЧЕМ ТЫ ИЗМЕНИЛА

Сидели мы на крыше,
А может быть — и выше,
А может быть — на самой на трубе.
Припев:
Зачем ты изменила,
Другого полюбила,
Зачем же ты мне шарики.
Крутила?
Привел я тебя, босую,
В тряпье, простоволосую,
И целый день в порядок приводил.
Припев.
Купил я тебе боты.
И платье с коверкота,
И туфли на резиновом ходу.
Припев.
Прожили мы немало,
Три койки поломали,
А на четвертой триппер подхватил.
Припев:
Зачем ты изменила,
Другого полюбила,
Зачем же ты мне шарики Крутила?

* * *

В одном из дворянских поместий.
Жил Лев Николаич Толстой.
Он ни рыбки, ни мяса не кушал,
Ходил по усадьбе босой.
Жена ж его Софья Андревна,
Обратно, любила поесть.
Она босиком не ходила —
Сохраняла дворянскую честь.
В своем великолепном именьи.
Любил принимать он гостей.
К нему приезжали славяне.
И негры различных мастей.
Теорию непротивленья.
Он миру хотел передать.
Об этом сейчас без волненья.
Никак не возможно читать.
С правительством был он в треньях,
Зато у народа кумир.
Писал он роман «Воскресенье»,
А вскорости «Война и мир».
Геройски на фронте сражался,
Ордена и медали привез,
А роман его «Воскресенье»
Читать невозможно без слез.
Там девушку Катю косую.
Один дворянин обижал.
Он с ней обещал расписаться —
С другою уехал на бал.
Однажды моя бедная мама.
На графский зашла сеновал.
Случилась ужасная драма:
К ней Лев Николаич пристал.
Вот так разлагалось дворянство.
Вот так разрушалась семья.
В результате такого упадка.
На свет появился и я.
Так подайте, подайте, граждане, —
Я его незаконнорожденный сын!
Не дайте погибнуть калеке —
В живых я остался один.

* * *

Утону ли я в Северной Двине.
Иль погибну как-нибудь иначе,
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут.
Не будет утром траурных газет.
Подписчик обо мне не зарыдает.
Уйду от вас, как в горы Алитет.
Привет я шлю целинникам Алтая.
Я никогда не ездил на слоне.
И не носил по тюрьмам передачи.
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне все девушки заплачут.

Я — ИЗ ОДЕССЫ

Я — одессит. Я — из Одессы. Здрасьте!
Хочу открыть вам маленький секрет.
Спросите вы: имею ли я счастье?
И я отвечу: чтобы да, так нет.
Припев:
Но я не плачу, никогда не плачу,
Ведь у меня другие интересы.
И я шучу — я не могу иначе —
Да потому, что родом из Одессы.
Мой старший брат чудак невероятный.
Перед расстрелом спел такой куплет:
«Ой, мама-мамочка, роди меня обратно»,
Хоть был погром — и год как мамы нет.
Припев.
Со мной бандит сыграл недавно сценку,
Меня у дома догола раздев,
Он так сказал: «Ты видишь эту стенку —
Я из тебя устрою барельеф».
Припев:
Но я не плачу, никогда не плачу,
Ведь у меня другие интересы.
И я шучу — я не могу иначе —
Все потому, что родом из Одессы.

ЧЕТЫРЕ ЗУБА

Цилиндром на солнце сверкая.
Надев самый лучший сюртук,
По Летнему саду гуляя,
С Маруськой я встретился вдруг.
Гулял я четыре с ней года,
А после я ей изменил.
Но вскоре в сьгрую погоду.
Я зуб коренной застудил.
От этой немыслимой боли.
Три дня я безумно страдал,
К утру, потеряв силу воли,
К зубному врачу побежал.
За горло схватив меня грубо,
Скрутив мои руки назад,
Четыре здоровые зуба.
Он выхватил с корнем подряд.
Четыре здоровых не стало…
И я, как безумный, рыдал.
Под маскою врач хохотала —
Я голос Маруськин узнал.
«Тебя я безумно любила,
А ты поступил, как палач,
Теперь я тебе отомстила,
Изменник и подлый трепач!
Тебе отомстила за это,
Клади свои зубы в карман,
Носи их в кармане жилета.
И помни свой подлый обман!»

* * *

Это было под городом Римом,
Там служил молодой кардинал.
Утром в храме махал он кадилом,
По ночам на гитаре играл.
Теплый дождик прошел в Ватикане.
Кардинал собрался по грибы.
И заехал он к римскому папе:
«Папа, папа, ты мне помоги!»
Папа быстро с лежанки сорвался,
Натянул свой узорный пиджак,
И напялил чугунную митру,
И спустился на нижний этаж.
Кардинала он обнял рукою:
«Не ходи в Колизей ты гулять,
Я ж тебе незаконный папаша,
Пожалей свою римскую мать!»
Кардинал не послушался папы.
И пошел в Колизей по грибы.
Там он встретил монашку младую.
И забилося сердце в груди.
Кардинал был красив сам собою,
И монашку сгубил кардинал,
Но недолго он с ней наслаждался —
Он под утро сеструху узнал.
Тут порвал кардинал свою рясу,
И кадило разбил в порошок,
Утром рано свалил с Ватикана.
И на фронт добровольцем пошел.
Он за родину честно сражался,
Своей жизни совсем не щадил.
Сделал круглым меня сиротою —
Он папашей и дядей мне был.
Я за Родину тоже сражался,
Завсегда был я первым в бою,
Но однажды мне пуля-злодейка.
Отстрелила способность мою.
Дорогие мамаши, папаши,
Я жестоких сражений герой.
Вас пятнадцать копеек не устроит,
Для меня же доход трудовой.

* * *

Милые братья и милые сестры,
Я в вашей подаержке нуждаюся остро:
Слепой и глухой, обратите вниманье,
Нет обоняния, нет осязанья…
     Слепой и глухой, обратите вниманье —
     Совсем обоняния нет!
Взгляните, рабочий, колхозник и частник,
Я войн всех последних активный участник:
Я бился с врагами за правое дело,
На мелкие части порублено тело.
      Я бился с врагами за правое дело —
      Порублено тело на мне!
И екает сердце на каждом шагу.
Нет языка — говорить не могу, —
Нету и ног: не хожу в туалет —
Этой с рожденья возможности нет.
      Нету и ног: не хожу в туалет —
      Этой возможности нет!
Родился безногим, родился безруким,
Товарищеский суд меня взял на поруки,
Злодейка судьба вечно душу мне гложет…
Подайте, подайте же, кто сколько может!
      Злодейка судьба вечно душу мне гложет.
      Подайте несчастному мне!

БЫЛА ВЕСНА, ЛЮБВИ ПОЛНА Уличные песни

* * *

Была весна, любви полна,
И на деревьях распустились все листочки.
Гляжу: она стоит одна.
И нервно комкает сопливенький платочек.
А соловей среди ветвей.
Над головою нежной трелью заливался.
Он всех, нахал, околдовал,
И, как и я, любви он тоже дожидался.
Я подошел и речь завел:
Мол, разрешите, дама, с вами прогуляться.
Она в ответ: «Конечно — нет!
И не мешайте соловьем мне наслаждаться»
Когда вдруг — ах! Гляжу: в кустах.
Стоит огромный, преогромнейший детина,
Стоит, как пень. В плечах — сажень,
В руках огромная еловая дубина.
Я поднял крик, но в тот же миг.
Меня дубиной он с размаху ошарашил.
Костюм содрал, а сам сбежал,
Оставив в том, в чем родила меня мамаша.
А соловей среди ветвей.
Над головой все так же трелью заливался.
Какой нахал! Он все видал.
И, видно, тоже надо мною посмеялся.
К чему скрывать? Я лег в кровать,
Лежал и плакал, как ребенок после порки.
С тех пор, друзья, трель соловья.
Надежней действует, чем порция касторки.

ВСЕ РАВНО ВОЙНА

Вечер. Солнце закатилось.
Чуть взошла луна.
Погулять пошла девчонка —
Все равно война.
Жарко было. Расстегнулась.
Грудь была полна.
Двадцать лет сидела дома,
А теперь — война.
Видит вдруг — идет военный:
Капитан иль старшина.
«Капитан, пойдем со мною —
Все равно война».
Капитан вздохнул, подумал,
Вспомнилась жена.
«Не ругай меня, родная, —
Все равно война».
«Капитан, ты не стесняйся.
Я ведь не больна.
Нажимай на все педали —
Все равно война».
И сначала он несмело,
А потом — сполна.
И всю ночь кровать скрипела:
Все равно война.
Утром встали и оделись.
Весела она.
«Заходи ко мне, военный, —
Все равно война».

* * *

Это было под солнцем тропическим.
На цедрическом знойном песке.
Жил однажды туземец лирический.
С бородавкой на левой щеке.
Поцепивши на шею три галстука.
И, томительный, по вечерам,
Он ходил на свидания к страусихам,
Так как прочих там не было дам.
И от встреч этих нежно-лирических.
На цедрическом знойном песке.
Родился страусенок комический.
С бородавкой на левой щеке.
Наш туземец, неистовый в ярости,
Был финалом таким удручен,
И, боясь алиментов на старости,
Удавился на галстуках он.
Тирдарьям, тирдарьям, тирдарья-а.
Эки-мэки сальпи а-ха-ха.
Эки-мэки сальпитики дровотики.
Удавился на галстуках он.

* * *

Наш котик маленький на танцы собирался,
Наш котик маленький задумал погулять.
Он перед зеркалом так долго одевался,
Мечтал о том, как будет с кошкой танцевать.
В рубашке белой и во фраке с фалдами,
Из-под которых хвостик серенький торчал,
Наш котик маленький ходил пред зеркалами.
И нежно лапкой рыжий усик поправлял.
Хозяйка радость удержать была не в силах, —
Ее манерами он сразу покорил.
Она гостям своим с улыбкой сообщила,
Что мистер Барсик к ним на вечер прикатил.
Раскрылась дверь, и зала светом озарила.
Там танцевали, выли кошки и коты.
Хозяйка вечера всем кошечкам твердила,
Что лучше Барсика танцора не найти.
Там до утра орава эта веселилась:
Так было весело, так было хорошо!
Когда ж на танец его Мурка пригласила,
Он о женитьбе осторожно речь повел:
«Мы будем жить с тобою, Мурка, осторожно,
Мы будем жить с тобой и горюшка не знать:
Я буду, Мурка, делать черный крем сапожный,
А ты шнурками на базаре торговать»

ХОЧУ МУЖА

Хочу мужа, хочу мужа,
Хочу мужа я —
Принца, герцога, барона.
Или короля.
А без мужа — злая стужа.
Будет жизнь моя.
Хочу мужа, хочу мужа,
Хочу мужа я.
Пусть он черный, как ворона,
Вымазан углем.
У меня б носил корону —
Был бы королем.
Пусть он рыжий, конопатый.
Это ни при чем.
Лишь бы он носил зарплату —
Был бы королем.
Хочу мужа, хочу мужа,
Хочу мужа я —
Принца, герцога, барона.
Или короля.
А без мужа — злая стужа.
Будет жизнь моя.
Хочу мужа, хочу мужа,
Хочу мужа я.
Мужики за мной стреляли,
Принимали яд.
Сорок тысяч отравлялись.
И в земле лежат.
Остальные, что остались,
Жили бок о бок.
Только ночью танцевали.
Бесшабашный боп.
Хочу мужа, хочу мужа,
Хочу мужа я —
Принца, герцога, барона.
Или короля.
А без мужа — злая стужа.
Будет жизнь моя.
Хочу мужа, хочу мужа,
Хочу мужа я.

* * *

Мы долго шлялись по лесным дорогам,
Хоть время пролетело, ну и пусть.
Мне хочется пожить с тобой еще немного —
И тут хоть удавись! Но я не удавлюсь.
Нигде я не встречал такого взгляда.
И в чувствах самых пламенных клянусь.
Мне от твоей любви совсем немного надо —
И тут хоть удавись! Но я не удавлюсь.
С тобою не хилять мне по Бродвею.
Так лучше переулком я пройдусь.
Я о твоей любви совсем уж не жалею —
И тут хоть удавись! Но я не удавлюсь.

* * *

Это было в парке летом над рекой:
Познакомился я с девушкой одной.
Губки бантиком, а глазки — два огня.
Сердце сразу защемило у меня.
Эта девушка красива так была.
Проводить ее до дому позвала.
Я не в силах был красотке отказать.
И пошел ее до дому провожать.
Ночка темная, ну просто глаз коли,
Незнакомою мы улицею шли.
В незнакомый переулок завела,
И три раза громко свистнула она.
«Что за дикий свист?» — красотку я спросил,
Но вопрос мой слишком поздно задан был.
В темноте мне кто-то съездил по зубам,
Пиджачишко с меня новенький содрал.
На прощанье говорит она: «Друг мой,
Ты проваливай без шухера домой»
Я летел быстрее пули из ружья.
Все прохожие глядели на меня.
Вам, ребята, я даю совет сейчас:
Бойтесь девок провожать вы в поздний час,
А проводишь — тогда жалобно не вой:
Прибежишь домой раздетый и босой.

МАДАМ БОНЖА

Я вам, ребята, расскажу,
Как я любил мадам Бонжу.
Мадам Бонжа, мадам Бонжа.
Была ужасно хороша.
Когда придешь к мадам Бонже,
Она встречает в неглиже.
А я бросаюсь на Бонжу,
С нее срываю неглижу.
Но появился тут Луи,
Совсем разбил мечты мои.
Она, связавшись с тем Луем,
Совсем забыла о моем.
Мадам Бонжа, мадам Бонжа,
Вы — негодяйка и ханжа!
И вот теперь страдаю я.
Из-за бонжового Луя.

* * *

Расцвела сирень в моем садочке.
Ты пришла в сиреневом платочке.
Ты пришла, я я пришел —
И тебе и мине хорошо.
Я тебя в сиреневом платочке.
Целовал в сиреневые щечки.
Тучка шла, и дождик шел —
И тебе и мине хорошо.
Отцвела сирень в моем садочке.
Ты ушла в сиреневом платочке.
Ты ушла, и я ушел —
И тебе и мине хорошо.
Расцвела сирень в садочке снова.
Ты ушла, нашла себе другого.
Ты нашла, и я нашел —
И тебе и мине хорошо.
У тебя в сиреневом садочке.
Родилась сиреневая дочка.
Тучка шла, и дождик шел —
И тебе и мине хорошо.

МАНЬКА

Как-то по проспекту.
С Манькой я гулял.
Фонарик в подсвета.
Дорожку освещал.
И чтоб было весело.
С Манькой нам идти,
В кабачок Печерского.
Решили мы зайти.
Захожу в пивнушку,
Сажуся я за стол.
И кидаю кепку.
Прямо я на пол.
Спрашиваю Маньку:
Что ты будешь пить?
А она наяривает:
«Голова болит».
Я ж тебя не спрашиваю,
Что в тебя болит.
Я же тебя спрашиваю,
Что ты будешь пить:
Пельзенское пиво,
Самогон, вино,
Душистую фиалку.
Али ничего?
Выпили мы пиво,
А потом — по сто.
И заговорили.
Про это и про то.
А когда мне пельзень.
В голову вступил,
Я о нежных чувствах.
С ней заговорил.
Дура, Манька, дура,
Чего ж ты еще ждешь?
Лучше в мире парня,
Право, не найдешь!
Али я не весел,
Али не красив,
Аль тебе не нравится.
Мой аккредитив?
Ну и черт с тобою!
Люби сама себя.
Я найду другую:
Плевал я на тебя!
Кровь во мне остыла.
Я сейчас пойду.
И на Дерибасовской.
Дурочку найду!

БАБУШКА ЗДОРОВА

Угол Дерибасовской, угол Ришельевской.
В восемь часов вечера облетела весть:
У столетней бабушки, бабушки-старушки,
Шестеро налетчиков отобрали честь.
Припев:
Гоц-тоц первертоц, бабушка здорова,
Гоц-тоц первертоц, кушает компот,
Гоц-тоц первертоц, и мечтает снова,
Гоц-тоц первертоц, пережить налет.
Бабушка вздыхает, бабушка страдает,
Потеряла бабушка и покой, и сон.
Двери все открыты, но не идут бандиты.
Пусть придут не шестеро — хотя бы вчетвером.
Припев.
Не выходит бабушка из дому на улицу,
Принимает бабушка на ночь порошок.
Вынимает к вечеру жареную курицу,
Пусть придут не четверо, хотя б один пришел.
Припев.
Не гуляют бедные и не пьют налетчики,
Не пугают бабушек, к ним врываясь в дом.
Не кутят с девицами, лечатся налетчики:
Принимают доктора сразу вшестером.
Припев.
С той поры все бабушки, бабушки-старушки,
Двери нараспашку любят оставлять,
Но теперь молодчики — грозные налетчики —
Бабушек не смеют больше обижать.
Припев:
Гоц-тоц первертоц, бабушка здорова,
Гоц-то ц первертоц, кушает компот,
Гоц-тоц первертоц, и мечтает снова,
Гоц-тоц первертоц, пережить налет.

КОЛЕНКАМИ НАЗАД

На Муромской дороженьке,
Всегда чему-то рад,
Сидел кузнечик маленький —
Коленками назад.
Нашел себе подругу он.
Девчонка — просто клад,
Такая же зеленая —
Коленками назад.
Ходил по ресторанам он,
Пил водку, лимонад,
Все время проводил он с ней —
Коленками назад.
Сыграли они свадебку.
Все люди говорят,
Что гости расползалися.
Коленками назад.
Хоть дело это прошлое,
Но люди говорят,
Что дети их рождаются.
Коленками назад.
На Муромской дороженьке,
Всегда чему-то рад,
Сидел кузнечик маленький —
Коленками назад.

ТУРОК

Зашла на склад игрушек —
Забавных побрякушек.
Весеннею порой я как-то раз.
Из тысячи фигурок.
Понравился мне турок.
Глаза его сверкали, как алмаз.
Я наглядеться не могу на бравый вид.
Как будто турок мне с улыбкой говорит:
«Разрешите, мадам, заменить мужа вам,
Если муж ваш уехал по делам.
Без мужа жить, без мужа жить — к чему, мадам?
А с мужем жить, а с мужем жить — один обман.
Так разрешите, мадам, заменить мужа вам,
Если муж ваш уехал по делам!»
При солнечной погоде.
В туристском теплоходе.
Круиз я совершала на Кавказ.
И надо же случиться —
Вдруг турок появился.
Глаза его сверкали, как алмаз.
Я наглядеться не могу на бравый вид.
Когда мне турок, улыбаясь, говорит:
«Разрешите, мадам, заменить мужа вам,
Если муж ваш уехал по делам.
Без мужа жить, без мужа жить — к чему, мадам?
А с мужем жить, а с мужем жить — один обман.
Так разрешите, мадам, заменить мужа вам,
Если муж ваш уехал по делам!»
Скрывать от вас не стану,
К турецкому султану.
Попала я наложницей в гарем.
Нас было полтораста.
Меня ласкал нечасто,
А вскоре позабыл меня совсем.
С тех пор глядеть я не могу на бравый вид,
Когда мне турок, улыбаясь, говорит:
«Разрешите, мадам, заменить мужа вам,
Если муж ваш уехал по делам.
Без мужа жить, без мужа жить — к чему, мадам?
А с мужем жить, а с мужем жить — один обман.
Так разрешите, мадам, заменить мужа вам,
Если муж ваш уехал по делам!»

* * *

В одном небольшом городишке.
Коломбина с детями жила.
До шестнадцати лет не гуляла,
А потом хулигана нашла.
Хулигана я нежно любила.
И спала у него на груди.
Как не вижу — безумно тоскую,
Как увижу — боюсь подойти.
По ступенькам все ниже шагала.
До последней ступеньки дошла.
До шестнадцати лет не гуляла,
А потом хулигана нашла.

ОДЕССКАЯ СВАДЬБА

Мы все женились, но куплеты распевали.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
Я расскажу вам об одной одесской свадьбе.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
А свадьба весело идет,
Жених сидит, как идиот,
И невесте на ухо поет:
Припев:
(Да-да-да)
Гоц-тоц, Зоя,
Зачем давала стоя.
В чулочках, что тебе я подарил?
Иль я тебя не холил,
Иль я тебя не шворил,
Иль я тебя, паскудка, не любил?
Тебя ж не спрашивают, где все бриллианты!
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
Тебе дарил цветы, духи и фолианты.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
Но ты не ценишь мой презент,
Ведь для тебя интеллигент —
Все равно, что фраер-элемент.
Припев.
Вот фонари зажглись по всей Преображенской.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
Пришел туг Васька Штырь — ходок по част женской.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
А я когда-то был один И был красавец, и блондин,
Еще имел бумажный магазин.
Припев.
Ее папаша был большой знаток бонтона.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
В разгар веселья занял пост у патефона.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
И тут вошли все гости в раж,
И уж сняла свекровь корсаж…
Ну прямо настоящий вернисаж!
Припев.
Но вот к концу уже подходит наша свадьба.
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
Теперь неплохо серебро пересчитать бы…
Тарарым-бары гопцем-це-це мама-у.
Пока жених еще потел,
Там кто-то крикнул между дел:
«И кто еще невесту не имел?!»
Припев:
(Да-да-да)
Гоц-тоц, Зоя,
Зачем давала стоя В чулочках, что тебе я подарил?
Иль я тебя не холил,
Иль я тебя не шворил,
Иль я тебя, паскудка, не любил?

* * *

Сегодня праздник в доме дяди Зуя.
Хозяин нынче ласковый, как кот:
Маруську — дочь свою родную —
За Ваську замуж отдает.
Маруська — баба в теле, по натуре,
Ни дать ни взять — красавица собой,
Сидела в розовом ажуре,
Уставив в Ваську глаз косой.
А Васька — плут с разбитою губою.
Сидел, качал больною головой:
С утра хватил бедняга вдвое.
И к свадьбе был совсем плохой.
К обеду стали гости собираться.
Стал воздух тяжелее топора.
Пришла Заикалка Параська.
Пришли отпетых два вора.
Пришли две свахи, как селедки, тощих,
И бабушка, что делала аборт.
Пришел и Яшка-фармазонщик,
По прозвищу Корявый Черт.
Но тут, веселья шум перебивая,
Вбежал пацан к собранию тому:
«Наташка в кожанке, Хромая,
Идет с отрядом ГПУ!»
Все гости как-то сразу осовели,
И вовсе опупел наш дядя Зуй:
Не пили гости и не ели,
А дядя Зуй торчал, как буй.

* * *

На пароходе из Анапы Морем я плыла.
Погода чудная была —
Вдруг буря поднялась.
Но капитан приятный был —
Меня в каюту пригласил.
Когда остались тет-а-тет,
Взяла его за пест.
Припев:
Я — Шура, ребенок нежный,
Я до пяти могу считать.
Я — Шура, ребенок нервный.
Один, два, три, четыре, пять.
Все мужчины меня знают,
В кабинеты приглашают.
Мне фигура позволяет.
До пяти считать.
Кидает буря вверх и вниз.
Я у его колен.
Пиджак до корочек провис,
Чтоб непонятно всем.
На стуки в дверь, на крик «беда!»
Он всем в ответ: «Пустяк!
Уж если нам на дно судьба,
То, значит, будет так!»
Припев.
Успели мы с ним лечь в постель —
Мне, в общем, наплевать.
Но вскоре сели мы на мель —
Пора нам вылезать.
Тогда сказала я ему:
Когда прийти опять?
Ведь нам осталось досчитать.
Два, три, четыре, пять.
Припев:
Я — Шура, ребенок нежный,
Я до пяти могу считать.
Я — Шура, ребенок нервный.
Один, два, три, четыре, пять.
Все мужчины меня знают,
В кабинеты приглашают.
Мне фигура позволяет.
До пяти считать.

* * *

Расскажу я вам, ребята,
Про семейный свой разлад.
И о том, что был когда-то.
Я, как водится, женат.
Но судьба ужасно строго.
Отнеслась к моей жене:
Проболев совсем немного,
Умерла, оставив мне:
20 метров крепдешина,
Пудру, крем, одеколон,
2 бидона керосина,
Ленинградский патефон,
Белой шерсти полушалок,
Фирмы Мозера часы,
2 атласных одеяла.
И спортивные трусы.
Как-то, горе разгоняя,
Был я в парке при луне.
Вижу: дева молодая.
Улыбнулась нежно мне.
Я, конечно, моментально.
Не замедлил к ней подсесть.
И, поверьте, машинально.
Рассказал, что в доме есть:
20 метров крепдешина,
Пудра, крем, одеколон,
2 бидона керосина,
Ленинградский патефон,
Белой шерсти полушалок,
Фирмы Мозера часы,
2 атласных одеяла.
И спортивные трусы.
Дальше проще было дело.
Все пошло само собой.
Я ее довольно смело.
Пригласил к себе домой.
Позабросив все заботы,
Славно ночь мы провели,
А когда пришел с работы,
Вместе с ней, гляжу, ушли:
20 метров крепдешина,
Пудра, крем, одеколон,
2 бидона керосина,
Ленинградский патефон,
Белой шерсти полушалок,
Фирмы Мозера часы,
2 атласных одеяла.
И спортивные трусы.
Вам советую, ребята,
Аккуратней в чувствах быть.
Чтоб не грянула расплата,
Выбирать, кого любить.
Вот тогда у вас, ребята,
Будет счастье и уют,
Будут деньги и достаток,
И из дома не уйдут:
20 метров крепдешина,
Пудра, крем, одеколон,
2 бидона керосина,
Ленинградский патефон,
Белой шерсти полушалок,
Фирмы Мозера часы,
2 атласных одеяла.
И спортивные трусы.

ДОМОВОЙ

Колокольчики-бубенчики звенят:
Рассказать одну историю хотят,
Как люди женятся и как они живут —
Колокольчики-бубенчики споют.
Как у нашей у соседки молодой.
Старый муж был, весь изношенный, седой.
Все силенки он отдал на стороне —
Не оставил ничего своей жене.
А напротив жил парнишка молодой.
Не сводил он нежных глаз с бабенки той.
И она была не против пошутить,
Но боялась только мужу изменить.
Вот однажды муж приходит, говорит:
«Ох, родная, нам разлука предстоит.
Уезжаю не надолго — на три дня.
Так смотри же не балуйся без меня!»
Муж уехал. На диван она легла,
Долго думала, уснуть все не могла.
Только слышит слабый шорох — Боже мой! —
Кто-то гладит ее ласковой рукой.
Испугалась и на первых на порах.
Разобраться не могла она впотьмах,
А он шепчет: «Ты не бойся, ангел мой,
Не мужчина я, а добрый домовой».
Приходил к ней так две ночки домовой.
А под утро уходил к себе домой.
А на третью оказалось — ну и что ж?! —
Домовой-то на соседа был похож.
Ох, мужчины, кто так немощен и слаб,
Не бросайте вы надолго ваших баб!
А как бросишь, тогда жалобно не вой, —
В доме сразу заведется домовой.

* * *

У девушки с острова Пасхи.
Украли любовника тигры.
Украли любовника.
В мундире чиновника.
И съели в саду под бананом.
У девушки с острова Пасхи.
Был муж в одеяньи для пляжа.
Поймали несчастного,
Порвали на части его.
И съели в саду под бананом.
У девушки с острова Пасхи.
Родился коричневый отпрыск.
Схватили и этого,
Совсем неодетого,
И съели в саду под бананом.
Банан запаршивел и высох.
А тигры давно облысели.
Но каждую пятницу,
Лишь солнце закатится,
Кого-то жуют под бананом.

СКВОРУШКА

В саду на ветке пел веселый скворушка.
Машутку звал на лесенку Егорушка:
«Ты выйди, выйди, Машенька, на лесенку,
Послушаем мы скворушкину песенку».
Ну что, право слово,
Чего же в том дурного?
Послушаем мы песенку,
И больше — ничего.
Все так же заливался звонкий скворушка.
Но четко дело знал и наш Егорушка:
Дарил он ей серебряно колечико.
И крепче прижимал ее за плечико.
Ну что, право слово,
Чего же в том дурного?
Он жал ее за плечико,
И больше — ничего.
Все громче заливался звонкий скворушка.
Смелее становился наш Егорушка.
«Уйди, Егорка, ox-ты, ах-ты, ойшечки! —
Порвал мне все оборочки на кофточке»
Ну что, право слово,
Чего же в том дурного?
Оборочки на кофточке,
И больше — ничего.
Узнали б до конца вы эту песенку,
Но мамка прибежала к ним на лесенку,
Вспугнула мамка бедненького скворушку,
Метелку обломала об Егорушку.
Ну что, право слово,
Чего же в том дурного?
Метелку об Егорушку,
И больше — ничего.

* * *

На любовном на свиданьи смелым надо быть.
Сходу нежность и лобзанья надо раздобыть.
Коль смелость есть — хвала и честь —
Твоих побед не перечесть, не перечесть.
Припев:
Ах, эти женщины нас обожают.
Хотя иные об этом лишь мечтают.
Если у женщины жар в груди,
Счастье с ней будет впереди.
Если сердится каналья и кричит «злодей!» —
Вы тогда ей предложите двадцать пять рублей.
Она взглянет, потом вздохнет,
Но деньги все-таки возьмет, возьмет, возьмет!
Припев.
Если девушка сказала «дураком не будь!»,
Ухвати рукой за талью, а другой за грудь.
И свет гаси, любви проси,
И нежно девушку за пальчик укуси.
Припев.
Но бывает и такое — черт их разберешь —
Ни словами, ни деньгами ты их не возьмешь.
Не будь дурак, скажи ей так,
Скажи, что хочешь с ней вступить в законный брак.
Припев.
На любовном на свиданьи смелым надо быть.
Сходу нежность и лобзанья надо раздобыть.
Коль смелость есть — хвала и честь —
Твоих побед не перечесть, не перечесть.
Припев:
Ах, эти женщины нас обожают.
Хотя иные об этом лишь мечтают.
Если у женщины жар в груди,
Счастье с ней будет впереди.

* * *

У бабушки под крышей сеновала —
Там курочка спокойно проживала.
Жила она, не ведая греха,
Да только полюбила петуха.
Наш Петенька красивый сам собою,
Носил он даже шпоры за собою.
Он ноженьками часто топал-топал.
И крылышками громко хлопал-хлопал.
«Пойдем со мной, хохлатушка, за реку,
И я спою тебе там кукареку.
За речкою так весело и тихо.
Растет там даже просо и гречиха»
Послушалась хохлатка петуха.
А там уже недолго до греха.
Ей Петенька тотчас подставил ножку.
Испортил нашей курочке прическу.
Девочки, совет даю я вам:
Не верьте вы, хохлатки, петухам.
Не ходите вы гулять за реку,
Него споют вам тоже кукареку.

РЫЖАЯ

Обязательно, обязательно,
Обязательно женюсь.
Обязательно, обязательно,
Возьму жену на вкус.
Чтоб она была ровно семь пудов.
И пыхтела, как паровоз.
Обязательно, обязательно.
Чтоб рыжий цвет волос.
Припев:
Рыжая, рыжая,
Ты всех других милей,
Рыжая, рыжая,
Свела с ума парней.
Рыжая, рыжая,
За что ее ни тронь,
Рыжая, рыжая,
Везде она огонь.
А блондиночки, как картиночки,
Холодны всегда, как лед,
Что им хочется, что им колется,
Никто не разберет.
Чтоб таких разжечь, положи на печь.
И сожги полтонны дров,
Ты ее ласкать, а она искать.
По стене начнет клопов.
Припев.
А брюнеточки, все кокеточки,
Хороши, пока юны.
Ну а в тридцать лет ничего уж нет,
Ни к черту не годны.
А шатенок сорт — тот же самый черт:
Хороши, пока юны,
Состарятся, развалятся —
Ни к черту не годны.
Припев:
Рыжая, рыжая,
Ты всех других милей,
Рыжая, рыжая,
Свела с ума парней.
Рыжая, рыжая,
За что ее ни тронь,
Рыжая, рыжая,
Везде она огонь.

* * *

Девушка, можно ли вас?
Можно ль такому случиться —
Раз, ну один только раз…
Вас повстречать и влюбиться.
Можно ли, вспыхнувши вдруг.
Страстью своею живою,
Можно ли вынуть из брюк…
Ваше письмо заказное?
Можно ли вам прочитать,
Что в нем написано было?
Вы обещали мне дать…
Клятву любви до могилы.
Вместе, отбросивши стыд,
В парк удалимся мы сонный.
С вечера мой уж стоит…
Там экипаж запряженный.
Можно ли вам поутру.
Среди кустарников темных,
Можно ль пробить вам дыру…
В дубе для писем любовных?
Девушка, можно ли вас?
Можно ль такому случиться —
Раз, ну один только раз…
Вас повстречать и влюбиться.

* * *

Задумал я, братишечки, жениться.
Пошел жену себе искать.
Нашел красотку озорную.
Годков под восемьдесят пять.
Красотка была лакомый кусочек,
Хоть велики ее года:
Из уха сыпался песочек,
Из носа капала вода.
И вот уже пришли на свадьбу гости.
Вино, закуска на столе.
Вдруг замечаю: у красотки.
Одна нога на костыле.
Отправлюсь я в метизную торговлю —
Куплю там острую пилу.
И, как уснет моя красотка,
Так я ей ногу отпилю.
Ох, что же я, братишечки, наделал?
Ох, что же я, ребятки, натворил?!
Ведь я ей вместо деревянной.
Живую ногу отпилил.
Задумал я, братишечки, жениться.
Пошел жену себе искать.
Нашел красотку озорную.
Годков под восемьдесят пять.

БЕЛОЧКА

Белочка в лесу одна жила.
Девочкою белочка была.
Зайчик как-то лесом пробегал.
И покой у белочки украл.
Загрустила белочка тогда,
Места не находит, нету сна.
Ушки есть у белочки и хвост.
В лапках был мальчишка — серый крот.
Зайка что-то много обещал,
Но куда-то вскоре запропал.
И скучает белочка одна.
Не вдова она и не жена.
Бог, однако, белку не забыл,
Он бельчонка рыжей подарил.
Но туманно сделалось в лесу:
Алиментов белке не несут.
Где же оказался наш косой?
По лесу гуляет — холостой.
У него любовь давно прошла.
Белка ему больше не нужна.
Белочка в лесу одна жила.
Девочкою белочка была.
Зайчик как-то лесом пробегал.
И покой у белочки украл.

* * *

Ты знаешь, мать, что я решил жениться.
Я много ем и очень мало сплю.
Но если сплю, такое, мама, снится!..
Давай я, мать, дровишки поколю.
Ты знаешь, мать, я скромный по натуре.
Но, соблазнясь на женскую красу,
Возьму да и женюсь на первой дуре.
Давай я, мать, водички принесу.
А вдруг возьму женюсь на самой умной.
Она заучит всю мою родню.
А мы с тобою, мать, народ нешумный.
Давай я, мать, приемник починю.
Ты знаешь, мать, что я решил жениться.
Я много ем и очень мало сплю.
Но если сплю, такое, мама, снится!..
Давай я, мать, дровишки поколю.

* * *

Когда я маленьким еще мальчонкой был.
И под столом свободно проходил,
Ко всей природе был ужасно глух и слеп,
Ходил по улице и кушал с маслом хлеб.
Однажды вышел я из дому, из ворот,
Навстречу девушка красивая идет.
Она так мило и изящно подошла,
Ко мне склонилась и хлеб с маслом отняла.
И в эту ночку мне, мальчишке, не спалось.
И в эту ночку я пролил немало слез.
И в эту ночь я вспоминал ее красу,
И ковырялся нежно пальчиком в носу.
И вот я вырос и стал совсем большой,
И снова повстречался с девой той.
Все той же прелестью горят ее глаза.
Все той же шалостью звучат ее уста.
Она так мило и изящно подошла.
Ко мне склонилась и за шею обняла.
Она растаяла, как в поле мотылек,
А с ней исчез мой из кармана кошелек.
И в эту ночку мне, парнишке, не спалось.
И в эту ночку я пролил немало слез.
И в эту ночь я проклинал ее красу,
И ковырялся пальцем в жопе и в носу.

ОТЕЛЛО

Венецианский мавр Отелло.
Один домишко посещал.
Шекспир узнал про это дело.
И водевильчик накатал.
Девицу звали Дездемона.
С лица — как белая луна.
На генеральские погоны,
Ох, соблазнилася она.
Папаша — дож венецианский,
Предгорсовета, так сказать,
Любил папаша сыр голландский.
«Московской» белой запивать.
Любил пропеть романс цыганский.
Свой, компанейский, парень был.
Но только дож венецианский.
Ужасно мавров не любил.
А не любил он их за тело,
Ведь мавр на дьявола похож.
И предложение Отелло.
Для дожа — в сердце финский нож.
А у Отелло подчиненный.
Был Яшка, старший лейтенант.
На горе бедной Дездемоны.
Был Яшка страшный интригант.
И в их семье беда настала:
У ней платок куда-то сплыл.
Отелло вспыльчивый был малый —
Как вошь, супругу задавил.
Ох, девки, верность сохраняйте!
Смотрите дальше носа вы!
И никому не доверяйте.
Свои платочки Носовы!

СЕРЕГА-ПРОЛЕТАРИЙ

I

Служил на заводе Серега-пролетарий.
Он с детства был испытанный марксист.
Он был член месткома, он был член парткома,
А в общем — стопроцентный активист.
Евойная Манька страдала уклоном.
И слабый промеж ими был контакт:
Накрашенные губки, коленки ниже юбки,
А это, несомненно, вредный факт.
Сказал ей Серега: «Ты брось эти штучки,
Ведь ты компроментируешь меня.
Ты — вредная гада, с тобой бороться надо.
Даю на исправление три дня!»
Она ему басом: «Катись ты к своим массам!
Не буду я в твоей КаПэСеСе!»
А он не сдается: он будет с ней бороться.
Серега на своем лихом посте.

II

Три дня, как один, пролетели.
Сказал ей Серега вот так:
«Напрасно вы в самом-то деле.
Рассчитываете на брак».
Маруська тогда понимает,
Что жизнь ее стала хужей,
И в сердце с размаху вонзает.
16 столовых ножей.
Мотор все пропеллеры крутит.
Москве показаться пора.
Маруське лежать в институте.
Профессора Пастера.
Маруську на стол помещают.
16 дежурных врачей,
И каждый из них вынимает.
Свой ножик из ейных грудей.
«Вынай — не вынай: не поможет.
Не быть мне с любимым вместях.
Оставьте один только ножик.
На память о милом в грудях».
Маруську везут в крематорий.
И в печь ее прямо кладут.
В тоске и отчаянном горе.
Серега ее тут как тут.
«Маруся, когда б ты, родная,
Открыть свои глазки могла!»
Маруська ему отвечает:
«Нельзя я уже померла»
«Я жизнь ее всю перепортил.
За это отвечу я сам.
Насыпьте же пеплу мне в портфель.
На память 400 грамм».

КАТЮХА

Катюха, нежное созданье,
К тебе ходил я на свиданья…
Раз горит в окошке свет,
Значит, мужа дома нет —
Счас, счас, счас, счас, счас.
Долго мы с Катюхой обнимались,
Долго зажимались, целовались.
А потом с ней на кровать.
И давай роман читать.
Читал, читал, читал — не дочитал.
Однажды страшный случай приключился:
Муж с поездки рано возвратился.
Вдруг он дернул, как злодей,
Колокольчик у дверей —
Дзинь, дзинь, дзинь, дзинь, дзинь.
Катюха очень испугалась.
И к нему, к дверям, помчалась.
А я, как бедный Дон-Жуан,
Из постели под диван.
Прыг, прыг, прыг, прыг, прыг.
Он меня, как Дон-Жуана,
Стал волокти из-под дивана.
Развернул он свой кулак.
И меня по уху так.
Тресь, тресь, тресь, тресь, тресь.
Не помню, что там дальше было…
Катюха двери мне отворила.
По мостовой котенок мчался,
Мне казалось: кто-то гнался —
Ой! Ой! Ой! Ой! Ой!
Теперь, ребята, я вам клянуся:
К Катюхе больше я не вернуся.
А как вспомню мужа взор,
Так в ушах до этих пор —
Тресь, тресь, тресь, тресь, тресь.

* * *

На острове Таити.
Жил-был негр Тити-Мити,
Жил-был негр Тити-Мити,
Был черный, как сапог.
Вставал он утром рано,
Съедал он три банана.
И, съевши три банана,
Ложился на песок.
У негра Тити-Мити.
Была жена Раити,
Была жена Раити.
И попугай Кеке.
Все жили-поживали.
И горюшка не знали,
И горюшка не знали,
Валяясь на песке.
Однажды на Таити.
Приехала из Сити,
Приехала из Сити.
Красотка Брекеке.
В красавицу из Сити.
Влюбились Тити-Мити,
Влюбились Тити-Мити.
И попугай Кеке.
Супруга Тити-Мити.
Решила отомстить им:
Коварным Тити-Мити,
Кеке и Брекеке.
В большой аптеке рядом.
Она купила яду,
Она купила яду.
И спрятала в чулке.
И вот наутро рано.
Лежат, как три банана,
Лежат, как три банана,
Три трупа на песке:
Лежит негр Тити-Мити,
Красавица из Сити, К.
расавица из Сити,
И попугай Кеке.

ЛЕЗГИНКА

Раз в Калининском саду.
Музыка игрался.
Симпатичный барышен.
Туды-сюды шлялся.
Адин барышен проходит,
Такой барышен карош.
Комплимент ей фраер сыплет,
Во рту держит папирос.
Барышен, барышен,
Какой ты красивый:
Половина морда красный,
Половина — синий!
Как увидел первый раз,
Начинал влюбляться.
Как увидел второй раз,
Начинал стреляться.
Первый раз стреляться стал —
Попадала в тетка.
Тетка бешено орал.
И порвала глотка.
Второй раз стреляться стал —
Попадала в брата:
Пробивала у него.
Правая лопата.
Если твой мой не полюбит,
Мой по речка поплывет.
Если твой мой не полюбит,
Мой, как рыбка, заклюет.
А когда его поймает.
Какой-нибудь рыболов,
То тогда усе узнают,
Что погиб он за любов.
Тут комиссий приезжает,
Симпатичный, молодой,
Кишки-мишки вынимает,
На песок кладет речной.
Мимо пташка пролетает,
На моё кишка плюет.
За горами, за лесами.
Красный солнышко встает.

* * *

Я Мишу встретила на клубной вечериночке —
Картина шла у нас тогда «Багдадский вор» —
Глаза зеленые и желтые ботиночки.
Зажгли в душе моей пылающий костер.
Была весна, цвела сирень и пели пташечки.
Братишка с Балтики приехал погостить.
Он знал, что нравится хорошенькой Наташечке,
И не хотел такой кусочек упустить.
Кто б ни увидел эту дивную походочку,
Все говорят: какой бывалый морячок! —
Когда он шел, его качало, словно лодочку,
И этим самым он забрасывал крючок.
Что вы советы мне даете, словно маленькой,
Хоть для меня решен давно уже вопрос?
Оставьте, граждане. Ведь мы решили с маменькой.
Что моим мужем будет с Балтики матрос!
Я Мишу встретила на клубной вечериночке —
Картина шла у нас тогда «Багдадский вор» —
Глаза зеленые и желтые ботиночки.
Зажгли в душе моей пылающий костер.

БУТЫЛКА ВИНА

* * *

Раз в московском кабаке сидели (ели, ели).
Гришка Лавренев туда попал.
А когда по пьянке окосели,
Он нас в Фергану завербовал.
Припев:
Края — далекие, поля — широкие,
Там, где от солнца дохнут рысаки.
Без вин, без курева — житья культурного…
За что забрал, начальник? Отпусти!
Нас в вагон товарный посадили (или, или),
Пожелав счастливого пути.
Документами нас всех снабдили,
А потом сказали нам «прости»
Припев.
Через день прикончили мы водку (одку, одку),
Кончился и спирт, и самогон.
И тогда вливать мы стали в глотку.
Политуру и одеколон.
Припев.
Мы по назначению поспели (еле, еле),
Пьяные мы к месту побрели.
Только зря тогда мы пропотели.
Ничего тогда мы не нашли.
Припев.
Год прошел, и кончилась работа (ота, ота).
А мы еще не начали сезон.
И каких-то новых обормотов.
На путях товарный ждет вагон.
Припев:
Края — далекие, поля — широкие,
Там, где от солнца дохнут рысаки.
Без вин, без курева житья культурного…
За что забрал, начальник? Отпусти!

АЛИ-БАБА

На дальнем юге в городе Стамбуле,
В столице Турции Али-Баба живет.
Танцует румбу в баре ресторана,
А с ним танцует румбу весь народ.
Припев:
Али-Баба!
Смотри, какая баба!
Она танцует, ворует,
Смеется и поет.
Когда же полночь в баре наступает,
И все вповалку пьяные лежат.
Али-Баба сосисками рыгает,
И по-турецки пьяные кричат:
Припев.
Но как-то вдруг Али-Баба скончался.
И вскоре был на кладбище зарыт,
И весь Стамбул от горя содрогался,
Но все же был он водкою обмыт.
Припев.
На минаретах всё муэдзины лают,
И солнце льет свой черноморский душ.
Али-Бабу пропойцы поминают,
Валяясь среди мутных желтых луж.
Припев:
Али-Баба!
Смотри, какая баба!
Она танцует, ворует,
Смеется и поет.

* * *

На Дерибасовской открылася пивная.
Там собиралася компания блатная.
Там были девочки Маруся, Роза, Рая.
И ихний спутник Васька Шмаровоз.
Тот Васька был вполне приличный, милый мальчик,
Который ездил побираться в город Нальчик.
И возвращался на машине марки Форда,
И шил костюмы элегантно, как у лорда.
Походкой ровною под коммивояжера.
Являлся каждый вечер сам король моншера.
Махнув оркестру повелительно рукою,
Он говорил: «Одно свиное отбивное!»
Но вот вошла в пивную Роза Молдаванка,
Прекрасная, как тая древняя вакханка,
И с ней вошел ее всегдавишний попутчик.
И спутник жизни Васька Шмаровоз.
Держась за тохес, словно ручку у трамвая,
Он говорил: «О моя Роза дорогая!
Я вас прошу, нет — я вас просто умоляю.
Сплясать со мной мое прощальное танго».
Но тут Арончик пригласил ее на танец,
Он был для нас тогда почти что иностранец.
Он пригласил ее галантерейно очень.
И посмотрел на Шмаровоза между прочим.
Красотка Роза танцевать с ним не хотела,
Она и с Ваською достаточно вспотела.
Но улыбнулася в ответ красотка Роза,
И закраснелась морда Васьки Шмаровоза.
И он сказал в изысканной манере:
«Я б вам советовал пришвартоваться к Мэри,
Чтоб мне в дальнейшем не обидеть вашу маму»,
И отошел, надвинув белую панаму.
Услышал реплику маркер известный, Моня,
О чей хребет сломали кий в кафе «Бонтоне», —
Побочный сын мадам Олешкер, тети Песи, —
Известной бандерши в красавице Одессе.
Он подошел к нему походкой пеликана,
Достав визитку из жилетного кармана:
«Я б вам советовал, как говорят поэты,
Сберечь на память о себе свои портреты».
Но тот Арончик был натурой очень пылкой.
И врезал Моничку по кумполу бутылкой.
Официанту засадил он в тохес вилкой,
И началось тогда салонное танго.
На Аргентину это было не похоже.
Вдвоем с приятелем мы получили тоже.
И из пивной нас выбросили разом.
И с шишкою, и с фонарем под глазом.
Когда мы все уже лежали на панели,
Арончик все-таки дополз до Розы с Мэри.
И он сказал, от страсти пламенея:
«Ах, Роза, или вы не будете моею!
Я увезу тебя в мой город, у Батуми.
Ты будешь кушать там кишмиш, рахат-лукуми.
Я, как цыпленка, тебя с шиком разодену,
А ночь придет — я сам до ниточки раздену.
Я, как собака, стеречь буду твое тело,
Чтоб даже вошка укусить тебя не смела.
А чтоб к тебе не привилась зараза,
Я в баню буду в год водить тебя два раза.
Я все богатство дам и прелести за это,
А то ты ходишь, извиняюсь, без браслета,
Без комбине, без фильдекосовых чулочек.
И, как я только что заметил, без порточек»
Давно закрылась эта славная пивная.
Не собирается компания блатная.
И где х вы девочки Маруся, Роза, Рая?
И где ваш спутник Васька Шмаровоз?

НА ДЕРИБАСОВСКОЙ

На Дерибасовской открылася пивная.
Там собиралася компания блатная.
Там были девочки Тамара, Роза, Рая.
И гвоздь Одессы — Костя Шмаровоз.
Он заходил туда с воздушным поцелуем.
И говорил красотке Розе: «Потанцуем.
И фраерам мы, здесь сидящим, растолкуем,
Что есть в Одессе салонное танго».
Красотка Роза танцевать с ним не хотела:
Она до этого достаточно вспотела.
В объятьях толстого и пьяного джентльмена,
И ей не нужно было больше ничего.
Но Костя Шмаровоз был парень пылкий.
И засадил он ей по кумполу бутылкой,
Пижону врезал он сходу в яйцы вилкой,
И понеслось кровавое танго.
А на танго оно нисколько не похоже:
Вдвоем с приятелем мы получили тоже,
Еще прохожему заехали по роже.
На этом кончилось салонное танго.
Итак, открылася фартовая пивная,
А в ней накрылась вся компания блатная.
Сгорели девочки Тамара, Роза, Рая.
И гвоздь Одессы — Костя Шмаровоз.

* * *

Слышно щелканье пробок от пива.
От табачного дыма — туман.
И весь вечер в пивной так красиво.
С бубенцами играет баян.
В понедельник проснулся с похмелья,
Стало пропитых денег мне жаль.
Стало жаль, что пропил в воскресенье.
 Память жёнкину — черную шаль.
А во вторник пошел на работу.
И случайно десятку нашел.
Через эту прокляту находку.
Я не помню, домой как пришел.
Что же делать мне, бедному, в среду?
Положить надо пьянству конец.
Но товарищ пришел, и к обеду.
Я по новой напился, подлец.
А в четверг — поминание жёнки.
Чтоб по-людски ее помянуть,
Продал брюки — купил самогонки.
И напился, чтоб легче уснуть.
А на пятницу был удивившись,
Сколько выпито было вина!
Ах, зачем я, с утра похмелившись,
Выпил горькую чару до дна!
А в субботу прогонят с работы,
Потому что неделю был пьян,
А раз так — так напьюсь и в субботу.
И от горя калоши продам.
Слышно щелканье пробок от пива,
От табачного дыма — туман.
И весь вечер в пивной так красиво.
С бубенцами играет баян.

* * *

Ты едешь пьяная и очень бледная.
По темным улицам совсем одна.
И смутно помнишь ты ту скуку медную.
И штору синюю окна.
А на диване — подушки алые.
Духи «Дорсе», коньяк «Мартель».
Глаза янтарные, всегда усталые,
Распухших губ любовный хмель.
Пришлось узнать тебе жизнь тротуарную.
И быть любовницей — не знать кого.
И только хмель один, такой коварный,
Все разрешает, для чего.
А ведь когда-то была счастливою,
В любви и верности клялась.
Теперь больною, совсем разбитою.
К себе домой она плелась.
Пусть муж обманутый и равнодушный.
Жену неверную в столовой ждет.
Любовник знает: она послушная,
Молясь и плача, опять придет.
Но ваг муж молится в своей каморочке.
Она, любимая, уж не живет.
Любовник сумрачный поймет не скоро,
Что больше нет ее. И не придет.

БУТЫЛКА ВИНА

Пропою сейчас вам про бутылку,
Про бутылку с огненной водой.
Выпьешь ту бутылку — будто по затылку.
Кто-то примочил тебя ногой.
Припев:
С бутылки вина не болит голова,
А болит у того, кто не пьет ничего.
Вот стоят бутылочки на полках,
В магазине молча ждут гостей.
А ханыги, словно злые волки,
Смотрят на них с окон и дверей.
Припев.
В каждой есть бутылочке мгновенье.
В каждой рюмке собственная жизнь.
В каждой из бутылок — преступленье.
Выпил — так с свободою простись.
Припев.
Хорошо к бутылочке прижаться.
Еще лучше с белой головой.
Выпьешь три глоточка — схватишь три годочка.
Сразу жизнь становится иной.
Припев.
Уж давно бутылочки я не пил.
За тюремной каменной стеной.
А в душе зияет шлак и пепел,
Он меня не греет уж давно.
Припев.
Я пропел сейчас вам про бутылку,
Про бутылку с огненной водой.
Выпьешь ту бутылку — будто по затылку.
Кто-то примочил тебя ногой.
Припев:
С бутылки вина не болит голова,
А болит у того, кто не пьет ничего.

В ПЕЩЕРЕ КАМЕННОЙ

В пещере каменной нашли бутылку водки.
И бык зажаренный валялся рядом с ней.
Мало!..
В пещере каменной нашли канистру водки.
Баран зажаренный валялся рядом с ней.
Мало!..
В пещере каменной нашли цистерну водки.
И гусь зажаренный валялся рядом с ней.
Мало!..
В пещере каменной нашли источник водки.
И хвост селедочный валялся рядом с ним.
Хватит!

ПЬЯНЕНЬКАЯ ПЕЧАЛЬ

Ночь тьмой окутала бульвары и парки Москвы,
А из Сокольников пьяненький тащишься ты.
Денег нет. Мыслей нет. Машины уносятся вдаль.
И, как всегда, со мной пьяненькая печаль.
Вот ты и пьяненький, идешь по бульвару один.
Эх, закурить тебе какой-нибудь даст гражданин.
Мимо проносятся, огнями сверкая, такси.
Милая девушка видит чудесные сны.
Денег не водится в карманах расклешенных брюк.
А жить так хочется без всяких забот или мук.
Денег нет. Мыслей нет. Машины уносятся вдаль.
И, как всегда, со мной пьяненькая печаль.

* * *

Сын поварихи и лекальщика —
Я в детстве был примерным мальчиком.
Послушным сыном и отличником.
Гордилась дружная семья.
Но мне, непьющему тогда еще,
Попались пьющие товарищи.
На вечеринках в их компаниях.
Пропала молодость моя.
Припев:
Увяли розы, умчались грезы,
И над землею день угрюмый встает.
Проходят годы, но нет исходу,
И мать-старушка слезы горькие льет.
А я всё дозы увеличивал,
Пил и простую, и «столичную»,
И в дни обычные, и в праздники.
Вином я жизнь свою губил.
И хоть имел я представление,
Что это есть мое падение,
Но на работу стал прогуливать.
И похмеляться полюбил.
Припев.
Сын поварихи и лекальщика —
Я в детстве был примерным мальчиком.
Послушным сыном и отличником.
Гордилась дружная семья.
Но мне, непьющему тогда еще,
Попались пьющие товарищи.
На вечеринках в их компаниях.
Пропала молодость моя.
Припев:
Увяли розы, умчались грезы,
И над землею день угрюмый встает.
Проходят годы, но нет исходу,
И мать-старушка слезы горькие льет.

АЛЕШКА ЖАРИЛ НА БАЯНЕ

В одной хавире повезло блатному Ваньке —
Удачно он проворотил скачок.
Он снял пивную в самом центре Молдаванки.
Туда сходился весь блатной народ.
Припев:
Алешка жарил на баяне,
Шумел, гремел посудою шалман.
В дыму табачном, словно бы в тумане, —
Там танцевал одесский уркаган.
На это дело он потратил тысяч триста,
Купил закуски, пива, водки и вина.
На остальные деньги нанял баяниста,
Чтоб танцевала одесская шпана.
Припев.
Как главный штырь он занял место у прилавка.
И заправлял молочной этой кухней блюд.
На кухне шпарила его подруга Клавка.
Официантом был Арошка Вундергут.
Припев.
Там собирались фармазонщики и воры,
Туда ворованные вещи волокли.
Вино лилось рекой. Шпана играла в карты.
Такую там малину развели.
Припев.
Устал Иван-блатной крутить свое кадило.
Поставил верный самогонный аппарат.
Однако эта установка подкузьмила,
И он пошел работать прямо в комбинат.
Припев:
Алешка жарил на баяне,
Шумел, гремел посудою шалман.
В дыму табачном, словно бы в тумане, —
Там танцевал одесский уркаган.

МОНАХ ВЕСЕЛЫЙ

На свете жил монах веселый,
Любил он водку и вино.
Но не любил он труд тяжелый,
И к девкам лазил он в окно.
Швырял деньгами он с размаха.
Он много пил, много гулял.
Но если спросите монаха,
Он неизменно повторял:
— Так я ж не пью!
— Врешь, пьешь!
— Ей-богу, нет!
— Врешь, пьешь!
Так наливай бокал полнее.
Монахи тоже пьют вино.
Оно на радость им дано.
Вино, шипучее вино, —
Оно на радость нам дано.
Но вот пришла и смерть лихая…
Монах ничуть не огорчен,
И, в путь-дорожку собираясь,
Берет с собой пол-литра он.
Монах стучится в двери рая.
Апостол Петр ему в ответ:
Куда ты лезешь, рожа испитая?
Здесь проходимцам места нет!
— Так я ж не пью!
— Врешь, пьешь!
— Ей-богу, нет!
— Врешь, пьешь!
Так наливай бокал полнее.
Монахи тоже пьют вино.
Оно на радость им дано.
Вино, шипучее вино.
Оно на радость нам дано.

У СОНЬКИ ИМЕНИНЫ

Так собирайтесь же, брюнеты и блондины!
А Мендель Рыжий будет речь свою держать.
У нашей Сонечки сегодня именины,
И вся Одесса должна об этом знать.
Припев:
Тарара-рач, тач-тач, тарара-рара, (2 раза)
Одесса-мама первернулась, гоп-ца-ца.
В дверях раздался звоночек очень длинный.
Дверь отворилась — перед нею мент стоял.
А это значит, что у Соньки именины,
И сам легавый ей подарочек прислал.
Припев.
Вот подвалили гости в погребочек винный.
А ну-ка, дядя, наливай-ка нам вина!
А это значит, что у Соньки именины,
И вся Одесса об этом знать должна.
Припев.
А ну-ка, Сонечка, взбивай свою перину,
Ложись скорее на скрипучую кровать.
Ведь у тебя сегодня именины,
И я пришел тебя поцеловать.
Припев.

* * *

Эх, кабы в Африку! Хотя бы в тропики.
Там, где слоны и антилопы гну,
Где готтентотики метают дротики,
Хотя и любят они мир, а не войну.
Я б жил с бушменами, жил с готтентотами,
Не знал бы горя и не ведал бы забот.
И не закусывал бы водку шпротами.
И людоедом стал бы ровно через год.
Припев:
Вау-ва! Все к чертям!
Осточертело шататься по блядям!
Встретить бы нам.
Людоедочку из племени ням-ням!
Вау-ва! Все к чертям!
Была бы водка, а закуски хватит нам,
Вмазать бы нам.
С людоедочкой из племени ням-ням!
Там все веселые, танцуют голые.
Там поклоняются деревьям и кустам.
Там крокодильчики шныряют в Нильчике,
И прячется в ветвях орангутанг.
Там под бананами да ананасами.
Я бы костер тропический разжег,
И с людоедочкой — красоткой Эллочкой —
Сплясал священный танец бути или рок.
Припев:
Вау-ва! Все к чертям!
Осточертело шататься по блядям!
Встретить бы нам Людоедочку из племени ням-ням!
Вау-ва! Все к чертям!
Была бы водка, а закуски хватит нам,
Вмазать бы нам.
С людоедочкой из племени ням-ням!

* * *

Был нам отдан приказ.
Лететь в Корею.
Это значит — на смерть.
Послали нас.
   Бокал шампанского и джаз.
   Нам скрасят беды —
   Вот один только путь,
   Вот один только путь.
   Нам до победы.
Так проходит вся жизнь.
В сплошном дурмане,
В сигаретном дыму,
В угаре пьяном.
   Тоскует пьяный саксофон,
   Рыдают скрипки,
   В сигаретном дыму,
   В сигаретном дыму.
   Плывут улыбки.
Кокаин и вино.
Вас погубили,
Никогда никого.
Мы не любили.
   Есть только этот пьяный бред.
   И сакса звуки,
   И в табачном дыму,
   И в табачном дыму.
   Нас манят руки.
Так проходит вся жизнь.
В сплошном дурмане,
В сигаретном дыму,
В угаре пьяном.
   Тоскуй же, сакс, скорби, тромбон,
   И плачьте, трубы!
   Смерть нас тянет к себе,
   Смерть нас тянет к себе,
   И тянет грубо.
Был нам отдан приказ.
Лететь в Корею.
Это значит — на смерть.
Послали нас.
   Уж лучше сразу пулю в лоб —
   И крышка.
   Но ведь смерть не страшна,
   Но ведь смерть не страшна —
   В ней передышка.

* * *

Что за хор певал у «Яра»!
Он недаром знаменит.
Соколовская гитара.
До сих пор в ушах звенит.
Как цыгане соберутся.
Веселой, шумною гурьбой,
Под «Венгерочку» пройдутся,
И пойдет там пир горой.
Кто цыган любил безмерно,
Тот уж в рай не попадет,
И душа его, наверно,
В час роковой в аду споет.
Ты не езди, милый, к «Яру»,
Денег зря не пропивай,
А купи себе гитару,
День и ночь на ней играй!
Что за время нынче стало —
Ни богатых, ни кого…
Не залучишь, как бывало,
Пару сотен ни с кого.

* * *

Заявились к тетушке.
Мы на день рождения —
Жареное, пареное,
Разные варения…
Тетушка, как водится,
Каждый год рождается,
Вся родня у тетушки.
Выпить собирается.
Припев:
Улица, улица,
Улица широкая,
До чего ж ты, улица,
Стала кривобокая!
Шли сначала рюмочки,
А потом стаканчики,
А потом в глазах моих.
Заплясали зайчики.
Я обнял жену свою.
За широку талию,
А потом за ножку взял.
Тетушку Наталию.
Припев.
А как дядька драться стал,
Замахнулся палкою,
А потом, не помню я,
Кто мне врезал скалкою.
Тут все завертелося,
Тут все закружилося,
И уже не помню я,
Что со мной случилося.
Припев.
Утром встал я раньше всех,
Морда вся раскрашена,
Фонари навешаны —
Стала очень страшная.
Весь пиджак изодранный,
На нем жир от курицы…
Один туфель на столе,
А другой на улице.
Припев:
Улица, улица,
Улица широкая,
До чего ж ты, улица,
Стала кривобокая!

* * *

Коперник целый век трудился,
Чтоб доказать Земли вращенье.
Чудак, зачем он не напился? —
Тогда бы не было сомненья.
         Так наливай, брат, наливай.
         И все до капли выпивай!
         Вино, вино, вино, вино —
         Оно на радость нам дано!
Исак Ньютон всю жизнь трудился,
Чтоб доказать тел притяженье.
Чудак, зачем он не влюбился?
Тогда бы не было сомненья.
         Так наливай сосед соседке,
         Соседка тоже пьет вино,
         Непьющие соседки редки —
         Они повывелись давно!
Колумб Америку открыл,
Страну для нас совсем чужую.
Чудак, зачем он не открыл.
На нашей улице пивную?
         Так наливай, брат, наливай.
         И все до капли выпивай!
         Вино, вино, вино, вино —
         Оно на радость нам дано!

* * *

Однажды морем я плыла.
На корабле одном,
Погода чудная была,
Вдруг разыгрался шторм.
Припев:
Ай-ай-ай-ай! В глазах туман,
Кружится голова…
Едва стою я на ногах,
Но я ведь не пьяна.
А капитан приветлив был —
В каюту пригласил,
Налил шампанского бокал.
И выпить предложил.
Припев.
Бокал я выпила до дна,
В каюте прилегла,
И то, что с детства берегла,
Ему я отдала.
Припев.
А через год родился сын,
Морской волны буян.
Но кто же в этом виноват?
Конечно, капитан.
Припев.
С тех пор прошло немало лет,
Как морем я плыла,
Но как увижу пароход —
Кружится голова.
Припев.
Умейте жить? Умейте пить!
И все от жизни брать!
Ведь все равно когда-нибудь.
Придется умирать!
Припев:
Ай-ай-ай-ай! В глазах туман,
Кружится голова.
Едва стою я на ногах…
И все же я пьяна.

ВЕТЕР ВИНОВАТ

Какой проказник все же этот ветер!
Зачем его пускают в Ленинград?
Вот мы идем, и нас слегка качает.
И в этом только ветер виноват.
Не пью я пиво и не пью вино,
А водка для меня — ну просто яд!
И если я опять сижу в пивной,
Так в этом только ветер виноват.
А в общежитьи пить не разрешают,
И женщин приводить нам не велят.
И если утром выйдет блядь какая,
Так в этом только ветер виноват.
От общежития до института.
Пивточки выстроились в ряд.
И если мы опять немножко пьяны,
Так в этом только ветер виноват.
А гастроном заманчиво мигает.
«Зайди скорее в гости, милый брат».
И если мы опять полбанки взяли,
Так в этом только ветер виноват.
Два раза в год экзамены бывают,
Но это пусть заботит деканат.
И если мы экзамены завалим,
Так в этом только ветер виноват.

ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ Уличные песни

* * *

Изба-читальня,
Второй этаж —
Там буги-вуги.
Лабает джаз.
Мы все за мир,
И мир за нас.
Кто против мира —
Мы вырвем глаз.
Стиляга Робсон.
Взял саксофон,
И песнь о мире.
Заводит он.
О Сан-Луи,
Лос-Анджелос! —
Объединились.
В один колхоз.
В колхозе этом.
Живет одна.
Во имя мира.
Дает она.
Колхозный сторож.
Иван Кузьмич.
Во имя мира.
Пропил «Москвич».
Мы все — стиляги,
И мир за нас.
В защиту мира.
Лабает джаз.

* * *

Там, где обезьяны хавают бананы,
Там, где среди джунглей племя «ням» живет,
Появился парень, стильный и красивый,
Парень из Чикаго — Джонни Кашалот.
Припев:
Раньше слушал Баха фуги, Африка,
А теперь танцую буги, Африка.
В мире нет прекрасней джаза, Африка.
Все классическое — лажа! Африка!
Тигры и гориллы, львы и крокодилы.
Разевали пасти до самых ушей.
Но увидев галстук, стильные подошвы,
Разом улыбались и гаркали «о’кей!».
Припев.
Из-за пальмы стройной, молодой и знойной,
Вышло кодло негров посмотреть на стиль.
Там у баобаба, всем на удивленье —
Джонни бацал буги, выколачивая пыль.
Припев:
Раньше слушал Баха фуги, Африка,
А теперь танцую буги, Африка.
В мире нет прекрасней джаза, Африка.
Все классическое — лажа! Африка!

* * *

Поезд мчался на восток.
Искры гасли на ветру.
А в вагоне кто-то пел:
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу.
Вот устроился я спать,
Но уснуть я не могу.
В голове моей опять:
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу.
Сладко спали мы в купе.
Паровоз кричал: угу!
А вагоны все поют:
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу.
Вот проснулся утром я,
Но обедать не могу.
В ресторане все поют:
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу.
Вот приехал я домой,
Но работать не могу.
Мне все в городе поют:
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу,
Я чешу, чешу ногу.
Я так больше не могу.

* * *

Большая страна Китай,
Народу в ней не счесть.
Красивый порт Шанхай.
На берегу там есть.
А на берегу Янцзы.
Сопки покрыл туман.
Тянут сети рыбаки.
Желтые, как банан.
Лица у них угрюмы.
Ноги свела цинга.
А на могилах их.
Вечно поет пурга.
Шанхай, корабли встречай!
Корабли идут гурьбой.
Весь ароматный чай.
Они увезут с собой.
Большая страна Китай,
Народу в ней не счесть.
Красивый порт Шанхай.
На берегу там есть.

* * *

Через село проходит речка,
А через речку — длинный мост,
А на мосту стоит овечка,
А у нее короткий хвост.
Разволновалась как-то речка,
И провалился длинный мост,
И утонула там овечка,
А вместе с ней короткий хвост.
Когда бы не было бы речки,
Тогда бы не было б моста,
Тогда бы не было б овечки,
Тогда бы не было б хвоста.

* * *

Отчего ты не пришел,
Когда я велела?
До двенадцати часов.
Лампочка горела.
Раньше, милый, дорогой,
Ты ко мне являлся!
Или ты ушел к другой,
Или ты зазнался?
На углу наискосок.
Парочка стояла…
Отчего ты не пришел,
Когда я сказала?
До двенадцати часов.
Лампочка не гасла.
Отчего ты не пришел,
Когда я согласна.
Отчего ты не пришел,
Когда я велела?
До двенадцати часов.
Лампочка горела.
«Оттого я не пришел,
Когда ты велела,
Что штанишки не нашел,
А ты не надела».

* * *

На всей деревне нет красивше парня.
Из всех женатых наших мужиков!
Люблю я Машку — ох, она каналья! —
Люблю ее и больше никого.
Ох, что ж ты врешь ты, окаянный малый,
Аль не тебя я видела вчерась?
Как ты с Марфушкой нашей целовался,
А на меня глядел, отворотясь.
Давйте, девки, соберемся в кучку,
Его осудим мы судом своим.
И зададим ему такую взбучку,
Чтобы голов он наших не мутил.
На всей деревне нет красивше парня.
Из всех женатых наших мужиков!
Люблю я Машку — ох, она каналья! —
Люблю ее и больше никого.

ВСЕ ГОВОРЯТ

Все говорят, что я ветрено гуляю,
Все говорят, что я многих люблю.
Многих я любила, всех их позабыла,
Только одного я забыть не могу.
Все говорят: кавалеров меняю,
Все говорят: одного не найду.
Любила я курского, потом — петербургского,
А уж за московского замуж пойду.
Все говорят, что я модная модистка,
Все говорят, что без выкройки шью.
Ох, не потому ль я все лантухи латаю,
Только распашонки пошить не могу.
Все говорят, что цыбарки починяю,
Все говорят, что я дорого беру.
Ушко — три копеечки, донышко — пятак,
Новая цыбарочка — четвертак.

* * *

В первые минуты.
Бог создал институты,
И Адам студентом первым был.
Он ничего не делал,
Ухаживал за Евой,
И Бог его стипендии лишил.
У Адама драма,
Вызвали Азама.
На расправу в Божий деканат,
И на землю прям.
Сбросили Адама.
Так пошли студенты, говорят.
От Евы и Адама.
Пошел народ упрямый,
Лихой, неунывающий народ.
От сессии до сессии.
Живут студенты весело,
А сессия всего два раза в год.
Что за предрассудки —
Есть три раза в сутки.
И ложиться в чистую кровать?!
У нас свои рассудки,
Едим один раз в сутки,
А на остальное наплевать.
Когда ж наступит лето,
Пойдем бродить по свету.
В драных кедах, рваных сапогах.
Встретим мы озера.
И леса, и горы,
А рассветы встретим на ногах.
День мы прогуляли,
Ночь мы провлюблялись,
А наутро снова ни бум-бум.
Так выпьем за гулявших,
За ни черта не знавших,
За сессии сдававших наобум!

САРА

Полюбил я Сару.
И на ней женился.
До чего красивая была!
Все вокруг соседки.
Опасались Сары —
Половую жизнь она вела.
Раз пошли на дело.
Я и Рабинович.
Рабинович выпить захотел.
Отчего ж не выпить.
Бедному еврею,
Если у него нет срочных дел?!
Если хочешь выпить,
Значит, надо выпить,
И зашли мы с ним в один буфет.
Там сидела Сара,
У нее под юбом.
Дробом был заряжен арбалет.
Чтоб не завалиться,
Мы решили смыться,
Но за это Саре отомстить.
В темном переулке,
Возле синагоги,
Мы решили Сару подстрелить.
Мы позвали Мойшу —
Мойша — уголовник.
Мойша свою пушку зарядил,
В темном переулке,
Возле синагоги,
Мойша речь такую закатил:
«Здравствуй, моя Сара,
Здравствуй, дорогая,
Здравствуй, моя Сара, и прощай:
Ты зашухерила.
Арона с Соломоном.
И теперь маслину получай!»
Стрельнул Рабинович,
Стрельнул — промахнулся.
И попал немножечко в меня.
Я лежу в больнице,
Сволочь Рабинович.
С Сарой пьет уже четыре дня.

МОЯ КРАСАВИЦА

Красавица моя.
Красива, как свинья,
Но все же мне она милее всех.
Танцует, как чурбан,
Поет, как барабан,
Но обеспечен ей всегда успех.
Моя красавица.
Всем очень нравится.
Походкой нежною, как у слона.
Когда она идет,
Сопит, как бегемот,
И вечно в бочку с пивом влюблена.
Не попадайся ей,
Беги от ней скорей,
Ведь ласкова она, как тот верблюд.
Обнимет лишь слегка,
Все кости, как труха.
Рассыпятся, но я ее люблю.
У ней походочка,
Как в море лодочка,
Такая ровная, как от вина.
А захохочет вдруг —
Запляшет все вокруг,
Особенно, когда она пьяна.
А сердится когда,
То кажется — вода.
Давно уже на противне шипит.
Глаза у ней горят,
Как те два фонаря,
Огонь в которых вечно не горит:
Один поломанный,
Заткнут соломою,
Другой фанерою забит давно.
Красавица моя.
Красива, как свинья,
Но всех она милее все равно!

* * *

Ты болная, я болной,
Приходи ко мне домой,
Будем вместе аспирин глотать.
Если это не поможет,
Доктор нас с тобой положит.
На постельку рядышком поспать.
Ты думаешь: тебя люблю,
Жену брошу — тебя возьму,
Вай, ты ошибаешься.
Вот почему я хлопочу,
Адин поцелуй я хочу,
Дорогая, не обижу я.
У нас в Баку есть метро,
А ишак у нас давно.
Вай, как мне хорошо!
Куда хочешь — привезет,
Куда хочешь — отвезет,
Дорогая, вот тебе метро!
Жена едет на такси,
Муж на «скорой помощи».
Вай, как мне хорошо!
Жена гостя принимает,
Муж головой дверь ломает,
Дай, доктор, порошок!
Утром рано я встаю.
И себя не узнаю,
От похмелья голова болит.
Вот почему я хлопочу,
Адин поцелуй я хочу,
Дорогая, приходи лечить!

НАСТРОИЛ ГИТАРУ НА ЕБ ТВОЮ МАТЬ Уличные песни

* * *

Настроил гитару на еб твою мать,
Пошел по бульвару блядей собирать.
Иду по бульвару, гитара звенит,
А Сонька-падлюка за мною бежит.
Пошел я с падлюкой и лег на кровать.
Наутро проснулся — ох, еб твою мать!
И яйца опухли, и хуй покраснел,
И доктор на ухо мне что-то пиздел.
О бедный, несчастный, пропащий холуй,
Придется отрезать твой собственный хуй.
Лежу я в больнице, гляжу в потолок.
А доктор на блюдце мой хуй уволок.
Иду по бульвару — там бляди сидят.
И хуй мой с редиской и хлебом едят.

* * *

Встретил я Тамарочку,
Купил гондонов парочку,
А хуй вскочил, как вжаренный бычок.
Я взял ее за жопу,
Словно антилопу,
И на еблю в погреб поволок.
Солнышко садилося,
Тамарочка ложилася.
Закрывались карие глаза.
Лопались гондончики,
Трещали панталончики,
И по жопке молофья текла.
Очнулася во мраке.
Четыре хуя в сраке.
И ржавая копеечка под ней.
За этих три копейки.
Вся жопа в молофейке,
И фетровая шляпка вся в говне.

* * *

Пошла я раз купаться —
Ко мне пристал мужик.
Я стала раздеваться,
А он и говорит:
«Какие у вас ляжки!
 Какие буфера!
Нельзя ли вас полапать.
Рубля за полтора?»
Дает мне рубль порватый.
И добавляет два.
А у меня характер:
Взяла да и дала.
Кто очень сильно просит,
Ну как тому не дать?!
Раздвинула я ноги —
Он стал меня ебать.
Ебет, ебет — соскочит,
Головкой помотает,
О камешек поточит.
И снова начинает.

* * *

В тени густых акаций.
На берегу морском.
Сидел старик Герасим.
И чистил хуй песком.
К нему пришла Елена.
И села на весок.
С Герасимова члена.
На землю капнул сок.
«Елена, вот бы было.
Слияние сердец:
Ты стань моей кобылой —
Я буду жеребец».
Кто просит Христа ради —
Ну как тому не дать?!
Елена стала раком —
Он стал ее ебать.
Когда уже смеркалось,
Елена шла домой,
С Герасимом прощалась.
Разорванной пиздой.

* * *

Однажды было дело:
С улыбкой на лице.
Блоха фокстрот запела.
У деда на яйце.
Она все распевала,
Свистала молодцом,
Чечетку выбивала.
У деда над яйцом.
Старик, кляня Европу,
Поковырял в паху.
И вытащил за жопу.
Веселую блоху.
Однажды было дело:
С улыбкой на лице.
Блоха фокстрот запела.
У деда на яйце.

* * *

У меня ль была.
Шире маминой.
Юбка белая,
Накрахмалена.
А теперь не то —
Не стоит его.
Эскадрон лихой.
За Москвой-рекой.
Как бывало, я.
Всё давала я.
Целовать свою.
Ручку нежную.
А теперь не то —
Не стоит его.
В штанах бархатных.
У двери лакей.
Как бывало, он.
Придет, всунет мне.
Розу белую.
В косу русую.
А теперь не то —
Не стоит его.
На столе моем.
Белых роз букет.
Как бывало, я.
Подмахну ему.
Из окошечка.
Платком аленьким.
А теперь не то —
Не стоит его.
Каждый день с утра.
Тройка с кучером.

* * *

Ереванский луна.
Выходил из небес.
Выходил на балкон.
Молодой Ованес.
Припев:
Вай, вай, вай,
Вай, вай, вай.
Выходил на балкон,
На конюшня глядел.
А в конюшня ишак.
Жирным жопом вертел.
Припев.
Не стерпел Ованес —
Развязал свой кушак,
И, как звер, налетел.
На невинный ишак.
Припев.
Ереванский луна.
Низко плыл по небес.
Выходил на балкон.
Пожилой Ованес.
Припев.
Выходил на балкон,
На конюшня смотрел,
А в конюшня той сын.
Над ишаком потел.
Припев.
Не стерпел пожилой —
Снял со стенки кинжал,
И зарезал, убил.
Обоих наповал.
Припев.
А наутро в саду.
Были трупы и кров.
Мы поем этот песн.
Про армянский любов.
Припев:
Вай, вай, вай, вай, вай, вай-вай,
Вай, вай, вай, вай, вай.

* * *

Как у тети Нади.
Все сестренки бля… бля…
Ох, что?! Ничего —
Бляхами торгуют.
Как из гардероба.
Высунулась жо… жо…
Ох, что?! Ничего —
Желтая рубашечка.
Как у дяди Луя.
Потекло из ху… ху…
Ох, что?! Ничего —
Из худого чайника.
Как на тротуаре.
Три старушки сра… сра…
Ох, что?! Ничего —
С радости плясали.

* * *

Помню — я еще девчоночкой была.
Никому еще ни разу не дала.
Полюбил меня механик молодой.
Затянул меня в канаву с головой.
Поднимает полосатый сарафан,
Хуй горбатый приближает к волосам.
Впер в пизду он мне такую сатану —
Десять суток я валялась на полу.
До сих пор трещит пизда напополам.
Сука буду, я механику не дам.
У него, видать, железки на муде,
И натер он мне мозоли на пизде.

* * *

По темным улицам Кронштадта.
Шел, спотыкаясь, капитан —
Изрядно пьян.
Ему навстречу шла Елена —
Его законная жена.
Была пьяна.
«Ах, здравствуй, милая Елена,
Пойдем квартиру нанимать,
Ебена мать!»
«Мне не нужна твоя квартира.
Я наняла себе избу,
Пошел в пизду!»
По темным улицам Кронштадта.
Шел, спотыкаясь, капитан —
Был сильно пьян.

* * *

Я — мальчишка-шоферишка.
Что сказать еще?
А еще машин наладчик.
Вот, пожалуй, все.
Ремонтировать машины.
Мне совсем не лень.
За одиннадцать с полтиной.
Кручусь целый день.
Раз пошел я к другу Саше.
Позднею порой.
Познакомил меня Саша.
С девушкой одной.
Как порядочный мальчишка,
Я благодарю.
На нее, как на машину,
Сразу же смотрю.
Буфера стоят ли прочно.
У ней впереди?
Не пробит ли карбюратор.
Кем-нибудь другим?
Первым делом поднимаю.
У нее капот.
И насосом продуваю.
Бензинопровод.
И идет моя машина —
Чики-чики-раз,
Лишь глушитель выпускает.
Очень скверный газ.

* * *

Когда пора любви настала,
Балы я стала посещать.
И чуть не каждому давала…
Раз десять ручку целовать.
Мы возвращались как-то с бала.
В карете душно и темно.
Он так просил! — я не давала…
Поднять каретное окно.
Порывом ветра шляпу сдуло.
И я нагнулась, чтоб поднять.
А он нахально сзади всунул…
Мне розу алую под прядь.

* * *

Галя была девочка блатная.
Хулиганам всем она давала.
Только вечер наступает —
Галя из дому шагает.
И выходит прямо на бульвар.
И при виде этого товара.
Хулиганы со всего бульвара.
Быстро очередь создали,
Галю в скверик затолкали,
И пошла работа полным ходом.
Тут подходит старый старичок:
«Дайте поебаться хоть разок!»
«Старый хрен, куда ты прешься,
Что ты дома не ебешься.
Аль тебе старуха не дает?!»
Отвечает старый старичок,
Вытащив залупу с кулачок:
«Не хочу я на старуху,
Я хочу на молодуху!»,
И на Галю враз забрался он.
Очередь десятого настала.
Галечка подмахивать не стала:
Разорвал пизду до пупа.
Ей старик своей залупой.
И залил все ляжки молофьей.
Срок пришел — и мальчика родила.
Всех своих знакомых удивила:
Волос рыжий, как у Мишки,
Нос горбатый, как у Гришки,
А залупой вышел в старика.

КУПЛЕТЫ

Там на горе, покрытой маком,
Художник ставил деву… в позу,
Разрисовал ее, как розу,
Потом покрыл все это… лаком.
Стояла дева, как звезда.
У ней широкая… натура.
И очень тонкая фигура,
А это, братцы, красота.
Стиль баттерфляй на водной глади.
Нам демонстрируют две… девы.
Они, как будто королевы,
Рекорды бьют не денег ради.
Два футболиста, снявши бутсы,
С двумя красотками… играют.
Они их сильно развлекают,
А те от радости смеются.
Однажды утром, жизнь страхуя,
В Госстрах зашли два старых… деда.
Они ушли после обеда,
О смерти радостно толкуя.
Я не хочу Вас оскорблять,
Но Вы порядочная… тетя,
Скажите мне, где Вы живете,
И я Вас стану навещать.
Какой-то маленький вассал.
Все стены замка… обошел,
Но ничего там не нашел,
И только стены исписал.
У атамана Козолупа.
Была огромная… сноровка,
Семизарядная винтовка.
И два енотовых тулупа.
Была я раньше белошвейка,
И вышивала часто гладью,
Потом пошла играть на сцену.
И очень скоро стала… примой.
В универмаге наверху я.
Купил сибирскую доху я,
Но дал, как видно, маху я:
Доха не греет… абсолютно.
Из боя вынесли два трупа:
Один с откушенной… рукою,
Другой с измятою косою,
С полой разорванной до пупа.

Я ХОЧУ ТЕБЯ

Я хочу, чтоб постоянно,
В жизни и во сне,
Ты была со мною рядом,
Ты была при мне,
Чтобы каждую минуту.
Сразу мог сказать:
Я хочу тебя, мне мало,
Я хочу опять!
Пусть соседи за стеною,
И скрипит кровать,
Только б ты была со мною,
Мне на все плевать,
Только б, вставши утром рано,
Сразу мог сказать:
Я хочу тебя, мне мало,
Я хочу опять!
Надоела мне девчонка.
Я от ней ушел,
Отыскал кацо красивый.
И к нему пришел:
Если ты не спал с мужчиной,
Что ж, я научу —
Повернись ко мне спиною,
Ах, как я хочу!
Пошатался я по свету.
И к врачу пришел,
И в глазах его суровый.
Приговор прочел:
Я прочел, что даже, может,
В жизни никогда.
Никому сказать не сможешь.
«Я хочу тебя!»

* * *

Шумит, ликует Ленинград,
Народ на улицах пестреет,
И только слышно «бога мать!»,
И солнце жарко в жопу греет.
Из ресторана вышла блядь,
Глаза ее посоловели,
Она сказала «бога мать!»,
И села срать среди аллеи.
Цыганка старая поет,
Задрав подол, на тротуаре,
А молодой сидит и бьет.
Огромным хуем по гитаре.
Там старый цыган, сняв штаны,
На тротуаре бьет чечетку,
А там какой-то сукин сын.
Ебет свою родную тетку.
Еврей ебет собаку в глаз —
Какой позор для человека! —
Грузин шурует хуем в таз,
А кто-то давится от смеха.
Ебется вошь, ебется гнида,
Ебется тетка Степанида,
Ебется северный олень,
Ебутся все, кому не лень.

* * *

Как на Невском проспекте у бара,
Где легавый свой пост охранял,
Там в углу, притаившись, на пару.
Николай полупьяный стоял.
Перед ним на коленях Тамара,
Проститутка из бара была,
Она что-то ему говорила,
На глазах показалась слеза.
«Ох, не мучь меня, Коля, не мучай,
Ох, зачем же ты мучишь меня?
Знаю я, у тебя есть другая,
Все равно не гони от себя!»
«Не живите вы, девки, в деревне,
Приезжайте вы к нам в Ленинград.
Познакомьтесь сначала с ребятами:
Они вас препроводят в бардак.
В бардаке поебетесь с китайцем,
На хую он засунет бубон,
А за этот за самый бубончик.
Вылетай с бардака на хуй вон.
И теперь вот сиди под забором,
С удивленьем пизду подтирай,
А она разлилась, как тарелка,
Хоть сметану на ней собирай».

* * *

Океан ворчит угрюмо,
Шумно бьет волной в борта.
По волнам несется шхуна.
«Бранденбургская звезда».
Это шхуна капитана.
Джо Кровавое Яйцо.
Словно жопа павиана —
Капитаново лицо.
Руки — словно две дубины.
Нос повернут на восток.
Хуй, большая колбасина,
Еле влазит между ног.
Раз попалась молодуха.
Лет под восемьдесят пять.
Он ударом мощным в ухо.
Уложил ее в кровать.
Толстожопая скотина,
Хуй зажав промежду ног,
Оторвала половину.
Он взревел, как носорог.
Вслед раздался голос страшный —
Это старый капитан,
Увидав корабль вражий,
Благим матом заорал.
«Что вы, бляди, следом прете,
Что вы, ебанные в рот,
Поебаться не даете.
Заеби вас кашалот!»
И от этаких укоров.
Всех прошил холодный пот,
И в бардак без разговоров.
Уебал весь вражий флот.
Океан ворчит угрюмо.
Шумно бьет волна в борта.
По волнам несется шхуна.
«Бранденбургская звезда».

* * *

Папе сделали ботинки —
Не ботинки, а картинки! —
Папа ходит в них везде,
Лупит маму…
Папе сделали ботинки —
Не ботинки, а картинки! —
Папа ходит в них везде,
(и т. д.).

ПОПУРРИ

Во саду ли в огороде.
Поймали китайца,
Положили на лесок.
Вырезали…
Яблочко.
На тарелочке,
А у девочки.
Сломалась…
Целый день жена хлопочет,
Пирожки печет,
Поздно ночью муж приходит.
И ее…
Ехал на ярмарку.
Ванька Холуй.
За три копейки.
Показывать свой…
Художник, художник,
Художник молодой,
Нарисуй мне девушку.
С разорванной…
Пикала гармошка,
Где-то вдалеке,
Услыхал Антошка,
Говорит жене:
Женушка, женушка,
Ложись на кровать,
Буду под музыку Я тебя…
Ехали пираты,
Веслами гребли,
Капитан с матросами.
Девушек…

И ЗА ЭТО Я ЕГО ЛЮБЛЮ

Мама, я доктора люблю,
Мама, за доктора пойду:
Доктор делает аборты,
Посылает на курорты,
И за это я его люблю!
Мама, я летчика люблю,
Мама, за летчика пойду:
Летчик высоко летает,
Всем гондоны раскидает,
И за это я его люблю!
Мама, я шофера люблю,
Мама, за шофера пойду:
Шофер ездит на машине,
Сам в мазуте, хуй в бензине,
И за это я его люблю!
Мама, я повара люблю,
Мама, за повара пойду:
Повар спит, а каша дышит,
Хуй ебет — пизда не слышит,
И за это я его люблю!
Мама, я жулика люблю,
Мама, за жулика пойду:
Жулик будет воровать,
А я ментам его сдавать,
И за это я его люблю!

СЕМЕН (ЧАСТУШКИ)

Ох, Семеновна,
Баба русская,
Жопа толстая,
Пизда узкая.
Ох, Семеновна,
Такая гордая,
Сиськи мягкие,
Жопа твердая.
Ох, Семеновна,
Что ж ты сделала —
Все штаны на клеш.
Переделала.
Ох, сыпь, Семен,
Подсыпай, Семен,
У тебя, Семен,
Юбка-клеш, Семен.
Ох, Семен, Семен,
Тебе поют везде,
А молодой Семен.
Утонул в пизде.

* * *

Сидит цыган на закате,
Суда-руда я,
Сидит цыган на закате,
Гоп суда-руда я,
Дрочит хуя на канате,
Ай-я-я?
Где ты, цыган, девок лапал,
Суда-руда я,
Где ты, цыган, девок лапал,
Гоп суда-руда я,
Где ты хуя поцарапал?
Ай-я-я!
Где, цыганка, ты ходила,
Суда-руда я,
Где, цыганка, ты ходила,
Гоп суда-руда я,
Где ты пизду развалила?
Ай-я-я!
Сидит цыган за болотом,
Суда-руда я,
Сидит цыган за болотом,
Гоп суда-руда я,
Зашивает пизду дротом,
Ай-я-я!
А другой сидит смеется,
Суда-руда я,
А другой сидит смеется,
Гоп суда-руда я,
Все равно пизда порвется,
Ай-я-я!

ДЕВКИ СПОРИЛИ

Девки спорили в трамвае:
У кого она кривая.
Оказалось, что кривая —
У водителя трамвая.
Девки спорили в квартире:
У кого она пошире.
Оказалось, что пошире —
У владелицы квартиры.
Девки спорили на даче:
У кого она лохмаче.
Оказалось, что лохмаче —
У хозяйки этой дачи.
Девки спорили на крыше:
У кого она повыше.
Оказалось, что повыше —
У хозяйки этой крыши.
Девки спорили в соборе:
У кого она поболе.
Оказалось, что поболе —
У меня во всем соборе.

АВТОРСКИЕ ПЕСНИ Алеши Добрякова (1960–1965 г.г.) (1979–1989 г.г.) Уличные песни

У МЕНЯ ВЕСЕННЯЯ РАСПУТИЦА

СТУДЕНЧЕСКАЯ ПЕСЕНКА

Зима еще будет, зима наступает,
И скоро просторы закроет метель,
А я по деревьям, по крышам шагаю,
Звенит, нарастая, повсюду капель.
А что же случилось, что так повернулось?
На каждый вопрос существует ответ.
А просто сегодня ты вдруг оглянулась,
Когда я упорно смотрел тебе вслед.
Зима еще будет, зима наступает,
Лежит у обочин нетающий лед,
А я вдоль бульваров зеленых шагаю.
Весна в моем сердце, ликуя, поет.
А что же случилось, что так обернулось,
С чего беспричинно я счастлив и рад?
А просто при встрече ты чуть улыбнулась.
Поймав мой несмелый, но пристальный взгляд.

СТАРАЯ СКАМЬЯ

Ах, этот запах сирени!..
В парке с подругой иду.
Вечер спустился весенний.
Места себе не найду.
     «Милый, гляди веселее!» —
     Просит подруга моя.
     «Что же…» Но вдруг на аллее.
     Старая встала скамья.
Припев:
Здесь, здесь, здесь, здесь!..
Тоже был запах сирени.
Здесь, здесь, здесь, здесь!!.
Были такими же тени.
Здесь, здесь, здесь, здесь!!!
Здесь обнимал я колени.
Той дорогой, что навеки чужой.
Стала в тот вечер весенний.
Чувством тоски и тревоги.
Душу сковала скамья.
Стали свинцовыми ноги,
Сдвинуть не могут меня.
     «Милый, скажи, что случилось?
     Слезы вот-вот потекут,
     Вон карусель закружилась.
     Мимо всё пары идут…»
Припев.
«Что-то сегодня мне скучно,
Знаешь, пойдем по домам».
Плачет подруга беззвучно,
Верит — не верит ушам,
     Тянет: «Походим немного…»
     Счастье мне взглядом суля.
     «Милая, к счастью дорогу.
     Прочно закрыла скамья».
Припев:
Здесь, здесь, здесь, здесь!..
Тоже был запах сирени.
Здесь, здесь, здесь, здесь!!.
Были такими же тени.
Здесь, здесь, здесь, здесь!!!
Здесь обнимал я колени.
Той дорогой, что навеки чужой.
Стала в тот вечер весенний.
Той дорогой, что навеки чужой.
Стала порою весенней.

* * *

У меня весенняя распутица.
Мне капель навылет целит в грудь.
В волосах твоих легко запутаться,
А в глазах так просто утонуть.
Много дней позёмки да метели.
Заметали душу, как могли,
Занесли отдушины и щели.
На года сугробы намели.
И под фугу вьюги монотонной,
Залегла душа в анабиоз.
Всюду белый наст плитой бетонной.
Да жестокий, как садист, мороз.
Но теперь весенняя распутица,
И капель изрешетила грудь.
Так позволь мне до конца запутаться.
И бесповоротно утонуть.

ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ

Вот и снова весна.
Мне девчонка одна,
Проходя, улыбнулась мило.
Неужели она,
Как и эта весна,
Простучит каблучками мимо?
На пороге апрель,
Отзвенела капель.
Ксилофонной музыкой встречной.
Неужели апрель.
Не растопит теперь.
Слой в душе мерзлоты вечной?
Ты пришла, пора надежд неясных,
Чтобы выдать маленький аванс.
На рожденье чувств больших и властных.
Так постой! — мне тоже нужен шанс.
Дальше — лета жара,
Тонкий звон комара…
Там, глядишь, и жара спала…
Пусть у летней поры.
Есть избыток жары,
Только всё же тепла мало.
Погоди же, весна!
Мне девчонка одна,
Проходя, улыбнулась мило.
Неужели сейчас,
Как и множество раз,
Ты опять проспешишь мимо?
Ты пришла, пора надежд неясных,
Чтобы выдать маленький аванс.
На рожденье чувств больших и властных.
Так постой! — мне тоже нужен шанс.

ЦЫГАНСКИЕ КОСТРЫ

ЦЫГАНСКИЕ КОСТРЫ

Цыган костер разводит.
Перед шатром своим.
Цыган Марию любит,
Но нет цыганки с ним.
     Повел цыган однажды.
     Коней на водопой.
     Подсел к костру Марии.
     Пришелец молодой.
Что ж ты, подруга-гитара,
Песен своих не поешь?
Чем же мы были не пара,
Чем же я был не хорош?
     Вместе делили невзгоды,
     Вместе по свету брели.
     Сколько в счастливые годы.
     Вместе костров разожгли!
Как солнышко пригрело,
Костров растаял дым.
Ушла, ушла Мария.
С пришельцем молодым.
     Сидит цыган уныло,
     Потупив молча взор,
     И, тихо догорая,
     Погас его костер.
Сердце, желая покоя,
Выйти спешит из игры.
Только опять над рекою.
Табор поставил шатры.
     Вот уж костер полыхает,
     Кто-то гитару берет,
     Вот уж, плечами играя,
     С бубном цыганка идет.

ЦЫГАНОЧКА

Я искал тебя по свету,
Видел разные края.
Но тебя повсюду нету,
Сербияночка моя.
Где ты ходишь, где ты бродишь,
Взглядом огненным дразня?
Пузырьки в кармане носишь —
Хочешь отравить меня.
Нет души, нет больше тела,
Ничего нет у меня.
Пузырьки лежат без дела,
Но навек отравлен я.

БУБНОВЫЙ КОРОЛЬ

(Чаво! Позолоти ручку! Всю правду скажу:
Что есть, что будет, чем сердце успокоится…)
Чаво, чаверо, да, иди погадаю.
Бубновый король, погоди, не спеши.
Что ждет тебя завтра, по картам узнаю,
Что будет с тобою, скажу от души.
Напрасно цыганку ты слушать не хочешь,
Напрасно поверил капризной судьбе.
Сейчас ты веселый, в глаза мне хохочешь —
Беда уж неслышно крадется к тебе.
Чаво, видишь карта к большой перемене,
Пить горькую чашу тебе суждено —
Бубновая дама в коварной измене.
Твои интересы забыла давно.
К другому приходит, целует другого,
С тобою для вида играет в любовь.
Удар тебе будет от слова дурного.
Огнем запылает, вскипит твоя кровь.
Не веришь — не надо, счастливый, влюбленный.
Тем лучше… Не мучай себя, не неволь.
Ведь ждёт тебя скоро дом, что ли, казенный,
Чаво, чаверо, да! бубновый король…

ЦЫГАНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Только табор уснет под луною,
Дым последний в поля уплывет,
Я тихонько гитару настрою,
И печаль моё сердце проймет.
Табор в путь соберется к рассвету.
И пойдет за кибиткой опять.
Будет снова скитаться по свету,
Будет счастье повсюду искать.
Счастье мне только раз улыбнулось,
Близко только лишь раз подошло,
Это счастье звалось Мариулой,
Но ушло, словно солнце зашло.
Отдала золотые рассветы.
И весенних полей изумруд,
А взяла золотые монеты…
Только люди чего не наврут!
Эх ты, долюшка, доля цыганская!
Как прожить, никого не любя?
Эх, привольная степь молдаванская,
Исчертили дороги тебя.
В холод, зной и лихое ненастье.
Я тебя на дорогах искал, —
Где ты бродишь, цыганское счастье?
Я твой след навсегда утерял.

* * *

Вот уж и скрылось,
Вот и прошло,
Может быть, просто не сбылось, —
Счастье нам снилось,
Счастье звало,
Счастье к себе нас манило.
Счастье нам снилось,
Счастье звало,
Счастье к себе нас влекло.
Молоды были,
Дали звали,
Жадно мы счастье искали,
Много отдали,
Мало взяли,
В поисках очень устали.
Много отдали,
Мало взяли,
Счастья нигде не нашли.
Время проходит,
Время летит.
Мало о том мы жалеем.
Вера подводит —
Всё впереди.
Всё еще сделать успеем.
Вера подводит.
Все впереди,
Счастье успеем найти.
Вот уж и скрылось,
Вот и прошло,
Может быть, просто не сбылось, —
Счастье нам снилось,
Счастье звало,
Счастье к себе нас манило.
Счастье нам снилось,
Счастье звало,
Счастье к себе нас влекло.

НАМ ПОРА БЫЛА В ЖИЗНИ ДАНА

* * *

Я видел грустный сон вчера,
Мне снилась прежняя пора,
Хоть с той поры прошло немало лет.
Теперь, по правде говоря,
Я срок кончаю в лагерях,
И больно мне глядеть на белый свет.
Я молод был, веселым слыл,
Стаканом тонким водку пил.
Все было побоку, все было нипочем.
Вокруг подруги и друзья,
И вдруг по черепу меня.
Из-за спины с размаху кирпичом.
Он был, как гром, он был, как снег,
Он был нелеп, как в церкви смех,
Тот самый крик: «Держи его — он вор!»
Я сытым был, одет, обут,
Но тут берут, ведут в нарсуд,
И держит речь суровый прокурор.
Ты шел — дорог не разбирал,
Лез напролом, бил наповал,
Жизнь прожигал, бездумно веселясь.
Ты жил взаймы, брал в долг, смеясь,
И как ни мыть — навеки грязь.
Пришла пора — плати по векселям.

СНОВА ДОЖДЬ

Снова дождь, и крыши мокнут, мокнут,
Плачут, слез не вытирая, наши окна.
Встал барак на месте необжитом,
И людьми, и Богом позабытом.
И для многих это не впервые,
И стоят на вышках часовые.
Вот опять конвой проходит зоной.
И ползет по вязкой глине мухой сонной.
Неспроста надели вы, ребята,
Эти мокрые казенные бушлаты,
Неспроста вам не уйти из зоны,
Где ваш дом, где милые, где жены?
Где-то там, за проволокой колючей,
Где-то там, где не свисают тучи,
Где не льют потоки проливные,
Не торчат весь день на вышках часовые.
Где-то там, лежит чудесный город.
Он объятья нам свои раскроет скоро,
Он нас встретит солнечными днями,
Он расстелет пляжи перед нами.
Ох, не надо, не травите, братцы.
Никогда звонка нам не дождаться.
Дождь бушлатом мокрым лёг на зону,
Студит тело, давит душу, глушит стоны.

ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ, МАМА, РОДИЛА?

Я был тогда совсем еще мальчишкой,
Но было то уже не баловство.
Увлекся не футболом и не книжкой,
А полюбил до смерти воровство.
И в первый раз соседка говорила,
Жестокие слова произнесла:
Ну как, скажи, земля тебя носила,
Зачем такого мама родила?!
Кабаки, хавиры и малины —
В общем, всю дорогу на хмелю.
Поезд мчал, и путь казался длинным.
В жизни той, которую люблю.
Ах, как меня по свету колесило,
А за спиной кляли мои дела:
Ну как, скажи, земля тебя носила,
Зачем такого мама родила?!
Но судьба под корень подкосила,
Жизнь прожить по вкусу не дала:
Нанесла удар со страшной силой —
За решетку скоро упекла.
Мне дождичком окошко замутило,
И брань, что слышал, в памяти всплыла:
Ну как, скажи, земля тебя носила,
Зачем такого мама родила?!
Вот и всё, и приговор зачитан,
В душу вполз, как уж, холодный страх.
Путь мой в годы срока пересчитан.
И закончен в дальних лагерях.
Я больше скрыть отчаянье не в силах.
Куда же ты, дорожка, завела?
Ну как, твержу, земля меня носила,
Зачем ты меня, мама, родила?!

* * *

Нам пора была в жизни дана —
Той поры никогда не вернуть —
Голова была дыму полна,
А в душе колобродила муть.
Но нельзя быть всегда молодым,
Так извечно судьбой решено.
Время выдуло начисто дым,
Ну, а муть поосела на дно.
Друг сегодня сказал мне: «Пойдем!»
(Друга я не видал столько лет!)…
«Нашу дружбу мы белой прильем,
Нас в похмелье застанет рассвет»
Не могу стариной не тряхнуть.
Всё мне побоку, всё трын-трава.
Всколыхнулась вся старая муть,
Задымилась моя голова.

ЗАБЫТЫ СЛОВА

Забыты слова все, напевы забыты.
Вам, радости песни, вовек не звучать.
Забыты навеки. Мой голос пропитый.
Веселую песню не в силах начать.
Мы были друзьями, и все так считали,
И не было в мире надежней друзей.
Мы вместе сносили беду и печали,
Но знали немало и радостных дней.
Любовь к нам пришла. Мы одну повстречали.
Бывают на свете такие дела.
Мы оба любили, и оба страдали.
Она, так уж вышло, меня предпочла.
Мы были друзьями, и все так считали,
И радость и горе, жару и мороз —
Всё вместе делили, за всё отвечали,
Но что-то случилось — он сделал донос.
Был суд по доносу. Меня осудили.
Пять лет бесконечных, как ужас, прошли.
А там, на свободе, те счастливы были.
Нет дружбы на свете, нет в мире любви.
Нет в мире любви, как нет дружбы на свете,
Но есть еще водка, найдется морфин.
Жизнь — это дороги, в лицо встречный ветер.
Дорогой своею бреду я один.

* * *

Случилось так, что в годы молодые.
Я мир открыл, я в мир вошел иной.
И хоть сейчас виски совсем седые,
Навек отравлен жизнью я блатной.
Я всё узнал — налеты и малину.
Кружилась бешено шальная карусель.
И сколько раз домашнюю перину.
Менял я на казенную постель.
И боль разлук узнал я очень рано.
И мне не счесть понесенных потерь…
В душе саднит, не заживает рана,
Хоть боли я не чувствую теперь.
Я злыми взглядами, как проволокой колючей,
Себя и мир свой нелепо оградил.
Но мир другой — он тоже был не лучше.
Я скоро срок по новой подхватил.
И вот сижу, хлебнуть успевши пенки,
И головы мне, я знаю, не сносить.
Но мне плевать, когда стоять у стенки.
И что об этом станут говорить.

ПОЕЗДА

НА ПРОДАЖУ ОТЦОВСКОГО ДОМА

Там жизнь взошла и юность колосилась,
И начиналась зрелость, но потом…
Как приговор какой-то темной силы.
Висит на нем, что продан будет дом.
Тот старый дом, наверно, станет сниться —
Гнездо, что свито дедом и отцом,
Где мать ждала — в тревогах вечных птицей.
За нас больших шальных своих птенцов.
Мне звонкую калитку не потрогать.
И больше никогда не увидать —
Спешит, слегка хромая, батя строгий,
В глазах бесята. Чуть отстала мать.
И не услышать лай, сперва сердитый,
Потом смущенный и уже не злой.
И не пробраться в сад, где ветви свиты,
И яблони мне руки тянут — свой.
Последний раз дверь заперта за нами.
Оставлен стол, комод, сундук, кровать…
Нет, не легко своими же руками.
Свое гнездо чужому отдавать.
Мы разбредемся, молча глядя в землю,
Чтоб больше не сойтись на месте том,
Где, зову чувств и совести не внемля,
Мы предали тебя, отцовский дом.
Всё позабуду, всё изгладят годы,
Но знаю, что остался навсегда.
Щемящий звук калиточной щеколды,
Который дом послал нам вслед тогда…

НА СТЕПНОМ ПОЛУСТАНКЕ

На степном полустанке небо, солнце и ветер…
Там в июне зачахнет, пожелтеет трава.
На степном полустанке и разлуки, и встречи,
И счастливые речи, и печали слова.
Как вагоны составов, дни бежали за днями,
Как составы, привычно проходили года.
И дремал полустанок под крутыми холмами,
Но однажды без стука там явилась беда.
Но однажды ростовский скорый поезд промчался,
Как обычно, в пять двадцать, и растаял вдали,
А на рельсах горячих неизвестный остался.
Его вскоре случайно при обходе нашли.
Как он здесь очутился в пиджачишке потертом?
То ли добрая воля, то ли злая рука?
Но лежал он на рельсах, на сто сорок четвертом,
 Весь искромсан, истерзан, не опознан пока.
На степном полустанке всё составы, составы…
Дни промчались за днями, траур сняла вдова.
Погребли и забыли — ни почета, ни славы,
Лишь дождем запоздалым прошумела молва.
На степном полустанке вновь густые туманы,
След последний замыла дождевая вода.
На степном полустанке лишь холмы-великаны.
Знают страшную правду, но молчат, как всегда.

ПОЕЗД

Мы сели в поезд, чуть на свет явившись.
Билет вручен нам матерью с отцом,
Чтоб, шар земной слегка исколесивши,
В последний раз сойти в конце концов.
Вот поезд мчит, мелькают дни за днями.
 Из-под колес искрит, а сверху — дым.
И широко раскрытыми глазами.
По сторонам мы с жадностью глядим.
А поезд мчит, сквозь годы пролетая,
Все чаще, чаще, чаще стук колес.
И вот, вопросы мельче отметая,
Во весь свой рост встает один вопрос.
Как там, как там за станцией конечной?
Как там, как там — несется до небес.
Порасспросить бы где-то поезд встречный,
Но нет его — маршрут в один конец.
К чему терзать себя проблемой вечной?
Как ни крути — от факта не уйти!
А поезд мчит, до станции конечной.
Остался крохотный отрезочек пути.

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ БАЛЛАДА О НЕОБЫЧНОЙ ЛЮБВИ

Позабросив дела и заботы,
И, казалось, уставши навек,
Без надежды и всякой охоты.
Ехал к морю больной человек.
Ехал к морю без всякой охоты.
Безнадежно больной человек.
Ну а море под солнцем вздыхало,
Обнимало, целуя волной.
В тихом воздухе радость витала.
Он, как в сон, погружался в покой.
Всё вокруг тихим счастьем дышало.
Он, как в сон, погрузился в покой.
И однажды, блестя чешую,
Вдруг русалка к нему подплыла,
Поманила поплавать с собою.
И, смеясь, ему руку дала.
Предложила: «Поплавай со мною»
И, смеясь, за собой увлекла.
Пусть покажется вам диковинкой,
Но с тех пор он бежал ото всех,
Чтобы слушать над лунной тропинкой.
Голос моря и ласковый смех.
Чтобы слушать над лунной тропинкой.
Моря шум и русалочий смех.
И опять море берег ласкало,
Слало вздохи и шепот во тьму,
И русалка всё так же смеялась,
И опять приплывала к нему.
И русалка призывно смеялась,
И опять подплывала к нему.
Пара нежных существ, неразлучных,
Совершенно счастливой была.
Близ людей равнодушных и скучных,
Но пора их, как видно, пришла.
Возле скучных людей и бездушных,
Только вскоре пора их пришла.
Тот же поезд, как рок неизбежный,
Человека обратно унес.
Стало море соленей, чем прежде,
Столько в нем было пролито слез.
Стало море соленей, чем прежде, —
От русалкою пролитых слез.
Счастье дразнит, но даться не хочет,
И не ждем мы от жизни утех,
Только слышим в бессонные ночи.
Голос моря и ласковый смех.
Часто слышим в бессонные ночи.
Моря зов и русалочий смех.
                                   1960 г.

БАЛЛАДА О РЫБАКЕ

Бьёт о причал набегающий вал,
Тучи к востоку сгоняет.
Рвется из рук непослушный штурвал,
Пену на мостик швыряет.
Что ты решил, неразумный рыбак,
В хмурое утро такое?
Что не уснёшь на рассвете никак,
Или надумал плохое?
Вспомни вчерашний багровый закат,
Стой, пока жив, человече!
Слышишь, как чайки тревожно кричат?
Крик их — как гири на плечи.
Бросит он сети, не глядя, в баркас,
Даже воды не захватит.
Море подхватит баркас и тотчас.
Влагой солной окатит.
Там, за кормой, на рассвете пустом.
Встанет маяк неуснувший.
Там, за грядой, неприветливый дом,
Берег, давно обманувший.
В море уйдет на рассвете рыбак,
Боль за наколкою спрячет.
Только чудак и отшельник — маяк.
Друга в тумане оплачет.

ЭШЕЛОНЫ

Ветер на крыльях принес.
То, что давно отзвучало.
Видно, от стука колес.
В памяти прошлое встало.
Вижу я наш батальон,
Слышу приказ — по вагонам!
Родина слала на фронт.
Верных сынов легионы.
Так начиналась война.
В том грозовом, сорок первом,
И напрягала страна.
Все свои силы и нервы.
Сколько потом их прошло —
Лица, шинели, вагоны…
Вечным быльем поросло —
Серых солдат эшелоны.
Что твой растерянный взгляд.
Ищет в толпе на перроне?
Может, твой бравый солдат.
Рядом, в соседнем вагоне…
Кончились водка и чай,
Время расстаться влюбленным.
Стон над перроном —
«Прощай!» — Снова идут эшелоны.
К сыну старушка прильнет.
Спину обхватит руками.
«Время! — им скажет комвзвод, —
Поезд уже под парами».
Завтра в проигранный бой.
Бросят нас прямо спросонок,
И полетит над страной.
Медленный снег похоронок.
Времени ветер унес.
То, что когда-то звучало.
Только от стука колес.
В памяти прошлое встало…
Новый встает батальон.
Новый приказ — по вагонам!
Снова и снова на фронт.
Мчатся, спешат эшелоны.

В ПИВНОЙ НА САДОВОЙ ОБРАЗЦА ПЯТИДЕСЯТЫХ

Он тяжело прыг-скок,
Костыль, нога — стук, топ,
Тревожным взглядом столики обводит,
И заросли виски,
И возле глаз мешки,
Кадык, как поршень, вхолостую ходит.
Вот подошел впритык,
Еш быстрей кадык.
Он кривит рот, трёт лоб, со свистом дышит.
И знаю, что сейчас.
Уже в который раз.
Одну и ту же формулу услышу.
«Оставь 10 грамм, братишка,
Я после тебя допью».
Он пил бы не спеша,
Но запеклась душа,
И ходуном пошла грудная клетка.
И потому спешил,
И потому пролил,
К тому ж рука тряслась, как в шквале ветка.
И снова стук и топ,
И снова прыг и скок,
Тяжелый труд дает плоды не сразу.
Сквозь гам пивной и смрад,
Сквозь папиросный чад.
Уж от стола в углу я слышу фразу:
«Оставь 10 грамм, братишка,
Я после тебя допью».
Он смят войны волной,
Едва лишь начал бой,
И обойден в награде шлюхой-славой…
И тут как ни крути —
Сошёл на полпути,
Когда фашист нажал под Балаклавой.
В подарок от врага.
Горит-печёт нога,
Отнять последнюю хирург желает.
Боль сукой по пятам,
И просит он не сам —
Болезнь-палач под пыткой вынуждает:
«Оставь 10 грамм, братишка,
Я после тебя допью».
Иди сюда, герой,
Иди, садись со мной.
Ты заслужил покой души и тела.
А кто не так поймет,
Тому по хую в рот,
Чтоб не совали рыло в это дело.
И снова стук и топ,
И снова прыг и скок,
А на груди Звезда цветёт и рдеет.
Он выпьет, инвалид,
Он скажет, что болит,
И станет мир большой чуть-чуть светлее.
«Допей 10 грамм, братишка,
А я сейчас на двоих закажу!»

СЧАСТЛИВЫЙ САНАТОРИЙ

На земном шаре насчитывается 10 млн. больных лепрой.

(ВОЗ)
Под солнцем Юга много, много лет.
Стоит в глуши наш странный санаторий.
На всем лежит горячий солнца след,
Им сожжены и горести, и горе.
С утра леченье, бескорыстный труд,
С обеда — то же, после — отдых, речи.
К тому ж разлуки не увидишь тут,
А только встречи, радостные встречи.
Припев:
Но, может быть, невзгода принесет.
Немного туч и вдруг погасит зори,
Но, может быть, разлука забредёт-придёт.
В наш вечно солнечный счастливый санаторий.
Под вечер вынес поп глухой гармонь,
Он хоровод веселый собирает.
И не беда, что слишком часто он.
Культяпки пальцев невпопад бросает.
Вот старый дед, певун, плясун и мот,
Ногой здоровой ринулся вприсядку.
Эй, расступись, наш маленький народ,
Незрячие, кончайте ваши прятки!
Припев.
Потом отбой, слетает птицей сон.
Повис над нами серп луны всегдашний.
То сладкий вздох, то вдруг любовный стон.
И ни к чему ты нам, наш день вчерашний.
А утро вновь восторги принесет.
И радость встреч, и ни крупицы горя,
Но, может быть, за облачко зайдет.
Светило вечное, когда подует с моря.
Припев:
Но, может быть, невзгода принесет.
Немного туч и вдруг погасит зори,
Но, может быть, разлука забредет-придет.
В наш вечно солнечный счастливый санаторий.

* * *

Трясется площадка, и стены дрожат.
Обида, скопившись, хлестнет через край.
И вот уже часто колеса стучат —
Прощай, дорогая, прощай.
Я жгу сигареты, одну за другой.
Давно, словно сахар, растаял вокзал…
Мчит скорый меня не к другой дорогой —
Я просто сейчас убежал.
Все тише плацкартный, сном зыбким объят.
Совсем уже рядом утерянный рай.
И только колеса стучат и стучат —
Прощай, дорогая, прощай.
Другой тебе даст и комфорт и уют,
Ему по заказу детей нарожай.
А мне пусть колеса с надрывом споют —
Прощай, дорогая, прощай.
Мой сын не родился — он смог бы понять,
А ты не поймешь, так хотя бы узнай —
Я просто хотел от себя убежать…
Прости мне, прости мне, прощай!

СОЛОВЕЦКАЯ ЦЫГАНОЧКА

Соловки вы, Соловки,
Синие озера,
Голубые родники —
Прихоть фантазера.
Соловки вы, Соловки,
Нагрузили рюкзаки.
И пошли беспечно топать.
По лесам, каменьям, топям.
Соловки вы, Соловки.
Потянулись грибники.
И пошли, пошли, пошли —
Под ольхой скелет нашли.
Что же так темно вокруг,
Тучи ли нависли?
Иль нерадостные вдруг.
Навалились мысли?
Разошлись материки,
Но сошлись дороги.
Соловки вы, Соловки, —
Скиты да остроги.
Соловки вы, Соловки.
Чайки прокричали…
Край надежды и тоски,
Веры и печали.
В ту весну на Соловки.
Тоже вышли грибники.
Не с лукошком, а с ключами,
И секира за плечами.
Ах, какие грибники!
На подбор здоровяки,
С топорами и ключами —
 Палачи со стукачами.
«Соловки вы, Соловки,
Я вас не боюся.
Я три года отсижу.
И домой вернуся.
Соловки вы, Соловки…»
Слышь, не надо, не с руки.
Помолчи, друг, не галди —
Не вернулся ни один.
Как на те на Соловки.
Высылались кулаки,
Высылались комиссары,
Высылался млад и старый.
Вместе были, вместе выли,
Вместе гнус собой кормили,
Воду ели, слезы пили,
Кровью до ветру ходили.
Если плохо засыпали,
Девять граммов получали.
Всех сравняли, все сокрыли.
Братские могилы.
Правда, нынче Соловки.
Нагрузили рюкзаки.
И пошли беспечно топать.
По костям, болезням, воплям…
Ну а в целом Соловки.
Позабыты и жалки.
Впрочем, вся страна забыта.
И забыта, и забита.
От Амура до Дуная —
Сторона моя родная.
От реки и до реки —
Соловки вы, Соловки.

ГЕНЕТИЧЕСКАЯ СКАЗКА

В семье у матери одной взросло три сына.
Был старший умный, как и водится, детина.
Был средний, тоже всем известно, так и сяк,
А младший, как и полагается, дурак.
Что старший в дом тащил, то младший вон из дома.
Всего — у старшего, у младшего — солома.
Здоров наш меньший, лишь в коробке маловато,
Зато у старшего ума и впрямь палата.
И потому в семье никак согласья нет.
И раз меньшой, глаза продрав свои чуть свет,
Опохмелился, и со всей, что было, силы.
Старшому в пах вогнал из-под навоза вилы.
Хотел их средний поначалу помирить,
Добро отцовское по чести разделить.
Хотел, как лучше он, за что ему и вышло —
Меньшой на среднем обломал с досады дышло.
Вот стал меньшой у нас хозяйством заправлять.
Женился. Дети вскоре стали подрастать.
Но всё не в лад у них, и мать хворает часто,
А средний так и сяк, но больше безучастно.
Бог с ними всеми. Все же очень жалко мать.
Да кто-то должен все же ясно понимать —
Когда в наличии одно худое семя,
Откуда ждать ему взамен иное племя.
Когда в наличии одно худое семя, —
Взамен иное племя трудно ждать.

1979 г.

ПРО ДОРОГУ К ПОРОГУ

Мы утром, зачуяв тревогу,
Свой скарб соберем кое-как,
И прямо с порога в дорогу,
Залив до краев бензобак.
     Дорога, дорога, дорога…
     Дорога — начало пути.
     Дорог в этом мире так много.
     Давай понемногу крути.
Нас дождик в пути поливает,
Нам солнышко в темя печет.
В дороге чего не бывает,
Но это покуда не в счет.
     Дорога, дорога, дорога…
     Уже половина пути.
     Давай не тяни, ради Бога,
     Давай веселее крути.
Но вот позади непогода.
Навстречу широкий простор.
Кредит открывает природа,
Но кашляет подлый мотор.
     Дорога, дорога, дорога…
     Дорога — остаток пути.
     Когда остается немного,
     Тогда, что есть силы, крути.
Должно быть, ошибка с горючим.
Теперь не уйти далеко.
Сполна за ошибку получим.
А солнце еще высоко.
     Дорога, дорога, дорога…
     Казалось, пустяк на пути.
     Но вот — у иного порога.
     А с этим, дружок, не шути.
Какая уж к черту дорога,
Когда на исходе запас,
Когда нас седлает тревога,
Чтоб гнать на обочины нас.
     Дорога, дорога, дорога…
     К порогу — пределу пути.
     Когда ж мы достигли порога,
     Тогда хоть крути, хоть верти…
Когда мы достигли порога,
Тогда никуда не уйти.

ПЕСЕНКА О ВРЕМЕНИ

Мы скользим по планете, как тени…
Нет, ползем, словно вши по свинье,
Обдирая бока и колени.
О таких же ползущих по ней.
Как дела, покоритель природы?
Как тебя — Герострат, Геркулес?
Растворились в природе народы,
Закатились звездою с небес.
Время вышло. Седые курганы.
Да развалины древних церквей…
Успокоились орды и ханы.
Под разливом степных ковылей.
Мы итоги в конце не подводим.
Родились мы и просто живем.
Скромно землю собой унавозим.
Время выйдет — быльём порастем.

ПЕСНЯ

Сколько песен на свете! — в душе одна.
Эта тема совсем не нова.
Да и песня не нами придумана,
Ни напев здесь не наш, ни слова.
С этой песней дорогу мы начали,
С этой песней закончим ее.
С этой песней мы сделали нашими.
Два словечка «мое» и «твое».
Эта песня нас делала взрослыми.
И ко взлетной вела полосе,
Нас сводила ночами короткими,
Отправляла бродить по росе,
Не давала в разлуке отчаяться,
Научила друзей находить.
Эта песня звучит, не кончается.
Мы прощаемся — нам уходить.

ОСЕННИЕ ПЕСНИ

ОСЕННЯЯ ПЕСЕНКА

Нескончаемый рассвет, рассвет.
И неполных 20 лет…
Никаких еще сомнений нет,
Что лету вечно нет конца,
Что осень — блеф…
Сколько планов, сколько дел —
Не успел или не смел,
А уж лес заметно поредел,
И птицы стаи собирают.
Бирюзовая волна, волна.
Обещания полна…
Незаметно подошла она.
К телам простертым на песке.
И вспять пошла.
Только будут холода,
И свинцовою — вода,
И надолго пляж пустой тогда,
И мелкий дождь с утра над морем.
Переполненный перрон, перрон.
И единственный вагон…
Вот закончен долгий перегон.
И ты, прижав к губам сирень,
Стоишь в толпе…
Все случится в свой черед —
Поезд вздрогнет и уйдет,
И рука устало упадет,
И только лист сухой взметнется.
Синевой небес глаза, глаза,
Золотой рекой коса…
На загаре ног босых роса,
Горох на платье голубом,
Цветущий луг…
Уж давно цветы в стогу,
Не трава — стерня в снегу,
И не встретить больше на лугу.
В горошек платье голубое.
Вот и песню я пропел, пропел,
Много в ней сказать хотел…
Только, видно, не совсем сумел,
А вновь начать — где силы взять,
Ведь осень — факт…
Эта песня о былом,
А быть может — ни о чем,
Но верней всего — о том большом,
Что было, было, но не сбылось.

ТАНГО ПОСЛЕДНЕЙ ЛЮБВИ

Так много позади,
Что уж всего не вспомню.
В ладонях не держи —
Вино допей скорей.
За счастье прежних дней.
Я вновь бокал наполню —
Сегодня юбилей,
Так не томи — допей.
Уж вечер разбросал.
В углах густые тени,
Последние лучи.
Дарят неверный свет.
И словно бы в ответ.
Расцвел твой взгляд осенний,
И незаметен след.
Дождей минувших лет.
Припев:
Слышишь, плачут скрипки?
Им сказал рояль:
«Отошли улыбки,
Впереди — печаль».
Так раскрой объятья,
Нежный мой кумир,
И пускай нам шлет свои проклятья.
И готовит беды злобный мир.
Нам осень принесет.
Невзгоды и ненастья,
И новая весна.
Наступит не для нас.
Люби ж меня в запас.
Всем опытом и страстью,
Как вместе много раз,
Люби меня сейчас.
Пока еще совсем.
Решенье не окрепло,
Пусть встреча превзойдет.
Экстазы прежних дней.
И вновь в душе моей,
Уже покрытой пеплом,
Зажжет Бродвей огней —
Люби меня сильней.
Припев.

ЛИРИЧЕСКАЯ ДУМА О ЗАГУБЛЕННОМ КРАЕ

Там, где Днепр в степи разлегся.
На ковре зеленом,
Там село мое стояло,
А в нем дом под кленом.
В этот дом под кленом,
В том краю зеленом.
Из-за длинных кос и глаз бездонных.
Каждый летний вечер я спешил.
Мы пройдем селом притихшим.
И свернем с дороги.
Понесут к местам заветным.
Молодые ноги,
Где река белеет,
Где прохладой веет…
И бредем рука в руке, не чуя,
Что травой все тропки заросли.
Но пришли однажды люди,
Вроде — не чужие,
Навезли машин бессчетно,
Что враги лихие.
Край тот перерыли,
Рощи изрубили,
А потом водой днепровской чистой.
Скрыли те нечистые дела.
Где тот дом под старым кленом.
И забор тесовый?
Пять ночей и дней кричали.
Вороны и совы,
Словно провожали,
Словно поминали.
Тех, что здесь не раз зарю встречали,
Прежде чем расстаться навсегда.
Где ж те вербы над водою,
Бокаи и кручи,
Лозняки, кувшинки в ямах.
И песок певучий?
Птицы улетели,
Песни отзвенели…
Днем с огнем тех мест уж не отыщешь —
Все покрыла снулая вода.
Как случилось, что расстались,
Как всё это сталось,
Что и мест заветных наших.
Больше не осталось?
Божий дар тот, друже,
Утопили в луже…
Ни одна война не в силах сделать.
То, что сделал мирный труд людской.
Так и сталось, что расстались,
Больше не встречались.
Лишь глаза твои и косы.
В памяти остались…
Край тот изобильный…
Да еще — бессилье…
Люди, люди, что вы натворили.
Навсегда сгубили целый край!

МОЙ ВЕРНЫЙ ДРУГ

Давным-давно щенком лохматым.
Тебя я с улицы принес.
С тех пор меня любил всегда ты.
И другом верным со мною рос.
Как часто, часто в обиде горькой,
Глотая слезы, я шел домой…
Веселым лаем боль отдаляя,
Бежал навстречу товарищ мой.
Мой лучший друг, мой верный пес,
Ты ждал меня и, видно, здорово замерз!
Давай же лапы мне, давай я их погрею,
Мой лучший друг, мой верный пес.
Но шли года, и я уехал,
И всё покинул, что так любил.
И в новой жизни, найдя утехи,
Тебя, товарищ мой, позабыл.
Но вот у дома стою родного.
Забор с калиткой, поблекший тес…
Веселым лаем все возвращая,
Ко мне навстречу бежал мой пес.
Мой старый друг, мой верный пес,
Прости, что дружбу я до встречи не донес!
Давай же морду мне, к себе её прижму я,
Мой старый друг, мой верный пес.
Когда ж болезнь и неудачи.
Бессильно плечи согнули мне,
Когда я так или иначе.
Но оказался на самом дне,
Когда нет дома, в котором ждали б,
Где б не стояли спиной друзья… —
Веселым лаем мне все прощая,
Мой пес, как прежде, встречал меня.
Мой верный друг, мой глупый пес,
Ты дружбой преданной довел меня до слез…
Давай глаза свои, давай их расцелую,
Мой верный друг, мой глупый пес.

ОСЕННИЙ ЭТЮД

Ветер лениво листья гоняет,
Ветер фальшиво фугу играет,
Дождь завлекает, дождь соблазняет.
Выйти из тучи над домом…
Стала темнее серая туча.
Дождь всё смелее, чаще и круче,
В мире без правил взял и отправил.
Солнце в изгнанье надолго…
Смял за окошком рябину шквал,
В стороны гнет дугой.
Чудится — лето ушедшее нам.
Машет прощально рукой.
Дождь по дорогам, дождь по газонам,
Дождь у порога, дождь над перроном,
Кончив разминку, с ветром в обнимку.
Пляску сейчас начинает…
Пляшут нерезво, как-то натужно,
То ли нетрезво, то ли недужно,
Брызги вздымая, в такт подвывая,
Редких прохожих пугая…
Бьется рябина, сгибает стан.
В пляске стихий шальной.
Знайте — то лето ушедшее вам.
Машет сквозь слезы рукой.

* * *

Мы любовью и в праздник, и в будень.
Будем души свои украшать.
Скорый транспорт придумали люди,
Чтоб скорее с любовью кончать.
Как всегда, перед стартом смятенье.
Чемодан — как спасательный круг.
Но вокзал — механизм отчужденья.
Безотказно сработает вдруг…
Вот паровоз под стук колес.
Терзает нашу недавнюю связь…
Но не спеши — в подвал души.
Заглянет солнце, и высохнет грязь.
И пароход на качке вод.
Взболтает чувства и за борт прольет…
Но не спеши — со дна души,
Быть может, чувство опять прорастет.
А самолет — он в свой черед.
В полете рвет неокрепшую нить…
Но не спеши в углу души.
Любовь, как мертвого пса, схоронить.
Лишь космолет, начавши взлет,
Мосты отчаянно станет сжигать…
Вот тут спеши — впотьмах души.
Любви мосты нелегко воздвигать.

* * *

Чтоб к теплу пробраться и оттаять,
Я бродил по памятным местам,
Но, листву под ноги осыпая,
Нагоняла осень по пятам.
Кто решил, что осень золотая?
Пусть Господь невинного простит.
Желтизна так редко означает.
Сам металл, хоть даже и блестит.
Но сказал ведь кто-то — «золотая»,
И стоит, упорствуя ослом,
Хоть всегда нам желтый предвещает,
Что тепло расстанется с теплом.
И теперь нам желтый предлагает.
Все сказать до самого конца.
Потому не путай, дорогая,
Ничего для красного словца.
Но коль есть конец, то есть начало.
Лишь бы вам не очутиться там,
Где б тропинки ваши заметала.
Вслед за вами осень по пятам.

ВРЕМЕНА ГОДА

Снова.
Весна стучит в окно.
Снова.
Распахнуто оно.
Снова.
Все, что давным-давно.
Прошло, опять стучит,
Летит в окно.
Скоро.
И скверы и сады,
Скоро.
И реки, и пруды,
Скоро.
Всё с суши до воды.
Преобразят вокруг.
Весны труды.
А за весной — лето,
Сколько тепла, света,
Радости, звуков, цвета,
Лето дарит, лето!..
Станет конец лета.
Скорым концом света.
Но прокружит планета,
Так и не поняв это.
Было…
Но где ж оно теперь?
Было…
И не считать потерь.
Было…
Но осень — хитрый зверь,
Из леса выбравшись,
Скользнула в дверь.
Где вы,
Рассветы и цветы?
Где вы,
И звезды и мечты?
Где вы?..
Твердишь упорно ты.
Ответа нет как нет.
Из пустоты.
Вот и зима рядом.
Бродит она садом.
Смотрит мир жалким взглядом,
Если зима рядом.
Ходит она в белом,
Сыплет в глаза мелом,
Чтоб меж душой и телом.
Стать невзначай в белом.

СКОЛЬКО ЛЕТ, СКОЛЬКО ЗИМ

Скоро день догорит, в серой дымке восток,
Схлынет с улиц поток торопливо.
Вдруг прорезал поток белой шерсти платок,
И глаза чьи-то смотрят пытливо.
«Эй, привет! Как живешь? И женат ли давно?
Видно, нянчишь не первого внука?
Не узнал? Ну, даешь! А не все ли равно —
Между нами года и разлука».
Припев:
Сколько лет, сколько зим,
Сколько Лен, сколько Зин,
Мы на дальних вокзалах встречали!..
Сколько славных имен.
Попадало в вагон,
Тот, что рельсы безадресно мчали.
«У меня муж — майор. И два сына мои.
Старший в армии. Стало быть, взрослый.
Ну, давай о себе. Как делишки твои?»
Только кто ж задает мне вопросы?
Но твержу: «Все в порядке. И тоже семья.
Есть и сын. Как и ты — не в накладе.
Все же где и когда повстречал я тебя? —
Брось мне круг поскорей, Христа ради».
Припев.
Где же все получилось? Больница ли? Крым?
Или вы мне однажды наснились:
Север белый, лесная заимка и дым…
А признаться, спросить — выше силы.
Только камень в душе. С виду — полный ажур.
Ты довольна. Я тоже счастливый.
Почему ты нас свел на дорогах, Амур,
И покинул, сбежав торопливо? —
Припев.
Все же где и когда, почему и зачем.
Мы с тобой так недолго встречались?..
И, конечно, немало вопросов и тем.
Незакрытыми нами остались…
«Что ж — бывай!» Будь и ты. Всё умчалось давно.
Не осталось ни вкуса, ни звука.
Наших прежних ночей молодое вино.
До конца иссушила разлука.
Припев.

* * *

Осень осыпала кроны у кленов,
Ветер безжалостно треплет и рвет.
В небе безудержно плачет ворона —
Видно, ей тоже, бедняге, не мед.
В небе безудержно плачет ворона —
Видно, ей тоже не мед.
      А дождь сечет,
      Вокруг течет,
      И ветер злой.
      Нагнал нам дней ненастных рой.
      Но все не в счет,
      Раз день придет,
      И кроны кленов.
      Вновь покроются листвой.
Лишь не вернется весной обновленной.
Юность, что лодкой нырнула под лед.
Старость накатит, как осень на клены, —
Только нам кроны никто не вернет.
Старость накатит, как осень на клены, —
Кроны никто не вернет.
      И вот течет.
      Река под лед,
      И, значит, чуть —
      И отправляться в эту жуть.
      Пусть все не так,
      Но все ж никак.
      Нам не свернуть.
      И эту жуть не обогнуть.

ЛЕТО ПРОХОДИТ

А.Ж.

Лето проходит,
Сказку уводит,
Нас ни о чем не спросит.
Вскоре одни.
Тусклые дни.
Миру навяжет осень.
Только засеет,
И оскудеет.
Все, что взошло под небом.
Вот и наряд.
Кленов подряд.
Желтым раскрашен не был…
Чем же тебя утешить, мой друг,
Если проходит лето?
Тем ли, что песня друзей и подруг.
Нами не вся пропета?
Дальше по планам.
Быть без тепла нам,
Как без цветов и цвета.
Вот уже мгла.
В лужи смела.
В листьях остатки лета…
В прошлом все дни те.
С солнцем в зените,
В ярких следах на коже…
Звездных ночей.
С бредом речей.
Больше не будет тоже.
Что же еще придумать, мой друг,
Разве что только это? —
Если к нам осень нагрянула вдруг,
Есть еще бабье лето.
Что ж, если рано.
Вышла пора нам.
В мрак повернуть со света?
Значит, светло.
С нами жило,
Но распрощалось лето.
Просто отныне.
Нет и в помине.
Дней, что всегда синели.
Стиснет мороз.
Горло до слез.
И навсегда — метели.
И не добавить нам ни словца.
К песне, что вся пропета —
Вьюга лишит всех надежд до конца,
Даже на бабье лето.

ПЕСНЯ ОДУВАНЧИКА

У меня душа, как одуванчик,
Только дунь слегка и облетит,
Хоть давно я, кажется, не мальчик,
И пора б опору обрести.
Пусть с лица я в точности обвальщик,
Со спины — пиджак на мне трещит,
Но душа моя — как одуванчик —
Только дунь слегка — и полетит.
Я в делах подвохарь и обманщик.
По добру со мной не разойтись.
Для кармана вашего — карманщик.
Не пришлось своим обзавестись.
Я всю жизнь в борьбе немилосердной.
И готов испить свое до дна.
Почему ты так жестокосердна,
Да и разве ж только ты одна?
Я тебе киваю, как болванчик,
От усердий лысина блестит,
А душа моя — как одуванчик —
Только дунь слегка — и облетит.
Так не дуй хотя б с утра пораньше.
Мне слова твои — как в сердце нож.
Ведь душа моя — как одуванчик —
Отлетит — и больше не вернешь.

* * *

Если б можно назад воротиться,
Вновь не стал бы преградой вокзал…
Было время решить и решиться,
Только я, как всегда, промолчал.
Я тогда промолчал,
Ни о чем не сказал.
Из того, что годилось влюбленным,
Только пнем проторчал.
Да под нос промычал.
Что-то в ритме колес под вагоном.
Помню — нежно сады зеленели,
Значит — было все лучшей порой,
И не только не пели метели,
Но теплынь не сменилась жарой.
Мне б вагон тот догнать,
Об ошибке сказать.
В мир открытым проемам оконным,
Но понять не сумел.
И стоял да смотрел,
Как уходит вагон за вагоном.
Лето яблоком спелым свалилось,
Затерялось в пожухлой траве…
Словно это случайно приснилось.
Душной ночью больной голове.
Лишь тогда стал умнеть.
И, умнея, жалеть,
А жалея, — бродить по перронам,
И чем больше жалел,
Тем все дольше смотрел,
Как проходит вагон за вагоном.
А потом налетели метели,
Мир мой стиснули жестким кольцом,
Запустили свои карусели.
Перед белым от стужи лицом.
Я готов закричать,
За вагоном помчать.
Диким психом, последним шизоном,
Но, хоть свет обогнуть,
Иногда не вернуть,
Что однажды ушло за вагоном.
Ох, метелей шальных карусели,
Вы порой пострашнее войны!
Все тепло разогнать вы успели.
Без тепла не бывает весны.
Потому надо в срок,
Коль вступил на порог,
Всё сказать по весенним законам,
Чтоб к зиме всё успеть.
И сквозь снег не глядеть,
Как проходит вагон за вагоном.
Чтоб в конце не жалеть.
И в тоске не глядеть,
Как уходит вагон за вагоном.
…Как проходит вагон за вагоном.
…Как уходит вагон за вагоном.

ПЕСЕНКА РЕПАТРИАНТА

Во всем есть свой резон…
И нипочем ненастья,
Когда нас повлечет далекий край —
Туда, где горизонт.
Синей, чем птицы счастья,
Туда, где всюду рай, лишь выбирай.
Но нас в раю не ждут.
И нам не слишком рады.
А синих птиц так сложно не вспугнуть…
А сроки подожмут —
Совсем прощай, награды:
Теперь лишь развернуть в обратный путь.
И вот он — разворот…
И всё опять с вокзала,
Но всё теперь за то, чтоб отдохнуть…
Так, что же кислород.
На входе пережало? —
Не то, что отдохнуть — не продохнуть.
Всего, что растерял,
Уж больше не верну я,
Но, если б стало сил, не наглупил.
Тогда б не променял.
Родную на иную,
Ведь не забыл, иной не полюбил.
Во всем есть свой резон,
И нипочем ненастья,
Но больше не влечет далекий край,
И больше горизонт.
Не дразнит птицей счастья,
Поскольку всюду рай, лишь не зевай.

ОХ ТЫ, ЖИЗНЬ, МОЯ ЖИЗНЬ

* * *

Этот пасмурный день по-особому хмур.
Сизый воздух и смрад преисподней.
В смоге город до самых антенн утонул.
И глядит во сто крат безысходней.
Дождь — не дождь, не поймешь, и туман — не туман,
Не рассвет и не день, и не вечер.
Лишь облезлый диван да свинцовый дурман,
И не быть ни разлуке, ни встрече.
Я ведь жил, я ведь был, я ведь тоже любил,
Песни пел и вздыхал под луною.
Где задор, где мой пыл, почему я остыл?
Кто мне скажет, что стало со мною?
Я к врачу не хочу — я не верю врачу —
Что он может, и чем он поможет?
Никакому врачу доверять не хочу —
Даст таблетку и на три помножит.
Вот бы знать, вот бы встать и окно распахнуть,
Оттолкнуть, что мешало и жало,
Сладкий воздух из детства всей грудью вдохнуть,
Может, сразу б тогда полегчало.
Как-нибудь мы в места, где взросли, попадем,
Будем шляться полями, лесами,
Чтоб под чистым дождем с каждым разом и днем.
Очищаться дождем и слезами.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ

Раз, замотавшись до ручки,
Взял в ПНД бюллетень.
В небе растаяли тучки.
В тот удивительный день.
Вмиг распахнул я ворот,
Чуть прихватил еды.
И напрямую за город.
С водкой заместо воды.
Там за рекою, за речкой.
Воздух до чертиков чист.
Бродит по травке овечка,
Щиплет по капельке лист.
Там, расстелив газету.
И забалдев слегка,
Вскоре картину вот эту.
Вижу из-под козырька.
Вижу: явился Потапыч.
К пчелкам медку прикупить,
Лупят друг дружку по лапам,
Просят сговорчивей быть.
Вон, подхватив под лапу,
Не заперев нору,
Рыжая с серым, как с папой,
Чинно подалась к бобру.
Чокнулись вроде зверюшки.
Нет в изумлении слов —
Уж притащился к лягушке.
С томиком глупых стихов.
Тут я, мозги спасая,
Начал трубить отход,
Но зазвали лось и заяц.
Вместе откушать компот.
Помню, разлил им остатки,
Помню, хотел уходить.
Травкой угарной и чадкой.
Филин успел угостить.
Знаю и сам, что не был.
Тот совершенный день,
Только всё думаю, где бы.
Снова добыть бюллетень.

ПО СТО (Отвальная)

В углу мешки и чемоданы,
А у окна накрытый стол.
На нем граненые стаканы.
А ну, дружок, плесни по сто.
Припев:
По сто, еще по сто, ну что ты!
Такой ведь повод не пустой.
По сто — и побоку заботы.
По сто — еще раз сто — по сто!
Давай еще, чего покрепче,
А то в крови сто лет застой.
Нам ветерок влетевший шепчет.
О том, что всем пора по сто.
Припев.
Ведь скоро, скоро встанут тучи,
И мгла надолго упадет.
Ударит ветер злей и круче.
В стаканах будет только лед.
Припев.
Покуда небо голубое,
Покуда в радуге рассвет,
Давай нам что-нибудь такое,
Чему ещё названья нет.
Припев:
По сто, еще по сто, ну что ты!
Такой ведь повод не пустой.
По сто — и побоку заботы.
По сто — еще раз сто — по сто!

ПЕСЕНКА ИЗ РЕПЕРТУАРА МОЛОДЕЖНОГО ВИА

Ты такая красивая,
Ты такая хорошая.
Мы с тобой все как следует,
Если что вдруг чего…
Ша-на-на ша-на-на на-на.
Хуна нам, хуна нам она.
Ша-на-на ша-на-на на-на.
Ша-на-на ша-на-на.
В ЗАГС с тобой нас отправили.
Все считали поправили.
Погудели на свадьбе мы —
И по разным домам.
Ша-на-на ша-на-на на-на.
На ху нам, на ху нам она.
Ша-на-на ша-на-на на-на.
Ша-на-на ша-на-на.
Ты ушла, стало весело,
Только этим не кончилось, —
Кто разводится — сходится.
То с одной, то с другой.
Ша-на-на ша-на-на на-на.
Хана нам, хана нам, хана.
Ша-на-на ша-на-на на-на.
Ша-на-на ша-на-на.

* * *

Лишь чуть глаза закрою —
Спешат они гурьбой:
Подруги предо мною.
Проходят чередой.
Проносят бюсты гордо,
И дразнит чувства взгляд,
Подолы юбок бедра.
Призывно шевелят.
Любил я их — не скрою,
Носил их на руках,
Бежал от них порою,
И это тоже факт.
Закаты и рассветы —
Текло житье-бытье,
Но как-то в парке летом.
Я повстречал ее.
Ах, Нинка, Нинка, Нинка!
Я растерял слова,
Журнальная картинка —
Кружилась голова.
Ах, Нинка, Нинка, Нинка!
Где Запад, где Восток?
Сверхнежная блондинка —
Как розы лепесток.
«Что было — не жалею,
Что будет — не грущу»,
Но злую гонорею.
С тех самых пор лечу.
Ах, Нинка, Людка, Светка,
Но как я ни лечу…
Блондинка ли, брюнетка,
Но я тебя хочу.

АЛКОГОЛИКИ

А лето красное.
Все не кончается,
И много разного.
Нам обещается —
      Сто лет не стариться,
      С вином набавиться…
      Идет красавица,
      Нам улыбается.
Но солнце ясное.
По небу катится,
Но лето красное.
Пройдет и спрячется,
      Пройдет, прокатится.
      Неумолимо.
      И вот красавица.
      Уж смотрит мимо…
Иди, красавица,
Смотри, красавица.
Нас это, кажется,
Да не касается.
      Рабы-невольники.
      Стаканы, столики…
      Мы — не любовники,
      Мы — алкоголики.

ШИЗУХА

К концу XX века население Земли достигнет 5 млрд. чел.

(Демограф. прогнозы)

Шизуха косит наши ряды.

(Молодежи, афоризм)
Шизуха косит,
Шизуха давит,
И не отбросить,
И не исправить.
Быть может, это.
Период роста,
А может, время.
Башкою с моста.
      Построить бункер,
      Сверхпрочный, новый,
      Стеной укрыться.
      Семиметровой,
      Стеной укрыться,
      Во сне забыться,
      Лет через двести.
      Лишь пробудиться.
А сверху лазер.
По кругу ходит,
И сам работу.
Себе находит.
А сверху лазер.
По кругу шарит,
Того разрежет,
Того зажарит.
      Нет, с пулеметом.
      Залечь у щели б.
      С целебной дрожью.
      В изнывшем теле.
      И дни, и ночи,
      Не зная лени,
      Себе подобных.
      Ломать в коленях.
Мне мир двуногий.
За все заплатит,
Пять миллиардов —
Работы хватит.
Шизуха косит,
Шизуха давит,
И не отбросить,
И не исправить.
А может, это.
Период роста,
      А может, время.
      Башкою с моста.
      Но не отбросить,
      И не исправить —
      Шизуха косит,
      Шизуха давит.

БРОДВЕЙСКАЯ ПЕСЕНКА

Он рвет, Бродвей,
Трясину дней,
Мчит в прерии ночей,
Горит мильон неоновых свечей…
Вот чешет тип,
Похоже — псих.
Глаза — застывший гипс.
      Во весь экран.
      Расцвел дурман.
      Под всхлипы диско братьев Гиббс.
      Во весь экран.
      Расцвел дурман.
      Под диско братьев Гиббс.
Вот слабый пол.
В сверхмини герл.
Плывет в реке огней.
Тотчас же псих подался вслед за ней.
Они пошли.
В точь корабли,
Фасон и строй держа.
Был флагман — мисс,
В кильватер — псих,
Не отступал он ни на шаг.
Был флагман — мисс,
В кильватер — псих.
Не отступал на шаг.
За домом дом,
Бедой ведом,
В чаду проходит псих.
Неон вовсю дурит, завидя их…
Свернула мисс,
Лифт вызван вниз,
Нажал грудь тесный лиф.
      В тот самый миг.
      Тот самый псих.
      За ней ворвался в тот же лифт.
      В тот самый миг.
      Тот самый псих.
      За ней ворвался в лифт.
И сразу — крик,
Но взвился лифт,
Пронзив сто этажей.
Как бункер лифт — что сделает он с ней?
Но мчится лифт,
И гаснет крик.
Безмолвье сонг поет.
Лишь истопник,
Сквалыга Чик,
Диск телефона в спешке рвет.
      Лишь истопник,
      Сквалыга Чик,
      Диск телефона рвет.
Оцеплен дом,
И в доме том.
Теперь никто не спит,
В толпе большой блэк мери ждет-стоит.
Всех треплет дрожь,
И слышно — нож,
И толк, и пересуд…
Вдруг гам затих.
На сцене — псих,
А вслед за ним ее несут.
      Вдруг гам затих —
      На сцене — псих,
      За ним ее несут.
Ее выносят из дверей В сияние огней,
За ней след жутких капель на Бродвей.
Но рвет Бродвей.
Трясину дней,
Мчит в прерии ночей,
Мустанг Бродвей,
Мутант-злодей,
И все ж Бродвей, Бродвей — о’кей!
      Мустанг Бродвей,
      Мутант-злодей,
      И все ж Бродвей — о’кей!

ЛАВ СТОРИ

Один дебил.
 Меня любил,
И я его любила.
Потом дебил.
Меня побил,
И я его побила.
Потом дебил.
Мне изменил.
Я тоже изменила.
Потом дебил.
Меня забыл,
И я его убила.

СУИЦИДАЛЬНАЯ

Трава соленая,
А соль зеленая,
Явь обновленная,
Всё тишь да гладь.
Живем — не ропщем,
Всё стерпим в общем.
Короче-проще —
С чего начать?
Работа жаркая,
Зарплата жалкая,
Мечусь в запарке я,
Сбиваюсь с ног.
Семья унылая,
Жена постылая,
Вся жизнь немилая —
Таков итог.
А ночь все глуше,
А топь все глубже.
И нет просвета.
В трясине дней.
И нет ответа,
И нет привета.
Селедка в лодке,
Рыбак на дне.
Кричать — не слышат,
Сплошная крыша.
Молчат и дышат,
Куда ни ткнись.
Вперёд не вышло,
Назад нет смысла.
Осталось дышло.
Направить вниз.
Планета вертится,
Все перемелется,
Уснет метелица,
Растает лед.
Планета вертится,
Но мне не верится,
Что все изменится,
Что все пройдет.
Достану новый.
Хомут пеньковый.
Стой, мой соловый,
Не егози.
Так слово по слову.
Да чем-то по столу,
К Петру-апостолу.
Готов визит.
В час предрассветный.
Из туалетной.
Вдруг хрип предсмертный,
А может — стон,
Такой придушенный,
Совсем приглушенный.
Водою спущенной…
Да был ли он?
Как это просто —
Чуть выше роста.
Шнурок нетолстый.
Взять привязать, —
И все заботы.
Оставят разом,
И станет время,
Остынет разум.
И станет время,
Остынет разум.
Лишь тело — маятник.
Над унитазом.

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС

«Отпусти ты меня, отпусти погулять,
Разорви эти страшные цепи, —
Начинал повторять я опять и опять, —
Жить недолго осталось на свете.
Ты взгляни на меня, посмотри на меня,
Как безумно, жестоко страдаю,
Погибаю я, как мотылек от огня,
Как цветок без воды увядаю».
«Не пущу я тебя, не пущу никуда,
Ты не знаешь суровых законов.
Нас с тобою не сможет разлить и вода —
Брачной цепью ко мне ты прикован».
Скоро, скоро совсем моя жизнь доцветет,
Недуг тяжкий мне сердце изгложет.
И никто на могилку ко мне не придет.
И цветов на нее не положит.
На забытом кладбище есть холмик земли.
Только надпись прохожим твердила:
Здесь покоится бедный невольник семьи —
Его брачная цепь удавила.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Который раз в последний день недели.
Тип отвратительный преследует меня.
Чуть свет является ко мне еще в постели.
Он мой двойник, он то же, что и я.
За книгу спрячусь я, укроюсь в кинозале,
Но он уж тут как тут, всё время по пятам.
Нахальней спутника вы встретите едва ли —
Настигнет здесь и доберется там.
В его глазах я вдруг замечу хворость,
На голове уже редеющую поросль.
Сдаю анализы потом мочи и крови,
О пошатнувшемся всё думаю здоровье.
Я стану думать о том, что недопил,
Припоминать, когда недолюбил.
Считать все эти «недо» позади.
И сознавать — нет шансов впереди.
А дни бегут, слабеет дух и тело,
Вот-вот свалюсь, хватая воздух ртом.
Я понимаю — что-то надо делать,
Но начинаю — чувствую — не то.
Но слава Богу, день уж на исходе,
И новых будней трудовых звезда восходит.
Мне снова легче, кончилось мученье,
И снова стало прошлым воскресенье.

О ТЕЩЕ

Я жил тогда у тещи,
Я был себе не рад.
Скажу короче-проще —
Не жизнь — кошмар и ад.
Ох, теща — тип былинный —
Что в вышину, что вширь —
Обновка в магазине.
С названьем «Богатырь».
И я певец безвестный,
Трудясь немало лет,
Создал ее словесный.
Законченный портрет:
Вот в гамаке подвешенный.
Вздыхает тяжело.
Кусок свинины бешеной.
В сто пятьдесят кило.
А рядом, чуть убористей, —
Отсюда вонь и брань.
Бордюр багрово-пористый,
А посреди — лохань.
Лохань не закрывается —
Проснись в любую рань.
Ртом странно называется.
С помоями лохань.
Я ту лохань захлопнул,
Потом пошел под суд.
Я выпил водки стопку,
И несколько минут.
Я был самим собою,
Я выход чувствам дал,
Я ей нанес побои,
Что думал, то сказал.
О том, о сем, о разном.
И начался бедлам.
Ногой в ботинке грязном.
Ударил по зубам…
Пускай все вышло скверно,
Но, честно говоря,
Я знаю достоверно,
Что жизнь прожил не зря.

МОЙ СТАРШИЙ ДРУГ

А.Т.

Мой старший друг… Пред ним навек в долгу я.
Уму и разуму когда-то научил.
Ни перед ним, ни вами не солгу я —
Я много лет вино сухое пил.
Я пил его без вкуса и без жажды.
Глоток обильною едою заедал.
И не мешал питья, но вот однажды.
Мне друг урок хороший преподал.
Была та выпивка обычной, беспричинной.
«Так это ж ёрш!» — я в ужасе вскричал.
Мой друг ответил: «Саша, будь мужчиной!»
И тот протест навек во мне застрял.
С тех пор урок я помню очень живо.
И что ни льют мне — больше не ропщу.
И даже если водку плещут в пиво,
Я лишь кивну и скромно промолчу.

* * *

Друзья, вперед,
Труба зовет,
Труба зовет протяжно.
Куда зовет —
Уже не в счет,
Давно уже не важно.
      Вставай, сосед,
      Стреми скелет,
      Где нас еще не знают.
      Не то, сосед,
      Сожрут обед.
      И кости обглодают.
И мы встаем,
Орлим, поем.
Серьезно и солидно.
И мы не прочь,
Хоть всюду ночь,
И ни хрена не видно.
      Каким ты был,
      Штаны носил,
      И мухи не кусали.
      Была семья —
      Свинья и я,
      Мы новый быт ковали.
Но повело.
Не в то село,
И нас обворовали,
Но без вины.
Сняли штаны,
Что было оборвали.
      Теперь штаны.
      Нам не нужны,
      И ничего не надо…
      Зачем, скажи,
      Такая жизнь.
      И эта серенада?
      Друзья, вперед,
      Труба зовет,
      Натужно и протяжно.
      Куда зовет —
      Давно не в счет,
      Давно уже не важно.

ОДНАЖДЫ

Однажды, весной изнуренный,
Не зная, чем время занять,
Измятый и несколько сонный.
Я вывел себя погулять.
Болезни, как бедность, — в наследстве.
(Потомственный интеллигент!):
Коклюш, перенесенный в детстве,
Колит в настоящий момент.
Мой быт — катафалк с бубенцами,
Работа — иссякший карьер,
И сам я — игратель словами.
За ширмой солидных манер.
А рядом дразнящим парадом.
Проходит гуляющих строй.
Какие сулящие взгляды.
Тут встретишь весенней порой.
Помчать бы легко и открыто.
За парой волнительных ног…
«Фу!» — крикнул себе я сердито.
И жёстко рванул поводок.

БЛЮЗ НОЧНЫХ УЛИЦ

Чуть город уснет, свет огней пригасив,
Спадет ненадолго галдеж,
Ты выйди за дверь, в щель кармана спустив.
На случай нечаянный нож.
Неон дребезжит, как под горку трамвай,
И лица, сменяясь, дрожат.
Гляди, но к себе заглянуть не давай,
Держи на обочине взгляд.
Вот даму в мехах офицер подхватил,
Склонил к ней галантно погон.
Но только зачем он ее усадил.
В подъехавший черный фургон?
Две сотни шагов — вот и новый объект.
Качается взад и вперед:
За ствол зацепился нетрезвый субъект —
Трамвая вчерашнего ждет.
Вот центр позади — и опять у реклам.
Торчит несуразная тень.
Что надо ей там — не додуматься вам,
Хоть даже мозги набекрень.
Старик обгрызает там краску с доски,
Доску облизал языком.
Должно быть, припадок животной тоски.
Он гасит в обеде таком.
Так много больных, без возврата смурных,
Как ночь — попадается тут.
Их много, больных, среди улиц ночных.
Давно утерявших маршрут.

ПЕСЕНКА ТУРИСТА

Четко коряги, пни обминай,
Четко держи маршрут.
Только чуть раньше всех успевай,
Тех, что с тобой идут.
Жестко планету кедой пинай,
Будь, если надо, крут.
Только чуть раньше все ж успевай,
Тех, что с тобой идут.
Пусть слаб ты и мал.
И, как лошадь, пристал,
И столько коряг впереди.
Пусть слякоть и грязь,
И отсутствует связь,
И снова в прогнозе дожди.
В ногу со всеми пой-распевай,
Если с тобой поют,
Только чуть раньше всех успевай,
Тех, что с тобой идут.
Если голоден, жди-ожидай,
Если другие ждут,
Только чуть раньше все ж успевай,
Тех, что с тобой идут.
Пусть где-то война,
И зарплата одна.
Закрутит роман жена.
Заела семья,
И забыли друзья,
Но песня — не зря ведь она!
Будет удача — лишь не зевай,
Будет комфорт, уют,
Только чуть раньше всех успевай,
Тех, что с тобой идут.
Будет победа — лишь не плошай,
И прогремит салют,
Только чуть раньше всё ж успевай,
Тех, что с тобой идут.

СЛАБОУМНАЯ ПЕСЕНКА, или ЗАЧЕМ ЖИВЕМ?

Мы всякий раз, знакомых повстречал,
Вопрос один и тот же задаем,
Твердим занудно без конца и края:
«Ну как живем? Скажите, как живем?»
А я давно хочу спросить впрямую,
Ребром поставить главную из тем:
Зачем нам жизнь навесили такую?
Зачем живем, пардон, живем зачем?
Зачем в дерьмо хлеб с маслом переводим,
Шагая к яме четко день за днем?
Плодим себе подобных и изводим?
Зачем живем, пардон, зачем живем?
Слабо вам всем! А я готов к ответу.
И чем я раньше думал — не пойму!
Пусть на вопрос «зачем?» ответа нету,
Зато могу ответить, «почему?».
Так почему? Коль важно — то внимайте.
(И значит — отложите все дела):
Живем мы, в общем, так и понимайте,
Лишь потому, что мама родила.

ЛАВ СТОРИ (вариант)

Красавец дебил меня сильно любил.
Я сильно дебила любила.
Однажды дебил меня сильно побил.
Я сильно побила дебила.
А после дебил мне с другой изменил.
Я тоже дебила сменила.
Когда же дебил меня вовсе забыл,
Тогда я дебила убила.

* * *

Ох ты, жизнь, моя жизнь,
Ты твердила — держись!
Только я оплошал —
Всюду хмель подмешал.
Только я всюду хмель подмешал.
Что сгубил — не вернуть,
Как бы там ни тужил.
Так не надо тянуть.
Сок последний из жил.
Так не надо тянуть сок из жил.
Не держи меня, жизнь,
Я уже отслужил.
И теперь на тебя,
Как на все, положил.
И теперь на тебя положил.

ПЕСЕНКА ПЕССИМИЗМА

Опять весна стучится в наши двери,
Зовет, манит: давай поговорим.
И мы спешим надеяться и верить.
И каждый миг весны неповторим.
Припев:
Весенний дым прогонит ветер мимо,
И, глядя вслед, мы часто говорим:
Где нет огня — там не бывает дыма,
И только мы чадим, но не горим.
О чем же мне, весна, с тобой судачить?
Я так давно привык среди зимы,
Продрог насквозь без друга и удачи,
А если так — весны не стоим мы.
Припев.
И все ж попытка, кажется, не пытка.
Я дверь тяну и выхожу во двор.
Там у крыльца ручьи сбегают прытко,
А у меня все тот же разговор.
Припев.
Нет, не по мне весенние разливы,
Ведь я навек с зимой неразлучим.
Я снова слышу зов ее тоскливый.
И мир вокруг опять неразличим.
Припев.

СТРАХИ

Мне на суку давно пора повиснуть,
Наверно, скажут: «Черт-те что!» — И пусть!
Но всем надеждам суждено прокиснуть.
Всё оттого, что многого боюсь.
Как мне снести, что патанатом пьяный.
Меня бездушно станет потрошить.
И в каламбуре про конец мой странный.
С подручным вместе примется хохмить?
Потом землей завалят поскорее,
Еще надгробьем сдавят рот и грудь.
А это все — не выдумать страшнее —
Вовек не даст ни охнуть, ни вздохнуть.
И ничего на свете не убудет.
Лишь только след протянется в снегу.
Когда же след и тот не виден будет,
Я о себе напомнить не смогу.
Нет, ни за что с собой мне не покончить,
Поскольку страхов диких не унять.
И значит — жить и петь об этом звонче.
К тому ж боюсь расстроить слишком мать.

БАЛЛАДА О БУТЫЛКЕ И ВЕРЕВКЕ

Давай споем с тобой, струна,
Хоть это вслух неловко.
Но в каждом доме быть должна.
Бутылка и веревка.
Не так-то просто связь познать.
Бутылки и веревки —
Она не в том, чтоб всех вязать.
При пьяной потасовке.
Я сам не раз со всяких глаз.
В плачевном состояньи.
Имел бутылку про запас.
И дальше слал страданье,
А тут оно меня нашло:
С утра был в жажде жуткой,
Но не везло мне, как назло,
С бутылкой не на шутку.
Решил не гнать года тогда.
До дальней остановки,
А стопорить их навсегда.
При помощи веревки.
Я перерыл в горячке дом.
С балкона до кладовки —
Весь дом поставил кверху дном —
Но не было веревки.
Я в магазин за ней помчал,
И тоже нет в помине,
Хоть побывал я сгоряча.
Не только в магазине.
В тот день я понял и простил.
Всех тех, кто жил в разладе,
И лишь глядеть вперед просил,
Как просят Христа ради.
И все б сошло, когда б не тип.
И чуточку везенья,
Но я в беду по горло влип,
А он шагнул в забвенье.
Язык не бур, зачем им рыть.
Подкопы под терпенье?
Дождется бес и, как нам быть,
Вдруг выдаст без зазренья.
Достала нож рука сама,
И кончилось неладно:
И впереди тюрьма и тьма,
И сзади все нескладно.
Так перестань теперь, струна —
Об этом вслух неловко,
Но в каждом доме быть должна —
Не водка, так веревка.

ПЕСЕНКА ТЕРРОРИСТА

Нет мяса, масла, молока,
Спиртного не добыть.
Не станет скоро табака.
Как дальше будем быть?
      Один — как кот, другой — как крот,
      Но всяк лапшу крошит,
      А всем, кому недостает,
      Тем на уши — лапши.
И каждый прет, а выйдет рвет.
У каждого бока.
А наше с вами уплывет,
И мы — как в дураках.
      Достать бы где-то пулемет.
      Дот на ходу достать.
      Тот пулемет бы в этот дот —
      Поехали гулять!
Забудет техника простой.
В руках у молодца —
Я в поле выехал с косой,
А полю нет конца.
      Эх, мне б нейтронок про запас —
      Вот это был бы класс:
      Всё было б сделано для вас —
      Не стало б только вас!

ПЕСЕНКА ОПТИМИЗМА

Вовек не видел в жизни счастья,
Пока не встретил чудака.
Его слова, как быть в ненастье,
Теперь со мною на века:
Припев:
Если стошнит,
Согнись побякай,
Давит на низ —
Садись покакай.
Суки они —
Пошли их на хуй.
Встань. Плюнь.
Опять начни.
Теперь, когда любовь покинет,
Для драм особых нет причин.
Момент — и легок на помине —
Чудак мне издали кричит:
Припев.
Когда случится — хворь подловит.
И в три погибели согнет,
Найду опору в мудром слове,
И не по мне тоскливый счет:
Припев.
Когда ж один остался в мире,
Поскольку всем не по пути,
Глаза на мир раскрыл пошире,
И снова, слышите, звучит:
Припев.
И ты, когда беда какая.
Снесет с катушек невзначай,
Утрись и, взгляд не отрывая,
В глаза ей прямо повторяй:
Припев:
Если стошнит,
Согнись побякай,
Давит на низ —
Садись покакай.
Суки они —
Пошли их на хуй.
Встань. Плюнь.
Опять начни.

О ТЕЛЕ И О ДЕЛЕ

Потело часто тело —
Хотело часто тело.
Чего хотело тело?
Хотело тело тело.
Припев:
Раз, два, три…
Хотело тело тело,
Раз, два, три…
Пошло оно гулять.
Раз, два, три…
Надело это тело.
Одежек пять,
Ну как их снять?
И надо объяснять.
Раз, два, три…
Когда захочет тело,
Раз, два, три…
Короче, своего.
Раз, два, три…
Чтоб ни надело тело,
Пускай всего И сверх того,
Все будет нулево.
Кому какое дело,
Что хочет тело тело?
А в том-то все и дело,
Что ищет тело тело.
И снова, что за дело,
Что ищет тело тело?
А в том-то все и дело,
Что лезет тело в тело.
Ну, что там в самом деле.
Находит тело в теле?
Но входит до предела.
Зачем-то тело в тело.
Зачем-то до предела.
Заходит тело в тело,
Заходит и выходит.
Не зря выходит, ходит.
Припев.
По делу, не по делу.
Твердим мы — ближе к делу,
На деле — ближе к телу.
Ну, что там в самом деле.
Находит тело в теле?
Но было б только тело,
А там не станет дело.
У тела и у дела.
На деле столько сходства,
А в сходстве до предела,
По правде, только скотства.
Но вот какое дело —
Коль служит телу дело,
То отделять не дело.
От тела это дело.
Припев:
Раз, два, три…
Хотело тело тело,
Раз, два, три…
Пошло оно гулять.
Раз, два, три…
Надело это тело.
Одежек пять,
Ну как их снять?
И надо объяснять.
Раз, два, три…
Когда захочет тело,
Раз, два, три…
Короче, своего.
Раз, два, три…
Чтоб ни надело тело.
Пускай всего.
И сверх того,
Не значит ничего!

ТАНЕЦ ДАМ

Снова музыка играет,
Барабаны трам-там-там:
Летний вечер собирает.
На веселый танец дам.
Все, как бабочки на лампу,
Or стареющих мамаш.
Втихомолку дали драпу,
Чтоб исполнить танец наш.
Припев:
Дам-дам-дам.
Я совет вам дельный дам.
Дам-дам-дам.
Вам свой опыт передам.
Дам-дам-дам.
Приглашайте к танцу дам.
Это танец, старый танец,
Это вечный танец дам.
Громче музыка играет,
Все танцуют здесь и там.
Те, кто время не теряет,
Прижимают крепче дам.
Ножка к ножке, щечка к щечке,
Сердце в сердце бам-бам-бам.
И почти дошли до точки.
Под такой мадаполам.
Припев.
Барабан зашелся в стуке,
Все победней трам-там-там.
В этом стуке, как в поруке,
Обещанье дам-дам-дам.
Дамы в раж. Не по наукам.
Мелкой дробью по полам,
Сообщая каждым звуком,
Что готовы сдаться вам.
Припев.
Так когда-то над саванной.
Горячо гремел там-там,
Созывал в манере странной.
На дам-дам веселых дам.
Пусть же музыка играет,
Пусть танцуют здесь и там,
Пусть там-тамы собирают.
На дам-дам веселых дам.
Припев.

ШВЕДСКИЙ ВАРИАНТ

Его история до чертиков знакома.
Порядка не было, как ни в одной из стран.
Пришли к варягам: правьте, мол, как дома.
Вот так родился шведский вариант.
Еще мы помним, как с Петром окно рубили,
Чтоб устранить в стене одной большой изъян.
Они нас круто шомполом учили.
Так подтвердился шведский вариант.
Опять бардак в стране, и все вразнос, как прежде.
У шведа рядом все путем и все в карман.
Так не послать ли нам послов в надежде,
Что повторится шведский вариант?
Куда нас гонит вариант родной советский?
На стыке трех дорог страна стоит сейчас.
И что за грех, что снова будет шведский.
И не в последний, как не в первый раз?!

НАИВНАЯ ПЕСЕНКА

Говорят, на просторы России.
Налетел саранчой бюрократ.
И дела вытворяет такие,
Что сам черт бюрократу не брат.
Надо ж действовать, делать хоть что-то,
Исполкомов привлечь аппарат.
А друзья мне: не будь идиотом (вот так) —
В исполкомах сплошной бюрократ.
Говорят, нынче мафия всюду.
Перекрыла в стране кислород,
Весь народ превратила в Иуду.
И заткнула апостолам рот.
Надо ж действовать, делать хоть что-то,
Ставить в органах круто вопрос!
А друзья мне: не будь идиотом (вот так) —
Там начальник до пят мафиоз.
Говорят, что коррупция всюду:
Продается Карл Маркс с бородой,
А простому советскому люду.
Сунут в рот его член обрезной.
Надо ж действовать, делать хоть что-то,
Есть в обкоме большой коммунист!
А друзья мне: не будь идиотом (вот так) —
Он и есть основной коррумпист.
Как же, братцы, случилось такое,
Видно, что-то в системе не то.
Не уйти мне теперь от запоя,
Вроде лето, а тянет в пальто.
Что же с нами, несчастными, будет?
Кто нам даст за всё это ответ?
Как же так, что партийные люди (вот так) —
Обосрали партийный билет?

ПЕСЕНКА ИНФОРМАТОРА

Давай ты трепись — я поддакну.
И сам два-три слова скажу.
Потом, куда следует, капну,
Точней говоря, доложу.
Сработаю четко и гладко,
Не хватит — еще доложу.
Когда ж тебе станет несладко,
Я честно в глаза погляжу.
А есть мне нужда — моментально.
Кладу я на всякий закон.
Ведь я, так сказать, социально.
И с разных сторон защищен.
И пусть не в обкоме мой папа,
По гроб я обязан судьбе.
За то, что мохнатая лапа.
Давно у меня в КГБ.
Я им — они мне помогают.
Такой у нас, в общем, калач.
Так что же меня называют.
Совсем не по делу — стукач?

ДУНЯША КУЛАКОВА

В неполные свои пятнадцать лет.
Я полюбил — и не хочу иного —
Ту деву, что прекрасней в мире нет,
По имени Дуняша Кулакова.
Ни клятв, ни ласк не требовала ты.
Ни денег, ни одежд, ни даже крова.
О женщина из розовой мечты —
Прекрасная Дуняша Кулакова!
Как я любил ее, мои друзья,
Страсть настигла снова, снова, снова!..
О первая любовь и женщина моя —
Бесценная Дуняша Кулакова!
Порой потом пресыщенным бывал.
От тела ненасытного другого,
Но никогда тебя не оставлял,
Моя любовь Дуняша Кулакова.
С ней мне не страшен сифилис и СПИД,
И не поймаешь триппера какого.
С подругой верной это не грозит.
Всегда верна Дуняша Кулакова.
Я всем открыт, все время на виду.
Пусть будет всякого: хорошего, плохого,
Я никого прекрасней не найду,
Чем первая любовь — Дуняша Кулакова.

ПРО ВАНО И ГОВНО

БУГИ-ВУГИ ПОД БАЛАЛАЙКУ

Раз проездом из Калуги.
Повстречались три подруги,
Повстречались три подруги,
Чтобы сбацать фуги-муги,
Только па они не знали.
И поэтому страдали.
Вдруг суровый и надменный.
В дом вошел Егор Поленов,
В дом вошел Егор Поленов.
С балалайкой по колено.
Значит, будут непременно.
Фуги-муги. Дело верно!
Как вскочили враз подруги,
Все к Егору тянут руки,
Все к Егору тянут руки.
После длительной разлуки:
«Гоша — муки, Гоша — туги,
Гоша, спляшем фуги-муги!»
Подхватил Егор маруху,
Толстозадую старуху,
Толстозадую старуху.
И задал ей сходу духу,
Вслед за ней схватил подругу,
А потом пошел по кругу.
Фуги-муги — то, что надо!
Танцевать всю ночь мы рады,
Танцевать всю ночь мы рады,
Это радость и отрада,
Это счастье и услада.
Пляшут наши до упада.
«Милый Гоша, что с тобою,
Что поник ты головою,
Что поник ты головою.
И одною и другою?» —
«Фуги-муги — нет отбою,
Скоро я танцкласс прикрою».
Станцевали три подруги,
Три барухи из Калуги,
Три барухи из Калуги,
Новый танец фуги-муги,
Фуги-муги, фуги-муги,
Три барухи из Калуги…

НЕ ЛЕЗЬТЕ В ГОВНО

Однажды весной (это было давно)
С любовью одной шел я чинно в кино.
Лежало давно на тропинке говно,
Но шли мы в кино — было очень темно.
Лежало давно на тропинке говно,
Но шли мы, и было темно.
И как мы забыли, иль так суждено?
Но оба вступили мы в это говно.
Не правда ли странно? — пришли мы в кино,
Но прямо с экрана воняет говно.
Не правда ли странно? — пришли мы в кино,
Воняет с экрана говно.
К примеру, герой открывает вино,
Довольный собой он пьет явно говно.
Вот гости во фраках садятся за стол —
Немыслимый запах по залу пошел.
Вот гости во фраках садятся за стол —
Немыслимый запах пошел.
Сюжета тенета, судеб поворот…
По ходу сюжета вновь запах плывет.
Вот славная дама сидит за фоно,
Без признаков срама качая говно.
Вот славная дама сидит за фоно,
Качая без срама говно.
Ей мастер прическу искусно создал.
И чем-то для лоску зловонным обдал.
Бис! Браво! — И дама жмет к сердцу букет —
От запахов прямо спасения нет.
Бис! Браво! — И дама жмет к сердцу букет —
Спасенья от запахов нет.
Герой лобызаньем ей руки покрыл —
С немым обожаньем кингстоны открыл.
Кончается мука, роман завершен —
В объятьях без звука грешок совершен.
Кончается мука, роман завершен —
В объятьях грешок совершен.
Иным не понять, даже ясно когда —
Чтоб запах унять, мы расстались тогда.
Иным не понять, но диктует нам жизнь,
Коль стало вонять, по углам разбежись.
Иным не понять, но диктует нам жизнь,
Коль стало вонять — разбежись.
Моралью нагой я откроюсь до дна —
В любви и ногой не касайтесь говна.
Любите, коль вышло, коль так вам дано,
Да только без смысла не лезьте в говно.
Любите, коль вышло, коль так вам дано,
Да только не лезьте в говно.

БАЛЛАДА О ГЕРОЕ И ГЕМОРРОЕ

В одном королевстве.
Жил парень простой.
А был в королевстве.
В то время застой:
Народу его.
С королем не везло,
В полнейший трубец.
Королевство пришло.
Король, безусловно,
И этак, и так —
И словом, как масло,
И в мать перетак.
Но вся королевская.
Бравая рать.
Престиж королевский.
Не в силах поднять.
К низам обращает.
Король свой призыв,
Чтоб, значит, вовлечь.
В это дело низы.
Он дока такой —
Самозванец Второй:
«Кто трон мой поднимет,
Тот будет герой».
Наш парень кудрявый.
Был с виду атлет:
Грудь шире баяна,
Зад — равного нет.
Он в истину верил.
Талант не зарой,
И весь вместе с задом.
За трон встал горой.
На зов королевский.
Лег курсом герой.
Зад долго качался.
Кормой над волной.
Пошел золотой свой.
На бронзу сменять —
В подходе одном.
Королевство поднять.
Вот к страшному весу.
Шагнул претендент.
Страна замерла.
На какой-то момент.
Но странно судьба.
С нами шутит порой:
Он веса не взял,
Лишь нажил геморрой.
А чем же закончил.
Наш славный герой?
Носил, как награду,
Он свой геморрой,
Но слишком друзьям.
И врачам докучал —
Такой у истории.
Вышел финал.
Кому-то смешно,
Мне ж грустить не впервой,
Когда надрывается.
Новый герой…
Здесь вывода нет,
Но не тужься порой,
Чтоб глаз не мозолил.
Нам твой геморрой.

ПРО ВАНО И ГОВНО

Рифмую давно.
Со словом «говно» —
Вино и кино,
И даже Вано.
Рифмую давно.
Со многим говно,
Поскольку давно и полно.
Повсюду говно.
Давно и полно,
И значит — оно.
Вино и кино.
Но если говно.
Вино и кино,
То, значит, оно — жизнь Вано.
Вся жизнь у Вано.
Сплошное говно,
Поскольку одно.
Сплошное оно.
По чьей же вине.
Он ходит в говне?
Говно и Вано — как одно…
Открою секрет,
Которого нет, —
Что дело в говне,
Тут ясно вполне, —
Коль всюду говно,
Давно и полно,
По нашей вине мы в говне.

БАЛЛАДА ОБ ЭКСКРЕМЕНТЕ

В какой стране — не знаю,
Вдали от перемен.
В одном дворе по краю.
Прижился экскремент.
Соседи про него,
Считай, совсем не знали:
Лежал и не вонял он,
И не было печали.
Не вечен даже рай —
Все зыбко и нестойко:
Однажды в этот край.
Ворвалась перестройка.
Хозяин молодой,
Схватив с азартом вилы,
Чтоб двор почистить свой,
Стал шуровать, что силы.
И — в мусоре по уши —
Он не учел момента,
И вилами порушил.
Гнездовье экскремента.
С утра врубая диско,
Поты он лил за двух,
Но двор и все, что близко,
Залил тяжелый дух.
И всякий, кто случайно.
У дома проходил,
Плевался чрезвычайно,
И рожу воротил.
Мораль моя ясна,
О ней пусть помнят люди:
Не трогайте говна —
Оно вонять не будет.

СТРАДАНИЯ

СТРАДАНИЯ (ЕЕ)

* * *

У милого, у Сенечки.
Всегда с собою семечки.
Ох Сеня, Сеня, Сенечек,
Распух живот от семечек.

* * *

Мой миленок — инвалид,
От рожденья — говорит,
Потому как неизменно.
Ходит с палкой у колена.

* * *

Мой миленок приходил.
Всё форсил, зараза,
Всё сырую воду пил.
Прям из унитаза.

* * *

Мой миленочек просил,
Говорил, что нету сил.
Я сурово отвечала,
Чтоб гондон одел сначала.

* * *

Что зазнался рано, Веня,
Рано, Веня, позабыл,
Как ты, Веня, по деревне.
На лаптях говно носил.

* * *

Ох, ты, шаль, ты, моя шаль,
Шаль моя пуховая,
Мне тебя теперь не жаль —
Я теперь буховая.

* * *

Мне миленок предлагал.
Как могла крепилася.
Он нахал за секиль взял,
Я и растопилася.

* * *

Раз монтера голубила,
Всё чего-то шарила,
На рубильник наскочила,
Сразу током вдарило.

* * *

Кто какие туфли носит —
Мой миленок рыжие.
У кого какие глазки —
У ево бесстыжие.

* * *

Без знакомства уступать.
Я не собиралася.
Провожал, за сиську жал,
Я и расстаралася.

* * *

Что ты, милый, не поешь.
Голосом охальным?
Отчего ты не зайдешь.
Со своим нахальным?

* * *

Мой залетка — как проводка,
Хоть бы мамка намекнула.
Целовал, за целку взял —
Меня сразу коротнуло.

* * *

Милый вынесет гармонь,
Запоет нахально,
Это значит у него.
Встал вчера нормально.

* * *

Что ты, милый мой, запел.
Голосом печальным?
Знать, наделал много дел.
Со своим нахальным.

* * *

Мой миленок, как теленок,
На ходу — как паровоз —
На свиданье на сандальях.
По килу говна принес.

* * *

Я перину б не взбивала,
Если б не пуховая.
Без разбору б не давала,
Если б не буховая.

* * *

Приходи на ферму, Ваня,
Не гляди, что здесь навоз,
Вспомни сам, как на свиданье.
На ноге говно принес.

* * *

Милый Гена, милый Гена,
Отпусти меня из плена,
Отпусти меня из плена,
Вынь с меня свое полено.

* * *

Что ты, Ваня, на прощанье.
Мне принес букет из роз?
Лучше б, Ваня, на свиданье.
На ноге говно принес.

* * *

Я полола в огороде.
И слегка дала Володе.
Кто же знал, что у Володи.
Там, где член, коряга вроде.

СТРАДАНИЯ (ОБЩИЕ)

* * *

Ни куплета, ни сюжета,
Ни ядреного словца —
На Руси, как при татарах,
Ни поэта, ни певца.

* * *

На Руси спокон веков.
Было вдоволь дураков,
Но сегодня дураки —
Как татарские полки.

* * *

Закричал дурак Емеля:
Отзовитесь, дураки!
Что ты, что ты — зашумели.
Камышами у Оки.

* * *

Раньше были дураки,
Точно в поле васильки,
А сегодня дураки.
Расцвели, как цветники.

* * *

Если нету урожая.
По причине сорняков,
Значит, нету каравая.
По причине дураков.

* * *

Нету в поле урожая —
Это пара пустяков,
Ведь с Амура до Дуная.
Урожай на дураков.

* * *

Если нету шашлыков,
Значит, много мудаков.
Не пошли бы мудаки.
Как сырье на шашлыки?

* * *

Дуракам закон не писан —
Так было спокон веков,
А вчера закон написан.
Мудаком для дураков.

* * *

Я искала мужика,
Отыскала мудака.
Обменяла мудака.
Без труда на дурака.

* * *

Дураки да мудаки,
Куда делись мужики?
Накуплю в конце концов.
На базаре огурцов.

СТРАДАНИЯ (ЕГО)

* * *

Ой, кого ж я полюбил,
Ой, в кого ж я врезался!
Всё равно, что без ножа.
Взял да и зарезался.

* * *

Люблю я птичку Галочку,
Ношу с собою палочку.
Когда поймаю Галочку,
То посажу на палочку.

* * *

Ох, ты милая моя,
Ты — как королева!
Шла все время на меня,
А дала налево.

* * *

Ох, ты милая моя,
Ты с чего печальная?
Врач сказал, что у меня.
Эрекция нормальная.

* * *

Ох, ты молодость моя,
Рано перебитая.
Через это жизнь пошла.
Водкою облитая.

* * *

Как же мне не горевать,
Не кипеть от гнева,
Если милая опять.
Вся пошла налево?

* * *

Завершен ученый спор,
Накопились знания —
Блядство — главная из форм.
Милкина призвания.

* * *

Ох, любовь, любовь-змея,
Ты навек убитая!
Ох, ты, милая моя,
Сроду не подмытая.

* * *

Ох, не траться на помаду,
Не вводи в расходы мать —
Я с тобою срать не сяду,
А не то, что целовать.

* * *

Не пора ль тебе домой,
Милая Елена?
Для чего тебе такой,
С хуем по колено?

* * *

Ходит раком по избе.
Девушка Елена:
Не дают дышать пизде.
Сиськи по колено.

СОНЕТЫ А-ЛЯ РЮСС, или ПИЗДОСТРАДАНИЯ

Еще сонет не сочинив,
Я подобрал к нему мотив.
И тут, как наказание,
Пошли пиздострадания.
Отчего мне говорят,
Что люблю тебя я зря,
Объясняют, что чуток.
Ты слаба на передок.
Отчего же, мой цветок,
Ослабел твой передок?
Как смотрел я на просвет.
Никаких изъянов нет.
С чего, моя желанная,
В тебя такая странная?
С чего, Христа заради,
В тебя ей место сзади?
С чего, моя невинная,
Она такая длинная?
Когда там свой гондон искал —
Щенка по следу запускал.
Скажи мне, синеокая,
С чего она широкая?
Она — как люк на мостовой:
Не дай Господь влететь ногой.
Скажи, моя красивая,
С чего она плешивая?
С чего весь волос вытерся,
Пока с тобой не виделся?
Ох, заниматься молодцу.
Онанизмом не к лицу.
Потому у молодца.
Снова капает с конца.

ЧАСТУШКИ-ЧЕРНУШКИ

Как миленка хоронили,
На погосте был скандал:
Крышку гроба забивали —
Он все время не давал.
Я миленка хоронила,
Он того не понимал:
Из могилки то и дело.
Крик ужасный поднимал.
Поначалу была искра —
Кончилось пожарищем.
Если СПИД себе достал,
Поделись с товарищем.
Толя с Колей проверялись,
Заключенье таково:
Ничего плохого нету,
Кроме СПИДа легкого.
Мне матаня изменяла,
Изменяла с кем попало.
Сердце плачет от обиды,
Слезы капают с канала.
Про любимую свою.
Больше правды не таю.
Посещал ее не раз —
Каждый раз как унитаз.
Я барал тебя не раз,
Каждый раз с нетрезвых глаз.
 А когда питья не стало,
Это дело сразу стало.
Дайте, братцы, поебаться,
Дайте, пока хочется.
А не то в кулак сгоняю —
Все хотенье кончится.
Ходит Таня перед нами,
Ходит, с целкой носится.
Кто солистов отвергает,
Тот на хор напросится.

* * *

Раз по улице гулял,
Налетел на самосвал.
Все больницы отказались,
Только морг не возражал.
Мил на камешек упал,
Камешек под кручею.
Что мозги не все собрали —
Это даже к лучшему.
Мы с миленочком гуляли,
С дракою полезли.
Жаль мозги порастеряли,
Но без них полезней.
Когда шапочку срывали,
Выдавали бюллетень.
Через то мозги таскаю,
Как шапчонку, набекрень.

* * *

На горе стоит больница,
Две ступенечки порог.
Поступал туда с ногами,
А на выписку — без ног.
Шел трамвай, что самурай,
А я дролю ждала.
Ой вы, ножки, мои ножки,
Вас как не бывало.
Шел трамвай, звонить давай,
А я — водителю моргать.
Жалко ножек — только вспомню,
Как любила их задрать.
Гармонист сошел с трамвая —
Ножки заплясали.
Их отдельно от меня.
С рельсов поднимали.
Ох вы, крошки, у вас ножки,
А у меня призвание.
Вашим ножкам понемножку.
Делать обрезание.
Дайте, крошки, дайте, крошки,
Дайте, что вы тянете,
Дайте, крошки, ваши ножки —
Срежу их для памяти!
Мне без ножек милых крошек.
Не видать эрекции,
Потому их сохраняю.
На спирту в коллекции.

Примечания

1

Песенный вариант стихотворения Алексея Жемчужникова.

2

Песенный вариант стихотворения А.Ф.Вельтмана.

Добряков Алексей