Улица Марата и окрестности

Дмитрий Шерих Улица Марата и окрестности

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.


Серия «Все о Санкт-Петербурге» выпускается с 2003 года.

Автор идеи Дмитрий Шипетин Руководитель проекта Эдуард Сироткин


Улица Марата и окрестности Дмитрий Шерих.  Улица Марата и окрестности.
Улица Марата и окрестности Дмитрий Шерих.  Улица Марата и окрестности.

ОТ АВТОРА

Улица Марата никогда не была украшением нашего города. Она и звалась-то долгое время Грязной – словно в противовес какой-нибудь Миллионной. Сразу понятно, что на улице с таким именем царских дворцов не сыщешь!

В пушкинское время здесь была настоящая окраина Петербурга. Только когда город расширился, улица получила более солидный вид, хотя и тогда особой красоты не приобрела. В отделке фасадов доныне преобладает эклектика, коммерческий стиль для массовой застройки: пышная лепнина подчеркивает богатство, пространство использовано с максимальной пользой – для вящего дохода. Эти дома и зовутся «доходными».

На этой улице не селилась высшая аристократия – все больше купцы, чиновники, адвокаты, врачи, творческая интеллигенция. Но именно они и сделали историю улицы Марата чрезвычайно интересной. Известно ведь, что жизнь бурлит не только во дворцах и престижных кварталах. Даже наоборот – за пределами дворцов она бывает ярче, насыщенней, разнообразнее.

Знает ли читатель, где отпечатал Радищев свое «Путешествие из Петербурга в Москву»?

Где музыканты собирались на «Беляевские пятницы», а писатели – на «литературные банкеты»?

Где Ленин спорил с Бухариным о грядущей революции?

Где размахивал игрушечной сабелькой маленький Лева Гумилев?

И заодно: где открылся первый в нашей стране медицинский вытрезвитель?

Все это было здесь, на улице Марата!

Список жильцов этой улицы огромен, и в нем присутствуют первейшие имена нашей культурной истории: Белинский и Даргомыжский, Горький и Розанов, Лозинский и Шостакович. А сколько здесь бывало именитых гостей! Пушкин, Достоевский, Тютчев, Чехов, Горький, Ленин, Сталин, Ахматова, Зощенко – это только начало длинного списка...

Мы пройдем улицу Марата из начала в конец и расскажем читателю обо всех стоящих на ней домах. Разумеется, не каждому будет уделена отдельная глава: автор меньше всего хотел превратить книгу в нудное перечисление краеведческих фактов. Все определяет история – и что ж поделаешь, если в одном доме жили сразу несколько знаменитостей, а в другом, соседнем, никто из именитых граждан даже не бывал. Понятно, что первому дому может быть посвящено несколько глав, а биография второго может уместиться в краткой справке.

И еще несколько пояснений.

Во-первых, информация о создателях и датах постройки домов на улице Марата сведена автором в таблицу, которая помещена в конце книги. Это и в пользовании удобнее, да и рассказ освобождает от лишних деталей.

Второе. Читая книгу, непременно надо помнить, что дом – это не только лицевая его часть, выходящая на улицу. Это еще и дворовые постройки, подчас многочисленные. Если об этом забыть, то читатель не поймет, например, как в радищевском доме мог работать мыловаренный завод.

И последнее. Петербуржцы былых времен жили не так оседло, как нынешние. Пушкин или Достоевский, к примеру, обитали на некоторых своих квартирах лишь по полгода. Поэтому надо помнить: слова «здесь жил Стасов» вовсе не означают, что «здесь большую часть своей жизни прожил Стасов». И относится это не только к великим, но и к более скромным обитателям старого Петербурга...

ПРИ ЧЕМ ТУТ МАРАТ?

Первый вопрос, который возникает у всякого непредубежденного человека при знакомстве с улицей Марата: а при чем тут, собственно, Жан-Поль Марат? Биография знаменитого француза известна, наверное, всем. Родился... издавал газету «Друг народа»... готовил восстание якобинцев... был заколот Шарлоттой Корде... И никогда не бывал ни на этой улице, ни рядом с ней.


Улица Марата и окрестности ПРИ ЧЕМ ТУТ МАРАТ?

Жак Луи Давид. «Смерть Марата». 1793


Впрочем, есть одно обстоятельство, отдаленно роднящее Жан-Поля Марата и улицу его имени. Всего в паре кварталов от улицы, на Разъезжей, жил когда-то Давид Иванович де Будри. Лицейский профессор французской словесности, он учил Пушкина премудростям языка галлов.

Лицеисты хорошо знали, из какой семьи Будри родом. Пушкин записал позже: «Будри... был родной брат Марату. Екатерина II переменила ему фамилию, по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял».

Александр Сергеевич по обыкновению точен. Давид Иванович Марат приходился родным братом ниспровергателю тронов. Когда грянула Великая французская революция, он жил в России. И решил не рисковать репутацией: отмежевался от «французской заразы», испросив заодно разрешения на перемену фамилии – в честь родного городка Будри.

Пушкин записал о Давиде Ивановиче также другие подробности:

«Будри, не смотря на свое родство, демократические мысли, замасленный жилет и вообще наружность, напоминавшую якобинца, был на своих коротеньких ножках очень ловкий придворный.

Будри сказывал, что брат его был необыкновенно силен, несмотря на свою худощавость и малый рост. Он рассказывал также многое о его добродушии, любви к родственникам etc. etc. В молодости его, чтоб отвратить брата от развратных женщин, Марат повел его в гошпиталь, где показал ему ужасы венерической болезни».

Но, конечно, не в память де Будри улица Марата получила свое имя. В октябре 1918 года, когда власти обновляли городскую топонимику, о почтенном профессоре не вспоминали. Думали о другом: увековечить имена революционных героев. Карлу Либкнехту «подарили» Большой проспект Петроградской стороны, в честь Жана Жореса наименовали нынешнюю набережную Кутузова. Вот и Марату досталась своя улица – хотя, например, его соратнику Максимилиану Робеспьеру пришлось ждать очереди еще пять лет (набережная Робеспьера получит свое имя в 1923-м).

А как звалась улица до 1918 года? Одно имя мы уже упомянули в самом начале, но до него было еще одно. В 1739 году улицу назвали Преображенской Полковой. Вот тоже казус! Дело в том, что власти собирались тогда проложить магистраль от нынешней Кирочной до Разъезжей. Поскольку близ Кирочной квартировал Преображенский полк, имя казалось вполне логичным.

Только вот в реальности магистраль распалась на две – нынешние улицы Маяковского и Марата. И Преображенской стала именно вторая, хотя преображенцы на ней не стояли никогда. А ведь куда логичнее было бы наименовать магистраль, скажем, Егерской улицей – в честь Егерского двора, лесистого места для охоты, находившегося тогда между нашей улицей и Лиговкой, близ Невской перспективы.

Преображенская улица жила на карте города до конца XVIII века. Но уже в эти годы стало употребляться и новое имя, которое в итоге вытеснило воспоминание о преображенцах и одержало верх – Грязная улица. Отчего именно Грязная, можно только догадываться – вряд ли эта улица была намного грязнее окружающих.


Улица Марата и окрестности ПРИ ЧЕМ ТУТ МАРАТ?

Николай I. Портрет работы К.П. Брюллова


Второе имя улицы продержалось столько же, сколько и первое – примерно шесть десятилетий. Однако какие это были десятилетия: пушкинские, гоголевские! Именно на Грязной бывал Александр Сергеевич у своей сестры Ольги...

А потом новая перемена: уходит из жизни Николай I и в честь его улица получает новое имя – Николаевская. Решение об этом было принято в октябре 1856 года. Странное, надо сказать, решение: переименовать в память монарха именно улицу с названием Грязная! Непочтительно как-то... Но может, тогда более очевидной казалась иная логика: при Николае открылись железные дороги из столицы в Царское Село и в Москву, причем обе приняли начало неподалеку от Грязной. Из грязи – в центр мироздания!

Вот, пожалуй, и все, что можно сказать об именах этой улицы. Впрочем, есть еще одно дополнение. В 1917 году особая комиссия Временного правительства решила убрать с карты города имя опостылевшего царя – и назвать Николаевскую проспектом Двадцать Седьмого Февраля, в честь победившей революции. Но потом события понеслись вскачь, про новое имя все забыли. А там уж и Жан-Поль Марат был на подходе...

Часть первая ОТ НЕВСКОГО ПРОСПЕКТА ДО КУЗНЕЧНОГО ПЕРЕУЛКА


Улица Марата и окрестности Часть первая.  ОТ НЕВСКОГО ПРОСПЕКТА ДО КУЗНЕЧНОГО ПЕРЕУЛКА.

План Николаевской улицы (улицы Марата) от Невского проспекта до Кузнечного переулка по справочнику «Весь Петербург» за 1905 год


Нечетная сторона

ДОМ № 1

МИРОВИЧ, ИОНЫЧ, ИВАНЫЧ

Век исторического беллетриста недолог! В то время как его собратья по перу с легкостью преодолевают время – их читают и сто, и двести лет спустя – исторические беллетристы навсегда остаются в своем времени. Были когда-то знамениты на этом поприще Михаил Загоскин, Фаддей Булгарин – и многим ли теперь знакомы их романы? Гремел исторический беллетрист граф Салиас де Турнемир – и где он теперь?

Вот и Григорий Петрович Данилевский разделил судьбу своих собратьев по жанру. Еще лет пятьдесят назад его книги переиздавались, а теперь назови молодому читателю его имя – и реакции не будет никакой. Похоже, исторические романы устаревают быстрее романов обычных!

Сегодня о Данилевском напоминает немногое – и в том числе мемориальная доска на доме № 1 по улице Марата (он же дом № 71 по Невскому проспекту). Здесь Данилевский прожил двадцать шесть лет, здесь умер и отсюда отправился в последний путь. Здесь написал свои самые известные книги – «Княжна Тараканова», «Мирович», «Сожженная Москва»...

Современникам Григорий Петрович запомнился не только как писатель, но и как человек чрезвычайно общительный – особенно со своими собратьями по перу. Он любил поразить собеседника какой-нибудь свежайшей литературной новостью, а когда новостей не случалось, мог без труда приврать. Не случайно Некрасов писал:

Я не охотник до Невского,
Бродит там всякий народ,
Встретишь как раз Данилевского,
Что-нибудь тотчас соврет;
После расскажешь за верное —
Скажут: и сам ты такой!
Дело такое прескверное
Было однажды со мной!..

Улица Марата и окрестности МИРОВИЧ, ИОНЫЧ, ИВАНЫЧ.

Дом № 1


За те 26 лет, что Данилевский прожил в этом доме, здесь случилось много всего любопытного. Работали тут курсы женских рукоделий, типография, меблированные комнаты. А в 1864 году – практически одновременно с Данилевским – в доме появилась фруктовая лавка 24-летнего купца Василия Ионовича Соловьева. Торговали в его заведении не только фруктами: здесь имелся свой винный погреб, своя «распивочная продажа крепких напитков», а также особые комнаты «для закусок».


Улица Марата и окрестности МИРОВИЧ, ИОНЫЧ, ИВАНЫЧ.

Г.П. Данилевский. Портрет работы И.Н. Крамского


Соловьев был молод и энергичен; дела у него спорились. Со временем в руки Василия Ионовича перешли рестораны Палкина и Лейнера, две гостиницы (одна из которых Северная, ныне «Октябрьская»). Но лавка на углу Николаевской оставалась купцу по-прежнему дорога. Он ведь и жил рядом, в соседнем доме по Невскому проспекту – Невский, 69.

А на исходе XIX столетия соловьевское заведение на Николаевской сменило профиль. Теперь здесь открылся ресторан В.И. Соловьева – и хотя кругом хватало конкурентов (в том же доме работал ресторан «Кавказский» некоего грузина Дгебуадзе с чисто русскими именем и отчеством Лука Иванович) – популярность ресторана была велика.

Да и жильцы в доме № 1 здесь всегда обитали нерядовые. Скажем, в 1870-е жил здесь судебный следователь Николай Федорович Русинов, вошедший в историю благодаря делу игуменьи Митрофании. Дело это нашумело в те годы на всю Россию. Фрейлина высочайшего двора баронесса Прасковья Розен, в монашестве Митрофания, была уличена в изготовлении подложных векселей. Процесс длился долго, а в конце концов суд признал Митрофанию виновной. Начало же всему этому положил следователь Русинов: именно он «постановил привлечь игуменью Митрофанию в качестве обвиняемой и выписать ее для допросов в Петербург» (свидетельство Анатолия Федоровича Кони).

Был в доме № 1 и еще один примечательный жилец, рассказ о котором вполне можно вынести в отдельную главу. Тем более, что он не просто жил в этом здании, но и долго был его полновластным владельцем.

«СПИЧКИ БЫЛИ ЛАПШИНА»

Когда-то всем школьникам было известно стихотворение Самуила Маршака «Быль-небылица» с такими вот строчками:

Конфеты были Ландрина,
А спички были Лапшина,
А банею торговой
Владели Сандуновы.

Это рассказывает пионерам лирический герой стихотворения, старый дед с хорошей памятью: были-де такие времена, когда все принадлежало не народу, а хозяйчикам.

Две фамилии на слуху и сегодня – Ландрин и Сандуновы. А вот кто такой Лапшин скажут немногие. Между тем этот простой крестьянин-кустарь из Новгородской губернии был когда-то знаменит похлеще Сандуновых. Именно он стал первым в России делать безопасные спички.

Если кто не знает, в первой половине XIX столетия спички были опасные. В них использовался белый фосфор, который был очень горюч. К тому же наносили фосфор и на спичечную коробку и на головки спичек. Двойная опасность!

Да и даже не двойная – тройная, ведь белый фосфор был еще и ядовит. Спичками, бывало, травились, как это пытался сделать герой «Детства Темы» известного писателя Гарина-Михайловского:

«Он злорадно остановил глаза на коробке спичек и подумал, что такая смерть была бы очень хороша, потому что будет не сразу и он успеет еще насладиться чувством удовлетворенного торжества при виде горя отца и матери. Он занялся вопросом, сколько надо принять спичек, чтоб покончить с собой. Всю коробку? Это, пожалуй, будет слишком много, он быстро умрет, а ему хотелось бы подольше полюбоваться. Половину? Тоже, пожалуй, много. Тема остановился почему-то на двадцати головках... Он протянул руку к спичкам, отобрал горсть их и начал потихоньку, держа руки под столом, осторожно обламывать головки. Он делал это очень осторожно, зная, что спичка может вспыхнуть в руке...».

Тема остался жив: его необдуманный порыв заметили домашние. Но опасность осталась. Первым, кто справился с ней, был швед Лундстрем: в 1855 году он начал производство безопасных спичек. Там белый фосфор был заменен красным, не ядовитым, да и наносить его стали только на коробки. Такая спичка уже не могла отравить или зажечься случайно!

Долго, долго Россия ввозила безопасные «шведские» спички из-за границы. Но вот два десятилетия спустя в Скандинавию отправился предприимчивый торговец спичками Василий Андреевич Лапшин. Как и где он закидывал там удочки, но результат известен: из Швеции Лапшин вернулся с рецептом изготовления безопасных спичек. И открыл в своем родном селе Хотитово спичечную фабрику.

А дальше дело пошло семимильными шагами. Если вначале лапшинское производство выдавало на-гора 18 тысяч коробок в день, то в начале XX столетия эта цифра дошла уже до отметки в три миллиона коробок! Оно и неудивительно, ведь лапшинские безопасные спички были куда дешевле привозных. А за качеством Василий Андреевич следил не хуже шведов. Спички Лапшина поставлялись в Китай, были удостоены наград на выставках в Амстердаме, Антверпене, Чикаго, Париже, Стокгольме...

Росло производство, росли и доходы. Бывший крестьянин стал купцом 1-й гильдии, хозяином не только спичечного производства, но и многочисленных спичечных лавок в Петербурге и в провинции. И домовладельцем: как раз в пору своего успеха Лапшин приобрел дом на углу Николаевской улицы и Невского проспекта. Здесь он и прожил свои последние годы – вместе с горячо любимой дочерью Ираидой. В ее честь он даже назвал свою фабрику: «Ираида».

...Не только для Маршака спички Лапшина был одним из символов дореволюционной России. Вспоминал о них и поэт Николай Агнивцев – в 1920-е годы, находясь в эмиграции:

Как вздрогнул мозг, как сердце сжалось.
Весь день без слов, вся ночь без сна!
Сегодня в руки мне попалась
Коробка спичек Лапшина...
Ах, сердце – раб былых привычек!
И перед ним виденьем, вдруг,
Из маленькой коробки спичек
Встал весь гигантский Петербург...

СТАНЦИЯ МЕТРО «НИКОЛАЕВСКАЯ УЛИЦА»

И еще одна страница истории дома № 1.

В самом начале XX века в Петербурге обсуждались многочисленные проекты городского метро. В числе энтузиастов нового вида транспорта был инженер Генрих Гиршсон. Он подходил к делу весьма серьезно: изучал грунты, вычислял экономическую целесообразность проекта, тщательно обдумывал техническую сторону вопроса.

А осенью 1901 года Гиршсон предложил городским властям проложить подземную линию под Невским проспектом, от Адмиралтейства до Знаменской площади. Он был уверен, что «существующее по Невскому проспекту движение... медленно, неудобно и стесняет движение».

Какой виделась ему дорога? Конечные станции, несколько промежуточных – в том числе на углу Николаевской улицы. Над станциями – стеклянные павильоны с уходящими вниз винтовыми лестницами. Саму трассу Генрих Антонович собирался заключить в бетонную трубу квадратного сечения, а поезда предлагал сделать недлинными: «двигательный вагон» и два-три пассажирских...

Впрочем, метрополитен под Невским тогда не состоялся, как не состоялись и другие похожие проекты. Наверное, они были просто несвоевременны...

Станция метро здесь появилась только в 1960-е годы. Тогда вовсю шло строительство новой линии ленинградского метро – Невско-Василеостровской. Наземный вестибюль одной из ключевых станций было решено разместить на углу Невского и улицы Марата. Интересно, знали ли строители о проекте Гиршсона?

В советское время работы велись на широкую ногу. Дом № 1 расселили, работавшую тут столовую 1-го разряда закрыли, наземный вестибюль встроили в первый этаж. Открытие новой линии состоялось в ноябре 1967 года, а станцию в доме № 1 назвали «Маяковской» – по близлежащей улице Маяковского. Можно лишь догадываться, почему не «Маратовской». Наверное, из патриотических соображений...

Ну а после того, как станция открылась, власти стали думать о судьбе расселенного здания. Благо никаких серьезных осадок и трещин оно не дало: строители поработали на славу. В итоге решили вернуть сюда общепит, да не просто вернуть – вывести его на новый уровень. В самом начале 1974 года в доме № 1 открылся ресторан «Невский» – огромный, на четырех этажах, по тому времени необычайно ярко оформленный.

Ресторан властвовал в здании до начала XXI века, когда пришла новая эпоха: после капитальной реконструкции здания холдингом «Адамант» здесь разместился торговый центр «Невский атриум». Открытие его состоялось в конце 2006 года; впрочем, и ресторану тоже нашлось место в новом ТЦ – на пятом его этаже.

ДОМ № 3

ЦЕНА УДАРА – ШЕСТНАДЦАТЬ РУБЛЕЙ

Это событие, случившееся в 1879 году, Анна Григорьевна Достоевская описывала так:

«Около двадцатых чисел марта с мужем произошел неприятный случай, который мог иметь печальные последствия. Когда Федор Михайлович, по обыкновению, совершал свою предобеденную прогулку, его на Николаевской улице нагнал какой-то пьяный человек, который ударил его по затылку с такою силой, что муж упал на мостовую и расшиб себе лицо в кровь. Мигом собралась толпа, явился городовой, и пьяного повели в участок, а мужа пригласили пойти туда же. В участке Федор Михайлович просил полицейского офицера отпустить его обидчика, так как он его "прощает". Тот пообещал, но так как назавтра о "нападении" появилось в газетах, то, ввиду литературного имени потерпевшего, составленный полицией протокол был передан на рассмотрение мирового судьи 13-го участка, г-на Трофимова. Недели через три Федор Михайлович был вызван на суд».

Камера мирового судьи Трофимова находилась тогда на углу Николаевской и Стремянной улиц. Сегодня на этом участке (№ 3/22) стоят разные по облику здания; разумеется, во времена Достоевского они выглядели иначе. Хотя бы потому, что эффектная угловая часть дома была возведена в 1881 – 1882 годах, уже после кончины писателя...


Улица Марата и окрестности ЦЕНА УДАРА – ШЕСТНАДЦАТЬ РУБЛЕЙ.

Дом № 3


К известной персоне был тогда вызван Федор Михайлович Достоевский! «Крупный старик воинственного вида, с седой курчавой головой и большими усами» – таким запечатлел мирового судью Трофимова другой известный юрист Анатолий Федорович Кони.

В столичном обществе об Александре Ивановиче Трофимове судачили немало. Как уверяет один мемуарист, говорили так: «он добрый старик, был всегда консерватор, а когда его избрали в мировые судьи, он вдруг помешался на том, что надо быть дерзким и грубым относительно всякого, похожего с виду на барина». О подобных толках вспоминает и Кони: «ходили слухи, что он держит себя чрезвычайно развязно в судебном заседании, шутит над свидетелями и подсудимыми, дает им наставления из области житейской философии и читает нотации и этим очень увеселяет собирающуюся в большом количестве в его камеру публику. Слухи эти проникали нередко и в печать, причем мелкая пресса, не стесняясь, называла разбирательство у Трофимова "балаганом"... За его камерой все более и более укреплялась репутация увеселительного места».


Улица Марата и окрестности ЦЕНА УДАРА – ШЕСТНАДЦАТЬ РУБЛЕЙ.

Ф.М. Достоевский


Однажды на петербургский мировой съезд поступила жалоба от некоего болгарина, в присутствии которого Трофимов прошелся насчет «братьев-славян». Сказал, что ради них не стоило вступать в войну с Турцией. После долгих споров съезд вынес Трофимову официальное предостережение, причем одним из главных сторонников наказания был молодой тогда А.Ф. Кони.

А через год Кони осуществлял ревизию делопроизводства Трофимова. И для начала несколько раз посетил камеру мирового судьи как частное лицо. «И что же? Вместо прославленного балагана я увидел настоящее мировое, жизненное, чуждое бездушной формальности и равнодушной торопливости разбирательство. За судейским столом сидел умный и трогательно добрый человек, по-отечески журивший участвующих в деле и по-отечески входивший в их нужды и их понимавший... И отношение всех находившихся в камере к Трофимову было особенное: между ним и ими чувствовалась живая связь и взаимное понимание...».

Кони тогда пришел в кабинет к Трофимову с печальным признанием: «Мне больно и стыдно вспомнить, что я настоял на дисциплинарном суде над вами: я не знал вас и понимал вас слишком формально». Дело закончилось дружескими объятиями...

Но что же дело Достоевского? Понятно, что в камере мирового судьи собралось тогда немало публики: всем была охота увидеть знаменитого писателя в «балагане». Сидели в зале многочисленные представители либеральной прессы, а также лихой поэт Дмитрий Минаев, который уже обдумывал свой новый экспромт. Его он и зачитал Трофимову после заседания:

О, из судей столицы Невской
Счастливей всех ты, без сомнения,
Коль от тебя сам Достоевский
Ждал справедливого решения!

Явившись к мировому судье, Федор Михайлович снова заявил, что прощает обидчика и просил не назначать ему наказания. Было предоставлено слово и ответчику, крестьянину Федору Андрееву – и тот прямодушно сообщил, что был «зело выпимши и только слегка дотронулся до "барина", который от этого и с ног свалился».

Каким оказалось справедливое решение? А вот каким: мировой судья приговорил Андреева к штрафу в шестнадцать рублей – «за произведение шума» и беспорядка на улице.

Достоевскому вердикт показался строгим. Как вспоминает Анна Григорьевна, «муж мой подождал своего обидчика у подъезда и дал ему шестнадцать рублей для уплаты наложенного штрафа».

На что потратил крестьянин Андреев эти 16 рублей, история умалчивает...

УПРАВДОМ БЫЛ ХУДОЖЕСТВЕННЫМ КРИТИКОМ

Пятиэтажный дом № 3/22, выходящий на Николаевскую улицу – типичный доходный дом дореволюционного Петербурга. Эффектные фасады подчеркивают богатство, пространство использовано с максимальной пользой – для вящего дохода. Владельцы сдавали такие дома под квартиры, конторы и магазины. Иногда с делами справлялись сами, а иногда нанимали управляющего.

Дом № 3 был построен для генеральши Софьи Мор (см. ее монограмму на фасаде), а в начале XX века перешел в руки баронессы Варвары Корф. В то переходное время домом несколько лет управлял Федор Иванович Грус. Нидерландец по рождению, он был вообще энергичным предпринимателем и играл важную роль в питерской голландской общине: был старшиной совета столичной Голландской церкви (что на Невском пр., 20), управлял церковным домом.

Несмотря на то что Федор Иванович не совсем уверенно владел русским языком, это не помешало ему стать художественным критиком и переводчиком. Свои способности Грус, впрочем, оценивал реалистично; вот что пишет о нем известный писатель Василий Ян:

«В Петербурге мне довелось познакомиться с художественным критиком "Петербургской Немецкой Газеты" – Федором Ивановичем Грус. Он переводил какой-то обширный труд немецкого профессора по истории искусства и, плохо зная русский язык, пригласил меня редактировать его перевод.

Грус был женат на дочери известного музыкального издателя Юргенсона, и поэтому в его доме можно было встретить издателя "Могучей Кучки" Митрофана Беляева, критика Владимира Стасова, художников Бакста и Серова, многих других выдающихся деятелей мира искусства того времени».

Перечень знаменитостей, с коими Грус был знаком, нетрудно расширить. Дело в том, что Митрофан Петрович Беляев (о котором речь еще пойдет впереди) поручил Грусу вести финансовые дела своего нотного издательства – и по этой причине Федор Иванович с композиторами общался регулярно. В том числе с Римским-Корсаковым, Глазуновым, Скрябиным.

А еще Федор Грус состоял в переписке со знаменитым немецким поэтом Райнером-Мария Рильке, а во время приезда Рильке в Россию являлся для него своеобразным гидом.

Можно ли представить себе в наше время, чтобы такой человек служил управдомом?

И еще одно примечательное имя в истории дома № 3. Писатель Михаил Слонимский, член содружества «Серапионовы братья», провел здесь несколько лет своей жизни – в большой комнате коммунальной квартиры. Это были уже советские годы, с 1927-го по 1934-й.

Здесь у Слонимских перебывали чуть ли не все известные литераторы тогдашнего Ленинграда. Нередко бывал на улице Марата друг Слонимского Евгений Шварц, приходил сюда Корней Чуковский. Частенько захаживали к Слонимским Михаил Зощенко и Леонид Добычин, два талантливейших писателя с диаметрально противоположными взглядами на юмор и абсолютно несхожими судьбами. Оба они питали к хозяевам дома искреннюю симпатию.

Зощенко был тогда невероятно популярен, а талант Добычина получил не столь широкое признание. До поры до времени два писателя нигде не пересекались, но однажды встреча произошла – здесь, на улице Марата. Памятное рандеву запечатлела жена Слонимского Ида Исааковна:

«У нас сидел Зощенко, и неожиданно явился Леонид Добычин, часто у нас бывавший... Мы обрадовались его приходу. Нам казалось, что встреча двух таких своеобразных и ярких людей, в чем-то даже близких в своей резко сатирической манере, должна вызвать обоюдный интерес и внимание. Оказалось совсем не так. То есть Зощенко... проявил было интерес, а Добычин весь взъерошился и совершенно неожиданно, ни с того ни с сего, глядя на Зощенко ненавидящими глазами, стал перечить, говорить резкости и вскоре ушел, оставив у всех нас очень неприятный осадок. Зощенко ничего не понял и недоумевал... Мы тоже ничего не поняли».

Что ж, Леонид Добычин отличался весьма независимым характером...

ДОМ № 5-7

ХРАМ НА ЗЛАЧНОЙ СТРЕМЯННОЙ

Стремянная улица – напоминание о Дворцовых слободах, находившихся некогда между нынешними улицей Марата и Владимирским проспектом. В слободах этих жили низшие придворные служители – конюхи, повара, портные, лакеи...

В районе Стремянной решено было поселить «конюшенных служителей», а какие же конюшни и лошади без стремян? Только вот почти сразу родилось и другое имя улицы – Ведерная, по местному кабаку, отпускавшему водку ведрами. И хотя второе название со временем было забыто, Стремянная улица и ее окрестности прочно приобрели репутацию злачного места. Да что говорить: в конце XIX столетия здесь работали два питейных дома, четыре трактира, шесть портерных (пивных) лавок и три ренсковых (винных) погреба.

В таком вот месте и решило построить свой храм столичное Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви. С этой целью оно приобрело участок на углу Николаевской и Стремянной: там в двухэтажном деревянном доме находились трактир и постоялый двор. Строительство шло быстро и уже через полгода здесь вырос деревянный храм, а потом на смену ему и храм каменный. На освящении присутствовал и произнес речь отец Иоанн Кронштадтский.


Улица Марата и окрестности ХРАМ НА ЗЛАЧНОЙ СТРЕМЯННОЙ.

Церковь Пресвятой Троицы Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе православной церкви. Дом № 5


Троицкая церковь, возведенная епархиальным архитектором Николаем Никоновым, резко выделялась на фоне окружающих зданий. Фасады храма были облицованы красным и белым кирпичом, на них были многочисленные мозаичные иконы – словом, лепота! Мемуаристка Мария Блок так оценивала Троицкую церковь: «Красивый храм, праздничный, нарядный. Он был сложен из цветных кирпичиков, изразцов, чудесная мозаика радовала глаз». Но мнения бытовали и другие: знаток архитектуры В. Курбатов причислил когда-то (1913 г.) этот храм к «строительным ужасам современности».

Имелась у храма и еще одна особенность. Поскольку строился он обществом просветительским, к церкви примыкал обширный зал для духовных бесед. Кого только не видывал этот зал! Здесь, к примеру, многократно выступал будущий петроградский митрополит Вениамин. Постоянно бывали и два других знаменитых священника – настоятель Казанского собора отец Философ Орнатский и настоятель Петропавловского собора отец Александр Дернов. Первый долгие годы возглавлял Общество религиозно-нравственного просвещения, а второй был его казначеем...

Чем же занималось Общество? Организацией бесед с рабочими и воскресных чтений. Устройством богословских публичных чтений для интеллигенции. Немало сил уходило на противостояние тем течениям и взглядам, которые противоречили православным традициями. Характерный эпизод случился в революцию 1905 года, когда печать стала бесцензурной и в ней каждодневно мелькали выпады против власти и против деятелей церкви. Особенно невзлюбила либеральная печать отца Иоанна Кронштадтского. Взволнованные члены Общества собрались в здании на углу Николаевской и Стремянной: здесь были и Философ Орнатский, и Александр Дернов, и много еще кто. Вместе они решили создать Общество защиты о. Иоанна Кронштадтского. И хотя церковные власти идею не одобрили, Иоанн Кронштадтский был очень тронут поддержкой...

А весной 1917 года в зале Общества одно за другим проходили собрания, посвященные выборам главы столичной епархии и другим важным вопросам. Но еще более важные вопросы пришлось решать чуть позже. В январские дни следующего, 1918 года большевики потребовали передать им Александро-Невскую лавру. Собрание духовенства по этому поводу состоялось все в том же зале. «Громадный зал не мог вместить всех, желавших проникнуть в него, хотя и был переполнен до последней возможности... Протоиерей Философ Орнатский вносит предложение: в наступающее воскресение устроить крестные ходы из всех храмов столицы к Александро-Невской Лавре. Собрание единогласно принимает это предложение».

Лавру тогда удалось отстоять, но испытаний на ее долю и потом выпадало много. (В 1919-м, к примеру, власти решили построить на территории Лавры заведение полезное и современное – крематорий. Чудом этот проект удалось похоронить.)

В эти нелегкие времена храм с залом на Стремянной находились в самой гуще событий. Летом 1918 года здесь прошла встреча новоизбранного патриарха Тихона с петроградским духовенством, причем отец Философ Орнатский высказался весьма откровенно: «Мы не скрываем своего отношения к социализму и с церковной кафедры открыто проповедуем, что это есть идейно обоснованный голый грабеж...». Стоит ли удивляться, что вскоре отец Философ был расстрелян?

А когда началась борьба между сторонниками Патриаршей церкви и обновленцами, выступавшими за дружбу с властью и модернизацию обрядов, одна из линий борьбы прошла через Троицкую церковь. Осенью 1923 года здесь отпевали умершего отца Александра Дернова – и в храме вместе с главой епархии епископом Мануилом присутствовали 144 священника и 47 дьяконов: все питерское духовенство, принадлежавшее тогда к Патриаршей церкви. Это была настоящая демонстрация силы, и она серьезно поддержала сторонников Патриарха. Правда, вот незадача: сама Троицкая церковь вскоре после этого перешла в обновленчество...

Случалось здесь и такое: «Настоящим заявляю, что я, нижеподписавшийся, протоиерей Троицкой церкви (на Стремянной ул., в Ленинграде) Николай Васильевич Заботкин, сознательно и добровольно снимаю с себя рясу, по мотивам социально-психологического характера, которые привожу ниже».

Из мотивов: «Оставаться в рядах "духовенства" я больше решительно не могу ни секунды... За сорок лет своей жизни я до сих пор еще нигде и никогда не встречал такой общественной организации, которая была бы настолько проникнута ложью...». Это лето 1924 года.

Что еще?

В 1930-м из Домика Петра I сюда перенесли чтимую икону Спаса Нерукотворного. В 1933-м Троицкая церковь лишилась колоколов: их передали в Петропавловскую крепость (для курантов) и в Госфонд. В 1934 году «Ленфильм» попросил было отдать храм с залом ему – для устройства мастерской кинорежиссера Сергея Юткевича – однако в прошении отказали. Троицкую церковь закрыли только в 1938-м (а Спаса Нерукотворного незадолго до того передали в Спасо-Преображенский собор).

Судя по архивным документам, власти не сразу решили, что делать с закрытым храмом. 4 марта 1938 года ключи от него были отданы директору базы райпищеторга – и церковь на Стремянной вполне могла бы стать складом картошки или другого продовольствия. Однако не прошло и двух месяцев, как помещение перешло к другому хозяину – районному совету физкультуры.

Физкультурники и спортсмены обосновались здесь надолго, хотя по большому счету здание мало им подходило. «Не очень удобный был спортзал»: это мнение спортивных журналистов, бывавших там не раз. Но еще в начале 1960-х в бывшей церкви была тренировочная база ленинградских волейбольных команд. Работали тут и спортивные секции для молодежи, в том числе боксерская, баскетбольная и волейбольная. В последней занимались, среди прочих, будущая олимпийская чемпионка Татьяна Гонобоблева и будущий историк Петербурга Анатолий Иванов.

Но не только спортсменам служили церковные стены. Как вспоминала уже знакомая нам Мария Блок, в бывшем храме все-таки нашлось место и для складов. А однажды случилось вот что:

«Открылось оконце, выходящее на улицу. Его обрамляла цветная надпись: "Прийдите ко мне, все труждающиеся и обремененные, и аз успокою вы". Окно открылось, чтобы торговать пивом, и многие подходили за утешением. Было грустно и смешно...»

Мария Блок видела все это из окна своей квартиры: она жила в доме № 8 по улице Марата. Запечатлела она и снос Троицкой церкви, случившийся глубокой осенью 1966 года: «Сначала пытались взорвать, на одну ночь мы переселились в гостиницу. Разрушилась квартира в первом этаже нашего дома, а церковь мало пострадала – на совесть построили. Стали бить "бабой". Долгое и унылое зрелище, неприятно было смотреть. Будущие дачевладельцы растаскивали беспрепятственно цветные изразцы, сказочная мозаика исчезла».

А на месте церкви в 1977-м возникло здание Невских бань. Где-нибудь в новостройках оно выглядело бы неплохо, но на улице Марата оно явно не прижилось. Слишком уж ощутим был контраст между рядовой архитектурой 1970-х и рядовой же архитектурой конца XIX века. Поэтому решение о сносе этой постройки было встречено городской общественностью (обычно весьма чувствительной к таким затеям) весьма спокойно. Летом 2007 года банное здание было разобрано до основания, после строители приступили к возведению нового торгово-развлекательного комплекса, получившего условное имя «Николаевский пассаж».

Впрочем, и здесь не обошлось без своих коллизий. Весной 2009 года автор этих строк обратил внимание: бетонные конструкции верхних этажей строящегося здания выступают за красную линию улицы Марата на три-четыре метра. Поручение написать об этом оперативно исполнил журналист «Санкт-Петербургских ведомостей» Дмитрий Ратников – и статья «Дом из ряда вон» вышла на первой странице газеты. После этого на стройку обратили внимание городские власти. Губернатор города Валентина Матвиенко заявила в интервью: «Меня беспокоят бывшие Невские бани на улице Марата – сейчас проектом занимается главный архитектор города. Нужно сделать другой фасад: там слишком много стекла».


Улица Марата и окрестности ХРАМ НА ЗЛАЧНОЙ СТРЕМЯННОЙ.

Здание Невских бань


Улица Марата и окрестности ХРАМ НА ЗЛАЧНОЙ СТРЕМЯННОЙ.

Новый торгово-развлекательный комплекс

Проект ТРК и вправду был изменен, осенью того же года выступающие консоли подверглись обрезке. А сегодня здание, получившее название «Олимпик Плаза», является одним из самых посещаемых на улице – благодаря тому, что здесь открылся визовый центр Финляндии. В открытии его принял участие министр иностранных дел этой страны Александер Стубб.

ДОМ, КОТОРОГО НЕТ

Новый торгово-развлекательный комплекс унаследует от бани № 5-7 по улице Марата, хотя церковные строения числились прежде под № 5. Это потому, что при строительстве помывочного объекта была снесена еще одна постройка – примыкавший к храму трехэтажный дом № 7 по улице Марата. И он тоже имел к истории храма непосредственное отношение. Владельцем и жильцом его в начале XX века был купец-мясоторговец Дмитрий Парфенов, в течение 23 лет бессменный церковный староста Троицкой церкви.

Парфенову непременно стоит уделить несколько абзацев. Это была нерядовая, яркая личность! Он поднялся из самых низов: прибыв в столицу из провинции, начал службу мальчиком в чайной лавке, а закончил хозяином собственного большого дела, владельцем многих мясных лавок и колбасного завода.

В его жизни хватало крутых поворотов. Скажем, переход от чайной торговли к мясной случился по настоятельной просьбе его бездетного дяди, замыслившего передать племяннику свою колбасную лавку. И хотя Парфенов служил в крупной чайной фирме с очень хорошим жалованьем, должен был вот-вот стать компаньоном в этой фирме – он не побоялся начать карьеру фактически заново.

Потом дядя умер, а Парфенов отправился набираться опыта в Европу. Привез оттуда специалистов и построил на Киевской улице колбасный завод с холодильниками и ледниками. Другие мясоторговцы продолжали терпеть убытки от жары, от порчи товара – а Парфенов круто пошел в гору!

А в 1912 году Дмитрий Лаврентьевич оставил все процветающее дело брату, а сам ушел в дела духовные. Он был человеком глубоко верующим, с глубоким почтением относился к священникам, и те платили ему тем же. В его квартире много раз гостил, служил всенощную и водосвятный молебен отец Иоанн Кронштадтский.

Когда Дмитрий Лаврентьевич умер, его отпевали в Троицкой церкви, а протоиерей о. Павел Лахостский сказал перед отпеванием такие слова: «Как староста он был таков, что если бы можно было высечь из мрамора или отлить из бронзы его фигуру, то под ней следовало бы сделать подпись: "Вот настоящий, идеальный церковный староста"».

А потом многочисленная процессия провожала гроб с телом Парфенова по Николаевской улице и Невскому проспекту – до Никольского кладбища Лавры...

Читатель, наверное, обратил внимание: мы только начали наш маршрут, а в рассказе уже прозвучали три крупных купеческих имени: Лапшин, Соловьев, Парфенов. А дальше будет больше! Преобладающее количество домов на Николаевской принадлежало купеческому сословию. Здесь жили и содержали лавки десятки, сотни купцов, от выдающихся до ничем не приметных. Оно и понятно, ведь еще Виссарион Белинский писал, что столичные купцы «выбрали особенные улицы своим исключительным местом жительства: это – Троицкий переулок, улицы сопредельные Пяти углам и около старообрядческой церкви».

Николаевскую улицу нельзя представить себе и без писателей: в этом читатель еще убедится многократно. И в истории дома № 7 литературная страница тоже присутствует: здесь жил крупный чиновник и не менее крупный поэт Константин Случевский. Впрочем, повод поговорить о Случевском у нас еще будет, а потому разговор о нем пока отложим. Нас ждут другие писатели: Стремянная улица заставляет вспомнить нас еще один эпизод литературной истории.

ОБМАНУТЫЕ ГОСТИ

Во многих краеведческих книгах можно встретить такой вот адрес Ивана Сергеевича Тургенева: Стремянная улица, дом Гусева. И пояснение: Тургенев жил там в 1840-е годы, дом не сохранился, а стоял он на месте нынешнего дома № 21 по Стремянной.

Авторы этих трудов могли бы убедиться по карте города или путем личного визита: дома № 21 на Стремянной как бы нет. За него можно принять только знакомую нам баню, ведь она идет как раз после дома № 19...

Значит, дом Гусева стоял на месте бани? Не надо спешить с выводами. Достаточно взять в руки знаменитый атлас Петербурга, изданный в 1849 году Николаем Цыловым, чтобы убедиться: на месте бани находился тогда двухэтажный дом с деревянным вторым этажом. А облик дома Гусева запечатлели вполне авторитетные мемуаристы. Вот из книги тургеневского знакомца Павла Анненкова: «Они поднялись в четвертый этаж громадного дома на Стремянной улице, где жил Тургенев...».

Громадный дом!

Загадка разъясняется с помощью того же Цылова. Четырехэтажный каменный дом купца Максима Петровича Гусева стоял тогда на участке нынешнего дома № 19 по Стремянной. Да что там «стоял»? Он стоит и сегодня, дом, в котором жил Тургенев. Конечно, какие-то перемены и перестройки пережить ему пришлось, но вряд ли это так уж важно...


Улица Марата и окрестности ОБМАНУТЫЕ ГОСТИ.

И.С. Тургенев. 1843


Этот дом хорошо виден и с улицы Марата: к нам он обращен торцом. И раз уж зашла о нем речь, напомним тургеневскую страницу его истории.

Иван Сергеевич поселился тут в конце 1842 года вместе с братом. Прожил здесь три с половиной года, причем годы эти были насыщены самыми разными событиями. Выход его первой книги – поэмы «Параша», знакомство с Полиной Виардо, с Белинским и Некрасовым... Тургенев в ту пору – еще не тот знакомый всем классик, к словам которого прислушивались тысячи людей. Это был молодой человек со скудным достатком, большим честолюбием и богатой фантазией. Его тогдашнюю любовь к импровизации отмечали все мемуаристы. Иногда это приводило к неприятным историям. Одна из них связана как раз со Стремянной; о ней рассказывает уже упомянутый Павел Анненков: «Он часто ходил тогда на охоту, и раз, возвратившись с отъезжего поля, хвалился количеством побитой им птицы, а в подтверждение своих слов приглашал слушателей отобедать у него на другой день. Слушатели поверили и чудной охоте, и приглашению. На другой день они поднялись в четвертый этаж громадного дома на Стремянной улице, где жил Тургенев (между ними были и грудные больные, с трудом одолевшие его лестницу), и долго стояли перед запертой дверью его квартиры, – до тех пор, пока вышедший человек не известил их как об отсутствии хозяина, так и всяких приготовлений к приему гостей. Тургенев долго смеялся потом, когда ему рассказывали о недоумении и ропоте обманутых гостей, но извинений никому не приносил: все это казалось ему в порядке вещей, и он удерживал за собой право играть доверием людей, не чувствуя, по-видимому, никакой вины на своей совести за проделки подобного рода».

Из дома купца Гусева Иван Сергеевич съехал в 1846 году, накануне своего восхождения к вершинам славы: уже в январе следующего года публика зачитывалась его рассказом «Хорь и Калиныч». Успех побудил Тургенева приняться за другие очерки, объединенные затем в цикл «Записки охотника». Вот так быстро свершился этот переход – от легкомысленных охотничьих баек к серьезным запискам охотника, всколыхнувшим русских читателей...

ДОМ № 9

«СРЕДЫ» КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО

О князе Владимире Петровиче Мещерском можно написать целый роман. И не один. Умный человек, убежденный монархист и консерватор, ближайший советчик Александра III и Николая II – это одна его ипостась. В этом качестве он написал множество статей и записок, по которым разбросаны очень любопытные мысли. Вот, например, из записей 1914 года:

«Если допущена будет у нас, в подражание Европе, полная безответственность за каждое слово с трибуны Думы, то 1905 год в этой мутной среде, с прибавкою сотен тысяч рабочих, повторится в исполинских размерах, и народ будет жертвою и козлищем отпущения, а рабочие пушечным мясом, и, как в 1905 году, все провокаторы интеллигенты и писаки спрячутся».

Режут слух «писаки», но вообще-то слова справедливые, в чем-то даже прозорливые.

«Чем более Дума отдыхает, тем более от нее отдыхают Россия и русская жизнь».

Фраза, которая могла мелькнуть и в нынешних газетах.

Это один Мещерский.

Был и второй – популярный писатель, чья слава временами затмевала в публике славу Льва Толстого. Лесков сетовал однажды: «Порою сдается, что общество совсем утратило вкус: многим "Женщины" Мещерского нравятся более чем "Анна Каренина"...». Речь тут идет о романе-памфлете «Женщины петербургского большого света», одном из самых известных сочинений князя...


Улица Марата и окрестности «СРЕДЫ» КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО.

Дом № 9


Но был еще и третий князь Мещерский – скандально известная личность, ловкий придворный интриган, а также гомосексуалист, не скрывавший своих наклонностей и активно продвигавший своих протеже.

Его многолетний любовник (а потом и наследник) Николай Бурдуков добрался, например, до чинов действительного статского советника и шталмейстера двора! А ведь у князя хватало увлечений и помимо Бурдукова. Об одном из них писал всесильному обер-прокурору Победоносцеву министр народного просвещения Делянов: «Я слышал о скандале Мещерского. Весь город об этом говорит. Какой позор... И какая гнусная, противоестественная страсть. Я уверен, что слух о сем дойдет до их величеств».

Это был знаменитый случай: князь Мещерский пошел тогда войной на графа Келлера, командовавшего лейб-гвардии стрелковым батальоном. Все оттого, что граф мешал Мещерскому встречаться с любовником, молодым трубачом батальона. Включив в дело свои связи, обратив против Келлера статьи и доносы, Мещерский добился отставки графа – но следом за тем вся история всплыла на свет, и против Владимира Петровича восстали даже его родичи. Они обратились к Победоносцеву с просьбой «обуздать этого несчастного» и говорили: «Мы дорожим честью нашего рода, а поведение нашего брата таково, что нам приходится за него краснеть». Константин Петрович внял просьбе, беседовал о Мещерском с Александром III – но эффекта, кажется, не добился.


Улица Марата и окрестности «СРЕДЫ» КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО.

В.П. Мещерский


Сам Победоносцев с той поры относился к Мещерскому более чем прохладно: Сергею Юльевичу Витте он как-то сказал, что «Мещерский просто негодяй».

Впрочем, скандал этот грянул только в 1887 году – а нас больше интересует Мещерский 1870-х, когда он жил в квартире на Николаевской ул., 9. В ту пору князь только вступил на издательское поприще – начал издавать газету «Гражданин» – и решил устраивать по средам званые вечера. В его квартиру на Николаевской улице сходились разные гости, преимущественно литераторы консервативного лагеря: Достоевский и Победоносцев (они познакомились как раз у Мещерского), Лесков и Алексей Константинович Толстой, Аполлон Майков и Писемский, Тертий Филиппов и Тютчев.

С Федором Ивановичем Тютчевым связан и один драматический эпизод, запечатленный в воспоминаниях Мещерского. В начале 1873 года поэт зашел к князю на Николаевскую – с рядовым, казалось бы, приятельским визитом.

«Сразу я заметил необычное в нем состояние: какую-то лихорадочность в движениях и какое-то взволнованное состояние, столь резко различавшееся от обычного невозмутимого внешнего и внутреннего спокойствия прелестного поэта. Войдя, он сказал мне, что принес стихотворение на смерть Наполеона III. Затем он достал, как всегда, клочок бума-ги, на котором каракулями были изображены стихи, и начал читать.

Во время чтения с ним, очевидно, сделался первый удар: он не мог уже разбирать своего почерка и затем не мог уже плавно произносить слова...

Чтение прервалось; я испугался его состояния, усадил его, успокоил, он немного как будто очнулся... Затем его усадили на извозчика и он вернулся домой... Увы, это было началом его кончины... Летом его не стало».

...Через год после рождения «Гражданина» Достоевский решил стать его редактором. Решение он принял во время одной из «сред» Мещерского. С той поры писатель особенно зачастил на Николаевскую. Сотрудничество Достоевского с князем длилось недолго: журнальная рутина, да и конфликты с князем заставили Федора Михайловича оставить хлопотный пост. Он занялся вплотную своим «Дневником писателя», о котором мы еще вспомним в нашей прогулке.

А Мещерский продолжал активную деятельность – и литературную, и политическую. По его советам смещались и назначались министры, его расположения по-прежнему искали многие...

СОЗДАТЕЛЬ «СТОЛЫПИНСКОГО ГАЛСТУКА»

В истории дома № 9 нашлось место не только Мещерскому, но и другим интересным персонам. В конце XIX века этим зданием владело семейство Родичевых. В их числе был и Федор Измайлович Родичев, причем он не только значился совладельцем, но и жил в этом доме.

Служил тогда Федор Измайлович присяжным поверенным и особой славы на этом поприще не снискал. Знаменитый адвокат Карабчевский позже писал: «Родичев в качестве судебного оратора был ниже всякой критики».

К 1905 году Родичевы продали дом новым хозяевам. И вот тут-то у Федора Измайловича начался стремительный взлет.

Это было время выборов в первую Государственную думу. Федор Родичев сразу выдвинулся в число лучших ораторов, стал любимцем политизированной публики и «первым тенором» кадетской партии. В считанные месяцы его имя стало известно всей России!

Товарищ Родичева по партии Ариадна Тыркова-Вильямс вспоминала: «У него был особый дар бросать летучие, тут же сочиненные и крепко запоминающиеся слова. Стремительно, как-то неожиданно срывались они с его языка, но выражали политические мысли не случайные, а давно выношенные, общественные чувства действительно пережитые... Он был художник слова, оратор Божьей милостью. Он зажигал, захватывал, обладал даром переливать собственные гражданские чувства, глубокие, благородные, в сердца других, точно вино по стаканам разливал».

Выборы Родичев выиграл с блеском. Не только эти, но и последующие: он был депутатом всех дореволюционных Дум, от первой до четвертой. Отсвет этих политических баталий и побед лежит и на доме № 9: хоть Родичевы и продали его, но Федор Родичев не мог расстаться с обжитым местом навсегда. Он то съезжал отсюда, то возвращался. По крайней мере, думские справочники 1910 – 1911 годов числят Федора Измайловича проживающим на Николаевской ул., 9.

А однажды красноречие подвело Родичева. В стенах Думы он произносил горячую, прочувствованную речь о военно-полевых судах. В министерской ложе сидел премьер-министр Столыпин, и этот факт еще больше подогревал волнение Федора Измайловича. И вот настала кульминация:

«Родичев, с поднятой вверх рукой, на мгновение замолчал, точно прислушивался, и потом вдруг высоким, выразительным голосом бросил:

– Прекратите эти кровавые расправы. Они пятнают наши суды. Довольно с нас того, что уже зовут...

Он остановился, с высоты трибуны пристально посмотрел в лицо премьера и вдруг, сделав вокруг своей шеи страшный жест, точно накидывая петлю, закончил:

– ...что называется столыпинским галстухом...

Столыпин поднялся во весь свой богатырский рост и медленно покинул залу заседаний. Вслед за ним из ложи вышли и остальные министры.

В зале творилось что-то неописуемое. Левый сектор бурно аплодировал. Кажется, даже с галереи, где были места для публики, раздались беззаконные рукоплескания...

Правые бросились к трибуне. Родичев стоял неподвижно, с недоумением вглядываясь в бегущих к нему депутатов. Он был в состоянии скакуна после большой скачки, певца после большой арии. Слова еще кипели в нем, жужжали вокруг его головы. Он еще сам был в их власти. И не понимал, что случилось».

Заседание было экстренно закрыто, Родичева увели в комнату кадетской фракции. Туда явился посланец от Столыпина, чтобы сообщить: премьер-министр вызывает Родичева на дуэль. Дочка Столыпина Мария фон Бок так рассказывает о завершении этой истории:

«Через короткое время, когда папа прошел в так называемый "Министерский павильон", куда удалялись члены правительства в Думе для отдыха, явился туда Родичев и принес моему отцу извинение. Мне потом рассказывал один из присутствующих при этом, как мой отец, выслушав Родичева, с головы до ног смерил его высокомерным взглядом, и ясно и раздельно очень громко произнес:

– Я вас прощаю».

Тем временем выражение «столыпинский галстук» уже вырвалось за пределы Думы и начало свою собственную жизнь. Оно знакомо всем, кто изучал историю в советских школах. Вот, например, цитата из знаменитого «Краткого курса истории ВКП(б)»: «Царский министр Столыпин покрыл виселицами страну. Было казнено несколько тысяч революционеров. Виселицу в то время называли "столыпинским галстуком"».

Ирония судьбы: высказывание кадета Родичева органично легло в историю крайне не любимой им партии большевиков.

«ВРЕМЯ ПРИНАДЛЕЖИТ ЭТОМУ МАЛЬЧИКУ»

А нам еще не пришла пора прощаться с домом № 9. Задержаться нас заставляет жилец, поселившийся тут уже после Мещерского и Родичева, в 1914 году. Тогда это был типичный доходный дом, в котором помимо квартир помещалось множество всяких заведений – издательство философской литературы «Образование», трикотажная и портновская мастерские, модный магазин некой Бланш Буаре, правление Акционерного Общества для продажи изделий Русских зеркальных заводов (к слову сказать, оно контролировало 100% зеркального производства в России).

В таком-то доме и поселился в 1914 году инженер Дмитрий Болеславович Шостакович со своей семьей, в том числе с сыном Митей.

Шостаковичи до этого уже жили на Николаевской – в доме № 16, рядом со своей хорошей знакомой Клавдией Лукашевич, – но там квартира оказалась не слишком удобной. Вот и состоялся переезд.

На пятом этаже дома № 9 Дмитрий Дмитриевич Шостакович прожил двадцать лет – с 1914-го по 1934-й. Это были яркие, наполненные событиями годы! И очень непростые. После революции Петроград был полупарализован, транспорт не ходил, с питанием были большие проблемы – но Шостакович продолжал учиться в Консерватории. «Каждый день мне приходилось проделывать изрядный путь в два конца пешком от Николаевской улицы, где мы жили (ныне улица Марата), до консерватории. Трамваи не ходили или ходили крайне нерегулярно, и попасть в них было нелегко».


Улица Марата и окрестности «ВРЕМЯ ПРИНАДЛЕЖИТ ЭТОМУ МАЛЬЧИКУ»

Д.Д. Шостакович. 1920-е


В конце концов Шостакович оказался так истощен, что близкие начали опасаться не только за его здоровье, но и за жизнь. Пришлось поставить вопрос перед властями об усиленном «академическом пайке». Ректор Консерватории Александр Глазунов разговаривал по этому поводу с Горьким, а разговор их записал Виктор Шкловский:

« – Да, – говорит Глазунов, – нужен паек. Хотя наш претендент очень молод... год рождения – тысяча девятьсот шестой.

– Скрипач, они рано выявляются, или пианист?

– Композитор.

– Сколько же ему лет?

– Пятнадцатый. Сын учительницы музыки... Он принес мне свои опусы.

– Нравится?

– Отвратительно! Это первая музыка, которую я не слышал, читая партитуру.

– Почему пришли?

– Мне не нравится, но дело не в этом, время принадлежит этому мальчику, а не мне. Мне не нравится. Что же, очень жаль... Но это и будет музыка, надо устроить академический паек.

– Записываю. Так сколько лет?

– Пятнадцатый».

А еще Глазунов писал письма Луначарскому, обращалась к наркому и Клавдия Лукашевич. Паек был дан, и это существенно облегчило положение молодого музыканта...

Глазунов бывал и дома у Шостаковичей. Атмосфера здесь была легкая, веселая, часто звучала музыка. Гостей было много, и в числе их стоит отдельно отметить художника Бориса Кустодиева. А вот воспоминания музыковеда и композитора Александра Розанова: «Помню столовую, такую узкую, что стол, уставленный неприхотливой едой и посудой и обставленный густо гостями, занимал, казалось, решительно всю комнату... Тогда я единственный раз видел его отца, который показался мне человеком мягким, с приветливой улыбкой на очень интеллигентном лице, с небольшой бородкой».

Отцу оставалось жить уже очень недолго. А после его смерти на Дмитрия Шостаковича обрушилась еще одна беда: он заболел туберкулезом. Чтобы отправиться в санаторий, пришлось продать семейный рояль «Дидерихс». Но становлению композитора уже ничто не могло помешать.

И наступили новые времена – когда Шостакович из одаренного мальчика превратился в серьезного композитора, главную надежду советской музыки. Писал он свои сочинения здесь, на улице Марата. Режиссер Сергей Юткевич, долго живший в квартире Шостаковичей, рассказывал:

«В большой, типично ленинградской, не очень уютной комнате, окнами выходившей на улицу Марата, Шостакович шагал быстрой своей походкой, потом он присаживался у подоконника, выстукивал что-то карандашиком, потом опять слышались шаги, на некоторое время все затихало, затем хлопала входная дверь, композитор убегал гулять.

Почти пять лет я прожил с Шостаковичем под одной крышей, в одной квартире, но мне так и не удалось уловить, как и когда сочинял он свою музыку. За инструмент садился редко, а если играл, то не себя, а других композиторов».

Но сочинял, и как! В 1926 году с огромным успехом в Филармонии исполнили Первую симфонию Шостаковича: это был его первый триумф как композитора. А потом были Вторая и Третья симфонии, оперы «Нос» и «Леди Макбет Мценского уезда», балеты «Золотой век» и «Болт», Первый фортепианный концерт, знаменитая «Песня о встречном». И все это создавалось здесь, на Марата, 9.

Только в 1934 году Шостакович съехал из этой квартиры. Самая яркая глава в истории дома была закрыта.

Впрочем, закрыта только на время, пусть и долгое. На рубеже XX и XXI столетий квартиру № 7 приобрели выдающиеся музыканты Мстислав Ростропович и Галина Вишневская с намерением открыть здесь музей-квартиру композитора. В конце 2006 года их планы осуществились: музей открылся.

Так что теперь дом № 9 напоминает не только о Дмитрии Шостаковиче, но и о двух других выдающихся музыкантах XX столетия, чей по-настоящему щедрый дар позволил родиться новому музею.

ДОМ № 11

У ХРИСТОВСКОЙ ЗА ПАЗУХОЙ

Люди образованные, но не особенно сведущие в архитектуре, могут подумать, что трехэтажный дом № 11 по улице Марата построен еще в XVIII столетии. Очень уж чувствуются в нем мотивы блистательного стиля барокко! Но это не само барокко, а необарокко – направление, обретшее популярность столетием позже оригинала. Ведущим мастером необарокко был Андрей Иванович Штакеншнейдер, построивший среди прочего знаменитый дворец Белосельских-Белозерских на Невском проспекте. А дом на Николаевской улице построил, как считается, ближайший соратник Штакеншнейдера зодчий Август Иванович Ланге.

Нам, впрочем, экскурс в историю этого дома надо начать с более ранних времен. Тем более, что и Август Иванович лишь перестроил двухэтажное здание, стоявшее здесь с пушкинских времен. Мы заглянем в 1810-е, когда дом принадлежал генерал-майорше Христовской.

Закончилась Отечественная война 1812 года, потом заграничный поход – и боевые офицеры стали возвращаться в Петербург, подыскивать себе квартиры. В 1815 году в доме Христовской наняли квартиру и поселились сразу несколько человек – братья Александр, Михаил и Николай Муравьевы, братья Петр и Павел Колошины, а также Иван Бурцов.


Улица Марата и окрестности У ХРИСТОВСКОЙ ЗА ПАЗУХОЙ.

Дом № 11


Вместе они поселились от невеликого достатка. Это только сейчас кажется, что дворяне-офицеры были людьми состоятельными. Вот как вспоминал Николай Муравьев о довоенных годах: «Мундиры мои, эполеты, приборы были весьма бедны; когда я еще на своей квартире жил, мало в комнате топили; кушание мое вместе со слугою стоило 25 копеек в сутки; щи хлебал деревянного ложкою, чаю не было, мебель была старая и поломанная, шинель служила покрывалом и халатом... Так жить, конечно, было грустно, но тут впервые я научился умерять себя и переносить нужду».

Вот они и собрались в артель. «Мы обедали большею частью дома, жили порядливо, умеренно и были довольны. Занимаясь поутру службою или образованием своим, мы проводили вечера вместе, в беседе», – это из воспоминаний того же Николая Муравьева. В одной из комнат занимаемой квартиры висел «вечевой колокол». «Каждый член общества имел право в него звонить. По звуку все собирались и тогда решались требования члена».

Но не колокол, а вечерние «беседы» есть главная причина того, что мы вспомнили об офицерской артели. Потому что это были не простые беседы. В российскую историю артель в доме Христовской вошла как «Священная артель» – одна из первых преддекабристских организаций.

«Еще в лицейском мундире я был частым гостем артели... Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими в тайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком; я сдружился с ним, почти жил в нем» – это уже отрывок воспоминаний Ивана Пущина.

Из лицейских друзей Пушкина не только Пущин был гостем и фактическим членом «Священной артели». Участвовали в ее беседах и Антон Дельвиг, и Вильгельм Кюхельбекер. Среди посетителей дома Христовской были также Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Михаил Лунин.

Недолго действовала «Священная артель» – года два-три. Но след в истории оставила заметный. Потом многие участники и гости «Священной артели» вступят в тайные союзы, станут активнейшими участниками декабристского движения. Кто-то из них отправится в Сибирь. А Сергей Муравьев-Апостол окажется в числе пятерых казненных декабристов...

Но вот еще что любопытно, так это судьбы живших на Грязной улице братьев Муравьевых.

Единственным из братьев, осужденным по делу декабристов, стал Александр. Его приговорили к ссылке в Сибирь без лишения чинов и дворянства, но уже скоро приняли на гражданскую службу – вначале городничим в Иркутске, потом все выше, выше, выше... вплоть до назначения сенатором.

Николай Муравьев, чьи воспоминания мы цитировали, известен как Муравьев-Карский. К следствию не привлекался. Исследовал побережье Каспийского моря, совершал военно-дипломатические поездки в Среднюю Азию, Египет и Турцию. Был наместником на Кавказе и членом Государственного совета.

Наконец, Михаил Муравьев. Его карьера вышла самой громкой. Михаил Николаевич был привлечен к следствию, но получил оправдательный аттестат. Потом быстро пошел в рост: гродненский гражданский губернатор, директор Департамента податей и сборов, сенатор, тайный советник, генерал от инфантерии, министр государственных имуществ...

Славу он обрел жестким и энергичным подавлением очередного Польского восстания. В Польше тогда было казнено 127 человек, сослано на каторгу около тысячи, убито в боях больше пяти тысяч мятежников. Получил он за это официальную приставку к фамилии «Муравьев-Виленский» и неофициальную – «Муравьев-вешатель». Говорят, что авторство этой неофициальной приставки принадлежит фактически ему самому, потому что однажды он сказал: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают!».

Впрочем, на польскую его эпопею есть разные взгляды. Известно, что российские власти тогда были столь напуганы размахом восстания, что мысленно уже распрощались с Польшей. Готовы были признать ее независимость. И только решительные действия Муравьева сохранили целостность Российской империи.

После всего этого Михаил Николаевич был возведен в графское достоинство. Возглавлял следственную комиссию по делу Каракозова, покушавшегося на Александра II. Уже в этом качестве жестко боролся с вольнодумством и способствовал закрытию некрасовского журнала «Современник». Сам Некрасов, как известно, пытался предотвратить гибель журнала, написав Муравьеву оду. За это был предан анафеме многими либералами; даже желчный консерватор Лесков язвительно вспоминал о некрасовской оде как о «поэтической просьбе... когда поэт боялся, чтобы граф не был слаб, и умолял его "не щадить виновных"».

Да уж, обычно либералы посвящали Муравьеву иные строки. Вот как, например, Василий Курочкин:

Холеру ждали мы, и каждый был готов
Диету соблюдать и жить себе здорово.
Но фурия хитра: надула докторов —
Прислала за себя из Вильны Муравьева.

И все ж таки какой случился кульбит в муравьевской биографии: от вольнодумных разговоров к жесткому подавлению вольнодумства!

Мы уже знаем одного посетителя дома № 11, казненного за участие в заговоре – это Сергей Иванович Муравьев-Апостол.

Спустя полвека с лишним будет казнен еще один человек, чья жизнь связана с домом № 11. И тоже за участие в заговоре. Ранним утром 19 марта 1882 года в Кронштадте расстреляют Николая Суханова, руководителя Военной организации партии «Народная воля».

Николай Евгеньевич нанял меблированную квартиру на Николаевской улице в конце 1880 года. Вместе с ним поселилась его сестра Ольга с маленьким сыном Андреем.

Практически сразу в квартире стали устраиваться совещания и собрания при участии Андрея Желябова, Софьи Перовской, Николая Кибальчича, Веры Фигнер и других народовольцев. Члены партии встречались здесь с вольнодумно настроенными офицерами, пытались вовлечь их в свою работу, расширить круг своего влияния.

Суханов занимался активной пропагандой и в войсках. Вот зарисовка Веры Фигнер: «стоя среди сотоварищей в Кронштадте, одушевлял сходку, и на чей-то вопрос о правах и обязанностях члена партии "Народной Воли" отвечал, энергичным жестом поднимая и опуская руку, как будто бросая что-то: "Бомба – вот ваше право... Бомба – вот ваша обязанность"...»

1 марта 1881 года был убит Александр П. Николай Суханов оставался на свободе еще почти два месяца: за ним пришли в конце апреля. Он знал о готовящемся аресте – дом был окружен полицией, которая не особо и таилась – однако ни скрываться, ни оказывать вооруженное сопротивление не стал. Потом был «процесс 20-ти», приговор и казнь...

Напоследок – несколько строк о современной истории дома. В 1989 году здесь открылось кафе «Сладкоежка». Кажется, это было первое в тогдашнем Ленинграде кафе-кондитерская по-настоящему высокого уровня, и популярностью оно пользовалось огромной! С тех пор под именем «Сладкоежка» открылись новые заведения (в том числе на ул. Марата, 2), а вот первоначальное кафе в конце концов закрылось...

ДОМА №№ 13, 15

КОЗЕЛЛ И БЕЛЯЕВЫ

Как все-таки мало знаем мы наше прошлое! Многим ли петербуржцам, например, что-нибудь скажет фамилия Поклевские-Козелл? Уверен, что большинство просто усмехнется: какая непривычная и забавная фамилия.

Дом № 13 по улице Марата был возведен в 1859 году известным зодчим, автором Балтийского вокзала Александром Кракау. Ярких страниц в истории здания немного, но один факт обойти вниманием нельзя никак: несколько десятилетий, вплоть до самой революции владельцем дома был Викентий Альфонсович Поклевский-Козелл – член Государственного совета, промышленник, член совета Волжско-Камского банка.

Кто же они, Поклевские-Козелл? И какое место занимает в их летописях хозяин дома на Николаевской?

Дворянский род Поклевских-Козелл имеет весьма любопытное происхождение. Жил-был в XVI столетии некто П. Козлов, перешедший вместе с Андреем Курбским на сторону поляков (тогда шла Ливонская война). Перебежчику достались от новых хозяев имение в нынешней Литве и дворянское звание. Естественно, и фамилия его стала звучать иначе. Потом шли годы, земли переходили из рук в руки, Литва оказалась под российской властью, а значит, и литовские дворяне Поклевские-Козелл стали российскими подданными.


Улица Марата и окрестности КОЗЕЛЛ И БЕЛЯЕВЫ.

Дом № 13


Литва Литвой, а успех и деньги Поклевским-Козелл принесла Сибирь. Именно там обосновалась их семья в XIX столетии, и там им принадлежали многочисленные фабрики, заводы, рудники, земельные и лесные угодья... Потом к сибирским владениям стали прибавляться и другие; скажем, Викентий Альфонсович владел 33 домами по всей России, из которых два находились в Петербурге, а в Екатеринбурге, Шадринске, Тобольске, Семипалатинске, Омске (да еще много где) по одному...

Но не богатством заслужили Поклевские-Козелл место в истории. Вернее, не только богатством. Они были крупными меценатами. Викентий Альфонсович состоял попечителем нескольких училищ и гимназий, был почетным членом советов детских приютов Санкт-Петербурга. И не случайно в екатеринбургском краеведческом музее сегодня действует мемориальная гостиная Поклевских-Козелл: там об этой фамилии помнят!


Улица Марата и окрестности КОЗЕЛЛ И БЕЛЯЕВЫ.

Дом № 15


Нечто похожее можно рассказать и о доме № 15 по улице Марата, занятом ныне генеральным консульством Венгерской республики. С ним тоже связана история знаменитой династии, оставившей след и в предпринимательстве, и в меценатстве, и на государственном поприще.

В 1849 году в атласе Петербурга участок этого дома помечен как пустующий, но уже тогда он принадлежал купцу Петру Беляеву. Шло время, Петр Абрамович возвел здесь дом и поселился в нем со всей семьей. В ту пору беляевское дело было уже весьма солидным: купец владел лесопильными заводами и сам продавал лес за границу – преимущественно в Англию.

Когда основатель династии умер, делом занялись его сыновья – Митрофан, Сергей и Яков. Судьба сложилась так, что товариществом «Петра Беляева наследники» им пришлось руководить поочередно. Митрофан Беляев оставался на этом посту лишь четыре года, добился многих успехов, после чего отошел от дел: он решил заняться меценатством (о нем мы уже упоминали и вспомним еще раз – в главе, посвященной дому № 50). Руководить фирмой стал Сергей Беляев, и он продержался на этом посту почти тридцать лет, поспев не только приумножить семейные капиталы, но и сделать политическую карьеру – стать членом партии октябристов и депутатом Государственной думы. Но в 1911 году Сергей Петрович скончался, и на смену ему пришел доктор медицины Яков Беляев. Вот уж чья руководящая карьера оказалась совсем недолгой! Всего год спустя его во время ссоры застрелила любовница, бывшая проститутка Антонина Богданович.

«Потомственная дворянка Антонина Ивановна Богданович обвиняется в том, что в ночь на 13-е июля 1912 г. в г. С.-Петербурге, в доме № 23 по Фонтанке, находясь в состоянии запальчивости или раздражения, с целью лишить жизни потомственного Почетного гражданина Якова Петровича Беляева произвела в него пять выстрелов и тем причинила ему две тяжкие раны в грудь и голову, от которых он тут же и умер». Это был громкий судебный процесс! Антонину Богданович защищал адвокат Карабчевский – и защищал виртуозно, особо напирая на нравственные муки обвиняемой. Несмотря на очевидный факт убийства, она была оправдана...

Не всегда и не все Беляевы жили в доме на Николаевской. Но именно этот дом был их настоящей штаб-квартирой. Здесь находилось правление их товарищества, здесь проходили ежегодные собрания пайщиков. И хотя последним перед революций владельцем дома стало крупнейшее в стране торгово-промышленное товарищество «И. Стахеев и Ко» – дом так и вошел в историю под своим привычным именем: дом Беляевых.

ДОМ № 17

ТУЗ КНИЖНОГО ДЕЛА

Кажется, ни в одном доме по улице Марата нет такого количества владельческих монограмм! «И. Т.», «ИТ», «И. Т. Л.»: все это – купец Игнатий Тузов, по заказу которого и был построен дом.

Биография Игнатия Лукьяновича типична для купеческого сословия. Поступив «мальчиком» в одну из книжных лавок, он потом всю жизнь остался верен выбранному делу. Торговал книгами в Гостином дворе и на Садовой улице, но не всякими книгами – только духовного содержания. В торговом каталоге его фирмы были тысячи наименований, от дорогих подарочных изданий до тоненьких брошюр «для народа».

Едва ли не половину своего товара Тузов издал сам – тем более, что и дело это было вполне прибыльное. На духовную литературу спрос тогда был постоянный! Выпускал Игнатий Лукьянович многочисленные богословские труды, печатал сочинения Николая Лескова – в том числе знаменитые «Мелочи архиерейской жизни».

Лесков, кстати, упоминает Тузова в своем романе «Некуда». Там его герои ведут полемику о современных журналах, редакторах и издателях.

«Тапер опять зевнул, потянулся, погладив себя от жилета до колен, и произнес:


Улица Марата и окрестности ТУЗ КНИЖНОГО ДЕЛА.

Дом № 17


– Однако эти постепеновские редакторы тоже свиньи изрядные, живут у черта в зубах, да еще ожидать себя заставляют.

– Ну, уж и Тузов, – заикнулся было блондинчик.

– Что Тузов? – опять окрикнул его тапер.

– Тоже... ждешь-ждешь, да еще лакей в передней скотина такая... и сам тоже обращается чрезвычайно обидно. Просто иной раз, как мальчика, примет: "Я вас не помню, да я вас не знаю".

– Пх! Так тот ведь сила!».

Что ж, Тузов вправду был силой. Настоящим тузом книжного дела. И подчеркнуто эффектный дом № 17 полностью соответствует статусу своего владельца.

В этом доме Игнатий Лукьянович прожил вместе с семьей последние два десятилетия своей жизни. Но занимали Тузовы не весь дом: значительную его часть сдавали жильцам. Не абы каким, а тоже состоятельным и достойным. Жил здесь, например, крупный промышленник Лев Николаевич Ашурков, владелец торгового дома «Сестрорецкий металлический завод».


Улица Марата и окрестности ТУЗ КНИЖНОГО ДЕЛА.

Дом И.Л. Тузова в начале XX века


А самым знаменитым жильцом дома стал, без сомнения, великий актер Александринского театра Владимир Николаевич Давыдов. Тот самый, о котором другой актер Александринки Николай Ходотов отзывался так: «Тонкий, филигранный чародей-волшебник, кумир зрителей, виртуозный техник и психолог, великий маг и волшебник». Ходотов восхищенно вспоминал о знаменитых давыдовских паузах, длившихся иногда по несколько минут, а также о рецептах некоторых столичных невропатологов: те прописывали своим пациентам просмотр спектаклей с Давыдовым и его коллегой Константином Варламовым в главных ролях...

Давыдов переехал в дом Тузова с Николаевской, 84, где жил прежде. Здесь он обитал недолго, но и этого хватило, чтобы сделать дом памятником петербургской театральной истории.


Улица Марата и окрестности ТУЗ КНИЖНОГО ДЕЛА.

В.Н. Давыдов


Ирония судьбы: Игнатий Лукьянович Тузов издавал православную литературу, а в 1920-е годы в его доме обосновалась община «Христианской науки» – американской секты, больше известной под названием сциентизма. Та секта была схожа с нынешней сайентологией: в ней практиковалось «духовное врачевание», причем все дело было поставлено на прочные финансовые рельсы...

В России сциентисты появились примерно в 1907 году и продержались пару десятилетий. А в доме Тузова они выдавали книги с таким штампом: «Читальный зал "Христианской науки". Ленинград, ул. Марата, 17, 2-й этаж. Открыт понедельник, четверг, суббота – с 12 до 14 час; вторник, среда, пятница – с 6 до 8 вечера».

Ленинград – это значит, что читальня работала и после 1924-го...

ДОМА №№ 19, 21

ДВА ДОМА У КОЛОКОЛЬНОЙ

Дом № 19, стоящий на углу улиц Марата и Колокольной, мы пройдем практически без остановки. О нем рассказывать особенно нечего: строился в пушкинские времена, перестраивался. В 1880-х здесь недолго работала редакция популярного журнала «Живописное обозрение», в котором случалось печататься Лескову. В 1910-е годы, вплоть до революционных времен, тут принимала посетителей «радиолечебница» доктора Сергея Николаевича Бормана, который лечил кожные болезни, опухоли, невралгию. Инструмент, судя по рекламе 1911 года, был у него один: «Лучи Рентгена, Радия, синие, красные».

Куда примечательнее история дома № 21, стоящего на другом углу. Он стоит на том самом месте, где когда-то находились дом и участок бывшего комиссара Главной дворцовой канцелярии Якимова. В якимовском доме весной 1746 года случилось памятное событие: к празднику Пасхи здесь открыли временную церковь. Был в этом храме только малый походный иконостас, в котором находилась Владимирская икона Божией Матери.

А через два года икону перенесли в построенный неподалеку деревянный храм, – и началась история Владимирской церкви, стоящей и ныне на другом конце Колокольной улицы.


Улица Марата и окрестности ДВА ДОМА У КОЛОКОЛЬНОЙ.

Дом № 19


Якимовым угловой участок принадлежал больше столетия. Какое-то время здесь находился дровяной двор. Потом новые хозяева возвели тут четырехэтажный каменный дом, сохранившийся до сей поры; случилось это в последние годы царствования Николая I.

А при сыне Николая, императоре Александре II, в этом доме жил один из самых известных народовольцев Николай Васильевич Клеточников. Здесь была последняя его квартира.

«Во внешности этого человека было много привлекательного, детски чистого и милого. Он был среднего роста, очень худощав, щеки даже были втянуты; руки небольшие, с тонкими пальцами. Голос был негромкий и глухой. С первого знакомства с Клеточниковым становилось ясным, что видишь кроткого и доброго человека, который не знает зла и питает к людям братские чувства и сострадание к их бедствиям». Так вспоминала одна из соратниц Клеточникова по «Народной воле».


Улица Марата и окрестности ДВА ДОМА У КОЛОКОЛЬНОЙ.

Дом № 21


Роль Николая Васильевича в организации была уникальна. Он устроился на работу в Третье отделение – и снабжал революционеров самыми точными сведениями из логова врага. Он помогал избегать арестов и провалов. Но в конце концов был арестован сам. Причиной тому стала случайность: документы, обычно шедшие через Третье отделение, попали в другое ведомство, и он не узнал вовремя о провале одной из явок. Явившись там по срочному делу, Клеточников был арестован.

Суд состоялся в феврале 1882 года; это был знаменитый «процесс двадцати», стоивший жизни Николаю Суханову. Клеточникова тоже приговорили к смерти, но затем заменили казнь пожизненной каторгой. Правда, исход это отодвинуло ненадолго. В июле 1883 года Клеточников, заключенный в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, начал голодовку протеста против тяжелейших условий содержания.

Народоволец Николай Морозов, тогда тоже узник равелина, писал:

«В первый день Соколов (тюремщик Матвей Соколов, известный как "Ирод". – Д. Ш.) сказал ему:

– Твое дело есть или не есть.

Однако через неделю голоданья, вероятно, получив инструкцию свыше, он явился к нему, как всегда в сопровождении жандармов, и накормил его насильно теми же щами и кашей, как и нас. Результат получился тот, какого и можно было ожидать: через три дня Клеточников умер от воспаления кишок».

Николай Клеточников был не единственным жильцом дома № 21, которому довелось протестовать против условий содержания в тюрьме. Правда, следующему нашему герою пришлось полегче: его тюремная эпопея закончилась достаточно благополучно.

Знаменитый педагог и ученый-биолог Борис Евгеньевич Райков жил в этом доме в конце 1920-х годов. Один из основателей юннатского движения, он был тогда фигурой заметной и не боялся вступать в дискуссии с чиновниками Наркомпроса, которые требовали рассматривать природу строго в производственном ракурсе, как поставщика нужного стране сырья.

Райков защищал «старое» естествознание и сражался не только силой убеждения, но и энергией юмора. Его остроумные стихи расходились в списках. Например, такие:

Посмотрев весной на стадо,
Заостри поглубже взгляд,
Это – малая говяда,
Это – ряд больших говяд.
Вот молочные машины
День и ночь они в ходу.
Свиньи, хрюкая невинно,
Обещают нам еду.
Крот, мечтая о Госторге,
Погружает в землю нос,
Белки прыгают в восторге,
Что на мех хороший спрос.
<...>
Так ненужность презирая,
Ты старайся угадать,
Где и что природа края
Государству хочет дать.

Понятно, что судьба столь дерзкого вольнодумца не могла сложиться безоблачно. Райкова арестовали в 1930-м. Как вспоминал он впоследствии, следователь «держал меня с мая 1930 года по январь 1931 года в строгой одиночке, лишив прогулок и передач. В течение нескольких месяцев я бывал даже без смены белья. Под конец я совсем отощал и у меня открылась куриная слепота. Я жаловался тюремному врачу, но он ничего не сделал».

Райкова спасло одно: на дворе стояли еще те годы, когда за вольнодумство расстреливали редко. И хотя профессору пришлось провести почти четыре года в лагере, он остался жив и даже смог вернуться к любимой работе...

ДОМ № 23

В ДОМЕ ТУХОЛКИ

Дом № 23, сохранивший в себе черты архитектуры классицизма, известен в литературе как дом Тухолки. Обладателей этой фамилии в нашей истории не так уж много, и среди них есть довольно известные – например, знаток оккультизма, магии и суеверий Сергей Тухолка, чьи книги читаются и сегодня. Впрочем, Сергей Владимирович жил на рубеже XIX и XX столетий, а нас интересуют времена более ранние.

В 1840-е годы владелицей дома на Грязной улице состояла Софья Тухолка, вдова средней руки чиновника. А в 1843-м здесь поселились люди весьма примечательные – пожилой архитектор Василий Петрович Стасов и его семья, в том числе сын Владимир. Занимали Стасовы большую квартиру, причем комната Владимира и Дмитрия Стасовых находилась на полэтажа выше других. К ним вела деревянная лестница, на которой Владимир Стасов иногда упражнялся в фехтовании.

Знавший архитектора Стасова мемуарист Вигель писал: «Он, кажется, был человек не злой, но всегда угрюмый, как будто недовольный. Суровость его, которая едва смягчалась в сношениях с начальством, была следствием, как мне сдается, чрезмерного и неудовлетворенного самолюбия».


Улица Марата и окрестности В ДОМЕ ТУХОЛКИ.

Дом № 23


Желчный Вигель немного сгустил краски, но вообще-то ущемленное самолюбие и вправду было Стасову присуще. Как раз в доме Тухолки он рассказывал сыну Владимиру о своей жизни и горько жаловался на непонимание со стороны августейшего заказчика. Троицкий собор Измайловского полка, который Стасову казался главным его произведением, царю не понравился и при дворе этот храм называли «старой штукой».

И все-таки самолюбию зодчего было чем удовлетвориться. Он создал множество сооружений, среди которых были Спасо-Преображенский собор, Московские и Нарвские триумфальные ворота, здания на Невском проспекте и в Царском Селе, Ямской рынок на Грязной улице (его мы еще увидим).

...В те годы, когда Стасовы жили в доме Тухолки, у Василия Петровича было уже все позади. Вскоре он съедет отсюда, а в 1848-м уйдет из жизни.

А вот у Владимира Васильевича Стасова, который задержался в доме Тухолки на добрый десяток лет, до 1854-го, все было впереди. Впрочем, его карьера чуть было не оборвалась в самом начале. В августе 1849 года столичные жандармы получили предписание: «отправиться... в квартиру жительствующего Московской части, 1-го квартала, в доме Тухолки, под № 130... титулярного советника Владимира Стасова, арестовать его, опечатать все его бумаги, кроме книг и вещей, и вместе с бумагами представить его в 3-е отделение Собственной Его Величества канцелярии».

Стасова привлекли тогда по делу петрашевцев. Но следствие показало его непричастность к антиправительственным замыслам – и он был отпущен восвояси. И уже вскоре читатели узнали о рождении нового критика. Знаменитого критика, громовержца, яростного проповедника передовых принципов в искусстве.

«Кто, собственно, он был, Владимир Васильевич Стасов?

Это был рыцарь в благороднейшем смысле слова. Он казался рожденным для искусств... По жизненности своей натуры и по рыцарской складке своего темперамента он быстро во всеоружии становился на страже и зорко следил за появлением на горизонте новых явлений...»

Это писал о Стасове Илья Репин, сам отчасти обязанный ему своей славой.

ДОМ № 25

«В ГРЯЗНОЙ УЛИЦЕ В ДОМЕ МАДАТОВОЙ»

Сегодня двухэтажный дом № 25, стоящий на углу улицы Марата и Кузнечного переулка, выглядит не слишком презентабельно. За два столетия (построен он был в конце XVIII в.) здание вросло в землю, да и просто потерялось среди окружающих строений.

Зато своей историей дом № 25 может дать фору многим этим строениям. Чего только не случалось на этих двух этажах, кто только на них не бывал!


Улица Марата и окрестности «В ГРЯЗНОЙ УЛИЦЕ В ДОМЕ МАДАТОВОЙ»

Дом № 25


Имя первого владельца этого дома неизвестно, да и вряд ли оно важно. Важнее другое: в пушкинские времена хозяйкой здания была грузинская дворянка Магдалина Мадатова. И сюда приходили письма с таким адресом: «Милостивой Государыне Моей Ольге Сергеевне Павлищевой у Владимирской в Грязной улице в доме Мадатовой».


Улица Марата и окрестности «В ГРЯЗНОЙ УЛИЦЕ В ДОМЕ МАДАТОВОЙ»

О.С. Павлищева


Знатоки пушкинской биографии помнят: Ольга Сергеевна приходилась поэту родной сестрой. Судьба ее складывалась не очень благополучно, она засиделась в девах. Наконец, 30-летней Ольге сделал предложение скромный чиновник Николай Павлищев, пятью годами ее моложе. Однако родители Пушкиной отчего-то оказались против брака. Пришлось поступать в лучших романтических традициях: Ольга Сергеевна и Николай Иванович обвенчались втайне от старших Пушкиных. А потом призвали на помощь Александра Сергеевича, чтобы тот уговорил родителей примириться со случившимся.

В доме Мадатовой находилось первое семейное гнездо Павлищевых – «уютная квартирка», в которой наверняка бывал А.С. Пушкин. Жила здесь при Павлищевой и знаменитая пушкинская няня Арина Родионовна, кормилица Ольги.

Увы, в этом доме няня занемогла – возможно, простудилась по пути из деревни в столицу. Вскоре она умерла. В метрическую книгу Владимирской церкви летом 1828 года было вписано: «скончалась старостию в возрасте 76 лет, 5-го класса чиновника Сергея Пушкина крепостная женщина Ирина Родионова».

А в 1991 году на доме № 25 была установлена мемориальная доска с бронзовым профилем няни:


Улица Марата и окрестности «В ГРЯЗНОЙ УЛИЦЕ В ДОМЕ МАДАТОВОЙ»

Павлищевы прожили в доме Мадатовой недолго: здешняя квартира устраивала их не во всем, и они подыскали себе более подходящее жилье. Потом Павлищев получил должность в Варшаве, куда супруги и отправились. А дальнейшая их жизнь сложилась совсем не в русле романтического начала: Николай Иванович оказался скуп и мелочен, и конфликты не заставили себя ждать...

От Магдалины Мадатовой дом на Грязной перешел в руки крупного чиновника, главы Придворной конторы Александра Блока. Он был не просто тезкой знаменитого поэта, но и его прадедом. Правда, если правнук звался Александром Александровичем, то прадед – Александром Ивановичем.

А потом настала очередь купцов Федоровых, владевших этим зданием до самой революции. Они превратили анфиладу комнат первого этажа в ряд изолированных лавок – этакий мини-рынок. Здесь работало множество всяких заведений, в том числе трактир «Ярославль», а также кухмистерская, много лет принадлежавшая купцу Николаеву. (Кухмистерскими тогда назывались заведения, где кормили дешевыми, но сытными обедами.)

С этой кухмистерской, работавшей и в XX столетии, связана следующая литературная страница истории дома.

НА БАНКЕТЕ ПОДАВАЛИ ЛАБАРДАН

В первые годы XX столетия российская интеллигенция мечтала о переменах. Не были исключением и писатели. Они стали все чаще собираться вместе, а чтобы собрания эти не привлекали внимания полиции, придумывали вполне благовидные формы встреч. Например, литературные ужины, прозванные с иронией и намеком «банкетами» (в подражание французским банкетам, которые подготовили во Франции революцию 1848 г.).

Где проходили эти банкеты? Читатель, конечно, уже догадался об ответе, но дадим лучше слово одной из участниц этих застолий, уже знакомой нам Ариадне Тырковой-Вильямс: «Собирались мы в кухмистерской, на углу Николаевской и Кузнечного переулка, в грязненьком помещении, где купцы справляли свадебные обеды и похоронные тризны. Неважная была еда. Неизменно подавалась какая-то таинственная рыба лабардан. Так и спрашивали друг друга:

– Что же, пойдем рыбу лабардан есть?»

Странно, конечно, что для писателей лабардан был таинственной рыбой. Могли бы и в словарь Даля заглянуть: там ясно сказано, что лабардан – всего-навсего треска. А в меню вековой давности этим словом обозначали всевозможные блюда из этой совсем не царской рыбы.

Только лабардан? Нет, конечно: пили еще вино – дешевое, крымское. Платили за стол примерно полтора рубля с человека – сумма для начала XX века немалая. Тем более что вино в эту сумму не входило.

Отчего же тогда писатели приходили в эту кухмистерскую на Николаевской ул., 25, – несмотря на цены и на то, что само заведение выглядело не слишком привлекательно: «длинная, прокопченная табачным дымом, неряшливая столовая»? Ответ на этот вопрос дает та же Тыркова.

«Бывать на банкетах хотелось. Там, среди пишущей братии, явственнее слышалось журчание подземных, весенних ручьев. Речи произносились очень туманные, но каждый намек подхватывался, вызывая сочувственные рукоплескания. Особенным успехом пользовались речи нашего бессменного председателя, милейшего Николая Федоровича Анненского... Он заражал весельем, сыпал забавными шутками и политическими намеками, умел в недосказанных речах выразить то общее стремление к политической свободе, которым все были полны. Только на этом и можно было объединить литераторов, по натуре своей склонных не к согласию, а к анархическому разброду, если не к ссорам».

Что ж, Анненскому (брату знаменитого поэта Иннокентия Анненского) удалось объединить самых разных литераторов. Известно, что за столами в этой кухмистерской сиживали Максим Горький, Леонид Андреев, Александра Коллонтай, Михаил Арцыбашев, Тэффи. К этому списку почти наверняка можно прибавить и других знаменитостей – прежде всего Александра Куприна, завсегдатая ресторанов и трактиров этих мест.

А вот что касается речей, то писатели по большей части отмалчивались и на первый план выходили адвокаты: они тоже приходили на литературные банкеты, и они-то как раз произносили бо́льшую часть «туманных» речей.

«Вряд ли где-нибудь сохранились записи речей на этих банкетах. Разве только в архивах Охранного отделения. Среди лакеев, подававших нам рыбу лабардан, конечно, были агенты охранки. Мы это знали, этим гордились. Это возвышало нас в собственных глазах. Как один из маленьких этапов освободительного движения, и эти банкеты имеют свой исторический интерес». Это тоже из воспоминаний Тырковой-Вильямс.

Что еще известно об этих банкетах? Участники их одевались просто: мужчины в пиджаках, да и дамы не в вечерних платьях – в повседневной одежде. Лишь иногда бывали исключения: Горький и Леонид Андреев, например, ходили в блузах. Могла блеснуть одеянием и Коллонтай, благо была еще молодой и за модой следила.

Конец банкетам, судя по всему, положила Русско-японская война. Тогда в обществе стало расти напряжение, писатели разошлись по политическим лагерям – и уже никто, даже Анненский, не мог свести их вместе. Собирались они теперь только в кругу единомышленников, не желая делить с оппонентами обеденный стол. И даже знаменитый литературный ресторан «Вена» не смог завлечь к себе многих из тех, кого видела прокопченная кухмистерская на Николаевской ул., 25.

А кухмистерская пережила уход писателей вполне благополучно. Владелец ее Алексей Николаевич Николаев управлял своим заведением до самой революции. Да и потом здесь была столовая: в середине двадцатых годов она принадлежала некоему Ивану Степановичу Гусеву. И только в 1930-е в истории этого заведения была поставлена точка.

Летопись дома № 25 была бы не полна без еще одной страницы. Летом 2002 года сюда въехала газета «Санкт-Петербургские ведомости» – крупнейшее из городских ежедневных изданий.

История бренда «Санкт-Петербургские ведомости» весьма любопытна и содержит много ярких страниц. Первым русским редактором газеты был М.В. Ломоносов; именно со страниц этой газеты впервые прозвучало определение «Могучая кучка»; в газете в разные годы сотрудничали Достоевский и Тургенев, Лесков и Островский, Суворин и Кюи, ее читали Пушкин и Толстой, императрица Елизавета Петровна и Николай II.

Те старые «Санкт-Петербургские ведомости» – вернее, уже «Петроградские ведомости» – прекратили существование в 1917 году. А в 1991-м газета под этим именем возникла вновь – на базе коллектива главной городской газеты «Ленинградская правда». Вначале редакция находилась на Фонтанке, в известном всему городу Доме прессы, а затем перебралась на улицу Марата.

Здесь, в старинных стенах дома № 25, за прошедшее с 2002 года время перебывали в гостях многие видные политики, деятели искусства, ученые, спортсмены, дипломаты, в числе которых композитор Андрей Петров и актер Анатолий Равикович, академики Жорес Алферов и Игорь Спасский, губернатор Санкт-Петербурга Валентина Матвиенко и митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир, олимпийская чемпионка Галина Зыбина и поэт Александр Кушнер, театральный режиссер Лев Додин и кинорежиссер Александр Сокуров.

И последнее дополнение, для ясности: не один год проработал в редакции «Санкт-Петербургских ведомостей» автор этих строк – вначале ведущим исторического раздела «Наследие», затем шеф-редактором газеты.

Четная сторона

ДОМ № 2

РЕНСКОВЫЙ – ЗНАЧИТ ВИННЫЙ

Дойдя до Кузнечного переулка по нечетной стороне улицы Марата, пора вернуться к исходному пункту. Теперь мы пройдем тот же маршрут по четной стороне улицы.

Итак, с начала.

Дом № 2, стоящий у Невского проспекта, сегодня не выделяется своей высотой среди окрестных зданий. Но в конце 1840-х, когда большинство домов на Грязной имели высоту в 2-3 этажа, этот дом производил впечатление гиганта. Он был ростом в пять этажей – чуть ли не первый пятиэтажный дом на Грязной улице!

Принадлежал он тогда известному аптекарю Христиану Типмеру, чье заведение находилось достаточно далеко отсюда – на Малой Морской. Постоянным клиентом Типмера был в последние месяцы своей жизни Александр Сергеевич Пушкин: семейство поэта приобретало тут целебные мази и порошки, пилюли и микстуры, укропную и розовую воды, а также «киндербальзам» – сложное снадобье, включавшее в себя корни пиона и калгана, семена тмина и укропа, траву розмарина и шалфея, цветки лаванды, да еще много чего. Немудрено, что по смерти поэта опека уплатила Христиану Андреевичу Типмеру солидный долг размером в 180 рублей...

Вообще аптекари старого Петербурга были людьми состоятельными. Тому же Типмеру принадлежали в столице два здания, и он был не единственным аптекарем-домовладельцем; скажем, дом на Невском пр., 28 (на месте Дома книги), принадлежал в пушкинские годы аптекарю Имзену. Да и полвека с лишним спустя, в 1889-м, журнал «Стрекоза» прохаживался насчет доходов столичных аптекарей:

«Быть аптекарем лучше, чем банкиром: аптекари всегда наживают и никогда не прогорают... По очень многим медикаментам аптекари берут 600, 900 и даже 1000, 1900 процентов! Эмульсия из касторового масла стоит, например, 8 копеек, а за нее берут полтинник. Одна драхма соляной кислоты стоит 1 копейку, а в аптеке она обходится в 68 копеек... Воду на капли люди продают и капли на рубли считают. Где вы найдете другую такую, прекрасную и феерическую профессию?».


Улица Марата и окрестности РЕНСКОВЫЙ – ЗНАЧИТ ВИННЫЙ.

Дом № 2


Пафос «Стрекозы» справедлив, хотя вообще-то насчет феерической профессии можно и поспорить. Ну разве менее доходное дело – торговля вином? Доход в процентах, конечно, ниже, но зато обороты – не в пример масштабнее!

Дому № 2 винная торговля была знакома хорошо. Еще в типмеровские времена тут помещался ренсковый (винный) погреб, принадлежавший торговцу Соболеву. (Ренсковый – потому что название это шло от «ренского», то есть рейнского вина, рейнвейна.) Потом эстафету подхватили коллеги Соболева: в начале XX столетия погребом владели князья Макаевы, торговцы кахетинскими винами, а после них заведение оказалось в руках торгового дома «К.О. Шитт».

Это был известный торговый дом! Погреба купца Корнелиуса Отто Шитта появились еще в пушкинском Петербурге, и с тех пор стали своеобразной достопримечательностью города: они находились во множестве мест, но всегда – в угловых помещениях первого этажа. Бытовала даже поговорка: «Шитт на углу пришит»...

Винный погребок в этом доме сохранился и после революции. Кажется, именно сюда отправился весной 1924 года Сергей Есенин. Поэт должен был выступать 14 апреля в зале бывшей Городской думы (именовавшемся тогда залом Лассаля). Однако что-то у него с организаторами не состыковалось, и Есенин оставил в гостинице записку:

«Я ждал. Ходил 2 раза.

Вас и не бывало. Право, если я не очень нужен на вечере, то я на Николаевской, кабачок слева внизу».

«Слева внизу» – это, по всей видимости, и есть погреб в доме № 2.

Тогда все закончилось благополучно. Один из устроителей вечера привел поэта в зал, выступление началось, и хотя по ходу его не все складывалось гладко – в итоге вечер оказался триумфальным!

ТЕРТИЙ, ДРУГ МОДЕСТА

Но мы уже забежали в советские времена, а ведь в дореволюционной биографии дома есть еще одна страничка, которую нельзя обойти вниманием. В 1870-е годы здесь поселился широко известный в Петербурге чиновник Тертий Иванович Филиппов. О том, как выглядела его квартира, вспоминал музыкант Александр Оленин: «велико было мое удивление, когда я попал на Невском, где он жил, в самую скромную, почти убогую квартиру – с самой мизерной обстановкой, какие бывают у начинающих врачей».

Удивление понять можно: Филиппов находился тогда в чине тайного советника, что по «Табели о рангах» равнялось званию генерал-лейтенанта или вице-адмирала.

Сын ржевского аптекаря, Тертий Иванович сумел подняться из низов на самый верх, причем карьерой он был обязан исключительно личным талантам. Знание истории, особенно церковной, любовь к русской песне и прекрасный тенор – вот те движущие силы, которые сделали его уважаемым человеком в кругу славянофилов. И не только славянофилов.

«Прислуга, прислушивавшаяся из-за дверей, приходила в неописуемый восторг и зачастую плакала, как плакали всегда и половые, когда Филиппов певал в студенческих и дружеских кружках в знаменитом тогда студенческом трактире "Британия", помещавшемся бок о бок с Университетом». Вот такое сохранилось свидетельство о его ранних московских годах.

Это был старт. Потом Филиппов поступил в ведомство Святейшего Синода, где ему как знатоку церковных вопросов прочили большое будущее. Однако через несколько лет случилась неожиданная перемена: Тертий Иванович перешел на службу в Государственный контроль, и вместо духовных дел стал ведать арифметикой ревизий. Там он, впрочем, тоже добился успеха и добрался со временем до должности государственного контролера. Но и былых увлечений не забыл: много сил отдавал сохранению и пропаганде русской песни, сблизился на этой почве с Балакиревым, Римским-Корсаковым и со всей «Могучей кучкой»...

О Филиппове сохранилось много отзывов, и не только доброжелательных. Николай Лесков посвятил ему желчную эпиграмму и вообще числил его среди своих злейших врагов. Не очень доброжелательно относился к Филиппову Витте (желающие могут заглянуть в мемуары Сергея Юльевича). Самолюбие Тертия Ивановича вообще было притчей во языцех...

Однако весь этот «негатив» относится прежде всего к Филиппову-чиновнику. А вот факт из совсем другой оперы. Великий композитор Модест Петрович Мусоргский, как известно, в последние свои годы сильно пил. На службе появлялся нечасто и находился под угрозой увольнения. Положение спас именно Тертий Филиппов: он при первой возможности перевел музыканта под свое крыло, во Временную ревизионную комиссию Государственного контроля. Лучше работать там композитор не стал, но угроза потерять работу (и остаться без денег) отступила.

А когда композитор все-таки оставил работу, Тертий Филиппов был в числе тех друзей Мусоргского, кто субсидировал окончание его «Хованщины».

В последние годы жизни Модест Мусоргский часто бывал у Филиппова на углу Невского и Николаевской. На одном из вечеров он играл отрывки из «Хованщины» перед другими участниками «Могучей кучки» – Балакиревым, Кюи и, очевидно, Бородиным.

Мемуарист А. Леонтьев описал и другой вечер (очевидно, тоже у Филиппова), на котором звучала «Хованщина». Вот первое его впечатление от композитора:

«Еще не дожив до 40 лет, уже дряхлеющий, болезненный на вид, все чаще и чаще ищущий в алкоголе утешения, подъема сил, забытья и вдохновения, быстро идущий к своей погибели, – таков перед нами несчастный Мусоргский».

Тогда Модест Петрович исполнил фрагменты «Хованщины». А потом начал импровизировать:

«Мы все были свидетелями увлечения творческим процессом все более и более впадающего в экстаз гения, который титанически боролся за то, чтобы совладать с незнакомой нам, все разрастающейся темой. Казалось, что своей игрой композитор Мусоргский оспаривал пальму первенства у виртуоза. Наконец прозвучали последние могучие аккорды. Невозможно описать во время этой игры выражения его изменившихся полуопущенных глаз, которые он вдруг поднимал кверху, как бы ища какого-то выхода или разрешения загадки... Когда он кончил, глаза его закрылись, руки бессильно опустились. Нас всех пронизала сильная дрожь...».

Впрочем, бывало и по другому: нередко Мусоргский обходился в гостях у Филиппова незамысловатой ролью тапера. Играл польки, кадрили, вальсы...

В последний раз Мусоргский и Филиппов свиделись перед самой смертью композитора – в госпитале, где лежал Модест Петрович. Повод был важный: Мусоргский подарил тогда Тертию Ивановичу все права на свои музыкальные произведения. Это было сделано с одной целью – чтобы в будущем никто из родственников Мусоргского не мог помешать публикации его сочинений. И вскоре после смерти композитора Филиппов заключил договор с издательством Бесселя на выпуск всех его произведений...

Сегодня имя Тертия Филиппова забыто многими. Но не всеми. Не так давно в городе Ржев был установлен ему памятник. Там и сегодня чтут память этого неординарного человека...

ДОМ № 4

ГРЯЗНОЕ НА БЫВШЕЙ ГРЯЗНОЙ

Читатель, несомненно, уже заметил: чуть ли не с каждым домом на улице Марата связано какое-нибудь известное литературное имя. Дом № 4 полностью подтверждает эту закономерность. Среди жильцов его были два известных писателя.

Имя первое – Алексей Максимович Горький.

Вообще-то обитал в этом доме не он сам, а его многолетний друг издатель Константин Петрович Пятницкий. Тот был главой издательского товарищества «Знание», которое в начале XX века гремело на всю Россию. Книг «Знания» ждали, их зачитывали до дыр – во многом благодаря тому, что в них печатался Горький...

Буревестник революции бывал у Пятницкого на Николаевской наездами: жизнь его носила достаточно кочевой характер. Но в сумме эти наезды (в 1902, 1903 и 1904 гг.) сложились в месяц-другой пребывания тут. А потом Горький с Пятницким решили вместе снять новую квартиру, размерами побольше. Как писал Алексей Максимович сестре, «я, несомненно, стеснял К. П. на Николаевской»...

Кстати, именно Пятницкому Горький посвятил пьесу «На дне». Эта пьеса и напечатана была в «Знании», причем издание имело ошеломляющий успех: солидный 40-тысячный тираж разошелся в течение двух недель, так что пришлось делать допечатки.


Улица Марата и окрестности ГРЯЗНОЕ НА БЫВШЕЙ ГРЯЗНОЙ.

Дом № 4


Не все знают, что с этой пьесой приключилось потом одно любопытное обстоятельство. Горький активно поддерживал социал-демократические партии – в том числе в Германии. В связи с выходом «На дне» он поручил известному партийцу Парвусу собрать гонорар с немецких театров за постановки этой пьесы. Условие было такое: пятую часть получает за труды Парвус, а из оставшегося четверть идет Горькому и три четверти в партийную кассу.

Какие тут могли быть сложности? Тем более, что Парвус был хорошо известен и в России, и в Германии: его таланты ценили Ленин и Плеханов, Троцкий и Роза Люксембург.

Первую часть дела Парвус и вправду выполнил хорошо: собрал в театрах около ста тысяч немецких марок. Но затем случилось то, что описывает в своих мемуарах сам Горький: «Вместо денег он прислал в "Знание" К.П. Пятницкому письмо, в котором добродушно сообщил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии... Позднее мне в Париже показали весьма красивую девицу или даму, сообщив, что это с ней путешествовал Парвус.

"Дорогая моя, – подумалось мне, – дорогая"...».

Знал бы Горький, что Парвус со временем развернется еще шире! Он станет агентом германского и турецкого правительств, будет получать от немцев миллионы на организацию революции в России. А весной 1917 года именно Парвус организует проезд большевиков через Германию в пломбированном вагоне. Такая вот историческая личность!


Улица Марата и окрестности ГРЯЗНОЕ НА БЫВШЕЙ ГРЯЗНОЙ.

А.А. Тихонов-Луговой


В отличие от Горького, имя которого на слуху и сегодня, второй писатель, обитавший в доме № 4, известен ныне только специалистам. О нем есть запись в адресной книжке А.П. Чехова: «Тихонов Ал. Ал. Николаевская, 4».

Алексей Алексеевич Тихонов печатался под псевдонимом Луговой и выпускал солидные собрания сочинений. В конце XIX века, в пору обитания в этом доме, Тихонову досталась видная должность – он на пару лет стал редактором самого популярного российского журнала «Нива». Немудрено, что многие литераторы – по делам, или без таковых – наведывались к нему в гости...

О Тихонове-Луговом есть иронические и жесткие строки в дневнике Корнея Чуковского: «Самовлюбленный Луговой. Красивый, высокий, с венчиком седеющих волос вокруг лысины – облик большого писателя... Банален, претенциозен, не без проблесков дарования, но пуст. Свои черновые рукописи он посылал в Вашингтонскую библиотеку, не доверяя нашим русским хранилищам... Когда он задумывался, жена снимала обувь и ходила по комнатам в одних чулках. Каждое утро в постели он сочинял новый афоризм и вставлял его в рамочку и вешал у себя над кроватью до следующего утра. А старые афоризмы складывал как драгоценность».

И дальше: «Претенциозное самомнение Лугового сыграло с ним злую шутку. Он вообразил, что может написать трагедию о баварско-мексиканском Максимилиане, в которой будет около 25 действий и около 1000 действующих лиц. Трагедия написана корявыми стихами – и окончательно сгубила его репутацию. Он послал ее в "Русское Богатство" и получил отрицательный отзыв от Короленко. Ну уж и отделал он Владимира Галактионовича в ответном письме!!!»

Итак, два писателя названы. А вот еще два памятных обитателя дома № 4 отношения к литературе не имеют никакого. Но зато они оставили след в других областях знания и искусства.

Профессор Иван Александрович Стебут, живший здесь в начале XX века, был персоной известной. Знаменитый агроном, он как раз в ту пору создал в столице Женские высшие сельскохозяйственные курсы, которые стали именоваться по фамилии основателя – Стебутовскими. Писатель Лев Успенский, живший неподалеку от этих курсов, описывал заведение Стебута и его питомиц красочно: «Рассадник громкоголосых, крепких телом, румяных, длиннокосых или же коротко стриженных девушек из "провинции" – поповен, намеренных стать агрономами, вчерашних епархиалок, не желающих искать "жениха с приходом", – решительной, революционно настроенной женской молодежи. Особенно много было там девушек-латышек, с могучими фигурами валькирий, с косами пшенного цвета и толщиной в руку, смешливых и благодушных на вечеринках землячеств, но при первой надобности способных и постоять за себя, и дать отпор шпику на улице, и пронести под какой-нибудь, нарочито, для маскировки, напяленной на себя, "ротондой" – безрукавным плащом – весящую не один десяток фунтов "технику" – типографские шрифты, подпольный ротатор или шапирограф».

Шапирограф, поясним тут, – это копировальный аппарат, позволявший получить до 150 копий с оригинала.

Перемахнем теперь в советские 1920-е: наш второй герой приобрел известность именно тогда. Эдуард Корженевский был одним из первых и самых популярных джазменов Ленинграда. Его ансамбли играли в ресторане «Кавказский», в кинотеатре «Гигант» и в других заведениях.

Историкам запомнился один из ансамблей Корженевского, игравший в середине 1920-х. Состав его был невелик: саксофон, два банджо и рояль, за которым сидел руководитель ансамбля. О «гвозде» программы этого ансамбля пишет знаток джаза Алексей Баташев: «Из раструба саксофона неожиданно вылетал фейерверк цветных бенгальских огней, освещая полутемный зал всеми цветами радуги». Собственно к музыке этот эффект имел мало отношения, но публика была довольна!

В те годы Эдуард Корженевский жил в доме № 4 по улице Марата. А дата, когда он навсегда покинул этот дом, известна доподлинно – из справочника «Ленинградский мартиролог». 21 сентября 1937 года Эдуард Петрович был арестован, два месяца спустя приговорен к высшей мере наказания, а 24 ноября расстрелян.

Но при чем же тут «грязное», вынесенное в заголовок этой статьи? А вот при чем: в советские годы едва ли не самой приметной достопримечательностью дома № 4 был общественный туалет. Размещавшийся в полуподвале, отнюдь не благоухающий, он долгое время был местом встреч разного рода маргиналов.

Только в конце 1990-х туалет стал выглядеть приличнее. Но это были последние его годы. С началом XXI столетия он разделил судьбу многих туалетов, работавших в центральной части города: помещение перешло к новым владельцам, которые решили разместить тут нечто более ароматное и приятное на вид, нежели общественная уборная.

ДОМ № 6

НА КНЯЖЕСКИХ РАЗВАЛИНАХ

Это происшествие, случившееся в июле 2000 года, еще не изгладилось из памяти горожан. Тогда над городом пронеслась настоящая буря с сильнейшими порывами ветра и ливнем, а сразу по ее окончании пришла весть с улицы Марата. Вот как излагали ее питерские «Аргументы и Факты»:

«Колорита же нынешней буре добавил разрушившийся дом на улице Марата, 6. Перекрытия дома, находившегося на капитальном ремонте, начали падать в субботу, после того как буря стихла. Строителям, находившимся в здании в момент обвала, повезло: нижние этажи устояли, и рабочие успели спастись. Фасад дома отклонился на 6 градусов и весь покрылся трещинами. Из-за того что дом находится в центре города, а под ним проходят сети метрополитена, взорвать остатки здания власти посчитали невозможным».

Да, не повезло тогда шестиэтажному дому № 6! А может, наоборот повезло? Разрушенные его части были вскоре разобраны, строители взялись за дело – и сегодня ничто не напоминает о случившемся. Причем выглядит дом куда свежее, чем его соседи, на долю которых не выпало таких катаклизмов...

А чем примечательна история дома № 6 до 2000 года? Начать можно, наверное, с графа Толстого – только не Льва Николаевича, а менее известного Ивана Петровича. И.П. Толстой был видным чиновником, главой (поочередно) нескольких департаментов Сената. Именно ему в середине XIX столетия принадлежал стоявший тут трехэтажный дом.


Улица Марата и окрестности НА КНЯЖЕСКИХ РАЗВАЛИНАХ.

Дом № 6


Разумеется, впоследствии дом был перестроен. А в начале XX века он стал известен всему Петербургу: здесь разместилась междугородная телефонная станция. Это была уже не первая такая станция в столице: первая помещалась на Большой Конюшенной и обеспечивала связь с одной только Москвой, потом на смену ей пришла станция на Большой Морской, и вот с 1912 года в строй вступила станция на Николаевской ул., 6. Она уже связывала жителей города не только с белокаменной, но и с Выборгом, Нарвой, Ревелем (Таллином), Гельсингфорсом (Хельсинки), с пригородами столицы...

К слову сказать, в октябре 1917 года большевики захватывать это здание не стали. Их больше интересовала Центральная телефонная станция на Большой Морской улице, которая обеспечивала связь внутри города. А междугородная заметно повлиять на развитие событий не могла.

Тридцать с лишним лет находилась международная телефонная станция в этом доме. Здесь перебывали многие питерцы и гости города. А Ираклия Андроникова привели на станцию поиски одного из портретов Лермонтова (об этом он сам писал в рассказе «Портрет»).

И только после блокады междугородная телефонная станция переехала на улицу Герцена (Большую Морскую), где находится и ныне.

ДОМ № 8

ЗА И ПРОТИВ

В пушкинские годы на месте дома № 8 находились огороды – единственные в этой части улицы. Но произрастать им тогда оставалось уже недолго. Пару десятилетий спустя здесь стоял 4-этажный каменный дом сенатора барона Веймарна. Александр Федорович провел тут немалую часть своей жизни, которая оказалась весьма длинной: скончался он в 1882 году в возрасте 98 лет...

Барон со своим семейством занимал, разумеется, не все четыре этажа дома. Обитали здесь и другие жильцы, а подвальный этаж занимали арендаторы, подчас весьма примечательные. В 1870-е, например, там работала типография князя Оболенского – предприятие небольшое, но вошедшее в историю. В ней некоторое время печатался известный нам «Гражданин» князя Мещерского. Но главное: именно у Оболенского напечатал Федор Михайлович Достоевский бо́льшую часть своего прославленного «Дневника писателя».

Как известно, «Дневник» этот пережил разные периоды истории. Вначале он печатался на страницах «Гражданина», а потом Достоевский решил издавать его отдельными выпусками – как самостоятельный ежемесячный журнал. Первые анонсы будущего издания появились в газетах на исходе 1875 года. И вот как описывал дальнейшее типографский работник Михаил Александров, хорошо знакомый с Достоевским: «Вскоре после появления этих публикаций в контору типографии кн. В.В. Оболенского, помещавшуюся в подвальном этаже дома № 8 по Николаевской улице, вошел Федор Михайлович...


Улица Марата и окрестности ЗА И ПРОТИВ.

Дом № 8


Князь В.В. Оболенский напомнил ему, что он с ним встречался... Потом, упомянув о появившемся в газетах объявлении о "Дневнике писателя", предложил услуги своей типографии по печатанию этого издания, на что Федор Михайлович ответил, что он для этого-то и пришел сюда, "но не потому, – примолвил при этом он, – что считаю вашу типографию за очень хорошую, а потому, что тут у вас находится дорогой для меня человек – Михаил Александрович Александров, и вот с ним-то я желал бы иметь дело"...

В назначенное время Федор Михайлович пришел в типографию вторично... Он был очень возбужден, и из первых же его фраз было видно, что его в то время озабочивало определение внешнего вида его издания; все же прочее, в общих чертах, уже было обдумано и взвешено им ранее. Поэтому я предложил ему к завтрашнему же дню изготовить примерно заглавную страницу и страницу текста. Предложение это заметно убавило его возбужденность. Он признался, что его особенно озабочивает заглавная страница, но видно было, что забота эта была приятною ему. "Как-то будет она выглядеть? Хорошо ли, красиво ли будет?" – говорил Федор Михайлович и убедительно просил меня отнестись к набору заголовка с особенным вниманием и тщанием, постараться подобрать для него "шрифты пооригинальнее, похарактернее, и не так, чтобы очень мелкие, а повиднее, поярче!". Я, разумеется, обещал постараться...».

Два года печатала типография Оболенского «Дневник писателя». Здесь увидели свет почти все его выпуски за 1876 и 1877 годы – за исключением только одного последнего. Дело в том, что князь В.В. Оболенский неожиданно решил закрыть свое предприятие, и ликвидация дела происходила стремительно. Так что по совету Александрова Достоевский отдал последний выпуск «Дневника» в другую типографию...

Не секрет, что «Дневник писателя» имел исключительный читательский успех, причем читатели разделились на два лагеря – горячих сторонников и непримиримых оппонентов. Таким же неоднозначным было отношение к трудам другого человека, оставившего след в истории дома № 8.

Доктор медицины Лев Бразоль был человеком думающим и энергичным, он не боялся идти на конфликт или высказывать шокирующие мнения. Написал, например, разгромные книги об оспопрививании, где доказывал, что прививки от оспы не только не полезны, но и вредны. «Польза оспопрививания ничем не доказана, в то время как вред, им причиняемый, вне всякого сомнения... Оспенные прививки – одна из главных причин распространения сифилиса в России...». Заодно Бразоль утверждал: «Во всех инфекционных болезнях главными разносчиками заразы являются врачи».

Нетривиальные взгляды!

А потом Лев Евгеньевич стал горячим сторонником и пропагандистом гомеопатии – метода лечения, который принимался далеко не всеми. Чтобы доказать свою правоту, Бразоль читал лекции, писал статьи и книги, участвовал в диспутах. Преимущества гомеопатии отстаивал детально, с цифрами и фактами в руках...

В конце XIX века Лев Бразоль жил на Николаевской ул., 8. Был он тогда председателем российского Общества врачей-гомеопатов, и в этом качестве принял участие в одной памятной акции. Дело в том, что на могиле основателя гомеопатии Самуила Ганемана в Париже не было надгробного памятника. Гомеопаты разных стран создали комиссию по сооружению монумента, и возглавил ее как раз Бразоль.

В июле 1900 года памятник был торжественно открыт.

РАСПУТИН И ЕВРЕИ

После кончины сенатора Веймарна дом № 8 долгое время принадлежал купцу 1-й гильдии Федору Александровичу Алферову, владельцу известного банкирского дома «Ф.А. Алферов». Именно при нем здание было перестроено и обрело нынешний облик. Дату этой перестройки долгое время подсказывали парадные лестницы: на полу при входе на них были выложены цифры «1883». Правда, теперь надписи практически уничтожены временем...

Именно в алферовском доме жил какое-то время Лев Бразоль. А в начале XX века здесь поселился издатель Павел Гершунин со своим семейством, в том числе с сыном Евгением. Евгений Павлович больше известен под фамилией Гершуни; в начале XX века он был гимназистом, а со временем стал известным цирковым режиссером, одним из основателей ленинградского Музея цирка, руководителем фронтового цирка, выступавшего на лестницах Рейхстага 9 мая 1945 года.

Евгений Гершуни прожил почти всю свою жизнь на ул. Марата, 8. А женой его была Мария Блок – та самая, чьи воспоминания мы уже цитировали.

Вот несколько деталей дореволюционного облика дома, запечатленных Евгением Гершуни и опубликованных Марией Блок: «Парадный подъезд был по-настоящему парадным. Внизу сидел швейцар, живший с семьей из 5 человек в каморке под лестницей... По ступеням лежала красная ковровая дорожка, покрытая для чистоты белой полотнянкой. Внизу в нише стояла вешалка, где гости оставляли пальто. На первой площадке большое зеркало. Окна лестницы сделаны из цветных стекол с узорами, нечто вроде входивших в моду витражей».

А вот еще: «На третьем этаже жили мы, а через площадку помещался Скобелевский комитет, почему-то ведавший прокатом кинофильмов – русских и иностранных. Родители познакомились с дирекцией этой конторы, и нас часто по вечерам приглашали на просмотры новых картин. Там был очень уютный небольшой зал, и, сидя за чаем с пирожными, мы смотрели видовые фильмы, драмы и Патэ-журнал, который "все видит и все знает"».

В своих записках Евгений Гершуни не только описал облик дома, но и назвал некоторых его тогдашних жителей. Знаменитость среди них одна – Арон Симанович, секретарь Григория Распутина: он жил в первом этаже и «предоставлял свою квартиру для свиданий с многочисленными поклонницами придворному старцу».

Да, это правда: купец 1-й гильдии, торговец бриллиантами Арон Симанович жил какое-то время на Николаевской, 8! Здесь обитала и вся его немалая семья – в том числе второй сын, которого Распутин излечил от пляски святого Витта. Это событие Симанович много лет спустя описал в мемуарах:

«Распутин вышел к нему из своей комнаты, сел напротив него в кресло, опустил на его плечи свои руки, направил свой взгляд ему твердо в глаза и сильно затрясся. Дрожь постепенно ослабевала, и Распутин успокоился. Потом он вскочил и крикнул на него: "Пошел, мальчишка! Ступай домой, иначе я тебя выпорю". Мальчик вскочил, засмеялся и побежал домой».

Бежать, скорее всего, пришлось с Гороховой улицы (где жил Распутин) сюда – на Николаевскую.

Конечно, бывал на Николаевской, 8, и сам Распутин. Только вот со свиданиями вопрос: куда бы девались в таких случаях многочисленные Симановичи? К тому же есть теперь биографы старца, которые призывают не верить наветам. Уверяют, что Распутин не был так похотлив, как это пытались представить его враги. На эту тему, впрочем, можно поспорить, и масла в огонь обсуждения подбросит еще дом № 70 по улице Марата...

А что пишут историки об Ароне Симановиче? Пишут разное, но сходятся в одном: он был персоной неоднозначной и в своем роде яркой. Прибыв в Петербург из провинции, сумел довольно быстро сколотить капитал. Особенно преуспел в годы Первой мировой. Полиция, наблюдавшая за ним, составила такую характеристику купца: «Хотя и платит купеческие налоги, но, по-видимому, торговлей не занимается, а целью его числиться в купеческом звании является право жительства в столице... Симанович – человек весьма вредный, большой проныра, обладающий вкрадчивыми манерами, способный пойти на любую аферу и спекуляцию».

С Распутиным Симанович познакомился достаточно случайно, но свой шанс использовал на все сто. Он стал незаменимым помощником старца, посредником между ним и многочисленными просителями. При этом сам обрел огромное влияние и большие деньги...

Уже после смерти старца, в эмиграции, Симанович написал книгу «Распутин и евреи» – чрезвычайно красочную, наполненную множеством живописных подробностей. Вот, например, картинка из частной жизни патрона:

«Собственные комнаты Распутина были почти совсем пусты... Только в рабочей комнате стояло несколько кожаных кресел, и это была единственная более или менее приличная комната во всей квартире. Эта комната служила местом интимных встреч Распутина с представительницами высшего петербургского общества. Эти сцены обычно протекали с невозможной простотой, и Распутин в таких случаях соответствующую даму выпроваживал из своей рабочей комнаты словами: "Ну, ну, матушка, все в порядке!"

После такого дамского визита Распутин обыкновенно отправлялся в напротив его дома находящуюся баню. Но данные в таких случаях обещания всегда исполнялись».

Наверное, Симановичу можно верить: распутинская жизнь проходила у него на глазах. Хотя как знать... Серьезные историки, во всяком случае, сильно сомневаются в правдивости его книги.

ДОМ № 10

В ГОСТЯХ У ПОРТНОГО

Воспоминания Николая Лейкина, знаменитого когда-то писателя и купца, начинаются с таких строк: «Родился я в Петербурге, в ночь с 7-го на 8-е декабря 1841 г., по тогдашнему наименованию в Грязной улице, ныне Николаевской, во дворе, в деревянном доме, там, где теперь стоит большой каменный дом под № 10».

Известно, что тот одноэтажный дом принадлежал серебряных дел мастеру Уварову; рождение Лейкина стало самым ярким событием в его истории. Впрочем, вскоре семейство Лейкиных отсюда съехало, так что мы оставим пока Николая Александровича в покое. Мы о нем еще вспомним, да не раз...

Нынешний дом № 10, построенный по заказу купца Щедрова, сменил немало хозяев. В 1910-е годы им владело семейство Квашниных-Самариных, которое здесь же и обитало. Многие члены этой семьи оставили заметный след в истории, и среди них – Евдоким Николаевич Квашнин-Самарин, известный моряк. В Русско-японскую он руководил тралением мин в районе Владивостока, в Первую мировую был военным историографом Морского генерального штаба. Написал труды, не потерявшие значения и ныне...

Но самый яркий эпизод в истории этого дома случился уже при советской власти, перед наступлением нового 1938 года. В конце декабря 1937-го к портному Александру Ивановичу Катуну, жившему здесь в квартире № 3, нагрянули гости. Как ни стеснил визит старого мастера, огорчений по этому поводу он не испытал. Ведь приехал не кто-нибудь – Александр Иванович Куприн!


Улица Марата и окрестности В ГОСТЯХ У ПОРТНОГО.

Дом № 10


Дамский портной Катун пользовался до революции большой популярностью. Он был знаком со многими писателями и артистами. С Куприным Катун дружил с давних пор: Александр Иванович нередко ночевал на квартире у портного (вначале на улице Жуковского, потом на Николаевской), сочинял экспромты на его семейные торжества. А в 1912 – 1913 годах состоялся своеобразный «обмен любезностями»: вначале Куприн праздновал 25-летний писательский юбилей и Катун был его гостем, а потом 25-летие своей трудовой деятельности отметил уже портной – а писатель был у него почетным гостем...

В мемуарах опереточного актера Николая Радошанского есть красочный эпизод, связывающий вместе Куприна, Катуна и Николаевскую улицу. Действие тут происходит в предреволюционную пору.

«Мы возвращались домой вместе с А.И. Куприным и его другом, цирковым артистом клоуном Жакомино. На дворе стоял лютый мороз. Несмотря на теплые меховые шубы, мы поеживались от пробиравшего нас холода. На Николаевской улице (ныне ул. Марата) к нам подошла молодая женщина в ярком не по сезону капоре. Она была легко одета и дрожала от холода. Это была, как тогда говорили, "ночная фея".

"Фея" обратилась к Куприну и что-то пробормотала. А.И. Куприн пристально посмотрел на нее, затем неожиданно снял с себя дорогую шубу с бобровым воротником и накинул на плечи женщины.

Этот поступок так потряс женщину, что она не могла произнести ни одного слова. Слезы катились по ее щекам. Она пыталась схватить руку Куприна, чтобы не то пожать ее, не то поцеловать, но тот ускорил шаги, а потом побежал. Мы нагнали Куприна и втроем зашли к его другу портному Катуну, жившему на этой же улице. Катун оставил Куприна у себя ночевать».

Встреча в 1937 году, после долгого перерыва, не могла не порадовать обоих. Куприн с женой только-только вернулись из многолетней эмиграции, они с жадностью впитывали новые впечатления. Несомненно, Катун стал для Куприна одним из главных проводников по новой советской жизни.

Печалило одно: Куприн тогда уже не мог похвастаться крепким здоровьем. И несмотря на то, что власти предоставили ему самые лучшие условия, дали квартиру, куда уже скоро Куприн переехал от Катуна, прикрепили отличных врачей – Александр Иванович не прожил на родине и года. Неизлечимая болезнь поставила точку в его биографии.

Портной Катун присутствовал на похоронах писателя.

ДОМ № 12

ДОМ КИНО

У этого человека могли поучиться размаху даже американцы. Выходец из провинциальной еврейской семьи Абрам Иосифович Дранков, ставший в крещении Александром Осиповичем, тратил тысячи на создание вокруг себя блистательного антуража. Дорогой автомобиль, гардероб размером в сотню костюмов, свита из арапчонка и корейца, многочисленная прислуга, загулы в элитных ресторанах – все это создавало славу нувориша, живущего и действующего на американский манер.

На фоне всего этого великолепия сам Дранков выглядел достаточно забавно: «Маленький, толстый, толстогубый, с ярко-рыжими волосами, всегда потный, спешащий, жестикулирующий».

Впрочем, Дранкову было чем похвастаться и в профессиональном плане. Человек бешеной энергии, он сумел быстро выбиться в люди. Вначале стал модным столичным фотографом, парламентским фотокорреспондентом европейских газет. Узнав о рождении кино, отдал все силы новому искусству. Как вспоминал его знакомый, «человек он был очень оборотистый... Он очень хорошо понимал, из какого куска дерьма можно сделать миллион».

Миллион Дранков сделал быстро: потому что поспевал быть первым. Первым в России снял игровой фильм на сюжет народной песни «Из-за острова на стрежень». Спустя полтора месяца выпустил на экраны первую русскую комедию – «Усердный денщик». Первым показал кино царской семье. Первым снял на кинопленку Льва Толстого. Есть, кстати, забавная легенда о том, как Лев Николаевич долго отказывался от съемок и как его переубедил Дранков. Со своим аппаратом он спрятался в дощатом туалете Ясной Поляны и приготовился снимать гуляющего Толстого через щель в досках. Действительность превзошла ожидания: появившийся граф направился прямиком в сортир. Правда, попасть туда не смог, только зря дергал ручку двери. После этого Дранков показал свою запись Толстому и его домочадцам и под всеобщий хохот получил право снимать кинохронику...


Улица Марата и окрестности ДОМ КИНО.

Дом № 12


Дранковская «фабрика кинематографических лент», открытая им на волне успеха, не один год находилась в доме на Николаевской ул., 12. Здесь жил и сам пионер российского кино. В то благополучное время Александр Осипович вел себя по-барски и заложил, среди прочего, одну сомнительную кинотрадицию: «Все начинающие киноактрисы не должны были миновать его спальни (если можно так мягко выразиться). И каждая была в нем заинтересована, потому что мечтала стать королевой экрана... Это никогда не удавалось, так как Дранков, как правило, их не снимал».

Но уже довольно скоро дела Дранкова пошли на спад. У него появились серьезные конкуренты, а сам Александр Осипович слишком много тратил денег, слишком беспорядочно вел дела. Впрочем, еще один раз удача ему все-таки улыбнулась: шестисерийная картина «Сонька – Золотая Ручка» приобрела бешеную популярность.

Революция поставила крест на кинокарьере Дранкова: он эмигрировал в Константинополь, где устраивал тараканьи бега, открыл собственный театр-кабаре – но так и не смог добиться серьезного успеха. А потом Александр Осипович очутился в США, где тоже пытался заняться кино, но безуспешно: там хватало своих пионеров. Остаток жизни он провел в Сан-Франциско, где вернулся к занятиям фотографией и никак не роскошествовал (хотя и есть легенда, будто он снова сумел стать миллионером)...

Интересно, что привело Дранкова именно в дом № 12 по Николаевской? Ответ на этот вопрос вряд ли когда-нибудь найдется. Но получилось очень символично, ведь именно этот дом, как никакой другой, на улице Марата связан с историей кино.


Улица Марата и окрестности ДОМ КИНО.

М.П. Домашева. Фотопортрет работы М.А. Шерлинга


С конца XIX века до самой революции домом № 12 владело семейство Фуфаевских. Один из членов семьи, Леонид Фуфаевский, какое-то время жил здесь, и он же перестроил здание по собственному проекту. А историки питерского кинематографа знают: одна из самых известных архитектурных работ Л.Л. Фуфаевского – здание панорамы «Голгофа», которое потом несколько десятилетий было занято кинотеатром «Колизей».

И еще веха: за несколько лет до революции в доме № 12 поселилась актриса Мария Домашева, хорошо известная советскому зрителю по фильму «Депутат Балтики» (жена профессора Полежаева) и другим. Дореволюционной публике Мария Петровна была больше знакома как ведущая актриса Александринского театра, участвовавшая во многих его знаменитых спектаклях...

В этом доме Домашева жила больше тридцати лет.

ДОМ № 14

ОТ РАДИЩЕВА ДО АЛЬТШУЛЛЕРА

«Было это еще в Союзе. Еду я в электричке. Билет купить не успел.

Заходит контролер:

– Ваш билет? Документы?!

Документов у меня при себе не оказалось.

– Идемте в пикет, – говорит контролер, – для установления личности.

Я говорю:

– Зачем же в пикет?! Я и так сообщу вам фамилию, место работы, адрес.

– Так я вам и поверил!

– Зачем же, – говорю, – мне врать? Я – Альтшуллер Лазарь Самуилович. Работаю в Ленкниготорге, Садовая, шесть. Живу на улице Марата, четырнадцать, квартира девять.

Все это было чистейшей ложью. Но контролер сразу же мне поверил. И расчет мой был абсолютно прост. Я заранее вычислил реакцию контролера на мои слова.

Он явно подумал: "Что угодно может выдумать человек. Но добровольно стать Альтшуллером – уж извините! Этого не может быть! Значит, этот тип сказал правду".

И меня благополучно отпустили».

Сергей Довлатов. «Записные книжки».


Улица Марата и окрестности ОТ РАДИЩЕВА ДО АЛЬТШУЛЛЕРА.

Дом № 14


Интересно, почему Сергей Довлатов назвал именно такой адрес: ул. Марата, 14. Знал ли, что у этого дома особенная история, тесно связанная с литературой и с книгами? Или просто сказал по наитию?

Ответа на этот вопрос нет, хотя знать о прошлом дома №14 Довлатов вполне мог. Висит же с 1949 года на фасаде здания мемориальная доска:

«В этом доме

с 1775 г. по 1790 г.

жил

выдающийся русский

писатель-революционер

Александр Николаевич

РАДИЩЕВ

Здесь

он напечатал в собственной

типографии книгу

"Путешествие из Петербурга в Москву"»

Доска, к слову сказать, полна ошибок. И пунктуационных (отсутствие точек, кавычек в названии книги) и исторических. Ну не жил тут Радищев с 1775 года!


Улица Марата и окрестности ОТ РАДИЩЕВА ДО АЛЬТШУЛЛЕРА.

Биография писателя давно написана, притом весьма подробная – и в ней дому на Грязной улице уделено солидное место. Известно, что вначале в этих краях жило семейство Рубановских, а когда Радищев женился на Анне Васильевне Рубановской, то поселился вместе с новыми родичами. Участок Рубановских был немаленький, от Грязной улицы он шел чуть ли не до Лиговки. Супруги Радищевы жили поначалу в деревянном доме, стоявшем в глубине участка – и лишь в начале 1780-х Александр Николаевич решил строить собственное жилище.

Тогда-то и был возведен двухэтажный каменный дом фасадом на Грязную улицу. При доме были сад с многочисленными деревьями, пруд, березовая аллея.

Много всего пережил Радищев в доме на Грязной. Тут рождались его дети, тут скончалась вскоре после родов его жена. Сын Радищева записал потом со слов отца печальные подробности: «Вдруг в одно утро ударили в трещетки по причине случившегося пожара. В Петербурге было тогда такое обыкновение. Анна Васильевна была пуглива, нрава впечатлительного и хотя веселого, но скоро переходила к грусти. Медики говорили, что молоко поднялось кверху и она, еще слабая, не могла перенести этого кризису».

Все эти годы Радищев писал «Путешествие из Петербурга в Москву». А когда счел книгу готовой, купил печатный станок и литеры – и создал на втором этаже дома небольшую типографию. Для пробы отпечатал «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске, по долгу звания своего», а потом уже принялся за «Путешествие».

Скандал по выходе книги был велик. В гнев пришла сама Екатерина II. В августе 1790 года Радищева арестовали, потом – суд, смертный приговор и замена его на ссылку в Илимск.


Улица Марата и окрестности ОТ РАДИЩЕВА ДО АЛЬТШУЛЛЕРА.

А.Н. Радищев


Почему расправа оказалась столь суровой, читатель может узнать из множества посвященных Радищеву книг. А нам здесь вряд ли стоит пускаться в исторические дискуссии. Приведем лишь мнение о радищевской книге одного весьма авторитетного читателя – Александра Пушкина. «"Путешествие в Москву", – причина его несчастия и славы, есть, как уже мы сказали, очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге. Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы».

И еще, тоже пушкинское: «Какую цель имел Радищев? Чего именно желал он? На сии вопросы вряд ли бы мог он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли его книгу и забыли ее, несмотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения... Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви».

НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ГОЛОС

Через семь лет после выхода «Путешествия из Петербурга в Москву» в газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилось объявление: «Продается каменный господ Радищевых дом с деревянного, довольно обширною... пристройкою со всеми к дому принадлежащими службами и с фруктовым садом; также продается при нем довольно пространное место».


Улица Марата и окрестности НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ГОЛОС.

А. С. Даргомыжский


Покупателем стал тогда генерал-майор Корсаков, и с этого момента радищевский дом стал переходить из рук в руки. Менял он не только хозяев, но и жильцов. По предположению историков, именно здесь обитало в 1832 – 1836 годах семейство Даргомыжских – и в том числе Александр Даргомыжский, будущий знаменитый композитор.

Вообще точный адрес Даргомыжских неизвестен, а указанием на Грязную улицу стали воспоминания одного из друзей Даргомыжского Владимира Соколова. Тот много лет спустя ехал с композитором на извозчике; дело было ночью, и случилась вот какая сцена:

«Дорогой мы, конечно, разговаривали. Уже мы были близко Моховой, где жил Александр Сергеевич. Вдруг извощик поворачивается к нему, и говорит: "А позвольте, барин, спросить вас: ведь вы Александр Сергеевич Драгомыцкий!" – "Да, отвечал он, а ты как меня знаешь?" – "Да ведь вы прежде изволили жить на Николаевской улице, когда она еще называлась Грязною". – "Да, жил; да ведь это когда же было? Я уж лет 15 как живу на Моховой". – Правда, барин, это давно было. Вы жили в доме... (тут извощик назвал фамилию домовладельца), а подле него был извощичий двор, на котором жил я. Вы и сестрица ваша, Софья Сергеевна, часто присылали на наш двор лакея за извощиком, и я много раз возил вас и вашу сестрицу". – "Хорошо; да как же ты теперь то узнал меня? через столько лет, ночью, в темноте"? – "А по голосу, батюшка, по голосу"...».

К этой сцене Соколов дает свой комментарий: «Здесь, кстати, замечу, что у Даргомыжского был странный голос, подобного которому я никогда ни прежде, ни после не слыхивал. Это был какой-то хрип, смесь звука детского голоса с звуком голоса взрослого человека, который осип. Это произошло от того, как он сам мне рассказывал, что когда ему было около 18 лет, то он нечаянно застудил явившуюся у него корь. Сыпь перешла на легкие, и он только каким-то чудом спасся от смерти. Но после этого у него навсегда остался этот странный звук голоса».

Вот так «пискливое сопрано» Даргомыжского позволило историкам установить, что композитор жил на Грязной. Только вот в каком доме? По адресным книгам было выяснено, что извозчичий двор находился во дворе дома № 12. Из этого родился вывод, что Даргомыжские жили либо в доме № 10, либо в доме № 14. Поселить состоятельную семью в одноэтажный дом Уварова (№ 10) историки не решились. Значит, осталось одно – радищевский дом!

Каким был Александр Сергеевич Даргомыжский в те годы, которые он провел на Грязной? Молодой чиновник, уже добившийся успехов по службе. Светский молодой человек, завсегдатай многих салонов. «Очень бойкий фортепьянист». Именно в эти годы Даргомыжский подружился с Глинкой, встречался и говорил с Пушкиным. Словом, стал человеком известным, хотя об истинных его дарованиях подозревали еще немногие...

Вполне мог общаться Даргомыжский и с другом Пушкина, тогдашним министром юстиции Дмитрием Дашковым. Дмитрий Васильевич был одним из немногих людей, о ком современники всегда отзывались с уважением. Он не только дружил с Пушкиным, но и состоял в числе основателей знаменитого «Арзамаса», имея там прозвище Чу...

Имя Дашкова упомянуто тут не случайно. Хотя министр уже вскоре ушел из жизни (всего-то пятидесяти лет от роду), члены его семьи вписали в историю дома № 14 несколько страниц. В самой середине XIX века хозяйкой дома была вдова Дашкова, а потом дочь Анна, вышедшая за генерал-адъютанта Адама Ржевуского.

Новоиспеченная госпожа Ржевуская принялась за перестройку дома по проекту зодчего Карла Андерсона. Именно тогда фасады здания были оформлены в стиле необарокко. И если в радищевском доме числилось девять окон по фасаду, то с 1850-х годов в нем стало по фасаду 17 окон.

Увы, век Анны Дмитриевны Ржевуской оказался еще короче, чем век ее отца: она скончалась 26 лет от роду. И дом снова начал переходить из рук в руки. Были и новые перестройки, после которых здание стало четырехэтажным и приобрело нынешний облик...

А с конца XIX века это был уже не только жилой дом, но и настоящий промышленный центр. Здесь работали самые разные предприятия. На исходе XIX столетия тут находилась обувная фабрика, в начале века XX – «Петербургская прядильня искусственной шерсти». А в советские годы и того краше: в 1920-е – мыловаренный завод «Арс» и мастерская пластыря для крыш, а в начале 1930-х – крахмально-терочный завод кооператива «Вкуспром»...

СУД И БЫТ

Судебная тема уже мощно прозвучала в истории дома № 14. Под судом был Радищев, министром юстиции трудился Дашков... Но это еще не все. В XX столетии к этим сюжетам прибавился еще один, заслуживающий нашего внимания.

С предреволюционных лет среди жильцов дома № 14 был известный юрист присяжный поверенный Яков Самуилович Гурович. После революции он оставил адвокатскую практику, но в 1922 году ненадолго вернулся к ней. Причиной тому был процесс по делу петроградского митрополита Вениамина и его сподвижников: тех обвиняли в сопротивлении изъятию церковных ценностей.

Поначалу Яков Самуилович отказался участвовать в процессе: опасался, что возможный проигрыш дела адвокатом-евреем послужит всплеску антисемитских настроений. Тогда митрополит сам обратился к Гуровичу с просьбой взять дело в свои руки – сказав, что полностью ему доверяет.

Как вспоминал современник, «митрополит в своем обращении к Я.С. Гуровичу говорил, что нужно защищать не его, митрополита Вениамина, а церковь, что лично он верит ему и просит отложить все страхи и опасения, принять на себя защиту. Гурович дал окончательное согласие. В связи с принятием на себя защиты Гуровичу пришлось долго задержаться в Трибунале. Вернулся домой только около 12 часов ночи. Несмотря на полуночный час, застал дома массу народа – родственники и друзья заключенных пришли просить взять на себя защиту. Гурович ответил отказом. "Я взялся защищать владыку-митрополита и поэтому не могу уже взять ничьей защиты". И присутствовавшие, забыв о своем, просили его приложить все усилия к тому».

На процессе Гурович вел себя мужественно, не боялся вступать в открытый конфликт с обвинителями. Его итоговая речь длилась несколько часов и произвела на слышавших ее сильнейшее впечатление. Заканчивалась она, по свидетельству очевидцев, такими словами: «Доказательств виновности нет, фактов нет, нет и обвинения... Что скажет история? Изъятие церковных ценностей в Петрограде прошло с полным спокойствием, но петроградское духовенство – на скамье подсудимых, и чьи-то руки подталкивают их к смерти. Основной принцип, подчеркиваемый вами – польза советской власти. Но не забывайте, что на крови мучеников растет церковь... Больше нечего сказать, но и трудно расстаться со словом. Пока длятся прения – подсудимые живы. Кончатся прения – кончится жизнь...».

Да, исход суда был предрешен до его начала. Митрополита и нескольких его соратников расстреляли. А Яков Гурович вскоре после окончания суда эмигрировал; свои дни он окончил во Франции...

Напоследок – еще один сюжет из истории дома № 14, не столько судебный, сколько криминальный. В книге ветерана МВД Данцига Балдаева «Татуировки заключенных», вышедшей в 2001 году, зафиксирована одна весьма красочная татуировка со словами «Слава КПСС!» и «Мне коммунисты нужны как моей п... будильник» (цензурное отточие внесено автором этих строк).

Комментарий Балдаева к рисунку гласит: «Хулиганская татуировка пьяницы и проститутки, судимой по ст. 206 УК РСФСР за хулиганство. Носительница была убита ударом бутылки по голове во время пьяной драки в притоне на ул. Марата, 14, в Ленинграде в 1968 году. Нижняя часть живота».

Экзотическое дополнение к истории радищевского дома!

ДОМ № 16

ДАМСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

Детская площадка перед домом № 16 – слабое напоминание о когда-то находившемся здесь саде генеральши Комаровой. На планах пушкинской поры сад этот виден отчетливо: большой, с аллеями, далеко уходящий вглубь участка. Стояли на участке Комаровой и солидные каменные дома – один по красной линии улицы, другой в глубине участка.


Улица Марата и окрестности ДАМСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ.

Дом№ 16


Именно у Комаровой квартировал в 1820-е соученик Пушкина по Лицею барон Модест Корф. В те годы Корф был еще молод, и о карьерных вершинах мог только мечтать. Но все у него сложилось благополучно. На пороге своего сорокалетия он записал в дневнике характеристики некоторых лицеистов и в том числе собственную: «Способности обыкновенные. Недостаток их выкупается большим трудолюбием. Человек, про которого вообще нельзя сказать ничего особенного – ни в хорошую, ни в дурную сторону, словом, человек средний, но которому всегда и вовремя благоприятствовало необычайное счастье...»


Улица Марата и окрестности ДАМСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ.

М.А. Корф


Счастье и вправду было необычайное: начав со скромных должностей, Модест Андреевич сумел стать камергером, статс-секретарем, членом Государственного совета, доверенным лицом императора Николая I, инициатором создания и членом негласного цензурного комитета. На последней должности ему довелось пережить памятный, вошедший в историю цензуры конфуз.

...Осенью 1848 года в Петербург прибыла знаменитая балерина Фанни Эльслер. Балетоманы северной столицы были в восторге: она поразила их «реальностью драматической игры и большой редкостью для немки – экспрессией и огнем в танцах». Дальше успех шел по нарастающей. Пару сезонов Эльслер танцевала в Петербурге, затем отправилась покорять вторую российскую столицу – Москву, и там тоже преуспела. Как отмечал Модест Корф в своих записках, «восторг достиг совершенного неистовства, переступившего даже пределы приличия. Так, из-под ее экипажа выпрягали лошадей и возили на себе, причем должностные лица садились на козлы, на запятки... Петербургская публика знала, что такие неуместные выходки возбудили большое неудовольствие государя...».

Неудивительно, что в марте 1851 года официозная петербургская газета «Северная пчела» выпустила целый залп по загулявшим москвичам. Залп поэтический.

...В Москве – сырная неделя. Прохожий, видя «несметное множество» экипажей и пеших, рвущихся к театру, недоумевает:

Куда народ наш православный
Стремится с радостью такой?
Не торжество ль победы славной
России-матушки святой?
<...>
Зачем народ наш православный
На сырной вдруг затеял пир?
Аль прибыл к нам наш царь державный,
Наш европейский богатырь?
Отвечает ему умудренный жизнью старик:
Какой тут царь! А лишь приманкой
В киатер сатана завлек,
Прельстить нас хочет басурманкой,
Что ноги мечет в потолок.
Прохожий в отчаянии:
Знать нет грехам твоим и счету,
О греховодница Москва!
Что ты бесовскому причету
Готовишь ныне торжества.

Стихотворение было куда длиннее, но смысл его весь – в приведенных строках. В Петербурге, прочитав эти вирши, стали поговаривать, что напечатаны они по повелению самого Николая I.

А вот Модест Корф, прочитав стихотворение, задумался. Конечно, стихотворение верноподданническое – но правильное ли оно? Можно ли упрекать всю Москву в «этих смешных излияниях восторга» – ведь это просто-таки «огорчительно для самой большей части московских жителей».

Бдительность превыше всего! По настоянию Корфа цензурный комитет обсудил стихи и решил определенно: они содержат в себе «может статься, и справедливое, но весьма, однако же, резкое порицание всего московского населения». И главное – стихи неразумно сопоставляют похвалы восторженных балетоманов с «общими, священными чувствами верноподданической любви и преданности, за которые вся Москва удостаивалась всегда изъявлений монаршего благоволения».

Свое заключение бдительный комитет представил на рассмотрение императора. Но почестей не снискал. Монаршая резолюция сообщала: стихотворение это «напечатано с моего дозволения, как полезный урок за дурачества части московских тунеядцев».

«Излишнее усердие не всегда бывает полезным», – сделал вывод из этой истории историк Н.К. Шильдер. Впрочем, это как сказать. Карьере Корфа ведь излишнее усердие ничуть не помешало. Даже наоборот: вскорости он получил в дополнение к своим постам новый – директора Публичной библиотеки.

ИСЦЕЛИСЯ САМ

Свой нынешний облик дом № 16 получил на исходе царствования Александра II. Военный инженер, гласный Городской думы Дмитрий Викторович Покотилов включил в новую постройку старые здания генеральши Комаровой. Он и сам поселился здесь, и к тому же долгое время владел домом.

Разные люди жили на Николаевской ул., 16. А на рубеже XIX и XX столетий оказалось вдруг так, что здесь поселились сразу пять медиков разных специальностей. Причем были в их числе два весьма известных врача.

Почетный лейб-медик Николай Иванович Быстров прожил на Николаевской несколько последних лет своей жизни. Знаменитый педиатр, он лечил детей не только из царской семьи, но старался помочь менее обеспеченным. Во врачебной среде он пользовался большим уважением, был первым председателем столичного Общества детских врачей, профессором кафедры детских болезней в Военно-медицинской академии...

В отличие от Быстрова, женщина-врач Мария Михайловна Волкова жила на Николаевской ул., 16, недолго. Громких званий она не имела, но популярностью пользовалась немалой – хотя бы потому, что выпускала книжку за книжкой. «Гигиена девушек», «Курс гигиены для женских гимназий», «Полная гигиена женщины», «О влиянии велосипеда на здоровье женщины»...

Впрочем, как и у Корфа, это были лишь подступы к настоящей славе.

Еще в бытность свою на Николаевской Волкова проявляла склонность к полноте. А с каждым годом ситуация продолжала усугубляться. Когда вес ее достиг «почтенной тяжести в 5 пудов 17 фунтов» (без малого 90 кг), Волкова задумалась над тем, как похудеть. Обычные рецепты ее не устраивали: поездки на воды, прием внутренних лекарств казались ей мерами временными. Потому она решила пойти собственным путем. Выработала особую систему гимнастики, дополнила ее специальной диетой и потихоньку, за два с лишним года сбросила почти семнадцать килограммов.

Следом уже знакомые Марии Михайловны опробовали метод на себе и тоже успешно. К процессу похудания подключились пациенты Волковой. И полетели слухи по столице и за ее пределы!

А в 1909 году неподалеку от станции «Уусикиркко» (ныне Каннельярви) Волкова открыла «санаторию для толстяков». Об этом заведении писала чуть ли не вся российская пресса. Популярный журнал «Огонек» рассказывал подробности: «Из специальных приспособлений пока построено помещение для воздушных ванн и гимнастики без костюмов, баня, в которой толстяки будут два раза в неделю обмываться горячей водой, и аппараты для паровых ванн».

Увы, с этим заведением что-то не сложилось. То ли конкуренция на Карельском перешейке была слишком велика, то ли Волкова оказалась неудачливым коммерсантом – жизнь «санатории» выпала не слишком долгая. Но одно дело она все-таки сделала: благодаря ей о Марии Волковой узнали даже те, кто никогда о ней не слыхал...

Напоследок – напоминание о еще двух именах в истории дома № 16, в нашей книге уже звучавших.

Первое имя – Клавдия Лукашевич. Популярная писательница, она составляла детские хрестоматии и календари, которые пользовались до революции огромной популярностью. Ее перу принадлежали многочисленные повести, рассказы, пьесы...

В доме № 16 Клавдия Владимировна прожила два десятка лет. Здесь она пережила и успех, и тяготы. Когда советские власти предложили ей переделать свои повести «в духе времени», Лукашевич отказалась наотрез. Итогом стала не отступавшая в последние годы жизни нужда.

И еще один факт, нам уже известный. Четыре года (1910 – 1914) в 20-й квартире этого дома жила семья Шостаковичей вместе с маленьким Митей, будущим великим композитором...

ДОМА №№ 18, 20

ИЗЯЩНО, МЕТКО, ГРАЦИОЗНО...

Дом № 18 оставил в городских летописях скромный след. Правда, владел им с конца XIX столетия до революционных времен человек известный и влиятельный – адвокат и промышленник Эммануил Семенович Мандель. Он был директором Сибирского торгового банка и Русского страхового от огня общества, членом многих правлений – в том числе Калашниковского пиво– и медоваренного завода, который варил очень популярное в столице пиво, продававшееся в бутылках и в бочках. Жил Эммануил Мандель здесь же, на Николаевской.

«Весь Петербург» на 1905 год позволил обнаружить и еще одну страницу истории дома. Здесь обитал некто Михаил Фомич Сколыш, предоставлявший горожанам редкие тогда услуги легкового «моторного извоза». Иными словами, возивший их на такси. Таких заведений в столице было всего-то три, и одно из них – на Николаевской ул., 18...

А вот дом № 20 может рассчитывать на куда большее внимание. Потому что в его биографии есть целых три примечательные страницы.

Беляевы – фамилия распространенная. И очередной Беляев в нашем тексте никак не связан с уже знакомыми нам купцами. Этот происходил из дворянской семьи, да и карьеру сделал совсем на другом поприще.


Улица Марата и окрестности ИЗЯЩНО, МЕТКО, ГРАЦИОЗНО...

Дом № 18


Юрий Дмитриевич Беляев писал для театра и о театре. Недоучившийся гимназист, бросивший учебу в 5-м классе, он сумел стать одним из самых влиятельных театральных критиков страны. И непременным сотрудником авторитетной газеты «Новое время».

Артист Николай Ходотов причислял Беляева к близким друзьям Шаляпина, Комиссаржевской, Марии Савиной, Мамонта Дальского и других выдающихся артистов. И он же писал о Беляеве-рецензенте: «изящно и метко писал он порой свою рецензию, и по легкому, фривольному рисунку ее пленительно извивалась шутка, иногда добродушная, а иногда зло кусавшаяся и ядовитая, как змеиное жало».

Беляев и сам писал пьесы, и тут уже другие рецензенты оттачивали на нем свои перья и источали яд. Хотя чаще его пьесы вызывали вполне приязненный прием. «Прелестно», «мило», «грациозно» – вот определения, применявшиеся к ним.


Улица Марата и окрестности ИЗЯЩНО, МЕТКО, ГРАЦИОЗНО...

Дом № 20


Юрий Беляев жил на Николаевской в 1910-е годы, в предгрозовое время. Интересно, случайно ли в ту же пору в доме № 20 обосновался Союз драматических и музыкальных писателей? Эта влиятельная организация родилась под эгидой Русского театрального общества, а функции ее были просты: охрана авторских и прочих прав господ сочинителей. Союз выдавал разрешение на исполнение произведений своих членов, затем собирал гонорары и сам выдавал их авторам. «Прием и выдача денег производится ежедневно от 11 до 2 часов дня».

Союз не прекратил работы и после революции. Да и адреса не сменил, только чуть-чуть обновил имя. В советские 1920-е на улице Марата, 20, помещалось уже Ленинградское общество драматических и музыкальных писателей «Драмсоюз». В членах его состояли больше 1200 человек, а во главе правления стояли в разные годы композитор Александр Глазунов и историк Павел Щеголев...

Музыкальная тема уже зовет нас перейти к дому № 22-24, в истории которого тоже нашлось место музыкантам. Однако нам надо чуть задержаться: мы не назвали еще одного жильца дома № 20, безусловно достойного упоминания. В середине XX столетия – до 1960 года – здесь жил замечательный исследователь русского фольклора Владимир Яковлевич Пропп.

Всем, кто всерьез интересуется отечественным народным творчеством, известны книги Проппа. А две его знаменитых работы – «Исторические корни волшебной сказки» и «Русский героический эпос» – вышли в бытность его жильцом дома № 20...

ДОМ № 22-24

НА ПУТИ К ХРАМУ. ЕДИНОВЕРЧЕСКОМУ


Улица Марата и окрестности НА ПУТИ К ХРАМУ. ЕДИНОВЕРЧЕСКОМУ.

Дом № 22-24


Но вот и дом под двойным номером 22-24! Как обещано, сначала – о музыке. В начале XX века среди обитателей дома были люди, хорошо известные в творческих кругах. Здесь в квартире № 16 много лет прожил известный скрипач Виктор Вальтер. Почти четверть века он был концертмейстером оркестра Мариинского театра, а попутно приобрел известность как музыкальный критик, автор многих книг.


Улица Марата и окрестности НА ПУТИ К ХРАМУ. ЕДИНОВЕРЧЕСКОМУ.

С.М. Ляпунов


Другим многолетним обитателем дома был композитор и дирижер Сергей Михайлович Ляпунов, имя которого сейчас подзабыто. Он, конечно – не великий композитор, но талант его несомненен. С.М. Ляпунов написал больше сотни романсов, множество других произведений, был близок к «Могучей кучки» и к уже знакомому нам Тертию Филиппову: Тертий Иванович организовывал экспедиции для записи народных песен, а Ляпунов возглавлял одну из этих экспедиций...

Вообще дом № 22-24 выделяется на улице Марата своим внешним обликом. Массивный, громоздкий, с отделкой фасадов в европейском вкусе: даже странно, что архитектор Иван Петрович Володихин именно таким выстроил дом при единоверческой церкви. Этот дом легче представить себе где-нибудь во Франции, чем при храме ревнителей старорусских традиций (единоверцы – это те старообрядцы, которые стремились к объединению расколовшихся церквей и сами вернулись под начало Русской православной церкви, сохранив при этом свои обряды). Впрочем, и сама Никольская единоверческая церковь по архитектуре весьма своеобразна, но об этом чуть позже...

Не всегда единоверцы располагали таким солидным зданием. В середине XIX века дом при их храме был невелик, и с каждым годом это обстоятельство приносило все больше проблем. У Никольской церкви имелись свои благотворительные заведения, надо было где-то селить священников, да и доходы от дома хотелось бы получать. Поэтому единоверцы задумались о расширении своих владений и в конце концов осуществили замысел.


Улица Марата и окрестности НА ПУТИ К ХРАМУ. ЕДИНОВЕРЧЕСКОМУ.

В новом доме, построенном в первые годы XX века, места хватило всем. Перед революцией здесь работали и богадельня для престарелых женщин, и женская гимназия вместе с реальным училищем единоверческого братства. Жили в доме и священники, и в их числе настоятель Никольской церкви в предреволюционные времена отец Симеон Шлеев, погибший в Уфе через несколько лет после революции, а в 2000 году причисленный к лику святых.

А про еще одного коллективного обитателя дома № 22-24 читатель может без труда узнать сам – подойдя лишь к этому зданию. На фасаде его висит небольшая мемориальная доска с текстом:

«В этом доме

в 1905-6 г. г.

помещался

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ

СОЮЗ ПОВАРОВ

гор. С.-Петербурга

Лен. губ. отдел проф. союза раб. нарпит и общежитий СССР. 13/ХII 1925 г.»

Не будем комментировать жизнь профсоюза поваров, а про доску заметим: в 1920-е в Ленинграде появилось великое множество таких памятных надписей – в честь существовавших некогда профсоюзов кожевников, портных, трактирщиков, приказчиков, табачников, металлистов и так далее. И что удивительно, большинство этих досок сохранились доныне...

А советские годы пополнили летопись дома № 22-24 еще одной строкой, достойной упоминания. В 1920-е годы здесь проживал скромный маклер ленинградской Фондовой биржи Лев Наумович Рабинович. В историю он вошел благодаря последней, весьма печальной странице своей биографии. 17 февраля 1926 года Рабинович был арестован органами ОГПУ, затем его этапировали в Москву, где Коллегия ОГПУ приговорила маклера к высшей мере наказания.

В чем же была вина биржевого маклера? Волею судеб он оказался замешан в дела государственные. Читатель слышал, наверное, о «золотом червонце», введенном в оборот в 1920-е годы. Задачей червонца было выправить положение в советской экономике. Чтобы дело шло успешнее, в наркомате финансов создали Особый отдел, который в строжайшей тайне занимался валютными интервенциями: продавал золотую монету на рынке. К этой работе отдел привлекал очень немногочисленных проверенных биржевиков. В их числе оказался и Лев Рабинович.

А в 1926 году Особый отдел попал под огонь ОГПУ. Полагают, что причиной тому стала большая политика: недавний глава наркомфина Сокольников перешел в оппозицию к Сталину, а Особый отдел мог дать компромат на бывшего шефа.

Не дал. И поплатился за это. Начальника Особого отдела Льва Волина приговорили к расстрелу за превышение полномочий, использование служебного положения в личных целях и так далее. А ленинградского маклера Льва Рабиновича – за использование личных связей с работниками наркомата финансов и биржевиками.

Приговор привели в исполнение без отсрочки.

ДОМ № 24a

«ПРЕВОСХОДНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ЗОДЧЕСТВА»?

Есть ли в петербургской архитектуре более странный храм, чем Никольская единоверческая церковь? Возведенная в пушкинское время Авраамом Мельниковым, она способна вызвать у непредвзятого зрителя недоумение. Лучшие произведения классицизма в основе своей ясны и просты: возьмем хотя бы широко раскинувшийся Главный штаб или монументальный Александринский театр. Оформление в них подчинено общей ясной идее. А здесь все наоборот: нагромождение объемов и колонн, лишенное чувства меры.

Впрочем, оговорю сразу: все это – личное мнение автора. А вот современники Мельникова относились к Никольской церкви с уважением. Еще храм был в проекте, а журналисты уже уверяли читателей: «Это превосходное произведение зодчества». Во время строительства восторги печатно изливал Василий Иванович Григорович, художественный критик и отец писателя: «Старообрядческая церковь, сооружаемая здесь в Петербурге по проекту Мельникова, есть одно из лучших произведений новейшей архитектуры в России и, смело скажу, не отколь не заимствованное. В сей церкви один только недостаток: она не из мрамора; если же и есть другие, то они ничтожны».

Может быть, современники и правы. Одно смущает в их похвалах: известно, что в те годы о новых постройках в столице писали только одобрительно, а чаще всего восторженно. Таковы были негласные цензурные правила. Какова же цена этим комплиментам?


Улица Марата и окрестности «ПРЕВОСХОДНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ЗОДЧЕСТВА»?

Дом № 24а. Никольская единоверческая церковь в начале XX века


Но хватит об архитектуре. Так или иначе, Никольскую церковь построили в целом к 1827 году – и Пушкин, бывая у своей сестры в гостях, не мог не видеть этот храм.

Пять лет спустя, в 1832-м, появились и две часовни при церкви. Их возвели в память об избавлении города от холеры, грянувшей годом раньше. Та эпидемия, напомню, была крупнейшей в истории Петербурга: в день умирали до шестисот человек, а всего зарегистрировали 9448 больных, половина из которых умерли...

С момента своего освящения Никольская церковь стала одним из двух крупнейших единоверческих храмов столицы. Недостатка в прихожанах она не испытывала – хотя бы потому, что многие купцы-единоверцы жили и торговали неподалеку. Среди ревностных прихожан церкви был и князь Алексей Алексеевич Ухтомский, знаменитый физиолог, в будущем академик. Он входил также в совет созданного при церкви единоверческого братства и заведовал реальным училищем, работавшим под эгидой братства.


Улица Марата и окрестности «ПРЕВОСХОДНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ЗОДЧЕСТВА»?

Дом № 24а


В судьбе Ухтомского вообще плотно переплелись наука и религия. Выпускник Духовной академии и Университета, он много занимался физиологией животных и участвовал в церковной общественной жизни. В 1920-е принял тайный монашеский постриг и был избран академиком АН СССР.

В те же 1920-е годы Ухтомский состоял старостой Никольской церкви, которая лишилась немалой части прихожан, но продолжала действовать. В ту пору посещала храм Анна Ахматова; на этот счет есть запись литератора Павла Лукницкого:

«1928. 28 апреля.

Гулял с А.А. По ее желанию отправились в единоверческую церковь (на Пушк. или Никол, ул.) чтоб послушать пение. На служба там уже кончилась, и мы пошли домой. Дорогой А.А. говорила о православии и сказала, что хочет переходить в единоверчество, хоть и нехорошо изменять чистому православию. Но очень уж оно изменило самому себе, а в единоверчестве – крепость и неизменность остались прежними».

Когда закрыли Никольскую церковь, точно не известно. Один авторитетный справочник уверяет, что случилось это в июне 1931 года ввиду того, что вездесущее ОГПУ обнаружило здесь «замурованные в стенах ценности». Называется даже вес этих ценностей – 650 кг. Другой не менее авторитетный справочник уверяет, что закрыли церковь в августе 1932-го. Как бы то ни было, священники храма попали под суд и в лагеря, здание отдали вначале Театру рабочей молодежи (под мастерские), а потом музею Арктики. И началась активная перестройка церкви под нужды нового заведения...

Музей открылся для публики в январе 1937 года. Был он тогда единственным в мире, а потому весть о нем прошла по всему миру. Сюда приносили, привозили, присылали уникальные экспонаты. Например, легендарную палатку Папанина с первой научной дрейфующей станции «Северный полюс».

Для экскурсантов, впрочем, все это уникальное служило лишь закуской к главному. «Музей Арктики ставит своей задачей наглядный показ... грандиозности тех работ, которые производит Советское правительство в полярных областях Союза ССР». Поэтому на папанинскую палатку у экскурсантов уходило меньше времени, чем на знакомство с «ленинской национальной политикой на Крайнем Севере».

А на исходе 1950-х, когда началось освоение Антарктиды, название музея пополнилось вторым континентом: он стал именоваться музеем Арктики и Антарктики...

Музей в здании Никольской церкви работает и сегодня. В нем экспонируется не только палатка Папанина, а также сани экспедиции Роберта Скотта, участники которой в 1912 году достигли Южного полюса; штурвал арктического ледокола «Ермак»; да и еще много чего. Только вот судьба церкви сегодня под вопросом. Уже давно тянется конфликт между музеем и верующими, которые намерены возвратить себе храм. Пока что (осень 2011 года) им отдана лишь одна из часовен.

Как повернутся события дальше, покажет только время...

КУЗНЕЧНЫЙ ПЕРЕУЛОК

Вот мы и дошли до первого большого «водораздела» на нашем пути. Кузнечный переулок – одна из самых старых и самых знаменитых улиц в этой части города. Название свое переулок получил от Кузнечной слободы, находившейся у самой Лиговки. К Дворцовым слободам Кузнечная не имела никакого отношения: она появилась существенно раньше и была обязана рождением обилию ямщиков в этих краях. Где ямщики, там и лошади. Где лошади, там подковы, а значит, и кузнецы...

В Кузнечном переулке много примечательных мест. Главное из них, бесспорно, – дом № 5 на углу Кузнечного и бывшей Ямской улицы, ныне улицы Достоевского: здесь жил и написал «Братьев Карамазовых» Федор Михайлович Достоевский, здесь он ушел из жизни. Юрист Анатолий Федорович Кони вспоминал о тех скорбных днях:

«Я поехал поклониться его праху. На полутемной, неприветливой лестнице дома на углу Ямской и Кузнечного переулка, где в третьем этаже проживал покойный, было уже довольно много направлявшихся к двери, обитой обтрепанной клеенкой. За нею темная передняя и комната с тою же скудной и неприхотливой обстановкой, которую я уже видел однажды. Федор Михайлович лежал на невысоком катафалке, так что лицо его было всем видно. Какое лицо! Его нельзя забыть... На нем не было ни того как бы удивленного, ни того окаменело-спокойного выражения, которое бывает у мертвых, окончивших жизнь не от своей или чужой руки. Оно говорило – это лицо, оно казалось одухотворенным и прекрасным... Тление еще не успело коснуться его, и не печать смерти виднелась на нем, а заря иной, лучшей жизни как будто бросала на него свой отблеск... Я долго не мог оторваться от созерцания этого лица, которое всем своим выражением, казалось, говорило: "Ну да! Это так – я всегда говорил, что это должно быть так, а теперь я знаю..." Вблизи гроба стояла девочка, дочь покойного, и раздавала цветы и листья со все прибывавших венков, и это чрезвычайно трогало приходивших проститься с прахом человека, умевшего так тонко и с такой "проникновенной" любовью изображать детскую душу».


Улица Марата и окрестности КУЗНЕЧНЫЙ ПЕРЕУЛОК.

Кузнечный переулок


Похороны великого писателя стали крупнейшим событием общественной жизни; в траурной процессии участвовали десятки тысяч людей. Музей Достоевского, открытый в доме на Кузнечном в 1971 году, привлекает в Кузнечный переулок потоки туристов, в том числе из-за рубежа.

Вправо от нас находится известный всему городу Кузнечный рынок, построенный в советские 1920-е годы.

А если взглянуть налево, в створе переулка можно увидеть громадный и отчего-то очень чтимый горожанами дом Перцова. Когда-то отсюда начиналась березовая Владимирова роща: она шла вдоль Лиговского канала примерно от нынешнего дома Перцова в сторону Обводного канала. На месте же самого дома Перцова стояло небольшое строение, в котором жил Виссарион Белинский, а в более поздние времена помещалась редакция юмористического журнала «Стрекоза»...

Впрочем, рассказ обо всем этом не входит в наши задачи. Мы переходим Кузнечный переулок и направляемся дальше...

Часть вторая ОТ КУЗНЕЧНОГО ПЕРЕУЛКА ДО РАЗЪЕЗЖЕЙ УЛИЦЫ


Улица Марата и окрестности Часть вторая.  ОТ КУЗНЕЧНОГО ПЕРЕУЛКА ДО РАЗЪЕЗЖЕЙ УЛИЦЫ.

План Николаевской улицы (улицы Марата) от Кузнечного переулка до Разъезжей улицы по справочнику «Весь Петербург» за 1905 год


Нечетная сторона

ДОМ № 27

У МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ

Мария Александровна Лохвицкая-Скалон была энергичной и предприимчивой дамой. Выпускница Бестужевских курсов, она в начале открыла свою частную женскую гимназию, а затем создала и курсы «с чтением на них следующих предметов: физика, элементарная математика, химия, минералогия с геологией, зоология, анатомия, ботаника, латинский язык».

За считанные годы новое предприятие приобрело необходимый размах и статус. На Высших женских естественно-научных курсах Лохвицкой-Скалон преподавали знаменитые ботаник Владимир Комаров, зоолог Владимир Шимкевич, химик Илья Гребенщиков, минералог Александр Ферсман – все четверо в будущем академики. Число учащихся на курсах перевалило за тысячу человек, а ведь у Лохвицкой-Скалон была и гимназия. Целый педагогический городок!

Неудивительно, что этому городку требовалось весьма объемистое помещение. С этой целью был куплен дом с участком на углу улицы Марата и Кузнечного переулка – не особо приметный дом, известный лишь тем, что в нем много лет находился винный погребок купца Фохтса. В 1912 – 1914 годах развернулось новое строительство. Старый дом снесли, проект нового здания разработали архитекторы Николай Проскурнин и Леонид Катонин. Постарались они на славу: на перекрестке Марата с Кузнечным дом № 27 доныне является самым эффектным.


Улица Марата и окрестности У МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ.

Дом № 27


Многие петербурженки получили образование на курсах Лохвицкой-Скалон. И в том числе те, кто не мог заплатить за обучение: Мария Александровна предоставляла бесплатные места для воспитанниц сиротских заведений, для других неимущих девушек.

Но все-таки в историю России курсы Лохвицкой-Скалон вошли не благодаря педагогической работе, а из-за обстоятельства, во многом случайного. Весной 1917 года в аудиториях этих курсов прошло два заседания Апрельской конференции большевиков. Это была знаменитая конференция!

Вот выдержки из знаменитого «Краткого курса истории ВКП(б)»:

«Впервые за время существования партии открыто собралась конференция большевиков, которая по своему значению занимает в истории партии такое же место, как съезд партии...

<...>

На конференции против Ленина выступили Каменев и Рыков. Они вслед за меньшевиками повторяли, что Россия не созрела для социалистической революции, что в России возможна только буржуазная республика...

<...>

Большое значение имел доклад тов. Сталина по национальному вопросу.

<...>

На Апрельской конференции была разоблачена оппортунистическая, антиленинская линия Каменева, Зиновьева, Пятакова, Бухарина, Рыкова и их немногочисленных единомышленников ».

Эти единомышленники к моменту появления «Краткого курса» уже получили по заслугам. Но вообще-то вряд ли конференция носила столь разоблачающий оттенок. Шла дискуссия, высказывались мнения... Участвовали, кстати, в конференции и ее спорах не только перечисленные товарищи, но и Свердлов, Дзержинский, Крупская, Инесса Арманд...

После победы большевиков здание курсов Лохвицкой-Скалон было конфисковано и передано Третьему педагогическому институту. Потом здесь обитали сразу несколько учебных заведений, в числе которых были Высшие научно-педагогические курсы и Институт народного хозяйства. Со временем же у здания остался один хозяин – Ленинградский инженерно-экономический институт, ныне Санкт-Петербургский государственный инженерно-экономический университет (сокращенно Инжэкон). В числе самых известных выпускников этого весьма уважаемого в городе и стране вуза – экономист Анатолий Чубайс, предприниматель Алексей Мордашов, театральный режиссер Семен Спивак.

ДОМ № 29

ЧЕРНОСОТЕНЕЦ И МАРКСИСТ

Мы уже предупреждали читателя о любви дореволюционных адвокатов (присяжных поверенных) к нашей улице. Некоторые имена нам встретились по пути, некоторые ждут еще впереди. Есть адвокатское имя и в истории дома № 29. На рубеже XIX и XX веков это солидное здание принадлежало семейству Булацель, да и потом некоторые из Булацелей продолжали жить здесь. В частности, до самой революции обитал тут вместе с семьей присяжный поверенный Павел Федорович Булацель, член совета Русского собрания, член правления союза правой печати.

«Русское собрание», «правая печать»... Да, читатель не ошибся в догадке: Булацель был в числе самых активных черносотенцев, одним из основателей Союза Русского Народа, журналистом и редактором поочередно двух черносотенных газет.

Слово «черносотенцы» читатель, конечно, слышал – а знает ли он, откуда родилось это прозвание? Ответ на этот вопрос есть в статье другого видного черносотенца, редактора «Московских ведомостей» Владимира Грингмута. В 1906 году он написал «Руководство черносотенца-монархиста» – своего рода программный документ для единомышленников.

«Враги Самодержавия назвали черносотенцами-монархистами тот простой, черный Русский народ, который во время вооруженного бунта 1905 г. стал на защиту своего Самодержавного Царя».


Улица Марата и окрестности ЧЕРНОСОТЕНЕЦ И МАРКСИСТ.

Дом № 29


От кого же защищали черносотенцы царя и царскую власть? Как писал Грингмут, от «внутренних врагов», объединившихся с «внешними врагами». Владимир Андреевич перечислил тогда «внутренних врагов» по пунктам: «1) Конституционалисты, 2) демократы, 3) социалисты, 4) революционеры, 5) анархисты, 6) евреи».

Все они, был уверен Грингмут, «сходятся в общем стремлении к одной и той же цели – к уничтожению Самодержавной Царской власти в России».

Объяснил Грингмут и то, как именно подобает бороться с «внутренними врагами». Писал подробнейше: «Черносотенцы-монархисты должны всюду действовать мирными, законными средствами, так, например, на революционную пропаганду они должны отвечать пропагандою монархии, распространять среди народа справедливые мнения, истинные взгляды и верные учения, которые могли бы разоблачить революционную ложь и укрепить Русский народ в его исконной преданности Богу, Царю и Отечеству... Лишь в том случае, если внутренние враги России первые поднимают явный бунт против Царя, производят революционные демонстрации с красными флагами и крамольными песнями, или приступают к вооруженному восстанию, – и если, при этом, военные и полицейские силы не могут прекратить этих демонстраций и этого мятежа, лишь в этом случае черносотенцы-монархисты имеют не только право, но и обязанность встать на защиту Царского Самодержавия... Но и в этом случае черносотенцы-монархисты должны воздерживаться от всяких излишних крайностей и не унижать своего человеческого достоинства».

В жизни, впрочем, далеко не все выходило так, как на бумаге.

Но вернемся к Булацелю. В кругу черносотенцев его считали одним из самых ярких публицистов, да и в самом деле: выступления его проникнуты горячим чувством. По содержанию же эти речи мало чем отличались от тезисов Грингмута. На встрече черносотенцев с Николаем II Булацель призывал монарха не верить «тому, кого выдвигают масоны, и кто опирается только на инородцев», и завершил свою речь так: «обопритесь на русских людей – и никакие врата ада не одолеют русского государя, окруженного своим народом».

Были у Булацеля и такие высказывания, которые с высоты наших дней выглядят просто пророческими. Вот, например, как обращался он в предгрозовом 1916 году к либерально настроенным депутатам Думы: «Вы с думской кафедры призываете безнаказанно к революции, но вы не предвидите, что ужасы французской революции побледнеют перед ужасами той революции, которую вы хотите создать в России. Вы готовите могилу не только "старому режиму", но бессознательно вы готовите могилу себе и миллионам ни в чем не повинных граждан».

Увы, предсказание Булацеля сбылось: революция в России принесла много крови и бедствий. В 1919 году был расстрелян и сам Павел Федорович...

Любопытная параллель: в те самые годы, когда Булацель жил в доме № 29, здесь же помещалось петербургское Общество технологов. Секретарем этой мирной организации, занимавшейся вопросами техники и трудоустройством выпускников Технологического института, был Михаил Иванович Бруснев. В свое время видный деятель социал-демократии, пропагандист идей Маркса, Бруснев в 1891 году организовал первые в Петербурге маевки, устраивал стачки и демонстрации, побывал в ссылке. Правда, потом от политики он отошел – навсегда.

И все-таки любопытно: в одном доме, в одно время – черносотенец и пропагандист марксизма, пусть даже бывший.

ВАРВАРИН СУД

И еще одна приметная персона связана с историей дома № 29. В начале XX века, одновременно с Булацелем, здесь жил тайный советник сенатор Владимир Николаевич Варварин. Сегодня его имя знакомо немногим, а ведь в те годы Варварин участвовал в двух громких процессах, вошедших в историю России.

Первый из этих процессов состоялся благодаря прессе. Осенью 1906 года газета «Речь» сообщила читателям об одном странном контракте. На некоторые губернии России обрушился тогда неурожай, и правительство решило закупить зерно для помощи голодающим. Дело поручили товарищу министра внутренних дел Владимиру Гурко. Тот заключил контракт с предпринимателем Эриком Лидвалем (братом знаменитого архитектора, создавшего «Асторию» и некоторые другие питерские постройки). Все бы ничего, да только Лидваль не выполнил условий контракта. Получив солидный задаток, он вместо 10 миллионов пудов ржи поставил лишь 915 тысяч.

Правительство тогда спешно заключило новые контракты, уже не с Лидвалем. А пресса, прознав о случившемся, стала задавать вопросы: почему вообще Гурко заключил соглашение с Лидвалем? Торговцев зерном ведь в столице хватало, а Лидваль подвизался дотоле на других поприщах: торговал новейшими ватерклозетами и фильтрами, содержал игорные и увеселительные заведения...

Шумиха быстро набрала обороты. В обществе заговорили о личных интересах Гурко. Министр внутренних дел – тогда им был Петр Аркадьевич Столыпин – не стал защищать подчиненного. В конце концов было назначено следствие, которое и возглавил сенатор Варварин.

Сергей Юльевич Витте так писал о роли Варварина в этом деле: «Он произвел дознание и обвинил Гурко в поступках, влекущих за собою самые серьезные наказания».

Что же это были за проступки? Как минимум – небрежность при оформлении контракта, неосторожность в выборе партнера. Как максимум – взяточничество (оставшееся, правда, лишь в области догадок).

Император Николай II всячески симпатизировал Владимиру Гурко, но игнорировать обвинения не мог. Так Гурко оказался перед судом Сената, который отстранил его от государственной службы на три года. Приговором были недовольны и противники Гурко, и его защитники во главе с императором. Впрочем, Николай отыгрался скоро: уже через несколько месяцев помиловал Гурко, потом произвел его в камергеры и члены Государственного совета...

А вот сенатор Варварин членом Государственного совета не стал – как раз из-за служебного рвения. Когда министр юстиции представил Варварина на эту должность, «его величество на это назначение не согласился, сказав, что он никогда не забудет действий Варварина по преданию суду Гурко».

Впрочем, скоро сенатору предоставилась возможность реабилитировать себя в глазах высшей власти.

В 1909 году бывший директор Департамента полиции Алексей Лопухин был обвинен в «преступных сношениях с революционерами». Суть его проступка была проста: он выдал эсерам провокатора Евно Азефа. Тот, как известно, умудрялся работать сразу и на правительство, и на революцию, обманывая при этом обе стороны.

Подозрения насчет Азефа возникали и раньше: их особенно подогревал знаменитый революционер Владимир Бурцев. Однако эсеры не желали видеть в боевом товарище предателя. Тогда Бурцев вышел на контакт с Лопухиным и подробнейше рассказал тому все, что знал о двойной жизни Азефа – не называя того, однако, по фамилии.

И вот ключевой момент, изложенный самим Бурцевым:

« – Вы, будучи директором департамента полиции, не могли не знать этого провокатора, – в департаменте полиции он был известен, как Раскин, Виноградов, – были у него и другие клички, – сказал я. – Как видите, я его теперь окончательно разоблачил и я еще раз хочу попросить вас, Алексей Александрович, позвольте мне сказать вам, кто скрывается под псевдонимом Раскина?

– Никакого Раскина я не знаю, а инженера Евно Азефа я видел несколько раз! – сказал Лопухин.

Конечно, для меня менее, чем для кого-либо эта фамилия была новостью. Больше года она буквально ежеминутно была у меня в голове. Но то, что я ее услышал из уст Лопухина, меня поразило, как громовой удар».

Свидетельство Лопухина сыграло важную роль в разоблачении провокатора. В конце концов эсеровский суд признал вину Азефа и вынес ему смертный приговор. Однако привести его в исполнение не удалось: Евно Фишелевич скрылся...

Инициатором процесса над Лопухиным был Петр Аркадьевич Столыпин. Дело тогда поручили особому присутствию Сената; Владимир Николаевич Варварин председательствовал на суде.

Вердикт сенатора и на сей раз оказался суровым, но теперь уже суровость была вполне востребована «наверху». Лопухин был приговорен к пяти годам каторги, хотя общественное мнение считало обвинение недоказанным. Лишь потом приговор был смягчен: каторгу заменили на ссылку.

Вот что писал по этому поводу Витте: «Над Лопухиным был устроен суд крайне несправедливый, и недаром суд этот называется судом "Варвариным"...»

Вот так он и вошел в историю России, сенатор Владимир Николаевич Варварин, жилец дома № 29 по Николаевской улице.

ДОМ № 31

АННА АЛЕКСЕЕВНА И МАРИЯ ЭДУАРДОВНА

Нынешний дом № 31 – внушительный, с интересным фасадом в стиле модерн, – был построен на исходе XIX века. А дотоле здесь стоял трехэтажное, куда менее эффектное каменное здание. Владельцев у того дома сменилось немало, но вот редкий для нашей улицы случай: среди них оказались аж две великосветских дамы, известных своим богатством. Даже удивительно, что заставило их приобрести здание на купеческой улице...

В середине XIX столетия хозяйкой дома была графиня Анна Орлова-Чесменская; ей в ту пору принадлежали многочисленные имения и дома – и не факт, что она вообще хоть раз побывала на Грязной улице.

Анна Алексеевна оставила след в литературе. Сама она не писала, но многие литераторы и мемуаристы не обошли стороной ее персону. Вот, скажем, отрывки из державинского стихотворения:

Ты взорами орлица,
Достойная отца;
Душою голубица,
Достойная венца.
Приятности дивятся,
Уму и красотам,
И в плясках все стремятся
Лишь по твоим следам.

Улица Марата и окрестности АННА АЛЕКСЕЕВНА И МАРИЯ ЭДУАРДОВНА.

Дом № 31


Это Гаврила Романович наблюдал с восхищением, как танцует юная дочь графа Орлова-Чесменского, знаменитого Алехана. Некоторые мемуаристы, правда, не разделяют восторгов Державина: по их мнению, графиня была дурна собою. Как бы то ни было, личная жизнь Анны Алексеевны не сложилась. Замуж она не вышла, несмотря на предложения нескольких видных собою женихов.

Утешения графиня стала искать в религии. Сблизилась со знаменитым архимандритом Фотием. Настоятель новгородского Юрьевского монастыря, он был настоящим религиозным фанатиком, боролся с духом либерализма и с тайными обществами. Как писал Герцен, «дочь знаменитого Алексея Григорьевича, задушившего Петра III, думала искупить душу отца, отдавая Фотию и его обители большую часть несметного именья, насильственно отнятого у монастырей Екатериной, и предаваясь неистовому изуверству».

О Фотии и Анне Алексеевне, о посвященном им обоим веселом пушкинском четверостишии живописно писал Юрий Тынянов: «Он рано встал. Сегодня он ликовал. Завтра – завтра овладеет Юрьевецкий монастырь – кем? чем? – Россией. Вот оно, время! Пляши!

Он взял притихшую Анну под руку и, как всегда теперь, стал напевать, петь, мотаясь из стороны в сторону над графиней Анной Алексеевной Орловой-Чесменской.

– Анно! Дево! Анно! Дево!

И стал тонким голосом все петь, все напевать, в восторге перед тем, что предстоит, – раскачиваясь, обняв ее, чтоб было поудобнее:

– О Анно! О дево!

Но тут Аннушка – так он зывал ее, когда бывал счастлив, – тут Аннушка, столь бережливая, когда нужно было предоставить духовному отцу все богатства, что она делала расписками, приказами казне, тут Аннушка положила ему в руку листок.

И, напевая, блаженствуя:

– Дево! Анно! – Фотий взглянул боком в листок.

Он пел и качался. Листок был мирской.

Он пел и качался, но сразу увидел, что то были вирши.

Благочестивая жена!

Подносят пииты ей вирши. Аникита, в мире князь Шихматов, Сергей – это он, он воспевает и тешится.

– Анно! Дево!

Он плясал, взяв за ручку деву Анну, все качаясь, и вдруг явственно прочел:

Благочестивая жена!
Душою богу предана,
А грешной плотию
Архимандриту Фотию!

И, не в силах прервать свой пляс, который явно был боговдохновенный, тонким голосом все так же пропел об этом листке (о его происхождении, об авторе):

– Сатано!

И, все еще качаясь, продолжал петь и пропел о пиите, который это сделал, пропел приказание:

– В Со-лов-ки!»

Пушкин, как мы знаем, в Соловки так и не отправился: не все было во власти Фотия!

А в конце XIX века – перед самой перестройкой дома № 31 – хозяйкой его стала еще одна светская и весьма состоятельная дама. Мария Эдуардовна Клейнмихель, невестка знаменитого администратора графа Клейнмихеля, уже поспела овдоветь: муж ее скончался в возрасте едва за сорок. В столице вдове принадлежали многие здания, а сама она жила в доме на Сергиевской улице. Там держала великосветский салон, в котором особенно привечала иностранных дипломатов.

Репутацию Марии Эдуардовны трудно назвать безупречной: многие подозревали, что она сообщала в Германию выведанные ею военные секреты России. С началом Первой мировой войны появился слух о ее аресте. Поговаривали, что графиня передала немцам русский мобилизационный план в коробке с шоколадом.

Сама графиня такие слухи опровергала. Она уверяла, что распространял их Павел Родзянко, брат председателя Государственной думы – в отместку за то, что графиня не пригласила его на костюмированный бал в январе 1914 года. Однако вот свидетельство иного мемуариста, известного генерала графа Игнатьева: «Эта стареющая вдова была, между прочим, близко знакома с императором Вильгельмом. Однажды в Берлине наш хорошо осведомленный военный атташе сказал, проходя со мной по Аллее побед:

– Всем здесь поставили памятники, а вот старуху Клейнмихель забыли... а уж она заслужила перед немцами».

Как бы то ни было, нам на улице Марата без упоминания о графине не обойтись: все-таки владелица одного из зданий! Хотя владела она домом № 31 очень недолго, и вскоре продала его торговцу мануфактурой Александру Яковлевичу Барышникову, который и затеял строительство. Интересная деталь: проект нового дома Барышников заказал мастеру модерна Василию Шаубу, однако потом решил подключить к делу своего сына Александра, недавно закончившего Институт инженеров путей сообщения. Тот переработал проект по собственному усмотрению – и работы начались. На месте старого дома вырос новый.


Улица Марата и окрестности АННА АЛЕКСЕЕВНА И МАРИЯ ЭДУАРДОВНА.

Дом № 31. Начало XX века


Барышниковы потом и сами жили в этом доме. Александр Александрович, его строитель, стал со временем членом Государственной думы, а в 1917 году, при Временном правительстве, управлял Министерством государственного призрения. Так высоко не забирался, кажется, никто из питерских архитекторов-строителей!

ЗАПАХ БИФШТЕКСА

С начала XX столетия дом Барышниковых облюбовали деятели культуры и искусства. Здесь помещалась, в частности, штаб-квартира Императорского Русского театрального общества, которое возглавлял великий князь Сергей Михайлович. Он был большим ценителем театра и особенно театральных звезд. Как писал его брат Александр Михайлович, «Сергей Михайлович никогда не женился, хотя его верная подруга, известная русская балерина, сумела окружить его атмосферой семейной жизни».

Титул верной подруги присвоен тут небезызвестной Матильде Кшесинской, и не вполне по праву. Известно, что живя одним домом с Сергеем Михайловичем, «Малечка» родила ребенка от другого великого князя – Андрея Владимировича. «Когда я несколько окрепла после родов и силы мои немного восстановились, у меня был тяжелый разговор с великим князем Сергеем Михайловичем. Он отлично знал, что не он отец моего ребенка, но он настолько меня любил и так был привязан ко мне, что простил меня и решился, несмотря на все, остаться при мне и ограждать меня как добрый друг... Я чувствовала себя виноватой перед ним, так как предыдущей зимой, когда он ухаживал за одной молоденькой и красивой великой княжной и пошли слухи о возможной свадьбе, я, узнав об этом, просила его прекратить ухаживание и тем положить конец неприятным для меня разговорам...».

Даже и не знаешь, как прокомментировать такое признание!

Великий князь Сергей Михайлович много лет был президентом Русского театрального общества, а в Совет общества в разное время входили знаменитые артисты Мария Савина, Александр Сумбатов-Южин, а также драматурги, режиссеры, критики. Все они, несомненно, бывали в этом доме на Николаевской.

Отвлечемся на время от сценических искусств: хронология заставляет перейти к другой странице истории дома. В 1910 году сюда, в «громадные комнаты» квартиры № 1, въехало широко известное тогда издательство «Шиповник». Книги и альманахи его пользовались большим успехом, да это и понятно: с издательством сотрудничали Блок и Бунин, Леонид Андреев и Алексей Толстой, Аркадий Аверченко и Саша Черный, Корней Чуковский и Федор Сологуб... Чуть ли не все самые громкие имена тогдашней литературы!


Улица Марата и окрестности ЗАПАХ БИФШТЕКСА.

Марка издательства «Шиповник»


Кто из них бывал на Николаевской, 31? Абсолютно все, это известно достоверно. Кроме того, заходили в издательство Алексей Ремизов и Тэффи, Михаил Пришвин и Сергей Городецкий. Бывал и Александр Бенуа: он несколько лет выпускал в «Шиповнике» свою монументальную «Историю живописи всех времен и народов»...

Гости бывали здесь не только по делам. Иногда издательство устраивало званые вечера. Самым нашумевшим был, пожалуй, тот, на котором впервые прозвучала пьеса Леонида Андреева «Океан».

Имя Андреева тогда гремело погромче имен Блока или Бунина. И немудрено, что вечером 25 сентября 1910 года в помещении «Шиповника» собрались полторы сотни писателей и художников. Среди самых видных гостей был Илья Ефимович Репин со своей супругой.

Увы, не самая удачная это была пьеса – «Океан». Даже популярный актер Николай Ходотов, отлично читавший ее, не смог выправить положение. Часть слушателей явно уходила из «Шиповника» разочарованной. Да и другие отклики, собранные по горячим следам литератором Федором Фидлером, получились очень уж обтекаемыми, без восторгов. Как, например, довольно туманный экспромт Алексея Толстого, будущего «советского графа»:

Я океан назвал бы море:
В нем корень «мор», в нем древний стих,
В его мятущемся просторе
Глубины дум твоих... моих...

Но все-таки вечер, затянувшийся далеко за полночь, запомнился. Хотя бы потому, что чтению сопутствовало «великолепное угощение» с коньяком и красным вином, а после «Океана», в два часа ночи, был дан отличный ужин.

Рассказывая о «Шиповнике», нельзя не упомянуть человека, который составлял сердце и душу этого издательства. Зиновий Исаевич Гржебин, художник по образованию, был человеком огромной энергии и неисправимым оптимистом. Он затевал одно за другим всякие предприятия, вовлекал в них художников, писателей, поэтов. Потом, случалось, предприятия разваливались, на Гржебина сыпались обвинения и упреки, но он снова брался за дело и снова придумывал что-нибудь новое.

До «Шиповника» у него были сатирические журналы «Жупел» и «Адская почта», нашумевшие в первую русскую революцию. Одновременно с «Шиповником» – издательство иностранной литературы «Пантеон». После «Шиповника» – журнал «Отечество», затем созданное вместе с Горьким издательство «Всемирная литература», собственное «Издательство З.И. Гржебина», выпустившее после революции многие произведения русской литературы...

Из дневника Корнея Чуковского: «Зиновий Исаевич Гржебин окончил Одесскую рисовальную школу, никогда ничего не читал. В литературе разбирался инстинктивно, Леонид Андреев говорил:

– Люблю читать свои вещи Гржебину. Он слушает сонно, молчаливо. Но когда какое-нибудь место ему понравится, он начинает нюхать воздух, будто учуял запах бифштекса. И тогда я знаю, что это место и в самом деле стоющее».

И еще, оттуда же: «Это был один из самых привлекательных людей, каких я встречал в своей жизни. Его слоновая неповоротливость, его толстокожесть... самая его неспособность к интеллектуальным разговорам, – все это нравилось в нем. Он был перед вами весь как на ладони – и это тоже располагало к нему».

К слову сказать, Чуковский увековечил не только Гржебина, но и его дочку. Помните начало одной из частей знаменитого «Крокодила»:

Милая девочка Лялечка!
С куклой гуляла она
И на Таврической улице
Вдруг увидала Слона...

Лялечка – это дочь Гржебина, «очень изящная девочка, похожая на куклу» (цитата все из того же Чуковского).

И снова о сценических искусствах. Перед революцией в доме № 31 по Николаевской улице работала популярная Школа балетного искусства братьев Чекрыгиных. Александр и Иван Чекрыгины много лет выступали на сцене Мариинского театра, но еще большей известности добились как балетные педагоги.

Среди учениц школы Чекрыгиных была Любовь Белозерская, в будущем вторая жена Михаила Булгакова. О своих занятиях она вспоминала с благодарностью: в парижской эмиграции уроки Чекрыгиных позволили ей с легкостью поступить в балетную труппу знаменитого мюзик-холла «Фоли Бержер»...

Оба брата Чекрыгины не только работали, но и жили в этом доме перед революцией. Александр Иванович обитал тут и в 1920-е годы, когда стал уже заслуженным артистом Республики. А позже Александр Чекрыгин переехал в Москву, где среди питомиц его были прославленные танцовщицы Большого театра Ольга Лепешинская и Софья Головкина...

ДОМ № 33

СКАЛЬПЕЛЬ И ШПРИЦ

Доктор Илья Васильевич Буяльский был в середине XIX века чуть ли не самым популярным хирургом столицы. Он собственноручно провел больше двух тысяч операций – в том числе сложнейших. При этом Буяльский не стремился непременно резать. Вот его характерное высказывание: «Операция делается иногда для того, чтобы сохранить жизнь, но мы обязаны подумать и о том, чтобы эта сохраненная жизнь, по возможности, была менее тягостна».

Популярный и к тому же гуманный врач – он же врач состоятельный. Конечно, Буяльский не был столь же богат, как некоторые лейб-медики – но все-таки в столице ему принадлежали шесть домов. Один из них стоял на Грязной улице: солидное каменное здание в три этажа высотой. Позже, при строительстве нынешнего дома № 33 по улице Марата, старое здание будет в него включено...

А еще доктор Буяльский написал множество трудов по анатомии. Собирал всевозможные хирургические инструменты и конструировал новые (лопаточка Буяльского используется до сих пор). Первым в России применил для наркоза эфир. По собственному методу бальзамировал тела усопших, в том числе герцогини Вюртембергской, императрицы Марии Федоровны, княгини Лович (супруги великого князя Константина).


Улица Марата и окрестности СКАЛЬПЕЛЬ И ШПРИЦ.

Дом № 33


И последнее, что стоит прибавить: Буяльский был одним из пионеров переливания крови. В 1846 году он напечатал на эту тему обширную статью. «Занимаясь тридцать два года хирургическою и акушерскою практикою, я встречал случаи, где причиною смерти роженицы была единственно только чрезмерная потеря крови».

Илья Васильевич поставил тогда вопрос о правильном переливании крови. Считал необходимым производить его «от здорового человека и, если можно, от ближнего». Писал о том, что в кровеносные сосуды не должен попадать воздух, а переливаемая кровь не должна охлаждаться. Предложил даже использовать особый шприц собственной конструкции...

Буяльский опередил время: переливание крови тогда еще не могло войти в широкий обиход. Это стало возможным только в XX столетии, после открытия групп крови.

С домом № 33 – уже с нынешним, пятиэтажным – связан еще один медицинский сюжет.

Любите ли вы походы к дантисту? Сомневаюсь. Но иногда к зубному врачу приходится не просто идти – бежать!

Зубоврачебный кабинет Юлии Ивановны Лаврентьевой работал в доме № 33 многие годы. Лаврентьева принимала здесь страждущих в 1900-м году, принимала в 1917-м, принимала в 1930-е. На недостаток посетителей она пожаловаться не могла никогда, хотя на Николаевской ее коллег хватало: в 1911 году здесь насчитывалось аж 18 зубных врачей.

Особенной популярностью пользовался кабинет Лаврентьевой в годы первой русской революции. Только причины тому были не медицинские, а политические. Один за другим поднимались посетители на четвертый этаж дома. Произносили пароль: «Долой бонапартизм!». Выслушивали отзыв: «Мы соединимся в единую партию».

Это были большевики, члены ЦК партии, для которых кабинет Лаврентьевой играл роль явки. Причем явки удобной и безопасной – что странного могла увидеть полиция в визитах к дантисту?

Да и расположена квартира была удобно: вход на лестницу находился между магазинами. Торговля в доме велась оживленная: тут работали кондитерская, белошвейный и галантерейный магазин, лавка аптекарских товаров, меховой магазин (хозяйка которого, г-жа Апащикова, не только торговала кроличьим мехом, но и разводила кроликов, а также владела кинотеатром «Люкс» на Невском, 98). Там, где оживленная торговля, где много публики, опытному конспиратору «раствориться» несложно...

На квартире Лаврентьевой большевики собирались не раз. Здесь бывали Ленин, Крупская, Красин. Тут проходили встречи Ленина с товарищами, заседания ЦК партии. Случалось, здесь оставались ночевать.

Интересно, лечили ли большевики у Лаврентьевой свои зубы? Увы, на этот вопрос в историко-партийной литературе ответа нет...

ДОМ № 35

АРИАДНА И НАДЕЖДА

Имя Надежды Константиновны Крупской соединяет собой историю домов №№ 33 и 35. Потому что ей довелось не раз бывать в обоих этих зданиях. С одной только разницей: если у Лаврентьевой Крупская бывала в пору своей революционной деятельности, то в доме № 35 ей приходилось захаживать задолго до того.

В 1870 – 1880-х годах в доме № 35 обитала большая дворянская семья Тырковых. Мать, отец и их дети. В числе детей был Аркадий Тырков, участник народовольческой организации, вместе с товарищами готовивший покушение на Александра II. Тырков входил в группу тех, кто наблюдал за выездами царя; после гибели Александра его сослали в Сибирь.

А младшей сестрой Аркадия была гимназистка Ариадна Тыркова. Пройдут годы – и она тоже займется политикой, станет Ариадной Тырковой-Вильямс, одной из самых известных женщин в российской политической истории. Но это потом. А пока Ариадна учится, и одной из ближайших ее подруг является соученица по гимназии Надежда Крупская. В гости друг к друга они заходят нередко.

С воспоминаниями Тырковой-Вильямс читатель уже знаком; есть в них и примечательные страницы, посвященные подруге.


Улица Марата и окрестности АРИАДНА И НАДЕЖДА.

Дом № 35


«Надя Крупская была высокая, ширококостная, с гладкими бесцветными волосами, которые прядями падали на высокий светлый лоб. Толстые губы, белые, но неровные зубы. Маленькие, глубоко запавшие, незаметные глаза. Лицо некрасивое, но его красила улыбка, застенчивая, добрая. Ее мягкие, чуть влажные руки ласково, осторожно касались моих горячих смуглых рук. Надя и двигалась, и думала медлительно. Я десять раз промелькну через ее небольшую комнату, десять раз переверну фразу из учебника или высказанную кем-нибудь из нас мысль, пока она сообразит, в чем дело. Но когда сообразит, когда придет к определенному пониманию, примет его крепко, неизменно, как приняла позже учение Карла Маркса и Ульянова-Ленина.

Надя жила с матерью... Тихая была у Крупских жизнь, тусклая. В тесной, из трех комнат, квартирке пахло луком, капустой, пирогами. В кухне стояла кухаркина кровать, покрытая красным кумачовым одеялом. В те времена даже бедная вдова чиновника была на господской линии и без прислуги не обходилась. Я не знала никого, кто не держал бы хотя бы одной прислуги.

<...>

В ее девичьей жизни не было любовной игры, не было перекрестных намеков, взглядов, улыбок, а уж тем более не было поцелуйного искушения. Надя не каталась на коньках, не танцевала, не ездила на лодке, разговаривала только со школьными подругами да с пожилыми знакомыми матери. Я не встречала у Крупских гостей. В их квартире не было ни шума, ни движения, ни громкого смеха, ни пения, не было всего того, чем я в нашей большой семье была окружена...»

Уже скоро жизнь разведет Ариадну и Надежду по разным политическим лагерям.

Тыркова войдет в ЦК кадетской партии и будет пользоваться уважением не одних только кадетов. Эсеры, например, получат возможность оценить ее проницательность и знание людей. Один из эсеровских руководителей отправил однажды к Тырковой своего соратника Евно Азефа и получил затем от нее гневное письмо: зачем присылать «какого-то отвратительного субъекта, от которого за версту пахнет шпионом»? Возмущенный эсер ответил сразу: когда я рекомендую человека, я за свою слова отвечаю. Азеф – мой боевой товарищ. И только через несколько лет он узнал, что Тыркова все почуяла верно...

Ариадна Тыркова получила известность не только в политических кругах. Она была хорошо знакома с Александром Блоком и Анной Ахматовой, со многими другими поэтами и писателями...

А судьба Надежды Крупской хорошо известна. Она стала видным членом партии большевиков, а после революции – когда Тыркова отправилась уже в эмиграцию – «первой леди» социалистического государства...

Свой теперешний облик дом № 35 приобрел после надстройки, осуществленной в 1900 году – не в первом году XX столетия, как думают многие, а в последнем году XIX века.

А вскоре здесь поселился и до самой революции жил банкир и промышленник Ефим Григорьевич Шайкевич – человек весьма обеспеченный и известный, входивший в руководство многих предприятий Петербурга. Перед революцией он возглавлял, например, правление Акционерного общества Русских электротехнических заводов «Сименс и Гальске» – нынешней «Электросилы». А еще Шайкевич много лет состоял членом правления и директором Петербургского международного коммерческого банка. В начале XX века это был второй по активам банк России; здание его на Невском, 58, хорошо знакомо петербуржцам...

ДОМ № 37

ПРАВДА, ТОЛЬКО «ПРАВДА»!

И снова большевики: на сей раз в центре внимания ежедневная рабочая газета «Правда». Родилась она в мае 1912 года, и в первом номере был указан адрес редакции: улица Николаевская, 37, квартира 18.

Здесь ленинско-сталинская «Правда» не только родилась, но и выходила первые несколько месяцев. Почему ленинско-сталинская? Да потому, что Владимир Ильич был вдохновителем «Правды», а Иосиф Виссарионович принял в ее создании самое непосредственное участие, да и в первом номере поучаствовал: написал статью о задачах газеты.

«Сеять правду среди рабочих о друзьях и врагах рабочего класса, стоять на страже интересов рабочего дела – вот какие цели будет преследовать "Правда".

Ставя такие цели, мы отнюдь не намерены замазывать разногласий, имеющихся среди социал-демократических рабочих. Более того: мы думаем, что мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий...»

Как расходятся эти слова, напечатанные в первом номере газеты, с тем, что мы знаем из позднейшей истории партии!

А еще в первом номере были такие вот вирши Е. Придворова (он же Демьян Бедный):

Полна страданий наших чаша,
Слились в одно и кровь и пот.
Но не угасла сила наша:
Она растет, она растет.
<...>
Пускай шипит слепая злоба,
Пускай грозит коварный враг.
Друзья, мы станем все до гроба
За правду – наш победный стяг!

Улица Марата и окрестности ПРАВДА, ТОЛЬКО «ПРАВДА»!

Дом № 37


Правда тут подразумевается в самом прямом смысле слова: газета собиралась писать правду о жизни рабочих. И писала ее – рабочие со множества предприятий присылали сюда свои корреспонденции.

А вот из летних публикаций 1912 года, своего рода роман в трех частях.

Первая часть – письмо в редакцию. «Я, П. Мухина, работала в переплетной Улемана во время забастовки в качестве штрейкбрехерши, к чему побудили меня случайно сложившиеся обстоятельства». По окончании забастовки эта П. Мухина ушла от Улемана и пыталась было поступить в другие переплетные мастерские, но там рабочие решили ее бойкотировать. «Я признаю себя виноватой и прошу назначить товарищеский суд... Всему, что будет вынесено, я подчинюсь».

Вторая часть трилогии – краткое сообщение о состоявшемся суде. «Суд постановил бойкот... снять».

И завершение, снова письмо П. Мухиной: «Товарищи, благодарю за принятие меня в общую рабочую семью. Я постараюсь быть таким же солидарным товарищем, как все... Жертвую в пользу бастующих товарищей мою посильную лепту 1 р. 20 к.»...

Рабочая «Правда» не пользовалась благосклонностью властей: номера ее подвергались конфискации, на газету накладывались штрафы. А первый редактор «Правды» М. Е. Егоров из-за неуплаты штрафа был летом 1912 года заключен под стражу и помещен в кутузку Нарвской части.

«Нам передают, что арестованных в той части около 100 чел.

Спать там абсолютно негде... Кушанье отвратительное... все пропитано грязью и вонью... Обращение со всеми грубое.

В таких условиях приходится отбывать административный штраф редактору газеты».

Можно по-разному относиться к той «Правде», но роль в российской истории она сыграла заметную. Как подытоживал десять лет спустя Сталин (еще не всевластный хозяин страны), «"Правда" 1912-го года – это закладка фундамента для победы большевизма в 1917 году».

Знал ли тогдашний владелец дома № 37 мясоторговец Федор Парфенов (брат уже знакомого нам Дмитрия Лаврентьевича), кого приютил под своей крышей?

С той памятной поры облик дома № 37 изменился не сильно. Но правдинская квартира была перепланирована, и теперь это квартира № 34. Историческое место!

ДОМ № 39

ГНУСНАЯ ПРОЦЕССИЯ

Весной 1881 года на месте нынешнего дома № 39 по улице Марата стояло небольшое деревянное здание, возведенное в первой половине XIX века. В первом его этаже жил вместе с родителями Петр Петрович Гнедич, в ту пору студент, а потом популярный писатель, драматург и театральный деятель.

Среди современных ему литераторов Гнедич был одним из самых плодовитых. В этом плане с ним могли сравниться немногие – и это ведь при том, что Гнедич мог и не писать вообще, финансовое положение позволяло жить в свое удовольствие. Вот что говорил о Гнедиче симпатизировавший ему Чехов:

«Это же настоящий писатель. Он не может не писать. В какие условия его ни поставь, он будет писать – повесть, рассказ, комедию, собрание анекдотов. Он женился на богатой, у него нет нужды в заработке, а он пишет еще больше. Когда нет темы сочинять, он переводит».

Сегодня большинство сочинений Гнедича безнадежно устарело, но вот красочные, живые мемуары его и поныне читаются с большим интересом. Писал он их тоже на Николаевской, только в другой части улицы – в доме № 66, где обитал с предреволюционных лет до советских 1920-х...


Улица Марата и окрестности ГНУСНАЯ ПРОЦЕССИЯ.

Дом № 39


А один эпизод этих мемуаров, относящийся к весне 1881 года, связан с упомянутым деревянным домиком – и потому его можно привести целиком.

«Я любил всегда свежий воздух, и как только становилось теплее, спал с открытой форточкой, которую открывал еще с вечера, спуская штору.

Раз утром рано разбудило меня громкое постукиванье в окно, не то палкой, не то каким-то металлическим предметом. Стук был настойчивый и властный. Я накинул пиджак и поднял штору.

У окна стоял околодочный и сурово ждал.

– Заприте окно, – распоряжался он. – Приказано, чтоб все было закрыто.

– А не будет душно? – наивно осведомился я...

– Провезут, тогда откройте.

– Кого?

– Вешать повезут через час. Да штор лучше не опускайте. Только форточку закройте.

Зачем запирали окна, – не знаю до сих пор. Чего опасались, и при чем тут открытое окно или закрытое? Опущенная штора или поднятая?

По тротуарам начал набираться народ. Это были обыватели внутренней части домов: мастеровые, кухарки, – все, кто за ранним временем еще не приступил к работе, но на всякое "зрелище" его тянуло...

От гнусной процессии нельзя было укрыться никуда. Гул толпы все рос. Из соседних частей города – из Ямской, с Лиговки, стекались толпы и размещались поудобнее на подъездах, на фонарях. Звало ли их сюда одно праздное любопытство или тут было еще что, – трудно сказать.

И вот затрещали суровые звуки барабанов. Неясный гул, стук и гам надвигающейся лавины раздавался все больше. Слышался уже звон мундштуков, лязг оружия, стук подков о камни. Процессия двигалась не медленным шагом, – она шла на рысях.

Впереди ехало несколько рядов солдат, точно очищая путь для кортежа. А затем следовали две колесницы. Люди, со связанными назад руками и с черными досками на груди, сидели высоко наверху. Я помню полное, бескровное лицо Перовской, ее широкий лоб. Помню желтоватое, обросшее бородой лицо Желябова. Остальные промелькнули передо мною незаметно, как тени.

Но ужасны были не они, не тот конвой, что следовал за колесницами, а самый хвост процессии.

Я не знаю, откуда набран он был, какие отрепья его составляли. В прежнее время, на Сенной площади, у "Вяземской лавры", группировались такие фигуры. В обычное время в городе подобных выродков нет.

Это были простоволосые, иногда босые люди, оборванные, пьяные, несмотря на ранний час, радостные, оживленные, с воплями несущиеся вперед. Они несли с собой, – в руках, на плечах, на спинах – лестницы, табуретки, скамьи. Все это, должно быть, было краденое, стянутое где-нибудь.

Это были "места" для желающих, для тех любопытных, что будут покупать их на месте казни. И я понял, что люди эти были оживлены потому, что ожидали богатых барышей от антрепризы мест на такое высоко интересное зрелище.

Были ли это провокационные толпы, или это были подонки населения, которые не прочь сами зарезать и придушить при случае кого угодно? Они считали свою торговлю делом вполне законным и безупречным. И смотрели, быть может, на дело просто: если бы и их везли вешать, они не удивились бы, увидав эти лестницы и скамьи.

Я помню, когда пронесся этот отвратительный хвост и треск барабанов стал слышаться уже издали, я все стоял у окна, каким-то одеревенелым, недвижным, полумертвым.

Сорок слишком лет прошло с той поры, а я процессию эту точно вижу сейчас перед собою. Это самое ужасное зрелище, какое я видел в жизни. Эта гадина проползла мимо моих окон и заглянула не только в комнату, но в душу. Толпа пронеслась, образ ее затерялся среди пестроты жизни, но во мне он остался навсегда.

Три раза я потом писал о ней – об этой ужасной толпе, валившей за позорными колесницами. Но каждый раз красная река цензорских чернил крестила это воспоминание. Почему, зачем?»

А летом 1881 года деревянный дом был снесен, и на его месте построили каменное здание. Обычный для Николаевской улицы дом, который населяли самые разные жильцы и разные заведения – от белошвейной мастерской до пивной...

ДОМ № 41

«ПИСАТЕЛЬ-ТУРИСТ»

И снова, снова, снова писательское имя. Даже несколько имен. Дом № 41 был построен по проекту Антонина Лыткина; зодчий этот известен тем, что участвовал в создании бюстов Жуковского и Глинке в Александровском саду, Ломоносова на площади Ломоносова.

Но дело даже не в этих именах, а в другом, для нас куда менее известном. В доме № 41 долгое время жил писатель Василий Иванович Немирович-Данченко. Старший брат знаменитого режиссера, он сам представлял собою величину заметную. Не случайно Куприн посвятил Немировичу-Данченко как писателю восторженные строки, назвав его «Добрым Чародеем» и «очаровательным, многоцветным художником».

Чего только не писал Немирович-Данченко! Стихи и книги для детей, солидные романы и газетные заметки. Но особую славу ему принесли многочисленные книги о своих путевых впечатлениях. Он посетил Европу и Азию, Африку и Южную Америку. Его по заслугам именовали «писателем-туристом»!

Непоседливый Немирович-Данченко путешествовал не только в мирное время. Он был военным корреспондентом в Русско-турецкую, Русско-японскую и Первую мировую войны. Оттуда исправно слал заметки, в которых описывал «ужасы войны, в которых отвратительное сплетается с вдохновенным, героизм с подлостью, гений с бездарностью, самоотверженность с показным расчетом». К слову сказать, Василий Иванович и сам нередко участвовал в сражениях, за что был награжден двумя солдатскими Георгиями...


Улица Марата и окрестности «ПИСАТЕЛЬ-ТУРИСТ»

Дом № 41


От своих странствий Немирович-Данченко отдыхал дома. Здесь у него бывали в гостях многие известные литераторы, деятели искусств. Корней Чуковский записал после одного из посещений иронические строки о хозяине: «Много водок, много книг, много японских картин, в ванной штук сорок бутылок от одеколону – множественность и пустопорожняя пышность – черта Немировича-Данченко. Даже фамилья у него двойная. Странный темперамент: умножать все вокруг себя».


Улица Марата и окрестности «ПИСАТЕЛЬ-ТУРИСТ»

Вас.И. Немирович-Данченко


Ирония иронией, а добрые отношения с Немировичем-Данченко Корней Иванович поддерживал много лет.

Даже дома и даже в тяжелое революционное время образы дальних стран не отпускали Немировича-Данченко. Вот как он сам вспоминал о знакомстве с Николаем Гумилевым, другим известным путешественником:

«Любил его чудесную книжку рапсодий "Конквистадоры"... Маленькие поэмы ее были похожи на стройные каравеллы испанских завоевателей... Как-то говорю о них К.И. Чуковскому.

– Хотите познакомиться с автором?

– Еще бы.

Дня через два ко мне на Николаевскую пришел Чуковский.

– Я к вам не один...

День был тусклый, серый... И в этом тусклом, сером выступало позади что-то неопределенное. Ни одной черты, которая остановила бы на себе внимание. Несколько раскосые из-под припухших век глаза на бледном, плоском лице. Тонкая фигура... Солнечный поэт, и ничего в нем от солнца и красочного востока. Он странствовал по его востоку – я по северу и западу, спускаясь до южных границ Марокко и потом до таинственных Тимбукту и Диенне... В России росла страшная явь большевизма. Было жутко, нудно, холодно и голодно. Хотелось отойти от нее, отогреться на впечатлениях знойного далекого, недосягаемого юга. Забыться в свободных просторах спаленных небом пустынь... И мы потом целые дни говорили о чужой, сказочной жизни... Хотели даже начать ряд лекций об Африке. Думаю, в советском раю они не имели бы успеха. Слишком львиные приволья и черные племена были в Петербурге ни к месту и не ко времени...».

Что ж, время тогда и вправду было не слишком привольное. Холодное и голодное. В подтверждение можно процитировать дневник Зинаиды Гиппиус – желчную запись 1919 года, имеющую к нашей улице самое прямое отношение:

«На Николаевской улице вчера оказалась редкость: павшая лошадь. Люди, конечно, бросились к ней. Один из публики, наиболее энергичный, устроил очередь. И последним достались уже кишки только».

В Петербурге – вернее.уже в Петрограде – Немирович-Данченко жил до 1922 года. А потом отправился за границу, где остался навсегда и где писал свои воспоминания...

ДОМА №№ 43, 45

КУПЕЧЕСКИЕ ХОРОМЫ

Как и многие другие здания на Николаевской, дома № 43 и № 45 в начале XX столетия принадлежали представителям купеческого сословия. Первым какое-то время владел видный мясоторговец, гласный Городской думы Константин Пузырев, а вторым – купеческая семья Логуновых.

Дом № 43 по своему облику вполне зауряден, да и в истории его ярких фактов найти не удалось. Хотя свой вклад в городскую летопись он внес. В 1880-е, скажем, здесь помещалась редакция газеты «Медицинский вестник». Двадцатью годами позже в доме жил и принимал своих пациенток известный врач Николай Каннегисер, один из учредителей Частного гинекологического института, работавшего на другой стороне Николаевской (в доме № 44). Леониду Каннегисеру, будущему убийце главы Петроградской ЧК Моисея Урицкого, врач приходился дядей.

В том же начале XX века в доме находилась главная контора «первой и единственной в России фруктоочистительной фабрики «Г.И. Марьяновский в Самарканде». Тут жил и хозяин фабрики Григорий Марьяновский. Нетрудно понять, что само его заведение находилось в Средней Азии, производило же оно сухофрукты, орехи, изюм...

А в советские годы в доме № 43 долго работал магазин «Старая книга», памятный ленинградским книголюбам.


Улица Марата и окрестности КУПЕЧЕСКИЕ ХОРОМЫ.

Дом № 43


Улица Марата и окрестности КУПЕЧЕСКИЕ ХОРОМЫ.

Дом № 45


Трехэтажный дом № 45 выглядит симпатичнее своего соседа, но по части истории уступает даже ему. Хотя стоит этот дом еще с пушкинских времен, да и облик свой отчасти сохранил. Только вот фасады его получили нынешний облик в конце XIX века.

А с конца XIX века до самых предреволюционных времен, здесь – как и во многих угловых домах столицы – помещался ренсковый (винный) погреб. Содержал его живший тут же купец Василий Пантелеев...

ДОМ № 47-49

ЧЕРТЫ И ЧЕРТОЧКИ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА

Огромный дом под двойным № 47-49 получил свой облик в начале XX века – после капитальной перестройки, фактически объединившей два прежних здания в одно. Впрочем, и сегодня хорошо видно, где фасад одного дома сменяется фасадом другого.

А прежде на его месте стояли куда более скромные дома № 47 и № 49, долгое время принадлежавшие семье Лермонтовых. Вначале их владельцами был Василий Лермонтов, затем его сын Геннадий, а потом и внук, тоже Геннадий. Как уверяют историки, младшие Лермонтовы оба питали симпатии к демократическому движению. Быть может, этот и так – но либеральные симпатии не помешали им сделать отличные карьеры. Г.В. Лермонтов был почетным мировым судьей, а его сын – камер-юнкером двора.

Впрочем, в летописях Николаевской улицы Лермонтовы остались в тени двух знаменитых своих жильцов. В конце XIX века в доме № 47 некоторое время квартировал Николай Платонович Карабчевский, а затем, словно на смену ему, – Владимир Данилович Спасович. Карабчевский и Спасович – были ли в русской адвокатуре более громкие имена?

Владимир Данилович Спасович жил на Николаевской улице вместе с семьей своего брата. Был уже на излете своей блестящей карьеры, ведь пик его славы пришелся на 1870-е годы.


Улица Марата и окрестности ЧЕРТЫ И ЧЕРТОЧКИ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА.

Дом № 47-49


Каких только людей не защищал Спасович! Одним из подзащитных его был, например, народоволец Михаил Тригони. Арестованный накануне убийства Александра II, тот обвинялся в соучастии в этом преступлении. Обнаружился даже свидетель Меркулов, который видел Тригони вылезающим из подкопа под Малой Садовой улицей.

Спасович тогда был по обыкновению убедителен. Обратил внимание суда на атлетическую фигуру Тригони: как мог он забраться в узкий лаз? Подчеркнул, что все пункты обвинения относятся к революционеру по кличке «Милорд», а тождество «Милорда» с Тригони не доказано. Признал, что Тригони виновен в недонесении о готовящемся преступлении, но следом произнес:

«Представьте себе, что друг его юности приводит его в лавку Кобозева, показывает подкоп, указывает на его цель, открывает ему всю свою душу. Что остается ему делать? Положим, что многие, даже большинство, донесли бы; положим даже, что это высоко нравственно, но такая нравственность не всякому по плечу».

Тригони тогда был приговорен к 20 годам каторги, но наказание могло оказаться намного суровее, если бы не речь Спасовича...

Но самую знаменитую свою речь Владимир Данилович произнес по делу купца Овсянникова, которого обвиняли в поджоге мельницы. Спасович представлял гражданского истца и настойчиво доказывал вину купца. А когда адвокату возразили, что он-де опирается на одни косвенные улики, «черты и черточки», Спасович энергично возразил: «Ну да! Черты и черточки! Но ведь из них складываются очертания, а из очертаний буквы, а из букв слоги и из слогов возникает слово, и это слово – поджог!»

Овсянников был тогда признан виновным, а слова о «чертах и черточках» вошли в историю.

Свои выступления Владимир Данилович всегда писал заранее, тщательно обдумывал и шлифовал, отчего они читались как хорошее литературное произведение.

В отличие от Спасовича, Николай Платонович Карабчевский обитал на Николаевской улице в пору своего подъема. Самые громкие дела и успехи ему только предстояли, но имя его уже стояло в первом ряду адвокатов. Карабчевский успел блеснуть на политическом «процессе 193-х», где двое из троих его подзащитных были оправданы.

Но все-таки настоящая слава пришла к нему в начале XX столетия. Как и Спасович, Карабчевский не боялся защищать даже тех, чьи шансы на успех выглядели совсем эфемерными. В 1904 году, например, он стал адвокатом эсера Егора Созонова, взорвавшего министра внутренних дел Плеве и схваченного на месте преступления. Речь адвоката оказалась такой яркой, такой опасной, что напечатать ее разрешили только через двенадцать лет.

«Карабчевский. После убийства министра Сипягина вакантное место занял Плеве... В обществе воцарилось кажущееся спокойствие и гробовое молчание. Печать, единственная выразительница общественного настроения, или подневольно молчала, или заискивала у всесильного министра и раболепствовала перед ним...

Председатель суда. Я лишу вас слова, если вы еще раз позволите себе подобные выражения!

Карабчевский. Печать, к сожалению, безмолвствовала.

Председатель суда. Я же остановил вас... (Пауза.) Продолжайте.

Карабчевский. Вы остановили меня, но не остановили моей мысли, и она продолжает работать. Я должен дать ей выход. Я объясню это как-нибудь иначе... Дайте подумать! (Продолжительная пауза.) Я хотел сказать, что Созонову негде было почерпнуть трезвых, беспристрастных и даже фактически вполне точных сведений о деятельности покойного министра... Весь ужас, который постиг в последние годы Россию, исключительно приписывается приговоренному... Созонову казалось, что это – чудовище, которое может быть устранено только другим чудовищем – смертью! И, принимая трепетными руками бомбу, предназначенную для него, он верил, свято верил в то, что она начинена не столько динамитом и гремучей ртутью, сколько слезами, горем и бедствиями народа. И когда рвались и разлетались в стороны ее осколки, ему чудилось, что это звенят и разбиваются цепи, которыми опутан русский народ...

Председатель суда. Я запрещаю вам! Вы не подчиняетесь. Я принужден буду удалить вас!

Карабчевский. Так думал Созонов... Я кончаю... Вот почему, когда он очнулся, он крикнул: "Да здравствует свобода!"»

Интересно, чего больше в этой речи – действительного сочувствия к революционерам или профессионального красноречия. Вопрос не праздный, ведь Карабчевский с равным жаром защищал виновного и невиновного. Мемуарист вспоминает, как после одного из выигранных громких дел Карабчевский общался со Львом Толстым – и граф полюбопытствовал, кто же виновен в убийстве. Карабчевский ответил с ходу: один из его подзащитных невиновен, а второй и есть убийца.


Улица Марата и окрестности ЧЕРТЫ И ЧЕРТОЧКИ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА.

Дом № 47-49 отремонтированный


«Услышав это, Толстой фазу "завял", пожевал губами, как будто хотел что-то сказать, но удержался и больше об этом не заговаривал. Ему, очевидно, было неприятно, что мнение защитника так расходилось с тем, что он говорил на суде. Меня в Карабчевском это не удивило. Я очень ценил его редкий талант, но отношение его к долгу защиты у него было слишком "профессиональное"...»

Как мы уже знаем, нынешний громадный дом № 47-49 построен в начале XX века, причем старые здания были в него включены. Заказчиком строительства стал купец 1-й гильдии Леонард Габрилович, семье которого принадлежала издавна находившаяся в доме № 49 аптека. Когда-то ею владел аптекарь Форсман, потом она стала известна под именем «Николаевской» и перешла к Габриловичам, а в советские годы стала зваться аптекой имени Марата. Это заведение в доме № 47-49 работало еще в начале перестроечной поры – и имело таким образом более чем вековую историю...

А в 1930 году, если верить справочнику «Весь Ленинград», в этом доме жила артистка Анна Борисовна Никритина. Жила недолго: во всяком случае, справочник за следующий год ее здесь уже не обнаруживает.

Знатоки биографии Сергея Есенина, наверное, сразу вспомнят имя Никритиной. Был у Сергея Александровича друг и соратник Анатолий Мариенгоф. Поэт-имажинист, прошедший вместе с Есениным огонь и воду.

Вот из его воспоминаний:

«Есенин придумывает частушки. Я считаю Никритину замечательной, а он поет:

Ах, мартышечка-душа
Собой не больно хороша.

А когда она бывает у нас, ту же частушку Есенин поет на другой манер:

Ах, мартышечка-душа
Собою очень хороша».

Нетрудно понять, что Мариенгоф был влюблен в Никритину. Потом она стала его женой.

Вначале супруги жили в Москве, где Никритина играла в Камерном театре Таирова, а Мариенгоф занимался литературой. А в конце 1920-х в белокаменной началась черная полоса, Никритина перешла в ленинградский БДТ – и семья переехала в северную столицу. Здесь сменила не один адрес, и среди них, выходит, был этот: ул. Марата, 47-49.

Ну а совсем недавно дом № 47-49 был реконструирован – и фасады его выглядят теперь практически как новенькие; здесь разместился бизнес-центр «Гелиос».

Новый вид получило в последние годы и небольшое здание без номера, стоящее сразу за домом № 47-49. А в начале XX века, судя по фотоснимкам, здесь стоял невысокий дом в стиле классицизма...

ДОМ № 51

У ПАЛКИНА


Улица Марата и окрестности У ПАЛКИНА.

Дом № 51/32


Дом на углу улиц Марата и Разъезжей всем своим обликом отличается от соседей. Построенный еще в пушкинское время, он каким-то чудом сохранил свой облик – хотя окрестные здания одно за другим перестраивались, расширялись, росли в высоту... Может быть, неприкосновенности дома способствовали ностальгические настроения владельцев? Он ведь не один десяток лет принадлежал членам одной семьи, причем семьи весьма известной.

Анисим Степанович Палкин, выходец из Ярославля, обосновался в Петербурге в 1785 году. Первый свой трактир он открыл на углу Невского и Садовой, потом палкинские трактиры стали появляться в разных местах. Принадлежали они уже не Анисиму Степановичу – представителям других поколений Палкиных.

Один из трактиров открылся на углу Николаевской и Разъезжей улиц – в нынешнем доме №51. Среди местной публики это было заведение популярное, даже знаменитое. В прогаре Палкины явно не оставались – и не случайно они приобрели в собственность весь дом. В 1849 году владельцем его значился купец Павел Васильевич Палкин, а позже здание унаследовал его сын Константин – тот самый, который открыл прославленный ресторан «Палкин» на углу Невского и Владимирской улицы. Там в бассейне посреди большого зала плавала стерлядь, а среди посетителей заведения были Чехов и Чайковский, Салтыков-Щедрин и Ленин...

После смерти Константина Палкина дом на углу Николаевской и Разъезжей перешел в руки его дочери Елизаветы. Да так и остался в ее владении до самой революции.

В начале XX столетия трактир Палкина в этом доме уже не работал. Зато помещались тут многочисленные заведения других хозяев – гостиница, чайная и несколько мастерских, в том числе белошвейная, резьбы по дереву, железных и медных изделий...

Четная сторона

ДОМА №№ 26, 28

ДОМ ГОСУДАРСТВЕННОГО КАЗНАЧЕЯ

Сегодня дом № 26 по улице Марата не привлекает особенного внимания. Даже несмотря на солидные размеры. И уж никак не подумаешь, что над ним работал известный зодчий Джованни Лукини, на счету которого еще и здание Таможни (нынешний Пушкинский Дом). Увы, в эпоху расцвета эклектики дом был перестроен, и облик его изменился не в лучшую сторону...

А еще до Лукини здесь, на углу Грязной и Кузнечного, стоял дом, принадлежавший Федору Александровичу Голубцову. Этот человек заслуживает того, чтобы уделить ему внимание: в правление Александра I Ф.А. Голубцов был одним из виднейших российских чиновников. Не один год он занимал должность государственного казначея, а какое-то время еще и министра финансов страны. Голубцов был рачительным финансистом, хотя звезд с неба не хватал и всерьез на ситуацию в стране не влиял.

Злым гением Голубцова стал граф Аракчеев: тот в ультимативной форме требовал от казначейства денег, денег и денег на расходы Военного министерства. Как писал осведомленный современник, это «заставило Голубцова столько выпустить ассигнаций, что серебряный рубль из 1 рубля 30 копеек дошел в два года до 4 рублей... С сменою графа Аракчеева бедный Голубцов немедленно отставлен без просьбы».


Улица Марата и окрестности ДОМ ГОСУДАРСТВЕННОГО КАЗНАЧЕЯ.

Дом №26/11


Современник не преувеличивает: известно, что в 1809 году доходы России составили 125 миллионов рублей, а расходы – 230 миллионов. Впечатляющий дефицит! В том же году император отправил Голубцова в отставку, назначив его сменщиком Дмитрия Гурьева...

От Голубцова дом на Грязной улице перешел к его внебрачной дочери Маланье, вышедшей замуж за чиновника Василия Инсарского. Этот период истории дома не отмечен ничем любопытным, кроме, разве что, одного эпизода. Однажды Инсарский стал объектом гнева императора Николая I: монарх возмутился наглости обеспеченного человека (домовладельца!), попросившего царя о материальной помощи. Василий Антонович был озадачен: он о помощи не просил. Разыскание показало причину случившегося. Оказывается, в другой части города жил другой чиновник Инсарский. Тот-то и был автором прошения. Так недоразумение разрешилось...

А дом № 26 еще раз оставил след в финансовой истории России. На исходе XIX столетия тут работало петербургское отделение Дворянского земельного банка – заведения, устроенного для поддержки потомственного дворянства. То, как известно, нищало, распродавало свои поместья нуворишам, лишалось привычных условий жизни. Банк же выдавал долгосрочные денежные ссуды под залог имений. Залоговый процент был невелик, да и долги банк нередко списывал – так что помещики могли не расставаться со своими владениями еще очень долго...


Улица Марата и окрестности ДОМ ГОСУДАРСТВЕННОГО КАЗНАЧЕЯ.

Дом №28


Петербургское отделение банка работало только с теми дворянами, чьи поместья находились в Петербургской губернии. Но и таких было великое множество, так что без дела сотрудники банка не сидели.

Мы начали главу с архитектуры – и архитектурой закончим. Только теперь уже речь пойдет о доме № 28, следующем на нашем пути. Он тоже был построен известным архитектором-итальянцем эпохи классицизма, только не Лукини, а Доменико Квадри. Из построек этого зодчего горожанам более других известен особняк генерала Сухозанета (ныне – Дом журналиста на Невском пр., 70).

А на рубеже XIX и XX веков зданием владела торговая династия Травниковых, и при них дом обрел свой теперешний вид. От Квадри тут осталось больше, чем в доме № 26 от Лукини: элементы, характерные для эпохи классицизма, дом сохранил.

В начале XX века этот дом был настоящим центром ремесел. Сами Травниковы содержали здесь мастерскую по изготовлению зонтов и шелкоткацую фабрику на сорок рабочих. Существовала тут прачечная, принимала заказы мебельная мастерская. А еще в доме Травниковых работала золотобойная мастерская Е.К. Васильевой – одно из немногих таких заведений в столице. Золотобои превращали пластины золота в микроскопически тонкие листки – сусальное золото, которое применялось для самых разных нужд. Его использовали на вывесках, им украшали печенье и шоколад, им золотили крылья грифонов Банковского моста...

ДОМ № 30

«ТЫЧИНКИН К.С. НИКОЛАЕВСКАЯ 30»

Алексей Федорович Бубырь был одним из лучших мастеров петербургского модерна. Самостоятельно или вместе с коллегами он построил немало зданий, часть которых вошла в золотой фонд городской архитектуры. Но вот здание на Николаевской, 30, Бубырю не очень удалось. Да и задача, надо сказать, была у него непростая: участок узкий, вширь дому не пойти, только ввысь. Да и стены пришлось использовать старые – этого требовал заказчик...

Но все-таки видно, что над домом работал мастер: об этом говорит сдержанный, лаконичный фасад здания.

Бубырь работал здесь в 1910-х годах. А дом, стоявший здесь до той поры, примечателен лишь одним обстоятельством: ему нашлось место в адресной книжке Антона Павловича Чехова. «Тычинкин К.С. Николаевская 30, кв. 6» – вот что гласит эта запись.

Константин Семенович Тычинкин был одним из ближайших доверенных лиц Алексея Сергеевича Суворина, репетитором детей этого знаменитого журналиста и издателя, заведовал суворинской типографией, и Чехову не раз приходилось с Тычинкиным общаться. Может быть, и бывать у него на квартире – хотя жил здесь Константин Семенович не особенно долго.


Улица Марата и окрестности «ТЫЧИНКИН К.С. НИКОЛАЕВСКАЯ 30»

Дом № 30


А в переписке Чехова за 1898-й год есть о Тычинкине два противоположных по смыслу замечания. Вначале он пишет брату: «Сей мужчина, мой приятель, сделает все, что нужно, в краткий срок». И через два с небольшим месяца другому брату: «Тычинкина, пожалуйста, не слушай. Трудно найти под луной другого в такой же мере рассеянного человека. С поступлением его в типографию, типография стала в пять раз рассеяннее и медлительнее, чем была».

ДОМА №№ 32, 34, 36-38, 40, 42

ПЯТЬ В РЯД

История дома № 30 скромна, но у нескольких следующих по улице Марата зданий она не богаче. В эту главу объединены сразу пять домов. Что можно сказать о них?

Дом № 32 принадлежал в начале XX века купеческому семейству Самариных. Наверное, самым известным жильцом его был танцовщик Николай Густавович Легат. Его имя соединяет собою разные эпохи русского балета. Он много лет работал в Мариинском театре, где был ведущим танцовщиком и постоянным партнером Матильды Кшесинской. Танцевал с Анной Павловой. Несколько лет был главным балетмейстером Мариинского театра. О популярности Легата говорит такой факт: на его прощальном бенефисе в 1914 году присутствовал император Николай II.

Еще Легат был талантливым рисовальщиком и даже издал в 1903 году – вместе с братом Сергеем – альбом «Русский балет в карикатурах», где запечатлел всех тогдашних звезд от Мариуса Петипа до Тамары Карсавиной. Немало сил отдал он и работе балетного педагога; у него учились Анна Павлова, Агриппина Ваганова, Вацлав Нижинский и множество других звезд. А когда после революции Николай Легат очутился в Лондоне, он открыл там балетную школу, которую посещали, среди прочих, Серж Лифарь и Марго Фонтейн. Если кто не помнит, Фонтейн – это выдающаяся балерина, которой на закате карьеры довелось танцевать с Рудольфом Нуреевым.


Улица Марата и окрестности ПЯТЬ В РЯД.

Дом № 32


Вот такая связь времен и имен через призму одной биографии.

С историей дома № 34 дела обстоят немногим лучше. Владел им в начале XX века доктор медицины Яков Трусевич. Брат знаменитого директора Департамента полиции М.И. Трусевича, он и сам удостоился упоминания в энциклопедиях.


Улица Марата и окрестности ПЯТЬ В РЯД.

Дом № 34


Яков Иванович был человеком энергичным и одаренным. Когда служил на перевозившем раненых и больных крейсере «Россия», писал оттуда статьи в газеты, а по окончании плавания взялся за книги. Главной темой Трусевича стала небезызвестная морская болезнь. То ли он сам испытал ее на себе во время плавания, то ли насмотрелся на окружающих – но за работу принялся серьезно. Посвятил морской болезни монографию в 350 страниц толщиной, популярный очерк, а заодно защитил диссертацию по теме «Исторические, клинические и терапевтические материалы к учению о морском укачивании, или морской болезни». Лечить укачивание, кстати сказать, Яков Иванович думал нитроглицерином...

А в начале XX века Трусевич не только лечил пациентов, но и занимался археологией. Составил свод азбук и образцов кириллицы, был действительным членом Археологического института. И владел в столице несколькими домами. Один из них находился совсем неподалеку от Николаевской улицы – на Кузнечном переулке, 8. Вокруг этого дома осенью 1910 года грянул скандал: городская комиссия признала состояние его на редкость антисанитарным. Трубы находились в неисправном состоянии, лестницы и парадные были грязны, штукатурка с фасада грозила обвалиться... В итоге на Якова Ивановича был наложен штраф в размере 200 рублей. А пресса сообщила тогда петербуржцам, что «доктор медицины Трусевич побил рекорд антисанитарности».

Своеобразное дополнение к образу ученого!

Дом № 36-38, построенный с отступом от красной линии, не лишен архитектурного своеобразия: его строил в 1913 году известный зодчий Карл Валерианович Бальди. Отметим швейно-трикотажный мотив в биографии здания: перед революцией тут была мастерская дамских нарядов Императорского Человеколюбивого общества, а в 1930-е помещался галантерейно-пошивочный комбинат имени Клары Цеткин.

Есть интересные страницы и в предыстории дома. В середине XIX века на его месте стояли два небольших здания, одно из которых – двухэтажное с мезонином – принадлежало статскому советнику врачу Михаилу Марковичу Маргулиесу. Здесь помещалась и частная лечебница на несколько кроватей.

О докторе Маргулиесе вспоминал мемуарист, имевший удовольствие лечиться у него в детстве: «Это был обрусевший, крещеный еврей, толстенький, маленького роста, гладко-бритый, веселый человек, в золотых очках и всегда в синем фраке со светлыми пуговицами. Это был пожилой холостяк, но он очень любил детей, и когда приезжал нас лечить, всегда был с запасом леденцов».


Улица Марата и окрестности ПЯТЬ В РЯД.

Дом №36-38


Вот, кстати, чем пользовали детей в те времена: «Для понижения жара поили потогонным: малиной, бузиной, липовым цветом. Температура тела не измерялась. Как слабительное давался настой александрийского листа. Пиявки были в большом употреблении».

Большой доходный дом № 40 принадлежал с конца XIX века до самой революции купеческой семье Смуровых. Смуровы были широко известны в старом Петербурге. Крупные торговцы фруктами, колониальными товарами и кондитерскими изделиями, они стояли в одном ряду (и состояли в родстве) со знаменитыми Елисеевыми. Не случайно у Салтыкова-Щедрина упоминается «привоз свежих устриц к Елисееву и Смурову», и та же самая пара мелькает в мемуарах Александра Бенуа: один из его родичей, большой гурман, «сам ездил выбирать деликатесы к Смурову и к Елисееву, где он прислушивался к советам и рекомендациям преданных ему приказчиков».


Дом № 40

Улица Марата и окрестности ПЯТЬ В РЯД.
Улица Марата и окрестности ПЯТЬ В РЯД.

Дом № 42


К слову сказать, Смуровы занимались коммерцией с 1790-х годов, тогда как Елисеевы – только с 1810-х...

Почтенному семейству принадлежал в начале XX века и дом № 42. Он находился в руках купчихи 2-й гильдии Варвары Егоровны Балашовой, владевшей гончарно-изразцовым и глазуроваренным заводами. Дело Балашовых было основано позже смуровского, но тоже достаточно давно – в 1824 году. Много лет семья управляла производством кирпичей в Усть-Ижоре, а с началом XX столетия Балашовы занялись и производством изразцов: господствовавший в архитектуре стиль модерн обеспечивал постоянный спрос на такую продукцию.

Достоверно известно, что в начале XX столетия завод Варвары Балашовой был крупнейшим в столице по выпуску печных изразцов и поставлял продукцию в том числе к императорскому двору; документы о таких поставках сохранились в архивах.

ЧТОБ ПЛИТА БЫЛА КРАСНА

Между домами № 42 и № 44 находится участок, на котором в советские довоенные годы находился дровяной склад – единственная тогда на всей улице Марата торговля дровами.

До революции таких дровяных складов существовало больше – и на Николаевской улице, и во всем городе. Оно и понятно, ведь отопление в петербургских домах было дровяное, без дров зиму было не пережить, да и пищу не приготовить.

Нина Берберова вспоминала объявления в газетах, по которым в самом начале XX века ее учили читать: «Господа рекомендуют повара», «Сдается квартира с дровами». Квартира с дровами стоила дороже, чем без дров, но зато жилец мог не беспокоиться об отоплении: дрова ему доставлял в квартиру дворник. Вот как писал об этом военный министр Редигер: «Я нанимал квартиру с дровами, и положенных мне тридцати пяти саженей дров мне всегда хватало, невзирая на всевозможные ухищрения дворников; лишь изредка, когда мы засиживались в городе до июня, приходилось прикупать какую-либо сажень».

Впрочем, если съемщик надумал снять квартиру без дров, это не приносило хозяевам больших проблем. В конце концов, дровяной бизнес был хорошо налаженной отраслью столичной экономики.

А вот после революции все изменилось. В городе разразился топливный кризис, дрова стали цениться на вес золота. Желчная запись Зинаиды Гиппиус, год 1919: «Деревянные дома приказано снести на дрова. О, разрушать живо, разрушать мастера. Разломают и растаскают.

Таскают и торцы. Сегодня сама видела, как мальчишка с невинным видом разбирал мостовую...

<...>

Барышни Р-ские, над нами, во тьме занимаются тем, что распиливают на дрова свои шкафы и столы».

В 1920-е ситуация была уже не такой напряженной, но дрова по-прежнему ценились высоко. В «Голубой книге» Михаила Зощенко есть смешной рассказ «Поимка вора оригинальным способом» – о том, как жильцы разыскивали злоумышленника, таскавшего со двора их дрова. Отчаявшись, трое умельцев подложили в одно из поленьев взрывчатку – и на квартире у какого-то жильца наконец рвануло...

Этот эпизод вполне реалистичен! Рассказ Зощенко увидел свет в журнале «Смехач», а за девять месяцев до того в Ленинграде случилось происшествие, о котором рассказала «Красная газета» в своем вечернем выпуске:

«13 рабочих семей в д. № 15 по Симбирской ул. сильно страдали от неуловимого вора, таскавшего дрова, сложенные во дворе за неимением сараев. Устанавливали ночные дежурства, караулили, высматривали – ничего не помогало. Тогда один из рабочих по фамилии Разумов и инвалид труда Богданов врезали в лучшие поленья две медных трубки с порохом и положили поленья на видном месте. Результат не замедлил сказаться: в квартире некоего К.А. Алексеева, живущего в этом же доме, раздались один за другим два взрыва, от которых разнесло железную печку, а Алексееву, раздувавшему ворованные дрова, опалило все лицо».

Так что материалом для Зощенко послужила реальная история. Он лишь придал ей литературный блеск, изменил фамилии героев и дополнил своей концовкой...

Ну а чем закончить рассказ о дровах? Да хотя бы детскими стихами Осипа Мандельштама, родом из тех же 1920-х:

Принесли дрова на кухню,
Как вязанка на пол бухнет,
Как рассыплется она —
И береза и сосна, —
Чтобы жарко было в кухне,
Чтоб плита была красна.

ДОМ № 44

«КОРОЛЬ УРОЛОГИИ» И ЕГО ДЕТИЩА

Известность дому № 44 принесла не архитектура: внешне он мало интересен. Принесли ее и не владельцы – хотя принадлежал он в прежние времена представителям громкой фамилии. На исходе XIX столетия им владело семейство барона Павла Корфа.

Выпускник Пажеского корпуса, крупный чиновник и купец 1-й гильдии, Павел Леопольдович Корф немало потрудился в земских учреждениях, около четырех лет был петербургским городским головой. Надо сказать, что эти годы были очень и очень непростыми – с 1878-го по 1881-й. Городское управление не только решало тогда текущие вопросы, но и волей-неволей участвовало в политических делах. И Павел Леопольдович не стеснялся высказывать свое мнение, каким бы неугодным высшему начальству оно ни казалось.

Скажем, в связи с террористической угрозой в столице было увеличено число дворников – для того, чтобы новобранцы пристально следили за порядком. Решение это приняла Верховная распорядительная комиссия во главе с графом Лорис-Меликовым. Год спустя Лорис-Меликов встречался с Корфом и несколькими членами Городской думы и задал вопрос насчет новых дворников. Ответ он получил суховатый, но четкий:


Улица Марата и окрестности «КОРОЛЬ УРОЛОГИИ» И ЕГО ДЕТИЩА.

Дом № 44


«Неудобства, возникающие из учреждения дополнительных дворников, на которых возложены исключительно полицейские обязанности, не окупаются последствиями этой меры, так как случаи открытия дворниками каких-либо крупных преступлений неизвестны и в единственную заслугу может им быть поставлено лишь уменьшение в столице мелких краж. Между тем достижение такой сравнительно ничтожной задачи стоит городу более миллиона рублей».

Вряд ли Лорис-Меликов обрадовался такому ответу!

После ухода с поста городского головы Корф не прекратил активной деятельности. Он состоял главой Вольного экономического общества, написал книгу «Ближайшие нужды местного населения». Построил Ириновскую железную дорогу на Пороховых. В первую русскую революцию оказался среди лидеров «Союза 17 октября» – и вообще был человеком заметным на политическом поле.

В эту революционную пору, впрочем, дом № 44 принадлежал уже не Корфам...

И все-таки известность дому принесли не хозяева, а находившиеся здесь медицинские заведения. Сюда съезжались врачи и пациенты со всей столицы.

Вначале в этом доме нашел пристанище Частный гинекологический институт. Принимали в нем «беременных, рожениц и страдающих женскими болезнями»; стояло в институте всего 25 кроватей. Плата за пребывание и лечение была весьма солидной: сутки в отдельной комнате обходились в 4 – 7 рублей. Амбулаторный прием стоил рубль.

В доме № 44 Гинекологический институт располагался несколько лет. Потом он сменил адрес, а на Николаевской обосновалось новое медицинское заведение – частный Урологический институт. При этом институте, основанном в начале 1908 года, были своя амбулатория, свои стационары, курсы для врачей. Здесь же, вместе с институтом, на Николаевской, помещалось и Российское урологическое общество.

Душой и мотором обеих этих организаций был Сергей Петрович Федоров, лейб-хирург Николая II и профессор Военно-медицинской академии. Этого медика называли «королем урологии», но урологией его сфера деятельности не ограничивалась. Он делал множество уникальных для своего времени операций – на легких, на пищеводе, при гинекологических опухолях, на головном мозге.

В качестве лейб-хирурга Федоров наблюдал за здоровьем больного гемофилией наследника Алексея. Но приходилось ему выполнять и иные поручения. Когда в начале 1915 года при катастрофе поезда была тяжело ранена и получила перелом бедра фрейлина Анна Вырубова, именно Федоров проводил ее медицинское обследование. Дало оно, среди прочих, один неожиданный результат: Вырубова оказалась девственницей. Учитывая слухи о близости Вырубовой с Распутиным, этот факт стал настоящей придворной сенсацией...

Федоров вообще со всей серьезностью относился к феномену Распутина. Священник Шавельский, близкий ко двору, записал свой разговор с лейб-хирургом уже после убийства старца:

«Я, стоя рядом с проф. Федоровым, спрашиваю его:

– Что нового у вас в Царском? Как живут без "старца"? Чудес над гробом еще нет?

– Да вы не смейтесь! – серьезно заметил мне Федоров.

– Ужель начались чудеса? – опять с улыбкой спросил я.

– Напрасно смеетесь! В Москве, где я гостил на праздниках, так же вот смеялись по поводу предсказания Григория, что Алексей Николаевич заболеет в такой-то день после его смерти. Я говорил им: "Погодите смеяться, – пусть пройдет указанный день!" Сам же я прервал данный мне отпуск, чтобы в этот день быть в Царском: мало ли что может случиться! Утром указанного "старцем" дня приезжаю в Царское и спешу прямо во дворец. Слава Богу, Наследник совершенно здоров! Придворные зубоскалы, знавшие причину моего приезда, начали вышучивать меня: "Поверил «старцу», а «старец»-то на этот раз промахнулся!" А я им говорю: "Обождите смеяться, – иды пришли, но иды не прошли!" Уходя из дворца, я оставил номер своего телефона, чтобы, в случае нужды, сразу могли найти меня, а сам на целый день задержался в Царском. Вечером вдруг зовут меня: "Наследнику плохо!" Я бросился во Дворец... Ужас, – мальчик истекает кровью! Еле, еле удалось остановить кровотечение... Вот вам и "старец"...».

С 1915 года Федоров находился при царской ставке. В день отречения Николая II он разговаривал с императором, пытался отговорить его от этого шага. Николай был непреклонен...

Удивительно, но после революции Федоров не эмигрировал. Работал в России, пережил арест в 1921 году (по делу «Петроградской боевой организации»), но затем получил признание и у новых властей: стал заслуженным деятелем науки, удостоился ордена Ленина, а его имя еще при жизни было присвоено клинике госпитальной хирургии ВМА.

Хорошие врачи нужны всегда!

ДОМ № 46

НЕ ТОЛЬКО ВИНО

Дом № 46, стоящий на углу улицы Марата и Свечного переулка, построил уже знакомый нам Август Ланге; здание это и сегодня выглядело бы весьма симпатично, если было бы отремонтировано и покрашено в более веселый цвет.

Заказчиком строительства был купец Дементий Жохов. Потом семья Жоховых долго владела домом, жила здесь, а также открыла тут овощную лавку и ренсковый погреб. Правда, после смерти старшего Жохова погреб перешел в руки другого купца, видного столичного коммерсанта Василия Григорьевича Баскова.

Басков торговал не только вином, но и другими товарами: чаем, фруктами, кофе... Об этом есть мимолетное упоминание в мемуарах Льва Успенского:

«В каждом доме, в центре и на окраинах, во множестве квартир, комнат, углов обитали тогда сотни тысяч старичков и старушек – заядлых кофейников и кофейниц.

Они презирали готовый размолотый кофе в жестянках и пакетах... Они, повязав на головы платки и башлыки, в любой мороз тащились кто к "Дементьеву и Сыновьям", кто к "В.Г. Баскову", покупали у них свой излюбленный сорт, и, принеся домой, жарили его в духовках и противнях, и мололи на маленьких кофейных меленках, и пили в свое удовольствие. Жареным кофе пахли тогда все питерские закоулки...»


Улица Марата и окрестности НЕ ТОЛЬКО ВИНО.

Дом № 46


Необходимое примечание: Успенский пишет о временах, когда самого Василия Баскова уже не было в живых, а делом его управлял торговый дом «В.Г. Басков», принадлежавший сыновьям купца. В руках торгового дома был и ренсковый погреб на Николаевской.

От Жоховых дом № 46 перешел к новой владелице с поэтической фамилией Гейне. Но ничего поэтического она в историю здания не привнесла. Так что в начале XX века это был вполне заурядный дом – хоть и очень популярный среди окрестных жителей. Популярность ему обеспечивал не столько погреб, сколько еще один факт: несколько лет в доме жил и принимал больных думский врач Московской части Александр Васильевич Вельский.

В старом Петербурге думские врачи бесплатно лечили беднейших горожан. Правда, справок о бедности не требовалось – и потому среди пришедших на прием бывали вполне состоятельные люди, желавшие сэкономить на медицине.

Нелегкой была работа думского врача. Город платил ему сдельно – в зависимости от числа приемов. Больные почти все были тяжелые, и работать с ними приходилось не только в собственной квартире-амбулатории, но и на выезде. Да еще и культура многих пациентов была ой как невысока. Вот, например, строки из отчета столичного думского врача: «Самое большое неудобство в моей амбулатории – это почти ежедневное загрязнение прихожей комнаты и лестницы испражнениями; на последнее обстоятельство жалуются жильцы соседних квартир. Действительно, нередко по окончании приема видишь лестницу, начиная с 4-го этажа, где я живу, до 1 этажа, загрязненную нечистотами (экскрементами); поэтому приходится за очистку ея платить дворнику особо».

Речь тут, конечно, не о доме Жоховых-Гейне: в нем четырех этажей просто нет. Но сама картина очень характерна!

ДОМ № 48

«ОСКОЛКИ» КУПЦА ЛБЙКИНА

Известный зодчий создавал дом № 46, не менее известный работал и над домом № 48, стоящим на другом углу улицы Марата и Свечного переулка. В 1840-е годы его перестраивал Иероним Корсини, создатель ограды знаменитого Шереметьевского дворца. Сегодня, правда, дом выглядит достаточно скромно.

В 1880-е здесь вместе с женой и братом не один год прожил купец Николай Александрович Лейкин – до того, как переехал в собственный домик на Петербургской стороне. Петербуржцам Лейкин был знаком очень хорошо, и не как купец, а, прежде всего, как писатель.

Вот характерный эпизод из воспоминаний революционера Владимира Бурцева: «В день похорон Тургенева я с утра был на улице. Стотысячная толпа с Варшавского вокзала провожала тело Тургенева на Волково кладбище. Рассказывают, один лавочник, увидевши, что за гробом идет такая огромная толпа, с изумлением спросил: кого это так хоронят? Ему сказали, что хоронят Тургенева, а так как он, по-видимому, не знал, кто такой Тургенев, то ему объяснили, что это знаменитый писатель.

– Что будет, когда помрет Лейкин! – заметил лавочник.

Для него не было писателя более знаменитого, чем Лейкин».


Улица Марата и окрестности «ОСКОЛКИ» КУПЦА ЛБЙКИНА.

Дом № 48


Понятно, почему для лавочника именно Лейкин был знаменитейшим из писателей. Николай Александрович, сам из гостинодворцев, много писал о нравах торгового сословия. При этом рассказы его читались легко, блистали юмором – чего еще желать?

А кроме этого Лейкин был редактором популярнейшего юмористического журнала «Осколки». Одному из своих авторов Лейкин писал, объясняя кредо журнала: «Глупостями мы будем захватывать читателей, а умными статьями учить их. Ведь с глупостями они и умное прочтут. Да наконец бывают и умные глупости».

Адресатом Лейкина был молодой Чехов: он много печатался на страницах «Осколков», чаще всего под псевдонимами «Человек без селезенки» и «А. Чехонте». Именно здесь увидели свет многие знаменитые чеховские рассказы – и в их числе легендарная «Жалобная книга»: «Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа. И. Ярмонкин».

И дальше, там же: «Прошу в жалобной книге не писать посторонних вещей. За начальника станции Иванов 7-й».

«Хоть ты и седьмой, а дурак».


Улица Марата и окрестности «ОСКОЛКИ» КУПЦА ЛБЙКИНА.

Н.А. Лейкин. Карикатура А. Лебедева


В те годы Антон Павлович жил в Москве, но в Петербург время от времени наезжал – и, конечно, бывал у Лейкина на Николаевской. А после первого своего визита в северную столицу Чехов писал Лейкину из белокаменной: «Вообще воспеваю весь Петербург. Милый город, хоть и бранят его в Москве. Оставил он во мне массу самых милых впечатлений. Очень возможно, что в данном случае, в суждении своем о Питере, мои мозги подкуплены. Ведь жил я у Вас, как у Христа за пазухой. Все мое питерское житье состояло из сплошных приятностей, и не мудрено, что я видел все в розовом цвете... Даже Петропавловка мне нравилась. Путаница в голове несусветная: Невский, старообрядческая церковь, диван, где я спал, Ваш стол...»

Что ж, вполне понятная последовательность образов: экипаж едет по Невскому, сворачивает на Николаевскую и мимо старообрядческой церкви едет к дому на углу Свечного переулка...

ДОМ № 50

ПО ПЯТНИЦАМ У МИТРОФАНА БЕЛЯЕВА

Еще в середине XIX века на месте нынешнего дома № 50 по улице Марата находился пустой участок, огороженный забором. Потом место приобрело знакомое нам купеческое семейство Беляевых – и академик архитектуры фон Геккер возвел здесь для них огромный доходный дом с каким-то суетливым фасадом.

Дом и вправду получился доходный: в нем снимали квартиры многие состоятельные петербуржцы. В том числе и врачи разных специальностей. Долгое время, например, здесь обитал и вечерами принимал больных знаменитый врач, почетный лейб-окулист, профессор Леонид Георгиевич Беллярминов. Он особо прославился тем, что на исходе XIX столетия стал инициатором создания «летучих окулистических отрядов» для борьбы с глазными недугами в отдаленных от центра районах страны. Отряды эти, сумевшие провести первичный осмотр четырех миллионов человек и провести сотни тысяч операций, так и назывались в обиходе – «летучие отряды Беллярминов а».

И все-таки самым знаменитым жильцом дома № 50 оказался не врач, а один из членов семейства Беляевых. Когда в 1884 году Митрофан Петрович Беляев решил отойти от дел лесопромышленных, он переехал именно сюда. Дом тогда был только что построен, и Беляев занял в нем большую двухэтажную квартиру № 16, распланированную с учетом его вкусов.


Улица Марата и окрестности ПО ПЯТНИЦАМ У МИТРОФАНА БЕЛЯЕВА.

Дом № 50


Этой квартире суждено было войти в историю русской музыки. Дело в том, что Беляев был страстным меломаном, сам с детских лет играл на скрипке и альте – и начал устраивать у себя по пятницам вечера квартетной музыки. Собирались к восьми часам вечера, пили чай, потом садились за инструменты.

Понемногу вечера стали привлекать все больше музыкантов и музыкальных критиков. Постоянными гостями Беляева стали Стасов и Бородин, Глазунов и Лядов, Римский-Корсаков со своими учениками. Бывали здесь Чайковский, Танеев, Скрябин, Глиэр, захаживал сюда Рахманинов. Посещали пятницы и люди иных профессий – например, художники Репин и Рерих.

Вот картина Беляевских пятниц, запечатленная в записках Римского-Корсакова: «Вечер обыкновенно начинался с квартета Гайдна, затем шел Моцарт, далее Бетховен и наконец какой-нибудь квартет из послебетховенской музыки... По окончании музыки в первом часу ночи садились ужинать. Ужин бывал сытный и с обильными возлияниями. Иногда после ужина Глазунов или кто-нибудь другой играли на фортепьяно что-нибудь свое новое... Расходились поздно, в 3-ем часу... Иногда после ужина, во время музыки, появлялась на столе одна-другая бутылка шампанского, которую немедленно распивали, чтобы "вспрыснуть" новое сочинение.


Улица Марата и окрестности ПО ПЯТНИЦАМ У МИТРОФАНА БЕЛЯЕВА.

М.П. Беляев


С течением времени, в последующие годы "пятницы" становились все многолюднее... К квартетной музыке прибавились и трио, и квинтеты, и т. п. с фортепьяно... Усилились и возлияния за ужином...»

Атмосфера на Беляевских пятницах была дружеской, открытой. Здесь любили посмеяться, пошутить. Однажды объектом шутки стал Александр Скрябин – хоть и москвич, но частый гость Беляева. Александр Николаевич нередко жил на Николаевской неделю-другую, а иногда и больше.

Во время одной из пятниц он разгорячился и стал с пафосом говорить о новых путях в искусстве и о своей великой миссии.

– Я – творец нового мира. Я – Бог!

– Полноте, миленький! – осадил его Анатолий Константинович Лядов, дружески потрепав Скрябина по плечу. – Какой ты Бог? Ты просто петушок!

Пауза, а затем – смех самого Скрябина и общий хохот гостей.

...Если бы Митрофан Беляев ограничился в своей деятельности этими пятницами, он бы уже завоевал себе место в музыкальной истории. Но он сделал значительно больше, ибо ставил перед собой задачу помочь новой русской музыке. Прежде всего, он создал свое музыкальное издательство, в котором выпускал сочинения Бородина, Глазунова, Скрябина, Лядова. И платил им отличные гонорары!

Помимо этого, Беляев организовал в столице Русские симфонические концерты и Русские квартетные вечера, причем цены на билеты назначались им символические. Основные расходы нес сам Беляев – десятки, сотни тысяч рублей!

А ведь все эти затеи воспринимались в обществе далеко не восторженно. Как писал о Беляеве Владимир Стасов, «его изданий, изящных и в высшей степени общедоступных по цене, не желали покупать, потому что и издаваемые музыкальные авторы и издаваемые музыкальные произведения мало соответствовали вкусам и художественным понятиям большинства массы; его концерты мало посещались – опять-таки по той же самой причине».

Но Митрофан Петрович «не сделал ни малейшей уступки толпе... И в конце концов победа пришла на его сторону».

А еще Беляев учредил Глинкинские премии за лучшие музыкальные произведения: они выдавались ежегодно 27 ноября, в день премьер обеих опер Глинки...

Митрофан Петрович ушел из жизни в 1903 году. По его завещанию около полутора миллионов рублей были переданы Попечительному совету для поощрения русских композиторов и музыкантов, который продолжил беляевские начинания. По-прежнему присуждал премии, издавал новую русскую музыку, устраивал концерты. И работал в привычном месте – в беляевском доме на Николаевской, 50...

ТЕРМЕН И ДРУГИЕ

Музыка как будто пропитала историю дома № 50. В его летописях оставили след еще три видные персоны музыкального мира.

Первый из трех, правда, связан не столько с музыкой, сколько с танцем. Прославленный танцовщик Павел Гердт, многие годы блиставший на сцене Мариинского театра, прожил на Николаевской, 50, не одно десятилетие. Здесь он проводил XIX столетие и здесь встретил начало Первой мировой войны...

На эти десятилетия пришелся закат карьеры Гердта. Впрочем, закат – слово к Гердту не вполне подходящее. Павел Андреевич отличался замечательным артистическим долголетием: он выступал на сцене с 1858-го по 1916-й, в последний раз представ перед публикой в возрасте 72 лет!

В начале XX века выступления Гердта наблюдал еще один выдающийся мастер балета хореограф Федор Лопухов:

«Я любовался его диким воином-сарацином, французским маркизом и принцем, венгерским полковником, римским патрицием – разнообразными мимическими ролями... Выглядел он очень молодо и на вопрос о возрасте отвечал, что ему "дважды тридцать три". Никто лучше его не танцевал мазурку... В манере и жесте Гердта всегда сказывалась традиция внешней красивости и придворной галантности...».

А еще Павел Гердт был выдающимся балетным педагогом. У него учились Анна Павлова, Тамара Карсавина, Михаил Фокин – ярчайшие звезды российского балета!

Ярким педагогом был и еще один обитатель дома № 50. Не одно десятилетие здесь прожил композитор Владимир Щербачев – фигура подзабытая, но интересная. Он много писал: среди его произведений пять симфоний, музыкальная комедия «Табачный капитан», музыка к нескольким кинофильмам, в числе которых знаменитый довоенный «Петр Первый».

Профессор ленинградской Консерватории, Щербачев серьезно влиял на молодых композиторов 1920-х годов. И не случайно в 1927 году именно у Щербачева на квартире состоялся концерт молодых композиторов в честь только что вернувшегося в страну Сергея Сергеевича Прокофьева.

В своем дневнике Прокофьев тогда записал (не без юмора): «Щербачев живет на Николаевской улице, ныне революционно переименованной, недалеко от того места, где раньше жил Лядов. По страшнейшему морозу едем в санках через весь город...

У Щербачева хорошая квартира, но влезать в нее надо по черной лестнице, как почти всюду в Ленинграде. Мы приехали довольно поздно, поэтому все уже в сборе – сидят на всех стульях и диванах...

Первым играет Шиллингер какую-то сложную и малоинтересную вещь. Если будет так весь вечер, то благодарю покорно...

Вторым номером играет Шостакович, совсем молодой человек, не только композитор, но и пианист. Играет он бойко, наизусть, передав мне ноты на диван. Его соната начинается бодрым двухголосьем, несколько баховского типа; вторая часть сонаты, непрерывно следующая после первой, написана в мягких гармониях с мелодией посередине. Она приятна, но расплывчата и длинновата. Анданте переходит в быстрый финал, непропорционально короткий по сравнению с предыдущим. Но все это настолько живей и интересней Шиллингера, что я радостно начинаю хвалить Шостаковича.

<...>

За время нашего музицирования мороз на улице еще больше покрепчал и, кажется, достиг максимальной точки за время нашего пребывания в СССР... Пока мы на извозчике плелись в Европейскую гостиницу, я все время шевелил пальцами на руках и на ногах, дергал бровью, губами и щеками, дабы движением согревать те части тела, которые могли быть отморожены. Впрочем, такая морозная встряска была полезна для выветривания всех звуков, собранных за день».

Ну что еще прибавить? К Шостаковичу Прокофьев еще не скоро стал относиться, как к равному; известен даже эпизод из 1930-х годов, когда снисходительное замечание Сергея Сергеевича о музыке Дмитрия Дмитриевича чуть не привело композиторов к полному разрыву... А квартира Щербачева долгие годы оставалась одним из центров музыкальной жизни Ленинграда. И бывали здесь Евгений Мравинский, Святослав Рихтер, Борис Асафьев, да и многие другие знаменитые музыканты.

...Но нам пора уже переходить к третьему имени, и здесь придется задержаться подольше. Потому что этот наш герой знаком далеко не всем, хотя биография его удивительна.

В 1896 году у юриста Сергея Термена, жившего на Николаевской, 50, родился первенец – сын Лев. Льву Сергеевичу суждено было прожить в этом доме долго; еще в 1917 году справочник «Весь Петроград» зафиксировал тут в наличии трех членов семьи – отца, мать и сына.

Родители уделяли развитию Льва много внимания. В квартире была оборудована физическая лаборатория и домашняя обсерватория; занимался Термен-младший и музыкой – играл на виолончели. Когда пришло время получать высшее образование, Лев Сергеевич сохранил верность обоим увлечениям: поступил в Консерваторию и в Университет.

А в 1918 году, когда молодой физик Термен был отправлен в Москву в новую военную радиолабораторию, случилось следующее: «Из-за границы нам присылали устройства для узнавания направления станций, с большой индуктивностью. Я сделал сильный передатчик – приемник, и вдруг получилась слишком большая обратная связь, сильное звуковое взаимодействие. И оказалось, что когда изменяется емкость на расстоянии движущейся руки, происходит и изменение высоты звука. Я сразу попробовал на этом звуке сыграть рукой. Это и был момент изобретения».

Два года спустя Термен, уже вернувшийся в Петроград и перешедший под крыло академика Иоффе, вплотную занялся двумя вещами – бесконтактной сигнализацией (такой, чтобы при приближении злоумышленника подавала сигнал) и созданием первого в мире электронного музыкального инструмента.

Оба изобретения произвели фурор, но особенно приковал к себе внимание музыкальный инструмент, получивший имя в честь своего автора – терменвокс. Движения рук рядом с антенной давали эффект, преобразуемый в звук. Терменвокс был запатентован в четырех странах; Термен выступал с ним перед Лениным, вызвав восторг главы Совнаркома.

Демонстрировал тогда Лев Сергеевич и сигнализацию: «Сигнализацию я придумал показать так: присоединили охранную систему к большой вазе с цветком. Подойдешь к вазе на расстояние около метра – раздается громкий звонок... Я сначала им изложил принципиальную схему устройства сигнализации, потом попросил, чтобы включили емкость и кто-нибудь подошел к вазе. Сигнал получился. Все зааплодировали. В это время один из военных говорит, что все это совершенно неправильно. Ленин спросил: "почему ж неправильно?" А военный взял шапку теплую, надел ее на голову, обернул руку и ногу шубой и на корточках стал медленно подползать к моей сигнализации. Оказалось все же, что сигнал снова получился. Все опять зааплодировали. Ленин тогда сказал: "посмотрите, какие у нас военные: электричества до сих пор не знают, как же это так?" Военный ничего ему возразить не мог».

Это слова из интервью Льва Термена, а в другой раз Лев Сергеевич утверждал, что «военный» был никто иной, как Иосиф Виссарионович Сталин...

Как бы то ни было, звездный час Термена начался. Он стал ездить со своим инструментом по разным странам: власти были заинтересованы в демонстрации технических достижений Страны Советов. В Нью-Йорке Термен выступал перед Рахманиновым и Артуро Тосканини; успех его в Америке оказался столь велик, что советские власти разрешили ему задержаться там надолго. За океаном Термен разрабатывал новые инструменты (в том числе сигнализацию, которую стали использовать в американских тюрьмах), выгодно продал лицензию на производство терменвоксов и стал состоятельным бизнесменом.

Среди знакомых Термена значились Рокфеллер и Дюпон, Чарли Чаплин и Джордж Гершвин, Рокфеллер и Эйзенхауэр. Все они не подозревали, что Лев Сергеевич общается с ними не ради одного личного интереса. Отец терменвокса был командирован в США как по культурной линии, так и по линии Военного ведомства. Он исправно сообщал советской военной разведке полученную им в «сферах» ценную информацию.

Но в 1938 году в судьбе Термена случился новый поворот. Незадолго до того он женился на танцовщице-мулатке, после чего двери многих домов Америки для него закрылись. Доступ к ценной информации уменьшился. Вероятно, в этом и была причина того, что Термена отозвали в СССР.

Выезд состоялся тайно, и в Америке его долгое время считали пропавшим без вести. А на Родине Лев Сергеевич был арестован; его обвинили в соучастии в убийстве Кирова (хотя в 1934-м Термен находился за океаном). Изобретатель получил солидный срок.

Впрочем, и в заключении Термен сумел проявить свой талант: он разрабатывал для НКВД разного рода шпионскую технику. Одно из его изделий было поистине уникальным. Во время Ялтинской конференции 1945 года пионеры из лагеря «Артек» подарили послу США Авереллу Гарриману американский герб, изготовленный из дерева. Подарок пришелся послу по душе, никаких подвохов в нем обнаружить не удалось – и герб несколько лет провисел к кабинете американского посла. Американцы забеспокоились много позже, когда обнаружили утечку информации прямо из этого кабинета. Тогда и нашли в гербе скрытый «жучок», который не нуждался ни в элементах питания, ни в электрических проводах – и действовал безотказно. Информация передавалась при помощи электромагнитных волн. Это и было очередное изобретение Термена!

За этого «жучка» Лев Термен удостоился Сталинской премии и выпущен на свободу. Но остался работать в «шарашке» в качестве вольнонаемного – до 1958 года.

А вольная жизнь его после этого стала не особенно легкой, но очень долгой: он умер в 1993-м, поспев незадолго до того посетить Америку. Ему было 97 лет!

ДОМ № 52

УГРЮМЫЙ ЛЯДОВ

От С.С. Прокофьева мы уже знаем, что где-то неподалеку от дома № 50 жил композитор Лядов. И в самом деле, совсем неподалеку. В течение тридцати лет (1884 – 1914 гг.) Анатолий Константинович был жильцом соседнего дома № 52.

Он происходил из известной в Петербурге артистической семьи. Дед его был балетным дирижером, отец – главным капельмейстером русской оперы. Двоюродная сестра Лядова, Вера Александровна, блистала на опереточной сцене. Сыграв главную роль в «Прекрасной Елене», она вызвала в Петербурге настоящий бум оперетты. Восторженные поклонники засыпали Лядову не только цветами, но и дорогими подарками – подносили ей диадемы с бриллиантами, золотые браслеты и медальоны...

Когда блистала Вера Лядова, Анатолий был еще подростком; слава еще ждала его. Но уже скоро он станет учеником Римского-Корсакова, который в полной мере оценит дарование своего питомца: «Талантлив несказанно». Увы, в плане трудолюбия Анатолий Лядов оказался противоположностью двоюродной сестре. Та работала так напряженно, что лишилась здоровья и умерла молодой, а Лядов из-за своей лени был даже исключен из Консерватории...

Было у Лядова и еще одно характерное качество – консерватизм. Он редко менял квартиры, придерживался устоявшихся в молодости взглядов. Не переносил никакого вторжения в свою частную жизнь. Когда Лядов женился, об этом факте его биографии узнали лишь немногие знакомые, а с женой познакомились считанные единицы. Как писал Римский-Корсаков, «изредка навещая его, я никогда не видал его жены, так как меня он принимал у себя в кабинете, тщательно запирая двери в другие комнаты. От природы любопытный Беляев не выдержал и однажды, зная что Анатолия нет дома, позвонил, вызвал жену, чтобы передать через нее какой-то пустяк ее мужу, и, отрекомендовавшись, познакомился с нею...».


Улица Марата и окрестности УГРЮМЫЙ ЛЯДОВ.

Дом № 52


Но может, Лядов просто стеснялся своей жены? Нет. Он искренне ее любил и в браке был счастлив. Но таким был его характер...

И вот, наконец, первое за много страниц имя, не имеющее отношения к музыке. Анатолий Лядов был не единственным знаменитым жильцом дома № 52. Зданием этим долго владели члены семейства Завойко, а некоторое время здесь жил известный всей России адмирал Василий Степанович Завойко.


Улица Марата и окрестности УГРЮМЫЙ ЛЯДОВ.

А. К. Лядов


Завойко прославился в Крымскую войну, которую вообще-то провел далеко от Крыма – на Камчатке, где служил военным губернатором. Он и до войны успел проявить себя: «Был хорошим, кропотливым хозяином, лично входившим во все детали своего маленького портового в Петропавловске хозяйства». А летом 1854 года англо-французская эскадра подошла к Петропавловску с целью захватить этот город, а с ним Камчатку и весь прилегающий промысловый район. У защитников Петропавловска было втрое меньше сил и орудий, однако Завойко умело организовал оборону. Он привлек к ней и жителей Камчатки, обратившись к ним со словами: «Я пребываю в твердой решимости, как бы ни многочислен был враг, сделать для защиты порта и чести русского оружия все, что в силах человеческих возможно... Если между нами найдутся малодушные, то пусть они тотчас выступят за черту города, а мы заметем их след...».

В решающей схватке сошлись 300 защитников города и 900 англичан и французов. Нападающие были отброшены: они потеряли убитыми и ранеными 450 человек. После этого эскадра ушла...

Дальнейшая жизнь Завойко была более спокойной. Он служил на Амуре, потом был переведен в Петербург, состоял в Морском аудиториате, получил звание полного адмирала. И какое-то время обитал здесь, на Николаевской улице – в доме, до самой революции принадлежавшем его детям.

Потомки Завойко остались жить здесь и после революции, только уже на куда более скромных условиях – в одной из коммунальных квартир дома...

ДОМ № 54

В ОРИГИНАЛЕ И В ПБРБВОДБ


Улица Марата и окрестности В ОРИГИНАЛЕ И В ПБРБВОДБ.

Дом № 54


Эту часть нашего маршрута завершает дом № 54, выходящий к Разъезжей улице. Он связан с одной из памятных страниц русского книгоиздания: здесь в 1803 году открылась одна из первых в России частных типографий. Дом тогда принадлежал купцу Ивану Петровичу Глазунову, и он как раз твердо намерился обзавестись собственным печатным предприятием. Книготорговое дело Глазуновых было уже давно известно в Москве и в столице: здесь продавались преимущественно российские книги, но и зарубежные тоже. Как только император Александр I разрешил открытие в стране частных типографий, Глазуновы решили воспользоваться новой возможностью. Все технические вопросы Иван Петрович поручил типографу Иоганну Якобу Вейтбрехту, который выписал необходимые станки и шрифты из-за границы – и торжественно, с молебном, типография была открыта. Освящал помещения хороший знакомый Глазунова архимандрит Евгений Болховитинов, известный духовный писатель.

Создание типографии обошлось в 6280 рублей ассигнациями, однако вложения окупились достаточно быстро. Первой отпечатанной здесь книгой стала переводная повесть немецкого писателя Августа Готлиба Мейснера «Бианка Капелло»; изданная в двух частях, она разошлась быстро. В дальнейшем Глазуновы печатали тут книги по истории, праву, географии, сельскому хозяйству, юстиции, художественную литературу, и они расходились весьма успешно. Растущий спрос заставил Глазуновых расширить дело – и уже через семь лет типография переменила место, перебравшись в Большую Мещанскую улицу (ныне Казанская улица). Перешел в другие руки и дом на Грязной. Однако в истории глазуновского дела он так и остался как точка отсчета.

А многими годами позже в этом доме открылся первый на Николаевской улице ренсковый погреб «К.О. Шитт» (тот, что у Невского, был вторым по счету). Место этого погреба можно определить безошибочно – на самом углу здания, в полуподвальном этаже...

Интересно, не в этом ли доме подыскала квартиру для тестя и дочери теща Ф.М. Достоевского Анна Николаевна? Федор Михайлович искал тогда подходящее для семьи жилье: квартира на Лиговке, где они обитали, писателя не устраивала. Анна Николаевна решила помочь, и летом 1873 года Достоевский писал супруге: «Сегодня Анна Николаевна сообщила мне адрес квартиры, ею для нас отысканной, на углу Николаевской и Разъезжей, без контракта, 4 комнаты (2 больших) 700 руб.».

Переезд, впрочем, не состоялся: Достоевские остались на старой квартире. Видимо, обстоятельства переменились...

РАЗЪЕЗЖАЯ УЛИЦА

Когда-то на этом месте был бор – хвойный лес. Потом его вырубили и местность стали именовать «Большими Пеньками». Одно время и Разъезжая звалась улицей Большие Пеньки.

Но все-таки закрепилось нынешнее имя, присвоенное улице летом 1739 года. Нетрудно догадаться, почему. О срубленных деревьях, да и о пеньках давно уже все забыли – а ямщики и городские извозчики так и продолжали встречаться и разъезжаться здесь в разные стороны. Это был постоянный район их обитания, часть довольно обширной Ямской слободы...

За Разъезжей улица Марата делает поворот вправо. В XVIII столетии Грязная улица на этом перекрестке заканчивалась, а от Разъезжей вдаль вела уже Семеновская, названная по лейб-гвардии Семеновскому полку. Удлинили Грязную только в пушкинские годы...

Обычно мы не сворачивали с прямого пути, но на Разъезжей сделаем все-таки несколько шагов в сторону. Совсем рядом с улицей Марата находится дом № 31 по Разъезжей, в котором шесть лет прожил писатель Федор Кузьмич Сологуб со своей супругой, переводчицей Анастасией Чеботаревской. Здесь был знаменитейший литературный салон, гостями которого бывали Блок и Ахматова, Мандельштам и Куприн, Леонид Андреев и Бальмонт, Чуковский и Кузмин, Алексей Толстой и Александр Бенуа...

Об этом салоне сохранилось немало воспоминаний. И не только в прозе: Игорь Северянин, например, рассказал о своем визите на Разъезжую в стихах:

В студеный полдень октября, —
В такой обыденный, но вещий, —
У Сологуба на Разъезжей,
От нетерпения горя
Увидеть стильного эстета,
Я ждал в гостиной. На стене
Лежала женщина в огне
Дождя при солнце. Помню, эта
Картина, вся лучистый зов,
Какую создал Калмаков,
Меня тогда очаровала.
И вдруг, бесшумно, предо мной,
Внезапно, как бы из провала,
Возник, весь в сером, небольшой
Проворный старец блестко-лысый
С седою дымчатой каймой
Волос вкруг головы. Взор рысий...

Оборвем цитату. Северянин заполнил такими рифмованными мемуарами не один десяток страниц. Понять его рвение можно, ведь после того визита Сологуб взялся выводить молодого поэта в люди, в свет – и в этом вполне преуспел. Скажем лучше о женщине на стене; тут в унисон Северянину прозвучат воспоминания писательницы Тэффи о сологубовских апартаментах:

«Была взята большая квартира, куплены золоченые стулики. На стенах большого холодного кабинета красовались почему-то Леды разных художников.

– Не кабинет, а ледник, – сострил кто-то».

С квартирой Сологуба на Разъезжей связан один знаменитый эпизод, мимо которого пройти никак нельзя. Это дело об обезьяньем хвосте, сделавшее непримиримыми врагами хозяина дома и его до той поры частого гостя Алексея Толстого.

Началась эта история в дни празднования нового, 1911 года. Критик Константин Эрберг, еще один завсегдатай сологубовского салона, вспоминал: «тогда наступил период домашних маскарадов». Свой новогодний маскарад был у Алексея Толстого, свой – у Сологуба с Чеботаревской. Поскольку Чеботаревская славилась как дама энергичная и любительница всяких затей, Толстые попросили ее об одолжении – раздобыть им для маскарада обезьянью шкуру. Чеботаревская просьбу исполнила.

Оба маскарада благополучно состоялись, а сологубовский запечатлел Эрберг: «Друзья приходили, кто в чем хотел, и вели себя, как кто хотел. Помню артистку Яворскую (Барятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Н. Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню профессора Ященко в одежде древнего германца со шкурой через плечо; Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом».

Писатель Алексей Ремизов неспроста помахивал обезьяньим хвостом: была у него такая игра в «Обезьянью Великую и Вольную Палату». Эту вымышленную организацию придумал он сам, себя числил обезьяньим царем Асыкой и назначал себе подданных – выдавая им собственноручно разрисованные грамоты с громкими титулами. Ахматова, Розанов, Александр Бенуа, Андрей Белый, Замятин – кто только не состоял в членах этой палаты!

Но вот откуда у Ремизова взялся обезьяний хвост? Через несколько дней Анастасия Чеботаревская узнала ответ: это был хвост от той самой шкуры, раздобытой ею для Толстых.

И началась переписка! Чеботаревская – Толстому, Толстой – Сологубу, Чеботаревская – Ремизову, Ремизов – Чеботаревской. Вот ответ последнего:

«Многоуважаемая Анастасия Николаевна!

Я очень понимаю Ваш гнев и негодование. Пишу Вам подробно, как попал ко мне хвост. 2-го я пришел к гр. А.Н. Толстому... На диванах разбросаны были шкуры. Среди шкур я увидел отдельно лежащий длинный хвост. Мне он очень понравился. Я его прицепил себе без булавки за штрипку брюк и уж с хвостом гулял по комнате.

<...>

Уходя от Толстого, попросил я дать мне хвост нарядиться. Толстой обещал захватить его к Вам, если я прямо пойду к Вам. 3-го я зашел к Толстому, получил от него хвост, прицепил его без булавки и поехал к Вам.

У Вас, когда надо было домой, я снял хвост и отдал его Алексею Николаевичу.

Я взял хвост таким, каким мне его дали. Я его не подрезывал. С вещами я обращаюсь бережно... Очень все это печально».

Ремизов сумел отвести от себя обвинения и весь гнев Чеботаревской с Сологубом обрушился на Алексея Толстого. Как вспоминал Николай Оцуп, «Сологуб, недополучив хвоста, написал Толстому письмо, в котором назвал графиню Толстую госпожой Дымшиц, грозился судом и клялся в вечной ненависти. Свою угрозу Сологуб исполнил, он буквально выжил Толстого из Петербурга».

Скандал и вправду длился долго. Алексей Толстой покинул северную столицу и обосновался в Москве. А все из-за хвоста!

Часть третья ОТ РАЗЪЕЗЖЕЙ УЛИЦЫ ДО ПОДЪЕЗДНОГО ПЕРЕУЛКА


Улица Марата и окрестности Часть третья.  ОТ РАЗЪЕЗЖЕЙ УЛИЦЫ ДО ПОДЪЕЗДНОГО ПЕРЕУЛКА.

План Николаевской улицы (улицы Марата) от Разъезжей улицы до Подъездного переулка (Звенигородской улицы) по справочнику «Весь Петербург» за 1905 год


Нечетная сторона

ДОМ № 53

«КУРЬЕЗНОЕ ПОДРАЖАНИЕ БИРЖЕ»

Невысокий Ямской рынок – одно из самых примечательных зданий улицы Марата. Построен он был Василием Петровичем Стасовым в 1819 году, а ныне состоит под охраной как памятник архитектуры.

Об архитектурной ценности этого здания, впрочем, существовали разные мнения. С одной стороны – детище Стасова, выдающегося мастера эпохи классицизма. С другой же... Искусствоведу Курбатову, например, рынок показался «курьезным подражанием Бирже Томона».

В XIX столетии Ямской рынок нередко именовали еще и Мясным, что ясно указывает на его продовольственный профиль. Торговали здесь не только мясом, но и курятиной, рыбой, овощами, зеленью, мукой...

Уроженец Николаевской улицы Николай Лейкин записал свои детские впечатления от посещений Ямского рынка 1840-х годов:

«Я хорошо помню даже фирмы лавок в Ямском рынке, в которых мы покупали товары. Оне существуют и поныне: мясная лавка Степановых и зеленная и курятная с лабазом Любимова...

В лавки я ездить любил, потому что меня там баловали. При появлении нашем в лавке, старик-хозяин Любимов тотчас лез в банку с паточными леденцами и преподносил мне леденец. Эти леденцы продавались во всех мелочных лавках четыре штуки за копейку. Они были со стихами на всунутых в них билетиках, совсем не детского содержания, хотя раскупались детьми. На билетиках было напечатано:

«Лучше в море утопиться,
Чем в несклонную влюбиться»,

или:

«Мила ты мне, мила
И будешь, и была»,

а то:

«Катя, ангел, как не стыдно
Сердце взять и не отдать».

Иногда подносился мне Любимовым пряник, изображающий конька, на голове которого был прикреплен кусочек сусального золота. Помню, что пряники того времени, изображавшие какие-либо предметы (сердце, лестницу, конька, рыбу, бабу, уперевшую руки в бока, и т. д.) непременно были украшены маленьким кусочком сусального золота.


Улица Марата и окрестности «КУРЬЕЗНОЕ ПОДРАЖАНИЕ БИРЖЕ»

Дом № 53


Лавочник-старик, о котором я упоминаю, был очень популярным человеком в Ямском рынке... Он лечил глаза, употребляя какую-то примочку собственного изделия, и заговаривал зубную боль, давая проглатывать бумажку с написанными им таинственными словами, которые читать не позволял. Помню, что к нему обращалась за помощью наша прислуга и некоторые из наших родственников и, как рассказывали, получали исцеление. Носили к нему и детей с гноящимися глазами и трудно прорезывающимися зубами... Лечил он даром и только требовал, чтобы была поставлена свечка Петру и Павлу, так как сам он носил имя Петра... Нянька моя, Клавдия, крестьянская девушка-ярославка, очень часто лечившаяся у него от зубной боли, говорила, что лечение он знает по "черным книгам", которые читает, что читать эти книги – великий грех, так как нужно это делать ночью при свечке из человечьего сала. Мать моя пробовала ее убеждать в противном, но она стояла на своем...».

Воспоминания Лейкина можно дополнить небольшим комментарием: лавка Петра Любимова размещалась в той стороне Ямского рынка, которая выходит на Разъезжую улицу. Его потомки торговали здесь и много позже, уже в начале XX столетия.

Популярные персоны были на Ямском рынке и в более поздние времена. Легенда гласит, что в советские 1920-е здесь торговала квашеной капустой Ольга Штейн, знаменитая до революции аферистка. На счету Штейн были искрометные аферы: то она угоняла автомобиль, закладывая его в ломбард, то нанимала управляющих на мнимые прииски, требуя с ним многотысячный залог. Ольгу Штейн не раз судили, но она бралась за дела с новыми силами. Первая ее отсидка началась в 1908-м, последняя – в 1924-м. После этого она вроде бы ушла на покой, хотя достоверных сведений на этот счет нет. Как и на счет того, на каком же именно рынке торговала она капустой. По одной версии, на Ямском, по другой, на Сенном. А по третьей – и вовсе не торговала, а отправилась на Дальний Восток, где и умерла...

Продовольственная торговля отбыла с Ямского рынка, когда неподалеку открыли Кузнечный. Ямской тогда отдали разным полезным учреждениям. С 1960-х тут работал комиссионный мебельный магазин, хорошо знакомый большинству горожан.

А во время съемок популярного телефильма «Собачье сердце» Ямской рынок ненадолго «переехал в Москву». Известно, что действие булгаковской повести происходит именно там, в первопрестольной – но снимали картину питерские кинематографисты. Неудивительно, что в начале фильма, в кадрах «послереволюционной Москвы» можно увидеть наш Ямской рынок. С его ступеней сходил профессор Преображенский, когда впервые увидел несчастного Шарика, которому суждено было на время стать гражданином Шариковым...

ДОМ № 55

СРЕДИ ХРЮКАНЬЯ И РЕВА

За Ямским рынком мы пересекаем Боровую улицу – еще одно напоминание о находившемся здесь боре. А на углу Боровой и Николаевской стоит пятиэтажный дом № 55, построенный на исходе XIX века Павлом Юльевичем Сюзором. Этот известный и плодовитый архитектор возвел в Петербурге множество домов – неплохих, но ничем особенно не выдающихся. И даже удивительно, как тот же Сюзор создал один из ярчайших образцов петербургского модерна – дом компании «Зингер»!

Что касается дома на Николаевской, то заказчиком строительства и первым его владельцем был подрядчик Родион Степанович Гробов. Инициалы «Р. Г.» можно и сегодня увидеть на фасаде здания. Впрочем, в руках Гробова дом оставался недолго: уже скоро хозяином дома стали князь Семен Семенович Абамелек-Лазарев и его сестра Елизавета, в замужестве графиня Олсуфьева. В их совместном владении дом оставалася до предреволюционных лет.

Шталмейстер двора и богатейший человек, князь Абамелек-Лазарев обеспечил себе место в истории не придворными успехами и не своим богатством. Питомец петербургского Университета, он совершил несколько ученых экспедиций по странам Востока. Ему был 31 год, когда он участвовал в раскопках древнего города Пальмира и обнаружил там «Пальмирский тариф» – громадную мраморную плиту с надписями на арамейском и греческом языках. Этот уникальный памятник был перевезен в Петербург и хранится ныне в собрании Эрмитажа.


Улица Марата и окрестности СРЕДИ ХРЮКАНЬЯ И РЕВА.

Дом № 55/5


А еще Семен Семенович владел роскошной виллой в Риме, которую завещал своей жене, а после ее кончины – Императорской Академии художеств. С этим, правда, все оказалось непросто – хотя бы потому, что Абамелек-Лазарев ушел из жизни в 1916-м, а уже через год в России установилась новая власть. Да и наследование в две ступени итальянским законодательством не допускалось. Долго шли судебные разбирательства, потом виллу конфисковало итальянское государство (обещав вдове компенсацию), но в итоге вилла перешла все-таки к СССР. Теперь здесь помещается российская дипломатическая миссия в Италии...

Абамелек-Лазарев был не единственной знаменитостью, связанной с историей дома № 55: об этом мы можем узнать из уже знакомой нам адресной книжки Антона Павловича Чехова. В ней есть такая запись: «Комиссаржевская – Николаевская 55».


Улица Марата и окрестности СРЕДИ ХРЮКАНЬЯ И РЕВА.

В.Ф. Комиссаржевская


Да, это знаменитая актриса Вера Федоровна Комиссаржевская! Она жила здесь на рубеже XIX и XX столетий, когда служила в Александринском театре.

С Чеховым ее сблизило участие в постановке «Чайки». Увы, спектакль провалился с оглушительным треском. Как писал Анатолий Федорович Кони, «публика с первого же действия стала смотреть на сцену с тупым недоумением и скукой. Это продолжалось в течение всего представления, выражаясь в коридорах и фойе пожатием плеч, громкими возгласами о нелепости пьесы, о внезапно обнаружившейся бездарности автора и сожалениями о потерянном времени и обманутом ожидании».

Антон Павлович тогда в полном расстройстве покинул Петербург...

И у Чехова, и у Комиссаржевской настоящие театральные успехи были впереди. Не просто успехи – триумфы! Как писал о Вере Федоровне блистательный Осип Мандельштам, «среди хрюканья и рева, нытья и декламации мужал и креп ее голос, родственный голосу Блока».

Жаль, что жизнь ее оказалась такой короткой.

ОГОРОДЫ МАРЬИ ВАСИЛЬЕВНЫ

Как дом № 55, так и пять следующих домов стоят там, где в середине XIX века были огороды купчихи Марьи Сидоровой. Участок Марье Васильевне принадлежал огромный, длиною в целый квартал от Боровой улицы до Ивановской (ныне Социалистическая).

Вообще в этой части Петербурга огородов хватало, но сидоровские были едва ли не самыми крупными. О том, что на таких огородах росло – из воспоминаний завсегдатая этих мест Николая Лейкина: «Огороды эти, обнесенные заборами, были промысловые: там у моей няньки, ярославки, были знакомые ярославские мужики-огородники, и нас там иногда одаривали репкой, морковкой, огурцами, горшком резеды или левкоя. На эти же огороды ходил я с матерью и за покупкой овощей, имея возможность с детства наблюдать, как растут капуста, огурцы, корнеплоды».

Ярославских огородников называли еще ростовскими: происходили они из Ростовского уезда Ярославской губернии. Ростовцы были общепризнанными мастерами огородного дела и отличались «величайшим рвением, отчего доведено было искусство произведения огородных растений в Санкт-Петербурге до наибольшего совершенства» (это отзыв, сделанный еще в конце XVIII века Иоганном-Готлибом Георги).

Постепенно город начал вытеснять огородническую жизнь. В 1868 году, например, в столице открылся парфюмерный завод Саблукова: он поместился как раз на бывших огородах Сидоровой и производил «благовонных товаров» на 240 тысяч рублей в год. Торговал Саблуков своей продукцией в Гостином дворе...

А солидные каменные дома здесь стали появляться еще спустя десятилетие, а то и позже.

ДОМ № 57

ОТ ГЕНЕРАЛА К ГЕНЕРАЛУ

История дома № 57 начинается сразу с нескольких генеральских имен. Построен он был для себя генерал-майором Стефаном Мартыновичем Мусвиц-Шадурским. Потом владельцем здания стал Вениамин Иванович Баскаков, профессор Николаевской академии Генерального штаба, дослужившийся тоже до генерал-майорского звания. Жил новый хозяин здесь же.

Баскаков оставил след в биографиях многих питомцев Академии Генштаба. Правда, воспоминали они о профессоре не особенно тепло: чтобы убедиться в этом, можно заглянуть в мемуары Антона Ивановича Деникина.

А вот как запечатлел Баскакова генерал Алексей Игнатьев, автор известной книги «50 лет в строю»:

«Элегантный полковник в черном сюртуке от лучшего портного с великолепными серебряными аксельбантами и в белых замшевых перчатках. Взойдя на кафедру, он не торопясь снял перчатки, аккуратно сложил их, с такой же размеренностью движений отхлебнул воды из стакана. Глухим, бесстрастным голосом, как заведенная машина, стал он что-то очень скучно рассказывать об интереснейшем периоде мировой истории – о наполеоновских походах. Это был мрачный полковник Баскаков – гроза наша на экзаменах и практических занятиях. О нем мы еще на первом курсе узнали следующее: какой-то купец-старообрядец, наживший миллионы на астраханских рыбных промыслах, искал для своей дочери достойного жениха, но ставил условием, чтобы жених был обязательно старообрядцем. Ему повезло, так как вскоре он получил предложение от такого выдающегося претендента на руку его дочери, как Баскаков, который был не только старообрядец, но даже военный, и не только военный, но даже генерального штаба».


Улица Марата и окрестности ОТ ГЕНЕРАЛА К ГЕНЕРАЛУ.

Дом № 57


Впрочем, как бы ни был Баскаков мрачен и скучен, с коллегами по академии Генштаба он находил общий язык без особого труда. Не случайно один из знаменитых коллег Баскакова жил какое-то время в его доме на Николаевской.

Имя генерала от инфантерии Генриха Леера вошло не столько в летопись войн, сколько в летопись военной науки. Деникин вспоминал, что Генрих Антонович пользовался «заслуженной мировой известностью в области стратегии и философии войны». Был Леер и в числе тех, кто обучал наследника Николая Александровича (будущего Николая II): читал цесаревичу курс истории войн и стратегии...

Генрих Леер и поселился в доме № 57 по Николаевской улице, в доме своего коллеги. Довелось ему прожить здесь не очень много: он находился уже на самом склоне лет и скончался за год до начала первой русской революции.

А вот на долю Вениамина Баскакова выпало еще многое – и революции, и участие в белом движении, и эмиграция. Умер он в Белграде в год начала Великой Отечественной войны.

А еще год спустя дом № 57 попал на страницы массовой печати. Летом блокадного 1942-го «Ленинградская правда» писала о наведении порядка в городских домах, и дом № 57 оказался в этом смысле вполне примерным.

«Домохозяйство № 307 (ул. Марата, 57) долгое время было запущенным. Многие квартиры пришли в антисанитарное состояние. Двор превратился в свалку...

Весною управхозом назначили домохозяйку СЕ. Пинскую, и дело пошло по-иному... За короткий срок квартиры были приведены в порядок, двор очищен от грязи и мусора. Сейчас в доме работают водопровод, канализация».

Может быть, кому-то это покажется мелочью. Но для блокадного времени это была совсем не мелочь.

ДОМА №№ 59, 61

НЕИСТОВЫЙ ИГНАЦИУС И МИЛАЯ ЛИКА

История дома № 59 по улице Марата скупа. Построен он был академиком архитектуры Николаем Петровичем Васиным – тем самым, что возвел собственный пышный «псевдорусский» дом на углу Толмазова переулка (ныне переулок Крылова) и площади Александринского театра. «Шедевр» Басина нанес непоправимый ущерб ансамблю, задуманному великим Карлом Росси.

На Николаевской улице, впрочем, басинская архитектура выглядит вполне уместно.

Дом № 59 долгое время принадлежал купцу Василию Григорьевичу Баскову, а затем его потомкам. Этот торговец фруктами, кофе, чаем и вином нам уже знаком: одно из его заведений помещалось в доме № 46, на углу Свечного переулка.

И снова Васин: дом № 61 по Николаевской построен тоже им. Это очередные купеческие хоромы на нашем пути – и владели зданием люди торговые, да и среди обитателей его были купцы. Много лет прожил тут, например, известный купец, владелец банкирской конторы Федор Арсеньевич Круглов.

Но самый известный из обитателей дома № 61 к торговым делам отношения не имел. Имя его подсказывает Антон Павлович Чехов, словно сопровождающий нас в этой прогулке. Вот из чеховского письма, отправленного в августе 1896 года: «Неистовый Игнациус, я уже писал тебе на Николаевскую 61. Сегодня получил твое письмо с новым адресом. Merci...».


Улица Марата и окрестности НЕИСТОВЫЙ ИГНАЦИУС И МИЛАЯ ЛИКА.

Дом № 59


Неистовый Игнациус – это Игнатий Потапенко, весьма популярный в те времена беллетрист и драматург. Он был человеком общительным и жизнерадостным. Чехов называл его в начале знакомства «богом скуки», но потом писал Суворину: «Он легкомысленный и нудный хохол, но, кажется, не лгун. Выражение "бог скуки" беру назад... Не говоря уж об остальном прочем, Потапенко очень мило поет и играет на скрипке. Мне с ним было очень нескучно...».

Хорошее дополнение к этим словам – отзыв о Потапенко Владимира Ивановича Немировича-Данченко: «Он был очень общителен, обладал на редкость приятным, метким, трезвым умом, заражал и радовал постоянным оптимизмом. Очень недурно пел. Писал много, быстро; оценивал то, что писал, невысоко, сам острил над своими произведениями. Жил расточительно, был искренен, прост, слабоволен; к Чехову относился любовно и с полным признанием его преимущества. Женщины его очень любили. Больше всего потому, что он сам любил их и – главное – умел любить».


Улица Марата и окрестности НЕИСТОВЫЙ ИГНАЦИУС И МИЛАЯ ЛИКА.

Дом № 61


Дружба Чехова с Потапенко продолжалась много лет. Ей не помещала даже история с Ликой Мизиновой, которая вполне могла бы развести писателей по разным углам.

Знатоки чеховской биографии знают имя этой девушки. Вот как описывает ее писательница Татьяна Щепкина-Куперник: «Лика была девушка необыкновенной красоты. Настоящая "Царевна-Лебедь" из русских сказок. Ее пепельные вьющиеся волосы, чудесные серые глаза под "соболиными" бровями, необычайная женственность и мягкость и неуловимое очарование в соединении с полным отсутствием ломанья и почти суровой простотой – делали ее обаятельной... На нее оборачивались на улице и засматривались в театре».

С Чеховым у Мизиновой был долгий платонический роман, который изрядно помучил обоих, да так ничем и не закончился. И в какой-то момент взоры Лики обратились на неистового Потапенко. С Игнатием Николаевичем – несмотря на то, что он был женат – все получилось легче и проще. Бурный роман, потом совместный отъезд в Париж: будущность казалась замечательной. Но отрезвление наступило быстро. Лика писала письма Чехову, думала о смерти...

Результатом романа Мизиновой с Потапенко стало рождение дочери Христины, которая прожила всего два года. А другим результатом – пьеса «Чайка», в которой слышны отголоски этой истории.

Владимир Иванович Немирович-Данченко так писал о «Чайке» и Потапенко: «Многие думали, что Тригорин в "Чайке" автобиографичен. И Толстой где-то сказал так. Я же никогда не мог отделаться от мысли, что моделью для Тригорина скорее всех был именно Потапенко.

Нина Заречная дарит Тригорину медальон, в котором вырезана фраза из какой-то повести Тригорина: "Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее".

Эта фраза из повести самого же Чехова, и дышит она самоотверженностью и простотой, свойственной чеховским девушкам. Это давало повод ассимилировать Тригорина с самим автором. Но это случайность. Может быть, Чехов полюбил это сильное и нежное выражение женской преданности и хотел повторить его.

Для характеристики Тригорина ценнее его отношение к женщинам, а оно не похоже на Антона Павловича и ближе к образу Потапенко.

Вообще же это, конечно, ни тот, ни другой, а и тот, и другой, и третий, и десятый».

Запомним фразу о случайности: к ней мы еще вернемся в нашей прогулке. А пока завершим рассказ о Потапенко. Жил он на Николаевской улице недолго, но в переписке Чехова этот адрес упоминается не раз. Да и сам Антон Павлович многократно бывал у Потапенко на Николаевской – в ту уже пору, когда роман «Игнациуса» с Ликой Мизиновой завершился...

ДОМ № 63

ОСОБНЯК ПРЕДПРИИМЧИВОГО САКСОНЦА

Затейливый дом № 63 сразу бросается в глаза. Этакая игрушка, барский особнячок – особенно на фоне скучноватой окружающей застройки.


Улица Марата и окрестности ОСОБНЯК ПРЕДПРИИМЧИВОГО САКСОНЦА.

Дом № 63


Это и есть особняк. Принадлежал он уроженцу Саксонии Курту Зигелю, известному в столице инженеру и предпринимателю. Вообще-то во владении Курта Богдановича находился обширный участок между Николаевской и Ямской улицами – и весь этот участок был по его заказу застроен. Производственные корпуса завода «К.Б. Зигель», складские помещения, особняк. Большую часть работ осуществил известный архитектор Иероним Китнер.


Улица Марата и окрестности ОСОБНЯК ПРЕДПРИИМЧИВОГО САКСОНЦА.

Проект дома Зигеля


Предприятие Зигеля открылось в столице еще в 1877 году. Занялся тогда саксонец оборудованием для подачи воды и газа, устраивал вентиляцию и изготавливал «механические прачешные». Поработать ему пришлось немало, и не только в Петербурге. В Екатеринодаре, например, Зигель построил первую водопроводную станцию.

А Санкт-Петербург обязан Зигелю одной из своих достопримечательностей. И хотя находится она не на улице Марата, умолчать о ней нельзя. Вход на зигелевское предприятие со стороны Ямской улицы (ныне, напомню, улица Достоевского) с начала XX века украшают два симпатичных бронзовых медведя. Оба Топтыгиных стоят на задних лапах и обнимают при этом дубовые стволы...

В 1917 году завод Зигеля был национализирован; в середине XX века предприятие перешло на выпуск приборов и систем времени. Теперь оно называется «Хронотрон».

ДОМ № 65

ДО И ПОСЛЕ ГУМИЛЕВА

Поэты Владислав Ходасевич и Николай Гумилев познакомились в Петрограде осенью 1918 года. Оба слышали друг о друге давно и много, а потому Гумилев пригласил коллегу к себе в гости. Ходасевич запечатлел в своих мемуарах детали визита: «Он меня пригласил к себе и встретил так, словно это было свидание двух монархов. В его торжественной учтивости было нечто столь неестественное, что сперва я подумал – не шутит ли он? Пришлось, однако, и мне взять примерно такой же тон: всякий другой был бы фамильярностью. В опустелом, голодном, пропахшем воблою Петербурге, оба голодные, исхудалые, в истрепанных пиджаках и дырявых штиблетах, среди нетопленного и неубранного кабинета, сидели мы и беседовали с непомерною важностью. Памятуя, что я москвич, Гумилев счел нужным предложить мне чаю, но сделал это таким неуверенным голосом (сахару, вероятно, не было), что я отказался и тем, кажется, вывел его из затруднения. Меж тем, обстановка его кабинета все более привлекала мое внимание. Письменный стол, трехстворчатый книжный шкаф, высокие зеркала в простенках, кресла и прочее – все мне было знакомо до чрезвычайности. Наконец, я спросил осторожно, давно ли он живет в этой квартире.


Улица Марата и окрестности ДО И ПОСЛЕ ГУМИЛЕВА.

Дом № 65/20


– В сущности, это не моя квартира, – отвечал Гумилев, – это квартира М. – Тут я все понял: мы с Гумилевым сидели в бывшем моем кабинете! Лет за десять до того эта мебель отчасти принадлежала мне. Она имела свою историю. Адмирал Федор Федорович Матюшкин, лицейский товарищ Пушкина, снял ее с какого-то корабля и ею обставил дом у себя в имении... В 1905 г. я сделался случайным полуобладателем этой мебели и вывез ее в Москву. Затем ей суждено было перекочевать в Петербург, а когда революция окончательно сдвинула с мест всех и все, я застал среди нее Гумилева».

Читатель уже понял, что столь обширная цитата приведена неспроста. Конечно, все происходило на улице Марата – во внушительном доме № 65, выходящем к перекрестку улицы Марата и Социалистической (прежде Ивановской). Это здание, стоящее на бывших сидоровских огородах, является в некотором роде их преемником: архитектор Александр Докушевский построил его как раз по заказу семейства Сидоровых. Купцы справедливо рассудили, что доход от солидного дома будет существенно больше, чем от распаханной и засеянной земли...


Улица Марата и окрестности ДО И ПОСЛЕ ГУМИЛЕВА.

Н.С. Гумилев


Как мы уже знаем, Николай Степанович жил здесь не на собственной квартире. До революции в доме № 65 (он же дом № 20 по Ивановской и дом № 46 по Ямской, ныне улица Достоевского) обитал Сергей Маковский, редактор журнала «Аполлон» и художественный критик. Вообще публика тогда в доме подобралась весьма состоятельная – промышленники, купцы (в том числе крупнейшие торговцы фруктами Буштуевы), ювелиры... По карману была квартира и Маковскому. Жил он здесь по-барски, принимал гостей – писателей, художников, артистов (достоверно известно, что здесь бывал, например, Константин Сомов). Точку в этой привычной жизни поставила революция. Отбыв из неспокойного Петрограда в Крым, Маковский предложил коллегам по «Аполлону» присматривать за квартирой и распоряжаться ею.

Когда весной 1918 года Николай Гумилев вернулся из-за границы, он оказался у разбитого корыта. Ахматова объявила ему о своем уходе, другой жилплощади у него не было. Вот и поселился он на квартире Маковского. А вместе с ним здесь прописались его мать, брат и новая жена Анна Энгельгардт...

Впрочем, и Ахматова не раз заходила на Николаевскую. Иногда она оставляла погостить тут своего с Гумилевым сына Льва. Последнее обстоятельство подтверждается теми же мемуарами Ходасевича:

«Когда Гумилев меня провожал в передней, из боковой двери выскочил тощенький, бледный мальчик, такой же длиннолицый, как Гумилев, в запачканной косоворотке и в валенках. На голове у него была уланская каска, он размахивал игрушечной сабелькой и что-то кричал. Гумилев тотчас отослал его – тоном короля, отсылающего дофина к его гувернерам. Чувствовалось, однако, что в сырой и промозглойквартиренет никого, кроме Гумилева и его сына». Тощий мальчик с игрушечной сабелькой как раз и есть Лев Николаевич Гумилев.


Улица Марата и окрестности ДО И ПОСЛЕ ГУМИЛЕВА.

Н.С. Гумилев и А.А. Ахматова с сыном Львом. Фото 1915 года


Но что же это за история с мебелью, о которой полунамеком говорит Ходасевич? «Настоящей собственницей» ее была эксцентричная богачка Марина Рындина, когда-то жена Ходасевича. О расставании с ней Ходасевич вспоминал с горечью, хотя во время брака Марина Эрастовна преподносила ему малоприятные сюрпризы. Могла завести в качестве домашних животных ужей и жаб, явиться голой на костюмированный бал. А напоследок ушла к любовнику.

Любовником богатой и эксцентричной дамы стал Сергей Маковский. За него она в конце концов вышла замуж. Так и переехала в квартиру Маковского мебель адмирала Матюшкина...

Николай Гумилев жил в доме № 65 меньше года, но именно к этому времени относится еще один любопытный мемуар. На сей раз о своем визите к Николаю Степановичу вспоминает Корней Чуковский, и его строки ничуть не уступают по живописности рассказу Ходасевича: «Как-то он позвал меня к себе. Жил он недалеко, на Ивановской, близ Загородного, в чьей-то чужой квартире. Добрел я до него благополучно, но у самых дверей упал: меня внезапно сморило от голода. Очнулся я в великолепной постели, куда, как потом оказалось, приволок меня Николай Степанович, вышедший встретить меня у лестницы черного хода. (Парадные были везде заколочены.)

Едва я пришел в себя, он, с обычным своим импозантным и торжественным видом, внес в спальню старинное расписанное матовым золотом лазурное блюдо, достойное красоваться в музее. На блюде был тончайший, почти сквозной, как папиросная бумага – не ломтик, но скорее лепесток серо-бурого, глиноподобного хлеба, величайшая драгоценность тогдашней зимы.

Торжественность, с которой еда была подана (нужно ли говорить, что поэт оставил себе на таком же роскошном блюде такую же мизерную порцию?), показалась мне в ту минуту совершенно естественной. Здесь не было ни позы, ни рисовки. Было ясно, что тяготение к пышности свойственно Гумилеву не только в поэзии и что внешняя сторона бытовых отношений для него важнейший ритуал.

Братски разделив со мной свою убогую трапезу, он столь же торжественно достал из секретера оттиск своей трагедии "Гондла" и стал читать ее вслух при свете затейливо-прекрасной и тоже старинной лампады.

Но лампада потухла. Наступила тьма и тут я стал свидетелем чуда: поэт и во тьме не перестал ни на миг читать свою трагедию, не только стихотворный текст, но и все ее прозаические ремарки, стоявшие в скобках, и тогда я уже не впервые увидел, какая у него необыкновенная память».

Корнею Чуковскому приходилось бывать в доме № 65 и несколькими годами позже, уже после гибели Гумилева. Об этом есть запись в его дневнике, помеченная 12 декабря 1921 года: «На днях объявилась еще одна родственница Некрасова – г-жа Чистякова... Адрес: Николаевская, 65, кв. 9. Я пошел туда.

Мороз ужасный. Петербург дымится от мороза. Открыла мне маленькая, горбоносая старушка, в куцавейке. Повела в большую, хорошо убранную холодную комнату.

– Собственно, я не дочь Некрасова, а его сестра. Я дочь одной деревенской женщины и Некрасова-отца...

В комнате большая икона Иисуса Христа (которого она называет "Саваофом") и перед иконой неугасимая лампадка... с керосином. Мы с нею оживленно болтали обо всем. Она рассказала мне, что знаменитую "Зину", "Зинаиду Николаевну" – Некрасов взял из Публичного дома, что эта Зина перед смертью обокрала его и т. д.».

За Чистякову потом Чуковский хлопотал в разных ведомствах – чтобы ей прибавили пенсию. Впрочем, и сама Лукия Александровна оказалась не промах. Энергично отстаивала свои права, жаловалась, куда следует, на соседей и на условия жизни. А шесть лет спустя попала даже на страницы вечерней «Красной газеты»: «Сестра поэта Некрасова Л.А. Чистякова-Некрасова, проживающая по ул. Марата, 65, обратилась в ЛУНИ с просьбой о предоставлении ей льгот по квартирной плате. Чистякова-Некрасова проживает в той квартире, где некогда жил сам поэт. Управление недвижимых имуществ передало это ходатайство на усмотрение домоуправления. Правление ЖАКТа постановило предложить Чистяковой-Некрасовой самой назначить себе цену на квартиру».

Схитрила гражданка Чистякова! Ну никак ее брат Николай Алексеевич не мог жить в ее квартире – хотя бы потому, что умер он в 1877 году, а дом № 65 возведен был в 1879 – 1880 годах. Но напористая сестра поэта рассудила верно: до таких тонкостей никто не докопается...

Ну а напоследок нам надо бы коснуться печальной темы, которую намечает судьба Николая Гумилева. Его расстрел в августе 1921 года был далеким предвестием тех кровавых репрессий, которые обрушились на страну полтора десятилетия спустя.

Осенью 1937 года улица Марата не раз видела печально знаменитый «воронок»: здесь арестовывали и одного за другим увозили будущих врагов народа. В «Ленинградском мартирологе», где учтены расстрелянные горожане, есть справки о жильцах 38 домов по улице Марата. Мы уже вспоминали о погибшем джазмене Эдуарде Корженевском, а в печальном перечне есть и шоферы, и рабочие, и врачи, и директора заводов...

В этом ряду судьба отвела дому № 65 особенное место: осенью 1937-го здесь органы нашли сразу пятерых врагов народа. Первым был арестован 30-летний портной Хаим Шумович: за ним пришли 21 сентября. Потом пришел черед 58-летнего Петра Петрова, а следом и его сына – 2 октября и 19 октября. Наконец, в один день 23 октября были арестованы 37-летние инженер Юрий Гезехус и электромонтер Антон Козловский.

Все они были расстреляны.

ДОМ № 67

У «ХЛЕБОСОЛА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»

Перекресток улицы Марата и Социалистической по-настоящему уникален: каждое стоящее на нем здание внесло свой вклад в литературную историю. В этой четверке дом № 67, принадлежавший крупному домовладельцу Фокину нисколько не теряется – хотя его многолетний обитатель не был выдающимся писателем. Но он дружески общался с великими и собирал у себя дома лучшее литературное общество столицы.

Федор Федорович Фидлер, немец по рождению, был строгим гимназическим учителем и средней руки переводчиком. А все свободное время он уделял любимому делу – коллекционированию. На квартире его находился настоящий литературный музей, причем экспонаты его были первоклассные – автографы, рукописи, письма, книги с дарственными надписями, портреты, рисунки, личные вещи писателей. Да каких писателей! В музейном собрании были представлены Лесков и Куприн, Горький и Бунин, Чехов и Мамин-Сибиряк... (К слову сказать, последние два писатели познакомились друг с другом как раз у Фидлера.)

А вот некоторые экспонаты домашнего музея вызывали улыбку у гостей Фидлера. Актер Николай Ходотов вспоминает о реликвиях: наподобие пуговицы с сюртука Гаршина, горстей земли с могил Гете и Островского, ручки с пером Достоевского. Некоторые весельчаки еще и специально подбавляли жару. «Смеялись порой над бедным немецким идеалистом жестоко: приносили ему в дар пустые коробки папирос и спичек, корочки хлеба, пуговицы от нижнего белья, а Мамин-Сибиряк однажды поднес в конверте волоски из своих ушей и ноздрей с надписью: "Собственноручно вырванные в дар музею Федора Фидлера"...».


Улица Марата и окрестности У «ХЛЕБОСОЛА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»

Дом №67/17


И все-таки к Фидлеру относились с неизменной симпатией. И считали его «хлебосолом русской литературы». Еще бы, ведь каждый год 4 ноября он собирал на свои именины столичных мастеров печатного слова. На этих праздниках перебывали практически все писатели и поэты Петербурга, а также многие москвичи. Как писал профессор Николай Кареев, у Фидлера «бывал настоящий "сбор всех частей", чуть ли не генеральский смотр всей прогрессивной литературы».

Достоверно известно, что приходили сюда Александр Куприн и Иван Бунин, Корней Чуковский и Павел Милюков. А в дневнике Александра Блока за 1911 год есть несколько строк об очередном празднестве у Фидлера на Николаевской: «Уютная квартира, вся увешанная портретами – одна комната, карикатурами – другая. Я один из первых приезжаю. Народ прибывает непрестанно, и к полуночи уже некуда яблоку упасть».

Сибирский писатель Георгий Гребенщиков, посетивший Петербург в 1912 году, описал фидлеровские именины более подробно и красочно. И пусть читатель не сетует на очередную обширную цитату, ведь в пересказе все это выглядит куда постнее.

«К 12 часам всего гостей набралось свыше ста человек. Здесь были писатели и поэты, критики и журналисты, художники и скульпторы, музыканты и артисты...

В кабинете хозяина то и дело появлялись новые лица, которые, по заведенной Фидлером традиции, ставшей обязательной для каждого, вписывали в особый альбом свои изречения, шутки, эпиграфы, экспромты, шаржи, рисунки, музыкальные фразы и т. д.

Появившийся у стола хозяин вдруг крикнул:

– А вы, сибиряк, чего не пишете? Это повинность! Пишите!

Я подчинился и написал две строчки об Алтае.

Рядом, на диване, увеличивалась кипа новых книг. Это приносили свои новинки авторы с надписями и приветствиями хозяину.

– А вы принесли? – спрашивает меня хозяин. Я пожал плечами.

– Так знайте, что 4 ноября без приношений сюда не приходят, – и он тотчас же свирепо закричал, ни к кому не обращаясь:

– Кто посмел закрыть альбом?.. Альбом автографов должен быть открытым...

Все обширные комнаты сплошь увешаны фотографиями, портретами, шаржами и рисунками, – все с известных русских писателей, художников, композиторов, артистов и проч.

<...>

В углу, у стола, массивная фигура профессора Кареева. Рядом – критик Измайлов мягко через золотые очки улыбается поэту Аполлону Коринфскому, напоминающему своим видом деревенского короля Лира.

Совсем безволосый Сологуб с детски смеющимся лицом слушает милую болтовню кокетливой Тэффи.

<...>

Разговор гудел.

Во всех комнатах на больших столах холодные кушанья, приготовленные спозаранку; но никто к ним не прикасался до 12 часов, и лишь ровно в 12 зазвенели тарелки и вилки, захлопали бутылки. Закусывают и пьют почти все стоя, без всяких приглашений, свободно и непринужденно. Гул разговора входит в свое непрерывное течение, как многоводная река... так продолжается с добрый час.

И вдруг все смолкает. В гостиной за пианино усаживается известный пианист, а с ним не менее известный виолончелист. Роскошные волны музыки очаровывают на месте и переносят из стен удушливой столицы на просторные поля, под другое небо, к другому, более ласковому солнцу...

Затем новые разговоры, новые кружки, дебаты, остроумие...

Около трех часов всех стянули в зал и, при вспышке магния, сфотографировали. В центре, в мягком кресле, – больная супруга хозяина.

Уже и три, а гости все не расходятся, и хозяин, все с тем же отечески строгим видом, начинает тушить электричество».

Федор Федорович Фидлер съехал с Николаевской года за три до революции. А весной 1917-го, как раз в дни Февральской революции, он умер. Его собрание было продано дочерью коллекционеру Александру Бурцеву, а в советские годы претерпело немало ударов судьбы. И только часть уникального домашнего музея дожила до наших дней – в составе Литературного музея Пушкинского Дома.

ДОМА №№ 69, 71

ДЕЛО – ТАБАК

Среди табачных фабрик старого Петербурга предприятие Александра Николаевича Богданова было одним из самых крупных. В конце XIX века здесь работали 2, 5 тысячи человек: уже эта цифра позволяет оценить масштаб!

Богданову и его преемникам принадлежал большой участок земли между Николаевской и Кабинетской улицами (ныне Марата и Правды). Главная контора производства находилась на Кабинетской, а по Николаевской богдановские владения имели № 69-71. Под № 69 были построены въездные ворота с одноэтажными павильонами, а на Николаевской, 71, вырос пятиэтажный доходный дом, в котором жили и члены семьи Богдановых.

Нелегка была работа на табачной фабрике! Трудились здесь в основном женщины, и распорядок дня у них был примерно такой: начало работы в 6 – 7 часов утра, часовой перерыв в полдень или в час дня, снова работа до 19 и 20 часов. Общая продолжительность трудового дня составляла 10 – 12 часов.

Но только бы продолжительность дня! Трудиться ведь рабочим приходилось в очень тяжелых условиях. «Всюду тучи табачной пыли... Воздух до такой степени душен и сперт, что с непривычки свежий человек мог почувствовать дурноту...». Немудрено, что «на первых порах у нового рабочего развивается кровотечение из носу, головная боль, тошнота, рвота, понос, при этом иногда бессонница, отсутствие аппетита, а также головокружение. Но затем, спустя несколько дней, а для некоторых субъектов спустя даже несколько недель, эти тягостные симптомы исчезают и рабочий, по-видимому, привыкает к табачной атмосфере».


Улица Марата и окрестности ДЕЛО – ТАБАК.

Дом № 69


«Вообще работающие на табачных фабриках женщины имели характерный вид, все они за немногими исключениями апатичны, малокровны и дурно упитаны».

Были, впрочем, на табачных фабриках и свои преимущества. Скажем, они не работали ночью – оттого, что требовался отдых акцизному чиновнику, наблюдавшему за производством. А у Богданова по мере сил старались следить и за соблюдением санитарных норм. На фабрике были свои больница и аптека, в доме на Николаевской, 71, действовали круглосуточные богдановские ясли, в которые принимали детей работниц (эти ясли, кстати, продолжили свою работу и после революции)...


Улица Марата и окрестности ДЕЛО – ТАБАК.

Реклама товарищества табачной фабрики А.Н. Богданова. 1910-е


Когда началась революция, администрация фабрики Богданова пришла на помощь бастующим сотрудникам банков – передала им средства на продолжение забастовки. Работницы же переменам были рады. И остались твердыми сторонницами новой власти, даже несмотря на материальные тяготы.

Вот из донесения секретаря фабричной парторганизации Дубинина, составленного в марте 1921 года; текст косноязычный, но очень красочный: «Я, лично проходя по отделам фабрики, слышал много крупных разговоров о том, что как было постановлено делегатским собранием, разыгрывать обувь в каждом отделе отдельно и можно открыто сказать – получилось маленькое недоразумение, кто имеет хотя плохие сапоги, выиграл, а кто абсолютно не имеет – не выиграл обуви, ввиду этого среди рабочих и работниц было много споров и неудовольствий и даже у некоторых работниц дело доходило до слез. А потому неудовлетворенные рабочие и работницы просят о выдаче дополнительной обуви тем, кому не досталось».


Улица Марата и окрестности ДЕЛО – ТАБАК.

Дом № 71


И несмотря на все это, в те же самые дни: «Мною было сообщено, что красный Кронштадт в наших руках... Рабочие после моих слов были очень рады... шумели: "Да здравствует красный Кронштадт"».

Какое-то время фабрика оставалась табачной – только принадлежала уже не частным владельцам, а государству А в 1930-е все здешние помещения были переданы фабрике совсем другого профиля – парфюмерной, известной всякому ленинградцу как «Северное сияние».

Эпизод из более позднего времени: в доме № 71 по улице Марата несколько лет проработала редакция городской газеты «Смена». Когда-то большинство городских газет – и «Санкт-Петербургские ведомости», и «Вечерний Петербург», и «Смена» в том числе – жили в Доме прессы на берегу Фонтанки. Но пришли новые времена и редакциям пришлось разъехаться по всему городу.

Век XXI поставил точку в истории богдановской фабрики и ее зданий, но продолжил историю участка: в 2005 году оба выходящих на улицу Марата старых корпуса были снесены и началось строительство комплекса новых зданий – бизнес-центра Renaissance Plaza. Главный фасад, выходящий на улицу Марата, был частично воссоздан; всего же здесь появились три офисных корпуса с подземными паркингом под ними.

В конце 2007 года работы были завершены, а в начале 2008-го бизнес-центр открыл свои двери для арендаторов и посетителей...

ДОМ № 73

БЕККЕР БЕЗ БЕККЕРА

Пятиэтажный дом № 73 напоминает нам об истории еще одной фабрики. Именно здесь на рубеже XIX и XX веков жил купец 1-й гильдии Михаил Августович Битепаж, многолетний владелец фабрики роялей и пианино «Якоб Беккер». И хотя находилась фабрика совсем в другой части города, вспомнить о ней не грех и здесь.

В старом Петербурге было несколько фортепианных производств. Братья Дидерихс, например, работали на Владимирской улице (ныне Владимирский проспект), Мюльбах и Гентш делали фортепиано и пианино в Измайловском полку... Но крупнейшими были две фабрики – Шредера и Беккера.

Фабрика саксонца Иоганна Фридриха Шредера, известная под именем «К.М. Шредер», была основана в 1818 году – и выпустила больше 20 тысяч инструментов. На шредеровских роялях играли Лист, Рубинштейн, Прокофьев; последнему такой рояль был вручен как премия по окончании Консерватории.

Фабрика «Якоб Беккер» уступала шредеровскому заведению немногим. Роялей и пианино она выпустила поменьше, но причина тому была вполне объективная – она и возникла на четверть века позже. Зато в плане признания эта фабрика была на высоте и гордо утверждала в своих объявлениях: «Рояли Я. Беккера признаны всеми знаменитостями лучшими в России по прочности и по изящному качеству их звука».


Улица Марата и окрестности БЕККЕР БЕЗ БЕККЕРА.

Дом № 73


Сам Якоб Беккер, уроженец немецкого княжества Пфальц, руководил фабрикой недолго – лишь двадцать лет. Потом заведение меняло хозяев, пока его единоличным владельцем не стал энергичный Михаил Битепаж. Он перевел фабрику с Петербургской стороны на Васильевский остров, устроил там собственные чугунолитейные, меднолитейные, механические и слесарные мастерские. На исходе XIX столетия современники констатировали: «в настоящее же время в каждый рабочий день из фабрики выходит два-три рояля, не считая пианино».

А в 1903 году фабрика «Якоб Беккер» оказалась в руках своих давних конкурентов – семейства Шредеров! Легенда гласит, что Карл Шредер выиграл у Беккера его заведение в карты. Красиво, но неверно: мы знаем, что заведение Беккера уже принадлежало Михаилу Битепажу. Значит, это он проиграл фабрику? Как бы то ни было, с того времени две крупнейших фабрики сошлись в одних руках.

Только после революции пути фабрик снова разошлись: на шредеровской стали делать арфы, балалайки, гитары, а на беккеровской – известные всему Советскому Союзу пианино «Красный Октябрь»...

И еще одно музыкальная страничка в истории дома № 73. Перед самой революцией здесь находилась штаб-квартира Общества русских композиторов. Правила этого объединения были весьма демократичны: принимались в него «лица обоего пола, представившие Правлению хотя бы одно напечатанное или публично исполненное собственное произведение». Даже удивительно, что членов общества оказалось в итоге всего 80!

Особенно известных композиторов в числе этих восьмидесяти не было. Но примечательные персоны были. Например, непременный член правления общества Сергей Александрович Траилин – человек, известный сейчас немногим, но от того не менее примечательный. Казак, офицер лейб-гвардии Казачьего полка, он страстно увлекался музыкой. Выйдя в отставку, перешел на тихую должность столоначальника и всецело отдался своему увлечению. Окончил курс композиции в петербургской Консерватории. Написал несколько опер и симфоний.

После революции музыку пришлось оставить. Траилин вступил в ряды Донской армии, дослужился до звания генерал-лейтенанта, после поражения белых эмигрировал. За границей и умер...

В НАЧАЛЕ БЫЛИ СОСИСКИ

И опять литературное имя. Владимир Алексеевич Тихонов сменил в Петербурге множество адресов, поспел пожить на Николаевской, 50, а какое-то время снимал квартиру и в доме № 73. Во всяком случае, именно такой его адрес упоминается в одном из писем А.П. Чехова.


Улица Марата и окрестности В НАЧАЛЕ БЫЛИ СОСИСКИ.

В.А. Тихонов. Из сборника «Десятилетие ресторана "Вена"»


Брат уже известного нам А.А. Тихонов а-Лугового, Владимир Алексеевич и сам был плодовитым писателем. Сегодня произведений его никто не читает, но когда-то они были вполне популярны. Их охотно печатали журналы и издательства – тем более, что не в пример брату В.А. Тихонов был человеком дружелюбным и благодушным.

Отставной гусар и кутила, Тихонов составлял душу всех и всяческих компаний. Устраивал журфиксы, на которые собирал не только собратьев по писательскому цеху, но и музыкантов, артистов, художников.

Именно Тихонову был обязан своей славой знаменитый «литературный» ресторан «Вена». А случилось это так.

Много лет официантом в ресторане Лейнера на Невском работал Иван Сергеевич Соколов. С Тихоновым он был знаком, но до поры до времени это обстоятельство не сулило ему никаких особых выгод. А в 1903 году Соколову предоставилась возможность, о которой он давно мечтал: открыть собственное дело. Продавался ресторан «Вена» на углу Гороховой и Малой Морской. Официант нашел компаньона, совершил покупку – и 31 мая 1903 года «Вена» под его руководством открылась.

Поначалу дела шли не слишком удачно. Но тут-то и пригодилось знакомство с Владимиром Алексеевичем Тихоновым. По приглашению Соколова тот заглянул в новое заведение и был приятно удивлен:

«Мне подали в тот вечер сосиски. И хотя я только что вернулся из заграницы, где был между прочим в Франкфурте, сосиски "Вены" оказались лучше знаменитых франкфуртских сосисок!»

Вдохновленный Тихонов дал Соколову несколько полезных советов, преимущественно гастрономических. И главное – перенес к Соколову свои журфиксы. Гости Тихонова и составили тот костяк, вокруг которого стала нарастать «венская» популярность.

Жизнь в ресторане закипела. «Люди творческих профессий» находили здесь сразу два достоинства: компанию коллег и относительную дешевизну кухни при высоком ее качестве.

Однажды сориентировавшись на «литературный» профиль своего ресторана, Соколов уже не оставлял эту золотую жилу. У него можно было увидеть Куприна и сатириконцев, Арцыбашева и Блока, многих других знаменитостей. Ресторатор сохранял и выставлял в особых стендах их записки, рисунки, автографы. А сколько было написано в «Вене» эпиграмм, сколько нарисовано карикатур!

Думал ли Владимир Алексеевич Тихонов, какую службу сослужат Соколову его журфиксы?

ДОМ № 75

ДОМ, ГДЕ ЖИЛ ДИОГЕН

«Мы подъезжали к Николаевской.

– Вы еще долго пробудете здесь? – спросила я.

– Хочется еще с неделю. Надо бы нам видеться почаще, каждый день. Согласны?

– Приезжайте завтра вечером ко мне, – неожиданно для самой себя предложила я. Антон Павлович удивился:

– К вам?

Мы почему-то оба замолчали на время.

Мы подъехали, и я вышла и позвонила у подъезда. Извозчик с Чеховым отъехал и стал поворачивать, описывая большой круг по пустынной широкой улице.

Мы продолжали переговариваться.

– Непременно приеду, – говорил Чехов своим прекрасным низким басом, который как-то особенно звучал в просторе и тишине, в мягком зимнем воздухе. – Хочу убедить вас писать роман».

Да, у нас на пути снова чеховский адрес! Причем на этот раз – один из самых памятных. Или, по крайней мере, самых романтичных.

Низкий бас Чехова разносился над Николаевской в конце XIX века – лет через 60 после того, как в другой части улицы, но тоже с извозчичьей пролетки звучало «пискливое сопрано» Даргомыжского. Автор приведенных воспоминаний, Лидия Авилова, жила вместе с мужем в четвертом этаже дома № 75 по Николаевской. С Чеховым ее связывали особые отношения. Сама Авилова несомненно была влюблена в Антона Павловича, а вот насчет его чувств есть разные мнения. Некоторые исследователи уверяют, что Чехов был по-настоящему увлечен Авиловой и ставят ее в один ряд с Ликой Мизиновой. Другие высказываются осторожнее...


Улица Марата и окрестности ДОМ, ГДЕ ЖИЛ ДИОГЕН.

Дом № 75


Сама писательница считала – и уверяла в мемуарах – что Чехов испытывал к ней сильное чувство. И даже признался в этом во время своего обещанного визита на Николаевскую (муж Авиловой тогда был в отъезде). Вот как описывала она эту сцену:

« – Вам надо лечь спать, – сказал Чехов, – вас утомили гости. Вы сегодня не такая, как раньше. Вид у вас равнодушный и ленивый, и вы рады будете, когда я уйду. Да, раньше... помните ли вы наши первые встречи? Да и знаете ли вы?.. Знаете, что я был серьезно увлечен вами? Это было серьезно. Я любил вас. Мне казалось, что нет другой женщины на свете, которую я мог бы так любить. Вы были красивы и трогательны...

<...>

Он сидел на диване, откинувшись головой на спинку; я – против него на кресле. Наши колени почти соприкасались. Говорил он тихо, точно гудел своим чудесным басом, а лицо у него было строгое, глаза смотрели холодно и требовательно.

– Знали вы это?

У меня было такое чувство, точно он сердится, упрекает меня за то, что я обманула его; изменилась, подурнела, стала вялая, равнодушная и теперь не интересна, не гостеприимна и, сверх того, устала и хочу спать.

"Кошмар", – промелькнуло у меня в голове.

– Я вас любил, – продолжал Чехов уже совсем гневно и наклонился ко мне, сердито глядя мне в лицо. – Но я знал, что вы не такая, как многие женщины, которых и я бросал, и которые меня бросали; что вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. И вы были для меня святыней. Я боялся коснуться вас, чтобы не оскорбить. Знали ли вы это?».

Потом Чехов ушел, а Лидия Авилова принялась себя терзать: «А если... если он не решился сказать "люблю" и сказал "любил" и ждал моего ответа, а я сидела как мертвая и не сказала ни одного слова?.. Если мы оба не поняли друг друга и я думала, что Антон Павлович "бросил" меня, а он думал, что я молчу, потому что равнодушна, хочу спать и мне надоели гости?»

Помнишь, читатель, слова Немировича-Данченко о случайной чеховской самоцитате в «Чайке»? Если верить Авиловой, в этом не было ничего случайного.

«Промучившись еще дня два, я приняла решение. В ювелирном магазине я заказала брелок в форме книги. На одной стороне я написала: "Повести и рассказы. Соч. Ан. Чехова", а с другой – "Стран. 267, стр. 6 и 7".

Если найти эти строки в книге, то можно было прочесть: "Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее".

Когда брелок был готов, я вырезала в футляре напечатанный адрес магазина, запаковала и послала в Москву».

Вот они, слова из «Чайки»!


Есть и еще одна чеховская страница в истории дома. Ее подсказывает адресная книжка Чехова: «Билибин В.В., Николаевская, 75, кв. 37».

Строки в одном из чеховских писем придутся нам сейчас как раз кстати: «...поехал к г. Билибину. Дверь отворила мне его невеста с лекциями в руках (она, Миша, на двух факультетах!) и очень обрадовалась, меня увидев. Я расшаркался новыми штиблетами и спросил: как Ваше здоровье? Но далее... Выпив у И. Грэка стакан крепкого, как деготь, чаю, я пошел с ним гулять на Неву, т. е. не с чаем, не с дегтем, а с Билибиным...»

Итак, Виктор Викторович Билибин. Хотя в этом доме он жил недолго, в чеховскую биографию попал именно этот его адрес.

И. Грэк, он же Диоген – такими были псевдонимы этого популярного юмориста. Юрист по образованию, он еще со студенческих лет сотрудничал в прессе. Писал рассказы, фельетоны, афоризмы, подписи к картинкам, да и всякие другие «мелочишки». Правда, сегодня цитировать опусы Билибина сложно: юмор быстро стареет. Вот, например, его характеристика цирка Чинизелли из заметки 1881 года:

«Ежедневные небольшие и неблистательные представления с участием исхудавших наездниц, разогорченных клоунов и измученных коней. Дорого, но гнило».

Смешно ли?

Впрочем, современники одобрительно оценивали «добродушный, но бесспорно наблюдательный юмор» Билибина. Да и Чехов, относившийся к нему по-дружески, был о его таланте высокого мнения, хотя и замечал: «Билибин начинает исписываться»...

СТАРУХА СТРАШНАЯ МЕНЯ ОБЛЮБОВАЛА

На исходе XIX века дом № 75 по Николаевской принадлежал уже известному нам финансисту и промышленнику Ефиму Шайкевичу. А в начале XX века здание перешло в руки купеческой семьи Бузовых, и уже в эту пору здесь поселились два новых человека, тесно связанных с литературным миром.

Первым из них был потомственный почетный гражданин Иван Иванович Соколов. Литератор-любитель, он состоял секретарем кружка поэтов и поэтесс «Вечера Случевского». Было в Петербурге такое объединение, в котором числились несколько десятков человек. Был среди них Николай Гумилев, а посещали вечера Блок, Сологуб, Вячеслав Иванов... Сам К.К. Случевский принимать участия в вечерах не мог: он к тому времени уже умер.

«Случевцы» собирались на квартирах его участников – и в том числе здесь, на Николаевской. Достоверно известны два вечера у Соколова, на которых присутствовал Гумилев: в апреле 1909 года и в феврале 1912-го. На втором, кстати, был и Федор Фидлер, учивший когда-то гимназиста Гумилева. По его просьбе Николай Степанович сочинил и записал в альбом Фидлера акростих:

Фидлер, мой первый учитель
И гроза моих юных дней,
Дивно мне! Вы ли хотите
Лестных от жертвы речей?
Если теперь я поэт, что мне в том,
Разве он мне не знаком,
Ужас пред вашим судом?!

Не слишком удачное получилось стихотворение, зато первые буквы строк складываются в посвящение: «ФИДЛЕРУ».

Мы уже упоминали на нашем пути Случевского – и обещали немного рассказать об этом поэте. Тут повод очевидный: отчего у Гумилева, Блока и иже с ними такое внимание к поэту, нами давно и прочно забытому?

Дело в том, что маститый и плодовитый Константин Константинович Случевский считался тогда прямым предтечей символистов. Он даже печатался в символистских изданиях, был знаком с Брюсовым и Бальмонтом. Оставить без внимания такого союзника молодые поэты не могли.

К тому же Случевский и вправду был хорошим поэтом, совсем не шаблонным! Среди его стихов немало таких, что достойны включения в самые строгие антологии поэзии. А одно из них было символистам особенно дорого:

«После казни в Женеве»
Тяжелый день... Ты уходил так вяло...
Я видел казнь: багровый эшафот
Давил как будто бы сбежавшийся народ,
И солнце ярко на топор сияло.
Казнили. Голова отпрянула, как мяч!
Стер полотенцем кровь с обеих рук палач,
А красный эшафот поспешно разобрали,
И увезли, и площадь поливали.
Тяжелый день... Ты уходил так вяло...
Мне снилось: я лежал на страшном колесе,
Меня коробило, меня на части рвало,
И мышцы лопались, ломались кости все...
И я вытягивался в пытке небывалой
И, став звенящею, чувствительной струной, —
К какой-то схимнице, больной и исхудалой,
На балалайку вдруг попал едва живой!
Старуха страшная меня облюбовала
И нервным пальцем дергала меня,
«Коль славен наш господь» тоскливо напевала,
И я вторил ей, жалобно звеня!..

Улица Марата и окрестности СТАРУХА СТРАШНАЯ МЕНЯ ОБЛЮБОВАЛА.

Е.П. Иванов


Это стихотворение высоко ценили Осип Мандельштам (назвавший его, впрочем, «дикими стихами Случевского») и Владислав Ходасевич (по словам Нины Берберовой, «он сам вел свою генеалогию от прозаизмов Державина... через "очень страшные" стихи Случевского о старухе и балалайке...»). Наизусть знал его Юрий Тынянов.

Итак, Случевский – предтеча символистов. А в истории дома № 75 нашлось место и самым настоящим символистам.

В этом доме жила семья Ивановых – и в числе их были Александр и Евгений Павловичи Ивановы. Оба они оставили след в биографии Александра Блока, но особенно близок поэту был второй. Соученик Блока по Университету, он стал один из ближайших друзей поэта, да и сам писал произведения вполне в духе символизма.

Жили Ивановы на первом этаже этого дома. Домашний их быт известен из воспоминаний Евгения Павловича:

«Первое впечатление – душновато, мрачновато и странно тихо.

Громко не говорят. Громоздкая мебель и не мягкая, поглощает звуки в своей молчаливой старинности.

Нет лоска и блеска, всего легко чистящегося и моющегося. Полумрак всюду, кроме столовой и прихожей; полумрак от абажуров голубых и матовых настольных керосиновых ламп. Керосин предпочтен электричеству».

Ивановы не раз принимали Блока у себя. Поэт участвовал в семейных обедах. Евгений Павлович говорил здесь о самом сокровенном, о самом важном – о любви, о жизни, о вере...

СМЕНА КАРАУЛА

Рассказ про дом № 75 завершен? Нет! История его на удивление богата, и в летописях дома нашлось место еще трем примечательным фамилиям, каждая из которых имеет какое-либо отношение к литературе и печати.

Многие годы прожил в этом доме Дмитрий Фомич Кобеко. Выпускник Лицея, он написал множество серьезных исторических трудов – о своей alma mater, об императоре Павле I, о Пушкине, да и много еще о чем. Не случайно Петербургская академия наук избрала его своим членом-корреспондентом.

Интересно, что было бы, окажись столь образованный и одаренный человек на высших постах Российской империи? А ведь такое вполне могло случиться. После окончания Лицея Кобеко стремительно взлетел по служебной лестнице: в 1855-м зачислен в Министерство финансов, десять лет спустя был уже главой канцелярии министра, человеком очень влиятельным. В 1872 году стал тайным советником. Чин необычайно высокий для 35-летнего человека!

А через несколько лет случилось непредвиденное. Сергей Юльевич Витте писал об этом так: «Дмитрий Фомич Кобеко, имея очень некрасивую жену, спутался как-то с одной француженкой, которая имела модный магазин, и вот эта француженка, воспользовавшись доверием Кобеко, впуталась в какое-то финансовое дело, сделала какую-то некорректность, которая и пала на Дмитрия Фомича Кобеко».

«Какое-то», «какую-то» – но последствия для Кобеко были вполне конкретными и серьезными. Он покинул свой видный пост в канцелярии, и хотя в министерстве остался – в качестве члена совета министра и директора одного из департаментов – реальная его карьера остановилась. Он считался человеком с запятнанной репутацией.

Смыть пятно помог Витте; случилось это только в 1901 году (тогда Кобеко уже не первый год обитал на Николаевской). «Я ходатайствовал, чтобы Кобеко был сделан членом Государственного совета. Император Николай выразил сомнение в том смысле, что до него дошли сведения, что Кобеко был замешан в какой-то некрасивой истории с француженкой, – о чем я уже рассказывал. – Я тогда разъяснил Государю, что Кобеко здесь просто попался, что вина его в сущности – очень незначительная – простая неосторожность молодого человека; то же самое подтвердил Государю и бывший в то время министр внутренних дел. В конце концов, Государь Император согласился, и Кобеко был назначен членом Государственного совета».

Это назначение дало карьере Дмитрия Фомича второе дыхание. Уже в 1902-м он стал директором Публичной библиотеки, и в том же году был произведен в действительные тайные советники (этот чин соответствовал званию адмирала или генерала от инфантерии).

Он успел сделать еще многое. В первую русскую революцию разрабатывал новый устав о печати. Писал ученые труды. И повседневно руководил Публичкой.

Этого своего поста Кобеко лишился только в 1918 году, причем причины не имели с политикой ничего общего. Просто Дмитрию Фомичу было уже за восемьдесят, и вскоре после ухода с директорского поста он скончался...

Эпоха Кобеко завершилась, но начиналась эпоха другого жильца дома № 75, обитавшего здесь одновременно с Дмитрием Фомичем. Как раз в 1918 наркомом финансов нового государства стал Вячеслав Рудольфович Менжинский.

В 1910-е годы среди жильцов этого дома числилось семейство Менжинских. В историю из них вошел, прежде всего, Вячеслав Рудольфович – не только нарком финансов, но и глава ОГПУ. Однако в летописях дома № 75 более существенный след оставил глава семейства Рудольф Игнатьевич: он жил здесь не один год, тогда как Вячеслав Менжинский обитал вместе с отцом лишь временами. Иначе и быть не могло: Менжинский-младший был в ту пору активным революционером, не раз переезжал с места на место, сидел в тюрьме – какая уж тут усидчивая жизнь?

В отличие от сына, Рудольф Менжинский был человеком вполне благополучным. Профессор Римско-католической духовной академии, преподавал он и на Бестужевских курсах, а также в Пажеском корпусе, где оставил о себе неоднозначные воспоминания. Военный министр Редигер жаловался в своих мемуарах на то, что невзлюбивший его Рудольф Игнатьевич все время занижал ему оценки. Впрочем, много позже министр отплатил обидчику. Когда Менжинский отмечал свой юбилей, Редигер не просто отклонил приглашение – отказался письменно, «мотивируя тем, что считаю Менжинского вредным как преподавателя и сожалею, что он еще состоит таковым».

Как бы то ни было, своим детям Рудольф Игнатьевич дал отличное образование. Тот же Вячеслав Менжинский знал несколько языков, окончил юридический факультет Университета, писал стихи (и дебютировал в одном сборнике с Михаилом Кузминым). Поспел поработать помощником присяжного поверенного. Правда, больших способностей на всех этих поприщах он не проявил.

Есть мнение, что не проявил он способностей и позже, уже на высоких постах. Это мнение принадлежит Льву Троцкому, который писал о Менжинском очень желчно: «Впечатление, какое он на меня произвел, будет точнее всего выражено, если я скажу, что он не произвел никакого впечатления. Он казался больше тенью какого-то другого человека, неосуществившегося, или неудачным эскизом ненаписанного портрета... После завоевания власти его впопыхах направили в Министерство финансов. Он не проявил никакой активности или проявил ее лишь настолько, чтоб обнаружить свою несостоятельность. Потом Дзержинский взял его к себе... Никто не замечал Менжинского, который корпел в тиши над бумагами. Только после того как Дзержинский разошелся со своим заместителем Уншлихтом – это было уже в последний период, – он, не находя другого, выдвинул кандидатуру Менжинского. Все пожимали плечами. "Кого же другого? – оправдывался Дзержинский, – некого!" Но Сталин поддержал Менжинского... И Менжинский стал верной тенью Сталина в ГПУ После смерти Дзержинского Менжинский оказался не только начальником ГПУ, но и членом ЦК. Так на бюрократическом экране тень несостоявшегося человека может сойти за человека».

Прав ли Троцкий? Или сказалась в этих словах нелюбовь партийного лидера ко всякой интеллигенции? Вопрос, на который мы отвечать не станем – это заведет нас слишком уж далеко от улицы Марата...


Ну вот мы уже и завершаем рассказ о доме № 75. У нас остался лишь один его обитатель, которого никак нельзя не упомянуть. В 1920-е здесь, на квартире своих родичей, несколько лет прожил Эрих Голлербах. Известный литературовед, он был знаком чуть ли не со всеми ведущими писателями и поэтами своего времени. И сам писал. В том числе о себе, с иронией:

Полупоэт, полуфилософ,
Полуэстет, полумудрец...
В потоке мировых вопросов
Он захлебнется наконец.

Именно здесь, на улице Марата, Голлербах подготовил свою известнейшую книгу «Город муз», посвященную Царскому Селу и поэзии. Она вышла в свет в 1927 году.

ДОМ № 77

ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК УМЕР В НИЩЕТЕ

До сих пор знаменитые врачи встречались нам преимущественно на четной стороне улицы Марата. И вот еще одна встреча, уже на нечетной стороне. Как сообщает столичная адресная книга 1892 года, в доме № 77 жил тогда лейб-хирург Николай Александрович Вельяминов. Здесь он вел и прием больных – правда, нечасто, дважды в неделю по два часа, с шести до восьми вечера...

Это был один из самых известных врачей столицы. Имя его можно встретить в летописях многих медицинских заведений. Он руководил Военно-медицинской академией, был директором Максимилиановской лечебницы, находился в числе организаторов станции Скорой помощи в Свечном переулке (в то время единственной). На счету Вельяминова – еще и первый в России журнал по хирургии «Хирургический вестник», который он основал и бессменно редактировал. Редакция журнала, кстати, обычно находилась на квартире Николая Александровича...

А вообще у Вельяминова нерядовая судьба. Медиком он стал вопреки воле родителей. Еще студентом проявил организаторские способности: создал временную больницу на Урале. Участвовал в боевых действиях, был отрядным хирургом у знаменитого генерала Скобелева. Потом все складывалось благополучно вплоть до 1917 года, который Вельяминов встретил в чине действительного тайного советника.


Улица Марата и окрестности ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК УМЕР В НИЩЕТЕ.

Дом № 77


Но Октябрьскую революцию Николай Александрович не принял. В конце 1917 года на заседании, посвященном памяти Николая Пирогова, Вельяминов обратился к портрету великого хирурга со словами: «Идущие на смерть приветствуют тебя!». Вскоре он потерял работу, из дома его выселили. Пишут, что бывший лейб-хирург нашел приют в одном из помещений больницы Петра Великого, где спустя какое-то время и скончался – в полной нищете...


А в летописях дома № 77 есть и еще несколько приметных жильцов. Во-первых, жила здесь уже знакомая нам семья Бузовых: ей принадлежал и этот дом тоже. А соседом Бузовых по дому какое-то время был Петр Николаевич Ге, сын знаменитого художника и столичный мировой судья. Он был персоной довольно известной, вращался в высоких сферах. В мемуарах князя Николая Жевахова есть небольшой, но любопытный эпизод, связанный с именем Ге: «Распутин казался "святым" лишь тем, кто его считал за такового... С теми же, кто в нем видел только русского мужика, с теми он не лицемерил и в святости своей не убеждал, а, наоборот, даже смирялся пред ними.

Об этом свидетельствует и характерный случай, переданный мне Петром Николаевичем Ге, который, однажды, встретился случайно с Распутиным в вагоне железной дороги и спросил его:

"Почему Вами так интересуются и возят Вас из дома в дом?"

"А это, миленькой, потому, что я знаю жизнь", – ответил Распутин.

П.Н. Ге улыбнулся и спросил:

"А Вы действительно ее знаете?"

Распутин тоже улыбнулся и простодушно ответил: "Нет, я ее не знаю, но они думают, что я знаю... Пущай себе думают..."».

ДОМА №№ 79, 81

ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ЕГЕРИ

Улица Марата заканчивается у Подъездного переулка, и, стало быть, до завершения пути нам еще неблизко. Однако по нечетной стороне у нас впереди всего два номера – 79 и 81. А дальше идет пространство бывшего Семеновского плаца, которое мы, разумеется, тоже без рассказа не оставим.

Итак, участок № 79. Здесь находится сразу два здания: вначале мы проходим территорию детского сада (сам он расположен в глубине участка и имеет номер 79а) и лишь потом подходим к самому дому № 79. Построенный еще в конце XVIII века, он какое-то время принадлежал купцу Хлебникову, а потом был куплен у него в казну. С той поры дом занимали исключительно казенные учреждения и ведомства. До 1917 года в доме обитали военные: вначале Егерский батальон, потом Военно-рабочий батальон, затем 2-я Санкт-Петербургская инженерная дистанция.

А в 1920-е годы в этом доме обосновалось отделение милиции. Чуть позже случилось и событие всесоюзного значения: на Марата, 79, открыли первый в стране медицинский вытрезвитель. Произошло это в ноябре 1931 года; в задачу новому учреждению вменили кратковременную изоляцию пьяных и медицинскую помощь им «с целью скорейшего вытрезвления». Как сообщает историк Ирина Такала, особенно долго обсуждали, как же поступать с отобранными у «пациентов» алкогольными напитками. Итоговое решение было принято в Москве: «спиртные напитки подлежат возврату их владельцам по вытрезвлении»...


Улица Марата и окрестности ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ЕГЕРИ.

Дом № 79а


Улица Марата и окрестности ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ЕГЕРИ.

Дом № 79


В этом доме и теперь помещается отдел полиции, только вот вытрезвителя здесь нет уже давно...


Улица Марата и окрестности ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ЕГЕРИ.

Дом № 81


Оставив дом № 79, переходим Звенигородскую улицу. Когда-то она именовалась 7-й линией, или 7-й Ротой Семеновского полка: здешние земли были выделены как раз этому полку. Хотя случалось стоять в этих краях и другим гвардейским частям.

Вся территория за Звенигородской улицей была своеобразным военным городком. Длинный двухэтажный дом № 5 по Звенигородской (он же дом № 81 по улице Марата) строился для лейб-гвардии Егерского батальона. То были фактически первые казармы этого батальона, созданного императором Павлом I. Егерями тогда звалась легкая пехота – умелые стрелки, действовавшие в рассыпном бою...

Впоследствии Егерский батальон был преобразован в полк, а казармы на Звенигородской стали именоваться «староегерскими». В распоряжении Егерского полка они находились до самой революции.

Вот, кстати, и еще одна причина, по которой улица Марата вполне могла бы именоваться Егерской...

«Я УЖЕ ПЕРЕЖИЛ САМОЕ СТРАШНОЕ»

Вот мы и вышли на бывший Семеновский плац, и век назад нам бы преграждал путь огромный ипподром, известный далеко за пределами Петербурга. Он располагался вдоль Звенигородской улицы, а Николаевская как раз подводила публику к его входу.

Впрочем, рассказ о Семеновском плаце надо начать с тех времен, когда никакого ипподрома тут еще не было.

Когда на рубеже XVIII и XIX веков Семеновский, Московский полки и Егерский батальон начали обзаводиться новыми казармами, между их зданиями образовался огромный плац. Площадь его составляла 26, 5 га: внушительные размеры! Именно здесь стали устраиваться строевые учения, стрельбы, смотры и торжественные парады расположенных рядом полков.

Вот из хроники того времени, составленной историком Николаем Шильдером, год действия 1817-й: «30-го июня (12-го июля) состоялся на Семеновском плацу большой парад войскам гвардейского корпуса. Во время парада император Александр часто подзывал генерала Натцмера и давал ему различные объяснения. Натцмер воспользовался случаем и сказал государю, какое счастье для Европы, что все эти войска принадлежат ему. Комплимент, по-видимому, понравился, и Александр заметил, что он никогда не употребит их с дурною целью (malfaisant), но всегда будет стремиться поддерживать ими спокойствие в Европе». Генерал Натцмер, добавим тут в скобках, был подданным Пруссии и выполнял в это время в России дипломатические и военные поручения.

В XIX веке площадь Семеновского плаца понемногу начала сокращаться. Новые его границы были обозначены Обводным и Введенским каналами, затем часть плаца была занята станцией и путями железной дороги. Это была первая железная дорога в России, и соединила она столицу с Царским Селом и Павловском. Торжественное открытие движения состоялось тут осенью 1837 года; на некоторых участках пути поезд развивал скорость до 60 верст в час. Газета «Санкт-Петербургские ведомости» восторгалась: «Шестьдесят верст в час, страшно подумать... Между тем вы сидите спокойно, вы не замечаете этой быстроты, ужасающей воображение; только ветер свистит, только конь пышет огненною пеною, оставляя за собой белое облако пара. Какая же сила несет все эти огромные экипажи с быстротою ветра в пустыне; какая сила уничтожает пространство, поглощает время? Эта сила – ум человеческий!».

Первая деревянная станция железной дороги довольно скоро уступила место каменной, а нынешний Витебский (Царскосельский) вокзал был построен на бывшем Семеновском плацу в начале XX века...

Оставшаяся после рождения железной дороги территория плаца достаточно долго оставалась неприкосновенной. Теперь здесь не только маршировали полки, но и случались события иного рода. В конце 1849 года, например, на Семеновском плацу проводилась экзекуция над участниками кружка Буташевича-Петрашевского.

Ранним утром 22 декабря петрашевцы стояли на плацу. Двадцать один человек был приговорен к смертной казни за «антиправительственные» беседы. Все было готово к свершению смертной казни. После чтения приговора палач переломил шпаги над головами дворян, что означало лишение их дворянского достоинства. Первых трех осужденных привязали к столбам, перед которыми были вырыты ямы, раздалась команда: «К заряду!» Но в тот же момент подъехала карета и флигель-адъютант зачитал помилование – замену смертной казни каторгой.

Среди переживших это испытание петрашевцев был Федор Михайлович Достоевский. Спустя три десятилетия он рассказывал об этих минутах (а его рассказ записала мемуаристка): «Мне показалось, что он никого из нас не видел, не слышал перешептывания; он смотрел куда-то вдаль и точно переживал до мелочей все, что перенес в то страшное морозное утро.

– Не верил, не понимал, пока не увидал креста... Священник... Мы отказались исповедоваться, но крест поцеловали... Не могли же они шутить даже с крестом!.. Не могли играть такую трагикомедию... Это я совершенно ясно сознавал... Смерть неминуема. Только бы скорее... И вдруг напало полное равнодушие... Да, да, да!! Именно равнодушие. Не жаль жизни и никого не жаль... Все показалось ничтожным перед последней страшной минутой перехода куда-то... в неизвестное, в темноту... Я простился с Алексеем Николаевичем, еще с кем-то... Сосед указал мне на телегу, прикрытую рогожей. "Гробы!" – шепнул он мне... Помню, как привязывали к столбам еще двоих... И я, должно быть, уже спокойно смотрел на них... Помню какое-то тупое сознание неизбежности смерти... Именно тупое... И весть о приостановлении казни воспринялась тоже тупо... Не было радости, не было счастья возвращения к жизни... Кругом шумели, кричали... А мне было все равно, – я уже пережил самое страшное...».

Впечатления этого дня отразились потом в романах Достоевского «Идиот» и «Преступление и наказание».

С момента казни петрашевцев Семеновский плац прочно превратился в одно из лобных мест столицы. Александр Бенуа, живший неподалеку от Литовского замка, страшной тогда узницы, вспоминал: «Из этой тюрьмы выезжали те "позорные колесницы", которые я видел медленно следующими мимо наших окон, с восседающими на них связанными преступниками. Несчастных везли на Семеновский плац для выслушивания приговора ошельмования».

Бывали, впрочем, на плацу и события иного рода. Когда в 1862 году сгорели лавки Апраксина двора, купцам-погорельцам предоставили место для торговли именно здесь. Впрочем, обосновались они на плацу ненадолго: городские власти с максимальным поспешанием возвели новый Александровский рынок у Фонтанки и перевели торговлю туда...

И снова смертная казнь. В феврале 1880 года здесь был публично повешен Ипполит Млодецкий, покушавшийся на жизнь главы Верховной распорядительной комиссии графа Лорис-Меликова. Покушение это имело отчасти комичный характер: Млодецкий подскочил к графу на крыльце его дома, приставил пистолет к правому боку и выстрелил. Мимо! Пуля лишь оцарапала Лорис-Меликова. Террориста тут же схватили, оперативно судили и приговорили к смерти – для острастки других.

Утром 22 февраля 1880 года процессия с позорной колесницей въехала с Невского проспекта на Николаевскую улицу... потом с Николаевской вкатилась на Семеновский плац. Здесь уже собралось около 50 тысяч человек, и среди них был Достоевский. Хорошо знакомый с писателем великий князь Константин (поэт К. Р.), записал в дневнике:

«Достоевский ходил смотреть казнь Млодецкого, мне это не понравилось, мне было бы отвратительно сделаться свидетелем такого бесчеловечного дела; но он объяснил мне, что его занимало все, что касается человека, все положения его жизни, радости и муки. Наконец, может быть, ему хотелось мысленно пережить собственные впечатления? Млодецкий озирался по сторонам и казался равнодушным, Федор Михайлович объясняет это тем, что в такие минуты человек старается отогнать мысль о смерти, ему припоминаются большей частью отрадные картины, его переносит в какой-то жизненный сад, полный весны и солнца...».

Не все очевидцы казни пришли тогда на Семеновский плац с такими серьезными размышлениями. Для некоторых это было просто зрелище, бесплатное развлечение. Вокруг места казни сотнями стояли скамейки, табуретки, ящики, бочки, даже лестницы; удобные места продавали и покупали по таксе от полтинника до 10 рублей...

И еще одна смертная казнь, самая знаменитая. Вновь процессия движется по Николаевской, снова оживленные зрители запасаются скамеечками и лавочками (об этом мы уже знаем из воспоминаний Петра Гнедича). Только позорных колесниц на сей раз две. В них сидят пять человек с повешенными на груди табличками «Цареубийца»: Желябов, Кибальчич, Рысаков, Михайлов, Перовская. Их, осужденных за убийство Александра II, везут к месту казни...

«Начиная с восьми часов утра солнце ярко обливало своими лучами громадный Семеновский плац, покрытый еще снегом с большими тающими местами и лужами. Несметное число зрителей обоего пола и всех сословий наполняло обширное место казни, толпясь тесною, непроницаемою стеною за шпалерами войска. На плацу господствовала замечательная тишина» (это из официального отчета о казни).

В 8 часов 50 минут процессия на месте, на Семеновском плацу. С балкона своей квартиры на Николаевской, 84, за происходящим наблюдает актриса Александринского театра Мария Савина (о чем рассказывает в своих мемуарах адвокат Карабчевский):

«Знаменитая артистка М.Г. Савина, жившая в то время в конце Николаевской улицы, видела со своего балкона весь печальный кортеж. Она утверждала, что кроме одного из приговоренных, Рысакова, лица остальных, влекомых на казнь, были светлее и радостнее лиц, их окружавших. Софья Перовская своим кругловатым, детским в веснушках лицом зарделась и просто сияла на темном фоне мрачной процессии».

А вот иное свидетельство, из официального документа: «Осужденные преступники казались довольно спокойными, особенно Перовская, Кибальчич и Желябов, менее Рысаков и Михайлов: они были смертельно бледны. Особенно выделялась апатичная и безжизненная, точно окаменелая физиономия Михайлова».

С Михайловым был связан один из самых драматических моментов казни. Когда палачи выбили из-под его ног скамейку, веревка оборвалась и Михайлов рухнул на помост. Многочисленные зрители заволновались, в толпе послышались возгласы о помиловании, но палачи снова приступили к своим обязанностям. Михайлов был еще жив, он сам взобрался на скамейку. И снова веревка оборвалась!

Мемуарист Лев Плансон вспоминал: «Невозможно описать того взрыва негодования, криков протеста и возмущения, брани и проклятий, которыми разразилась заливавшая площадь толпа. Не будь помост с виселицей окружен внушительным сравнительно нарядом войск, вооруженных заряженными винтовками, то, вероятно, и от виселицы с помостом, и от палачей и других исполнителей приговора суда в один миг не осталось бы ничего...

Но возбуждение толпы достигло своего апогея, когда с площади заметили, что Михайлова собираются вздернуть на виселицу еще раз...

Прошло с того момента более тридцати лет, а я до сих пор слышу грохот падения грузного тела Михайлова и вижу мертвую массу его, бесформенною кучей лежащую на высоком помосте!..

Однако откуда-то была принесена новая, третья по счету, веревка совершенно растерявшимися палачами (ведь они тоже люди!..).

На этот раз она оказалась более прочной... Веревка не оборвалась, и тело повисло над помостом на натянувшейся как струна веревке...».

В 9 часов 30 минут казнь была, наконец, завершена. Тела сняли с виселицы и отправили на Преображенское кладбище. Войска отправились в казармы. Зрители начали расходиться. А палачи открыли торговлю кусками снятых с виселицы веревок: было много желающих купить их «на счастье»...

Казнь народовольцев была последней публичной казнью в Петербурге. После этого только однажды, в 1946-м, на площади у кинотеатра «Гигант» повесили восьмерых гитлеровцев. Но это был уже послевоенный Ленинград.

ПИОНЕРЫ НЕ ЗАБЫТЫ

В 1880-е годы облик Семеновского плаца изменился радикально. Прежде всего благодаря ипподрому, первые бега на котором прошли зимой 1880/81 годов. Вначале все ипподромные сооружения были временными, но десятилетие спустя ипподром принял уже внушительный вид: архитектор Леонтий Бенуа построил трибуны, увенчанные шатровыми башенками.

По воскресеньям, когда устраивались бега, сюда съезжались зрители со всего Петербурга. Здесь были знатоки, истинные ценители конного спорта, а были и любители азартных игр – благо на ипподроме действовал тотализатор. «Играют положительно все. Множество биноклей следят за исходом скачек, и стоит только дождаться, чтобы лошади пришли к столбу, чтобы вся тысячная толпа хлынула к кассам». Известно, правда, что основную прибыль тотализатор приносил не игрокам, а самому ипподрому – в лучшие времена до сорока тысяч рублей в день!

Нередким игроком на тотализаторе и вообще частым гостем Семеновского ипподрома (он же ипподром Императорского общества поощрения рысистого коннозаводства) был Александр Иванович Куприн. Он и жил-то неподалеку, на Разъезжей улице. Ипподромные впечатления Куприна отразились в его знаменитом рассказе «Изумруд», посвященном судьбе беговой лошади:

«Трибуны сплошь от низу до верху чернели густой человеческой толпой, и в этой черной массе бесчисленно, весело и беспорядочно светлели лица и руки, пестрели зонтики и шляпки и воздушно колебались белые листики программ. Постепенно увеличивая ход и пробегая вдоль трибуны. Изумруд чувствовал, как тысяча глаз неотступно провожала его, и он ясно понимал, что эти глаза ждут от него быстрых движений, полного напряжения сил, могучего биения сердца, – и это понимание сообщало его мускулам счастливую легкость и кокетливую сжатость».

На Семеновском ипподроме устраивались только бега – когда лошади идут рысью, запряженные в коляску-качалку. Скачек здесь не бывало.

Зато устраивались тут соревнования по другим видам спорта, имевшим мало отношения к лошадям. Состязались между собой велосипедисты. А в сентябре 1893 года на ипподроме прошел один из первых в Петербурге футбольных матчей. На следующий день в «Петербургском листке» сообщалось: «Игра кончилась победой одной из партий над другой». А также: «Господа спортсмены в белых костюмах, бегая по грязи, то и дело шлепались со всего размаха в грязь и вскоре превратились в трубочистов. Все время в публике стоял несмолкаемый смех...»

В конце XIX века развлечений на Семеновском плацу стало еще больше. Рядом с ипподромом – поближе к железнодорожным путям – стали устраивать праздничные народные гуляния. До той поры балаганы, театры и карусели ставились в центре Петербурга, на Адмиралтейской площади, на Марсовом поле – но в 1898 году решено было перевести их на Семеновский плац.

Мемуаристам Дмитрию Засосову и Владимиру Пызину эти гуляния запомнились хорошо: «На плацу на масленице выстраивались балаганы, карусели, ларьки с игрушками, сладостями, горячими блинами. Особым успехом пользовались большие карусели, изображающие палубу корабля. Площадка карусели при вращении меняла плоскость движения, создавалось впечатление, что палуба качается и ты находишься на корабле в сильную бурю. Многих действительно укачивало, но, несмотря на это, публика валом валила, особенно мальчишки... Стоимость поездки была три или пять копеек. Карусель вращало вручную несколько здоровенных парней, упирающихся в горизонтальные балки...

Гулянья на Семеновском плацу посещал простой люд. Аристократы привозили детей посмотреть на веселье, но из экипажей не выходили».

Для Засосова с Пызиным это были воспоминания детства, а вот Александр Бенуа принадлежал к более старшему поколению – и писал о гуляниях на плацу в минорных тонах: «Несколько лет балаганы влачили жалкое существование на далеком и грязном Семеновском плацу, а потом их постигла участь всего земного – эта подлинная радость народная умерла, исчезла... Уже для наших детей – слово балаганы, от которого я трепетал, превратилось в мертвый звук или в туманный дедовский рассказ».

И началась новая страница истории Семеновского плаца: на его территорию опять стали покушаться то с одной, то с другой стороны. Прирезали солидную полосу земли к железной дороге. Вдоль нынешнего Подъездного переулка возвели целый военный городок, где разместили Первый железнодорожный батальон (охранявший железную дорогу), а также автомобильную роту и военно-автомобильную школу. В роте, кстати, довелось послужить Владимиру Маяковскому...

Так старый плац фактически прекратил существование. Но впереди были еще советские годы, которые внесли новые коррективы в его облик. До войны, правда, многое оставалось на своих местах – ипподром продолжал собирать публику, по-прежнему работали там буфеты и играли оркестры. Правда, вот состязания уже именовались «пролетарскими».

В блокадное время ипподром был разрушен, а в конце 1950-х на бывшем Семеновском плацу закипели строительные работы, продолжавшиеся несколько лет. Улица Марата была продлена до Подъездного переулка и в конце ее выросли новые здания. Одно из них завершает нечетную сторону улицы, но почему-то не имеет по ней номера (числится по Подъездному переулку). С двумя другими, стоящими на четной стороне улицы Марата, мы еще познакомимся...

Все эти работы закончились к 1962 году, когда открылся монументальный Театр юных зрителей, детище знаменитого режиссера Брянцева. И тогда же получила свое имя Пионерская площадь – последний незастроенный остаток некогда грандиозного Семеновского плаца. Нарекли ее вроде бы в честь 40-летия пионерской организации, но можно подбросить и другую версию. Отчего бы не вести это имя от пионеров футбола, которые некогда играли тут в «ножной мяч»?

Четная сторона

ДОМА №№ 56-58, 58А

«СИНЯЯ ПТИЦА» У БОРОВОЙ

И вот пришла пора приступать к последнему отрезку нашего пути – и отрезку весьма интересному. Правда, начало у него совсем не выдающееся.

Участок от Разъезжей до Боровой принадлежал в начале XX века одним владельцам. Вначале это были крупные мясоторговцы братья Смирновы, Константин и Михаил Ивановичи. Первый из них и жил здесь, благо был старостой стоящего напротив Ямского рынка. Потом весь участок перешел к их собрату по сословию Ивану Дмитриевичу Шустрову, тоже крупному торговцу мясом...

История стоящих здесь домов небогата. Только вот дом № 58а оставил след в театральной истории Петербурга.

В середине 1915 года именно здесь (по словам журналистов, «на бойком месте») открылся театр миниатюр «Синяя птица». Реклама его гласила: «Ограждая эстетическое чувство зрителей от всяких непристойностей, мы поставили себе задачей строго придерживаться семейного репертуара. У нас будет весело, интересно и семейно!»

В ту пору в столице было много театров миниатюр, и чаще всего они дрейфовали от приличного репертуара к нескромному. Многие ожидали того же от «Синей птицы». Однако этот театр свое слово сдержал: никаких популярных «фарсов с раздеванием» здесь не появилось. В «Синей птице» зрители могли увидеть водевили и оперетты, танцевальные и вокальные номера, разного рода миниатюры...


Улица Марата и окрестности «СИНЯЯ ПТИЦА» У БОРОВОЙ.

Дом № 56-58


Улица Марата и окрестности «СИНЯЯ ПТИЦА» У БОРОВОЙ.

Дом № 58а


А потом на месте «Синей птицы» открылся новый театр, который так и назвали – «Новый театр». Здесь репертуар был примерно такой же, но со своими особенностями: к развлекательным постановкам и опереттам прибавились драмы. Иногда демонстрировались и «синемо-картины», например популярный фильм «Суд Божий» с участием И. Мозжухина.

Играли в труппе «Нового театра» достаточно известные по тем временам артисты. Успехом их спектакли пользовались вполне очевидным – по крайней мере, театр сумел пережить революционные годы и продолжить работу в 1920-е. И только потом «Новый театр» прекратил свое существование...

ДОМ № 60

В ЕДИНУЮ ВЕРУ

Сразу за Боровой улицей стоит дом № 60. В середине XIX столетия его участок принадлежал священнику Тимофею Александровичу Верховскому, причем находились здесь вполне солидные каменные постройки, и в их числе трехэтажное здание.

Протоиерей знакомой нам Никольской единоверческой церкви, Верховский оставил в церковной истории заметный след. По воле начальства ему пришлось выполнять непростое задание – обращать в единую веру старообрядцев местности Стародубье в Черниговской губернии. Старообрядцев в той местности было много, и веры своей они держались крепко – несмотря на явную нелюбовь к ним властей. А вот Верховский действовал не силой, а убеждением – и с поручением справился. Во время царского визита в Черниговскую губернию Тимофей Александрович служил «в его присутствии в единоверческой церкви обедню по древнему чину».

А еще Тимофей Верховский написал немало книг по богословию и церковной истории. И оставил интересные воспоминания...

Примечательно, что сын Верховского Иван Тимофеевич, тоже единоверец и протоиерей Никольской церкви, прошел обратный путь. Он активно выступал в поддержку старообрядцев, был за это исключен из церковного звания, эмигрировал. Но формально перейти в раскол все-таки не решился, а на склоне лет покаялся перед православной церковью и просил разрешения вернуться на родину...


Улица Марата и окрестности В ЕДИНУЮ ВЕРУ.

Дом №60/7


После Верховских дом на их участке перестраивался и расширялся, пока не дорос до нынешних своих размеров. На рубеже XIX и XX веков привычной приметой дома № 60 была крупная механическая мастерская Голлербахов. Вначале отец Георгий Голлербах занимался тут котлами, паровыми машинами, водопроводными и разными прочими работами, в том числе и изготовлением механических и электрических звонков. А потом дело продолжил его сын, тоже Георгий – тот самый, который обитал в доме № 75 и у которого в 1920-е какое-то время прожил Эрих Голлербах...

ДОМ № 62

ВЫВЕСКА С ГЕРБОМ

Если в истории дома № 60 прозвучала тема духовной жизни, то следующий дом на нашем пути напоминает о совсем иных сферах. В начале XX века в доме № 62 помещалась казенная винная лавка, одна из пяти таких лавок на Николаевской улице (данные на 1905 г.).

Что это было за заведение – казенная винная лавка? Для ответа на вопрос надо напомнить: в стране тогда существовала винная монополия, которая распространялась и на торговлю крепкими спиртными напитками. Иными словами, бутылку водки можно было купить только в казенной лавке.

Облик таких лавок подробнейше запечатлели мемуаристы Засосов и Пызин. По всему видно, что жизнь лавок они наблюдали воочию и впечатление получили незабываемое: уж больно много в их рассказе живописных деталей!

«Эти лавки имели вид непритязательный, обычно – в первом этаже частного дома. Над дверью небольшая вывеска зеленого цвета с государственным гербом: двуглавым орлом и надписью "Казенная винная лавка". Внутри лавки – перегородка почти до потолка, по грудь деревянная, а выше проволочная сетка и два окошечка. Два сорта водки – с белой и красной головкой. Бутылка водки высшего сорта с "белой головкой" очищенная, стоила 60 копеек, с "красной головкой" – 40. Продавались бутылки емкостью четверть ведра – "четверти", в плетеной щепной корзине. Полбутылки называлась "сороковка", т. е. сороковая часть ведра, сотая часть ведра – "сотка", двухсотая – "мерзавчик". С посудой он стоил шесть копеек: 4 копейки водка и 2 копейки посуда.


Улица Марата и окрестности ВЫВЕСКА С ГЕРБОМ.

Дом № 62


В лавках "сидельцами" назначались вдовы мелких чиновников, офицеров. "Сиделец" принимал деньги и продавал почтовые и гербовые марки, гербовую бумагу, игральные карты. Вино подавал в другом окошечке здоровенный "дядька", который мог утихомирить любого буяна. В лавке было тихо, зато рядом на улице царило оживление: стояли подводы, около них извозчики, любители выпить. Купив посудинку с красной головкой – подешевле, они тут же сбивали сургуч с головки, легонько ударяя ею о стену. Вся штукатурка около дверей была в красных кружках. Затем ударом о ладонь вышибалась пробка, выпивали из горлышка, закусывали или принесенным с собой, или покупали здесь же у стоящих баб горячую картошку, огурец. В крепкие морозы оживление у "казенок" было значительно большее. Колоритными фигурами были бабы в толстых юбках, сидящие на чугунах с горячей картошкой, заменяя собою термос и одновременно греясь в трескучий мороз. Полицейские разгоняли эту компанию от винных лавок, но особенного рвения не проявляли, так как получали угощение от завсегдатаев "казенки"...»

Правда, кое в чем уважаемые мемуаристы не точны. Они пишут, что «казенные винные лавки – "казенки" – помещались на тихих улицах, вдали от церквей и учебных заведений. Так того требовали полицейские правила». Однако же нетрудно заглянуть в старые справочники, чтобы убедиться: и на шумных улицах лавки бывали (три на Садовой, две на Невском и так далее), да и рядом с богоугодными заведениями работали свободно. Например, на Николаевской, 3, – против Троицкой церкви. Или на Знаменской, 2, – у церкви Знамения. Эти данные – из «Всего Петербурга на 1905 год».

И еще об одной стороне жизни дома № 62. Историки Наталия Лебина и Михаил Шкаровской в одном из исследований, посвященных российской проституции, приводят курьезный документ – жалобу, поданную в 1909 году на имя начальника Врачебно-полицейского комитета: «Ваше превосходительство. Имею честь Вам доложить, что я был у женщины, живущей на Николаевской улице, д. 62, кв. 30, которая меня заразила, взяв притом деньги от меня за себя. Когда я спросил у нее бланк, у нее его не оказалось, вместе с тем она сама занимается проституцией и содержит двух проституток, которых, по моим сведениям, принуждает продавать вино, стоящее в погребе 80 копеек, за 5 или 6 рублей. Это мне заявила ее жилица. Хозяйки же я тоже узнал фамилию. И даже жилица ее больна, как говорил мне мой товарищ. Я уже обращался к местному смотрителю... который на это только посмеялся. Прошу Ваше превосходство сделать надлежащее рассмотрение. Пострадавший Наумов Александр».

Не случайно, надо полагать, притон находился в одном доме с винной лавкой: это не только дополнительный доход, но и постоянный приток клиентов. Да уж, от духовной жизни дом № 62 был далек...

ДОМ № 64

ОТ ИГРУШЕК ДО МЫЛЬНОГО ПОРОШКА

Обитатели дома № 64 вряд ли были рады соседству с казенной винной лавкой и сопутствующими ей явлениями. Впрочем, этот небольшой особняк стоит в глубине участка, что избавляет его от многих уличных шумов.

Многие годы дом № 64 принадлежал купеческой семье Соколовых, торговавшей игрушками. В начале XX столетия, когда владелицей дома числилась купчиха Сиклитикия Соколова, сын ее владел в Гостином дворе несколькими лавками. Находились они на бойких местах – две в первом этаже нынешней Невской линии (тогда Суровской), одна в первом же этаже линии Садовой (тогда Зеркальной). Жили Соколовы всем семейством здесь, на Николаевской.

Наверное, удобное расположение дома стало причиной того, что именно тут поселился в начале XX века купец 1-й гильдии Михаил Иванович Смирнов. Крупный мясоторговец, он уже встречался нам на пути: ему совместно с братом принадлежали дома между Разъезжей и Боровой улицами. Но там было место шумное, бойкое – а здесь, несмотря на соседство винной лавки, можно было жить куда спокойнее. И хотя Константин предпочел-таки жить в собственном доме, его брат выбрал более уединенную жизнь...

В советские годы дом № 64 принадлежал разным учреждениям. В 1920-е здесь работала лаборатория химических продуктов, изготовлявшая в числе прочего мыльный порошок «Альба» с изображением негра на упаковке – товар в ту пору весьма популярный.


Улица Марата и окрестности ОТ ИГРУШЕК ДО МЫЛЬНОГО ПОРОШКА.

Дом № 64


А в 1996-м здание было передано Санкт-Петербургскому музею истории профессионального образования. Горожанам этот государственный музей известен не очень хорошо, хотя существует уже достаточно давно – открылся он в 1980 году – и экспозиции его весьма любопытны: в них представлено становление профессионального образования с петровских времен до наших дней...

ДОМ № 66

«НИКОЛАЕВСКАЯ, НА УГЛУ ИВАНОВСКОЙ»

И вот мы опять у перекрестка улиц Марата и Социалистической. Разумеется, здесь снова будет звучать литературная тема. Но если на противоположной стороне перекрестка царил «серебряный век» литературы, то здесь мы начнем с более ранних времен.

«Николаевская, на углу Ивановской, 62, квартира 15. Его Высокородию Логгину Федоровичу Пантелееву».

«Угол Ивановской и Николаевской, дом 62 (Шульца), Логгину Федоровичу Пантелееву».

Такой адрес не раз приходилось писать на конвертах Михаилу Евграфовичу Салтыкову-Щедрину. Сразу разрешим недоумение читателя: дом № 62 мы уже прошли, но 62-й номер в щедринские времена относился к совсем другому зданию – к нынешнему дому № 66. Построил это здание известный зодчий Виктор Шретер, который наряду с уже знакомым нам Иеронимом Китнером был приверженцем «кирпичного стиля». Постройка у него получилась весьма примечательная – красный и желтый кирпич, цветная керамика, башня с флюгером, на котором запечатлен год строительства, 1876-й...

Живший здесь в 1880-х Лонгин (Логгин) Пантелеев – персона в литературных летописях не случайная. В молодости участник революционного движения, после ссылки он стал журналистом и издателем, написал обстоятельные мемуары. В поздние годы Салтыкова-Щедрина Пантелеев был одним из преданных друзей великого сатирика, часто бывал у того в гостях.


Улица Марата и окрестности «НИКОЛАЕВСКАЯ, НА УГЛУ ИВАНОВСКОЙ»

Дом № 66/22


А вот Михаилу Евграфовичу бывать у Пантелеева на Николаевской вряд ли приходилось. В ту пору, когда между ним и Пантелеевым завязалась дружба, Салтыков-Щедрин был уже серьезно болен. По гостям особо не разъезжал: предпочитал приглашать к себе домой...

Лонгин Пантелеев оставил интересные воспоминания о Щедрине. И образ сатирика в них вырисовывается совсем не шаблонный.

«Во время болезни с Михаилом Евграфовичем был такой замысловатый случай. Не знаю, самостоятельно или под чьим давлением, только он решил пригласить отца Иоанна Кронштадтского. Тот и заявился в один прекрасный день. Ничего не зная, в то же самое время приехал СП. Боткин и, конечно, встретился с отцом Иоанном в кабинете Михаила Евграфовича. Последний, видимо, сильно сконфузился, но Сергей Петрович с обычным тактом все дело повернул в самую лучшую сторону... Он не только не показал какого-нибудь удивления от неожиданной встречи, но самым любезным тоном сказал: «Вот и прекрасно: отец Иоанн лечит душу, а я тело; теперь ваше выздоровление, Михаил Евграфович, пойдет еще вернее».

Иоанн Кронштадтский в гостях у Салтыков а-Щедрина: неожиданная сцена!

Отметим напоследок, что в биографии Пантелеева есть еще один адрес на Николаевской. В самом начале XX века он жил в знакомом нам доме № 16.


А дому № 66 это же начало века принесло других примечательных жильцов. Какое-то время здесь обитало семейство Голике, главой которого был Роман Голике, известный в столице типограф и издатель.

Рекомендацию Роману Романовичу можно получить из уст Антона Павловича Чехова: «Голике прелестный немец». С этим немцем Чехов был знаком близко, звал его в письмах «милым Ромашей».

Роман Голике состоял какое-то время издателем журнала «Осколки» – в союзе с редактором-издателем Николаем Лейкиным. Под крылом Голике находился и еще один юмористический журнал – «Шут». Тот был тоже изданием известным: выходил два с лишним десятилетия, был весьма популярен, живо откликался на «злобы дня».

Любопытный штрих: когда «Шут» только зарождался, редакция его помещалась на углу Невского и Николаевской. Потом не раз меняла место обитания, но в 1905 году снова очутилась на Николаевской – в доме № 66, рядом с Голике. Здесь находилась тогда и редакция «Осколков»...

Роман Голике вошел и в историю полиграфии. Вместе с другим питерским типографом Артуром Вильборгом он создал типографию, которая стала лучшей в столице. Напечатала она немного книг, но это были настоящие шедевры печатного искусства. А после революции на основе заведения Голике и Вильборга была создана типография имени Ивана Федорова...

ТЕОСОФИЯ И СИОНИЗМ

Если заглянуть в справочники «Весь Петербург» 1910-х годов, то среди прочей информации там можно почерпнуть такую: в это время в доме № 66 (он же дом № 22 по Ивановской улице) жила Анна Алексеевна Каменская, преподавательница французского языка в гимназии Стоюниной.

Кого может заинтересовать этот факт? Обычная преподавательница, пусть даже в известной частной гимназии... Но дело в том, что Анна Алексеевна не только учила гимназистов премудростям французского. У нее была и другая ипостась: она состояла председателем Российского теософического общества.

Теософия – это религиозно-мистическое учение, основанное некогда знаменитой Еленой Блаватской. Оно говорит о единении человеческой души с божеством, о тайном знании, о возможности общения с потусторонним миром. А еще о том, что «исторические формы религии» должны быть отброшены и отменены религией «универсальной».

Сторонники этого учения за рубежом появились раньше, чем в России – и наши теософы лишь наверстывали упущенное. Анна Каменская была в первых рядах этих нагоняющих. Она старалась вовлечь в стройные теософские ряды Льва Толстого, читала в Петербурге лекции, активно переводила на русский теософские труды, основала и много лет издавала журнал «Вестник теософии».

Да и Российское теософическое общество во многом обязано рождением именно ей. Не случайно при открытии общества в 1908 году Каменская была избрана его первой председательницей. И громко заявила тогда с трибуны: «Близка заря, при свете которой на русской почве, убранной нашими руками, встретятся и облобызаются все народы! Будем же торопить это время и постараемся, чтобы в русском всенародном слиянии потонули всякие национальные клички и все вероисповедные особенности».

Конечно, эти слова не имели шанса сбыться. Хотя бы потому, что отношении к теософии в России было неоднозначным, а серьезный интерес к ней проявляли немногие. К 1915 году в теософическом обществе набралось лишь четыреста членов, из коих было 170 жителей столицы. А как пестр был состав общества! Сподвижник Распутина князь Михаил Андронников, основатель знаменитой «Виллы Родэ» Адолий Родэ, адмиральская вдова Мария Ивановна Доможирова, профессор-правовед Николай Таганцев, канцелярский служащий Константин Кудрявцев, ряд персон из высшего света... Не слишком похоже на всенародное слияние!

Как бы то ни было, эта страничка в истории дома № 66 есть: в 1910-е годы здесь жила Анна Алексеевна Каменская. И как раз на ее квартире находился штаб Российского теософического общества.

Но не только теософия представлена в биографии дома № 66. Здесь нашлось место еще одному движению, к которому в России было непростое отношение – сионизму. В 1910-е годы здесь какое-то время работала редакция еженедельника «Рассвет», печатного органа российских сионистов.

Кто такие сионисты? В начале XX века это были евреи, боровшиеся за воссоединение своей нации на земле обетованной и создание независимого еврейского государства. В «Рассвете» на эту тему писались многочисленные статьи, обсуждались практические вопросы – как колонизировать Палестину. Велась обширная полемика.

Одним из ближайших сотрудников «Рассвета» был Владимир (Зеев) Жаботинский, знаменитый оратор и писатель, входивший в число лидеров мирового сионистского движения. «Вера моя говорит, что пробьет день, когда мой народ будет велик и независим, и Палестина будет сверкать всеми лучами своей радужной природы от его сыновнего рабочего пота. Ремесло мое – ремесло одного из каменщиков на постройке нового храма для моего самодержавного Бога, имя которому еврейский народ».

Бывал ли Жаботинский в доме № 66 по Николаевской? Надо полагать, что да – хотя достоверных сведений на этот счет не сохранилось...

ДОМ № 68

ЕГО НАЗЫВАЛИ ВОЛШЕБНИКОМ

Последний дом на «литературном перекрестке» – № 68 – выглядит заметно скромнее трех других. Зато он и старше их всех: возведенный еще в пушкинскую пору позже он лишь перестраивался и расширялся. Принадлежал дом купеческим семействам – Локотниковым, хлеботорговцам Синягиным...

А в конце XIX века в доме № 68 поселилась примечательная семья, благодаря которой он и вошел в историю. Главой семейства был присяжный поверенный Леонид Яковлевич Лозинский; вместе с ним жил и его сын Михаил. Еще во «Всем Петербурге» 1911 года указано, что помощник присяжного поверенного Михаил Леонидович Лозинский обитает на Николаевской, 68.

В ту пору Михаил Лозинский только начинал восхождение к литературной славе. Как раз в 1911-м он стал постоянным участником Цеха поэтов, примерно в то же время съехал из родительской квартиры и обзавелся собственным жилищем на Васильевском острове, где будет собираться Цех поэтов...

Лозинский был деятельным участником литературной жизни. Хорошим поэтом. Но главное признание ждало его на ниве перевода. Нина Берберова не случайно назвала его «истинным волшебником по части стихотворных переводов»: мы и сегодня читаем Шекспира, Сервантеса, Мольера и многих других классиков в переводах Михаила Лозинского...


Улица Марата и окрестности ЕГО НАЗЫВАЛИ ВОЛШЕБНИКОМ.

Дом № 68


Со стороны Лозинский казался, наверное, человеком чрезвычайно благополучным. Вот и Ирина Одоевцева описывала его так:

«Большой, широкоплечий, дородный. Не толстый, нет, а доброкачественно дородный. Большелицый, большелобый, с очень ясными большими глазами и светлой кожей. Какой-то весь насквозь добротный, на иностранный лад, вроде василеостровского немца. Фабрикант, делец, банкир. Очень порядочный и буржуазный».

Это описание относится к нелегким послереволюционным годам. А уж потом, когда имя Лозинского гремело на всю страну, со стороны могло показаться, что жизнь его просто безоблачна. Но только со стороны. В воспоминаниях современников о Лозинском хватает печальных строк. Надежда Мандельштам, супруга Осипа Мандельштама, вспоминала о том, как Михаила Леонидовича «поразила таинственная слоновая болезнь, которой место в Библии, а не в ленинградском быту. Пальцы, язык, губы Лозинского – все это удвоилось на наших глазах...».


Улица Марата и окрестности ЕГО НАЗЫВАЛИ ВОЛШЕБНИКОМ.

М.Л. Лозинский


И еще, строки из ее же мемуаров: «Лозинский... побывал в тюрьмах, и он был одним из тех, у кого всегда стоял дома заранее заготовленный мешок с вещами. Брали его несколько раз, и однажды за то, что его ученики – он вел где-то семинар по переводу – дали друг другу клички. Кличек у нас не любили – это наводило на мысль о конспирации. Всех шутников посадили. К счастью, жена Лозинского знала кого-то в Москве и, когда мужа сажали, сразу мчалась к своему покровителю. То же проделывала жена Жирмунского. Если б не эта случайность – наличие высокой руки, – они бы так легко не отделались. В сущности, эти с самого начала казались обреченными, и все обрадовались, прочтя фамилию Лозинского в списке первых писателей, награжденных орденами. В этом списке он был белой вороной, но и белой разрешили жить среди других, чуждых ей птиц. Потом выяснилось, что ордена тоже ни от чего не спасают – их просто отбирали при аресте, но Лозинскому повезло, и ему удалось умереть от собственной страшной и неправдоподобной болезни».

Напоследок о Лозинском: он практически всю свою жизнь прожил в Петербурге – Ленинграде. Только обитал уже не в родительском доме, а на Каменноостровском (Кировском) проспекте...

ДОМ № 70

СОЗДАТЕЛЬ ОСОБНЯКА КШЕСИНСКОЙ

В начале 1890-х зодчий Александр Иванович фон Гоген еще не считался знаменитостью. Правда, он уже выполнил немало работ в столице, среди которых были и заметные – например, особняк княгини Вадбольской на Васильевском острове. Но все-таки фон Гоген находился лишь на подступах к настоящей славе...


Улица Марата и окрестности СОЗДАТЕЛЬ ОСОБНЯКА КШЕСИНСКОЙ.

Дом № 70 (70а-70б)


Именно в ту пору зодчий жил в доме № 70 по Николаевской улице.

Самые яркие проекты фон Гогену удалось осуществить уже в XX столетии. И какие проекты! Суворовский музей на Таврическом плацу запоминается каждому, кто хотя бы раз увидел это здание. А особняк Кшесинской! Одного этого шедевра хватило бы, чтобы увековечить имя фон Гогена в петербургских летописях...

А еще Александр Иванович руководил интереснейшим, небывалым в петербургской истории проектом – переносом в столицу из села Кончанского суворовской деревянной церкви. Открытие этого храма на новом месте состоялось в 1900 году, потом церковь была «памятихранилищем» полководца на время строительства Суворовского музея. В 1901 году вокруг храма появилась каменная галерея, но в советское время реликвии пришел конец: в 1925 году разобрали церковь, а в 1950-х годах демонтировали и галерею...

До этих печальных событий, впрочем, фон Гоген не дожил. Взлет его вообще длился не очень долго. Тяжелая болезнь почек мешала работе, а в марте 1914 года наступила трагическая кульминация: Александр Иванович застрелился в своей квартире на Невском, 136. Причины его самоубийства до настоящего времени точно не известны.

ФАВОРИТ В УБОГОЙ КОМНАТКЕ

Арон Симанович читателям этой книги уже знаком: секретарь Распутина жил одно время на Николаевской, 8. Упоминали мы и о том, что Симанович посвятил своему патрону книгу, где рассказывал в том числе и о начале распутинской карьеры в Петербурге. Есть там и такие строки: «Из монастырской гостиницы Распутин переехал на квартиру генеральши Лохтиной на Николаевской улице.

Эксцентричная и не отдававшая в своих действиях отчета, госпожа Лохтина была известна тем, что она всегда носила белый шелковый цилиндр. Генеральша была чрезвычайно предана Распутину и обучала его грамоте».

Что ж, относительно преданности генеральши Симанович не погрешил против истины: Ольга Лохтина была предана Распутину фанатически. Только вот с квартирой вышла накладка. Распутин действительно жил у Лохтиных, но помещались эти апартаменты на Греческом проспекте.

А что же с Николаевской?

Распутин жил и тут. Только случилось это много позже – в 1912 – 1913 годах, когда «отец Григорий» был уже своим человеком при дворе и влиял на многие решения в российской политике.

Здешний дрес Григория Ефимовича известен точно: Николаевская, 70. Как вспоминают очевидцы, жил тут Распутин скромно.

«На Николаевской улице Распутин занимал в квартире одну комнату... В этой комнате была простая постель и крашеный деревенский стол-буфет».

«Меня поразило... что Распутин занимал маленькую, очень убогую комнатку, не соответствовавшую представлениям о нем... властном фаворите императорской семьи... Жил он просто и даже бедно».

В те годы Распутин состоял под постоянным тайным присмотром полиции: об этом позаботились его недоброжелатели. В донесениях агентов дела и дни «старца» расписаны подробнейшим образом. Вот утро одного только дня, 4 декабря 1912 года: «Вышел из дома 8 час. 50 мин. утра с девочкой лет 12-ти, сел на извозчика и поехал на 5-й Рождественский, угол Дегтярной улицы в церковь Афонского подворья, где пробыл 30 минут, вышел с той же девочкой, сели на извозчика и поехали на 1-ю Рождественскую улицу. "Русский" вышел с извозчика и пошел в рыбную лавку, дом № 14, оттуда скоро вышел, сел на этого же извозчика и поехал на угол Николаевской ул. и Кузнечного переулка. "Русский" зашел в булочную, через 5 мин. вышел, на этом же извозчике с девочкой вернулся домой».

Необходимое примечание: «Русский» – это Распутин и есть.

Филеры могли наблюдать за Григорием Ефимовичем только со стороны, не проникая в его жилище. О том, что происходило там, можно узнать только из воспоминаний очевидцев. Наиболее колоритное свидетельство принадлежит журналисту и издателю Алексею Филиппову, который в те времена бывал у Распутина чуть ли не ежедневно. В один из визитов он застал сцену, которую затем откровенно описал: «Будучи у него в 1911 году на Николаевской улице, я неожиданно оказался свидетелем очень тягостной сцены. Придя к Распутину по обыкновению рано утром чай пить... я увидел его за ширмой, которая отделяла его кровать от остальной комнаты. Он отчаянно бил одетую в фантастический костюм – в белое платье, увешанное ленточками, – госпожу Лохтину, которая, хватая его за член, кричала ему: "Ты Бог!" <...> Я бросился к нему... "Что ты делаешь! Ты бьешь женщину!" Распутин мне ответил: "Она пристает, стерва, – грешить требует". А Лохтина, скрывшись за ширмами, кричала: "Я овца твоя, а ты – Христос!" <...> Только впоследствии я узнал, что это – госпожа Лохтина, поклонница Распутина, имевшая с ним роман... Она подавала мне такие остроумные, свидетельствовавшие о ее большом уме и светскости реплики, что я был очень удивлен увиденным».

Филиппов неточен в дате, но вообще-то его свидетельствам доверять можно. Вот вам и генеральша Лохтина на Николаевской!

ПОЗВОЛЬТЕ ПОПРАВОЧКУ!

Дом № 70 – повод напомнить о той путанице в номерах домов, которая нередко случается на улице Марата. Один этот дом значится в справочниках, в литературе под двумя номерами, а то и под тремя – № 70, № 70а и № 706.

Когда-то тут и вправду были разные участки. Но после постройки нынешнего здания можно было обойтись и одним номером – ну разве что дворовым флигелям присвоить дополнительные литеры! Однако случилось иначе – видимо, потому, что части нового дома принадлежали разным хозяевам. В результате на доме и сегодня висит указатель, на котором значится: «70а-70б».

Впрочем, «поправочка», о которой идет речь в заголовке, касается совсем не нумерации. Знатоки литературного краеведения помнят, возможно, о доме архитектора Диммерта, в котором жила семья Панаевых и останавливался Виссарион Григорьевич Белинский. В книгах указывается, что находился тот двухэтажный дом как раз на участке нынешнего дома (полудома?) № 706.

Кажется, первым, кто назвал современный адрес панаевского жилища, был почтенный историк профессор Соломон Рейсер. С 1950-х годов адрес вошел в обиход и не вышел из него поныне: его называют в сотнях публикаций.

Но как же профессор Рейсер определил место дома на карте города? Судя по его публикациям, путь он избрал простой и надежный. Вооружился уже знакомым нам атласом Николая Цылова, в котором отражены все улицы, дома и участки Петербурга на 1849 год. Нашел в атласе дом архитектора Диммерта: точно известно, что именно в нем жили Панаевы. Сопоставил чертеж Цылова с планом современного города.

Так и получилось – № 706.

Пошел тем же путем и автор этих строк. Только у него было существенное преимущество: в отличие от профессора Рейсера он мог воспользоваться достижениями современных технологий. И современной картографии тоже (известно ведь, что советские планы города были не всегда точны – по стратегическим соображениям).

Автор взял атлас Цылова, современный топографический план города, подготовленный ФГУП «Аэрогеодезия», совместил их на компьютере в одинаковом масштабе...

...и оказалось, что дом Диммерта никак не совпадает с нынешним домом № 706. А находилось это двухэтажное здание дальше по улице – примерно там, где ныне возвышается ныне дом № 74.

Вот такой поворот!

Так что рассказ о доме Диммерта нам придется отложить. Правда, совсем ненадолго. А в новейшие краеведческие сочинения, наверное, пора уже внести поправку.

ДОМ № 72

...И КАМИН ПО РИСУНКУ ВРУБЕЛЯ

Любили купцы давать своим детям эффектные имена! О Сиклитикии Соколовой мы уже писали, а вот еще пример: Филадельф. Неплохое имя для мальчика, правда?


Улица Марата и окрестности ...И КАМИН ПО РИСУНКУ ВРУБЕЛЯ.

Дом № 72


Купец 1-й гильдии Филадельф Геннадьевич Бажанов именем своим был обязан родителям, а вот благосостоянием – преимущественно теще. Он женился на дочери крупного купца Чувалдина, торговавшего суровским товаром. После смерти тестя дело взяла в свои руки теща. А потом в дело вступил и зять.


Улица Марата и окрестности ...И КАМИН ПО РИСУНКУ ВРУБЕЛЯ.

Ф.Г. Бажанов


«Торгово-промышленное товарищество Ф.Г. Бажанова и А.П. Чувалдиной» было в старом Петербурге известной и уважаемой фирмой. И вполне могло потратить энную сумму денег на строительство собственного дома на Николаевской улице, 72.

Проект составил молодой зодчий Павел Федотович Алешин; задача перед ним была поставлена непростая: создать дом, где были бы не только квартиры, но служебные помещения товарищества с залом заседаний, а также общежитие, кухня и столовая, кладовые и прачечные, конюшня и даже коровник. Целый город!

Строительство началось в 1907 году и закончилось в 1909-м. Получилось необычное, совсем не рядовое здание. Эффектные асимметричные фасады в стиле модерн, финский гранит со стороны улицы, цветная майоликовая плитка под аркой и во дворе, кованые решетки окон и балконов... Но еще ярче получились интерьеры здания, особенно 40-комнатные апартаменты самого Филадельфа Бажанова. При оформлении их были использованы работы великих художников Врубеля и Рериха!

Целых три работы Михаила Врубеля украсили приемную Бажанова. Прежде всего это удивительно эффектный майоликовый камин на сюжет известной былины «Вольга и Микула»: его исполнили по врубелевскому эскизу в мастерских замечательного керамиста П.К. Ваулина. Здесь же были помещены изразцы «Павлин», тоже изготовленные по рисунку Врубеля.


Улица Марата и окрестности ...И КАМИН ПО РИСУНКУ ВРУБЕЛЯ.

Дом № 72 в начале XX века


А в столовой Бажанова находился живописный «Богатырский» фриз работы Рериха, созданный специально для этого дома. Богатырским он оказался не только по имени, но и по размерам: больше двух метров в высоту, примерно 30 метров в длину Здесь тоже преобладали былинные мотивы: среди героев фриза оказались Боян, Вольга, Микула Селянинович, Илья Муромец, Соловей-разбойник, Садко...

Этот фриз серьезно пострадал в блокаду, но не погиб: в 1960-е его передали в фонды Русского музея.

Но это все о художественных достоинствах дома. А были у него и достоинства, так сказать, жилищно-коммунальные. Современное водоснабжение, водяное отопление, даже кондиционеры. Бажанов и Алешин думали не только о красоте.

Филадельф Геннадьевич не был чужд политики. Убежденный монархист, он активно помогал Русскому собранию, а также Русскому народному союзу имени Михаила Архангела пожертвовал пять тысяч рублей на издание книги «Воцарение Дома Романовых». Председатель союза Владимир Пуришкевич вспоминал: «Не забуду того дня, когда я обратился к этому миллионеру, русскому купцу. Он принял меня в своем палаццо на Николаевской улице и без заминки, прося только, чтобы имя его не упоминалось, сказал: "На, батюшка, на благое дело, – бери!" Эти 5 тыс. дали нам возможность назначить цену на книгу "Воцарение Дома Романовых" 25 к.».

Филадельфу Бажанову не суждено было встретить революцию в комфорте собственного дома. Перед самой революцией он продал особняк промышленнику Борису Исааковичу Катламе, который возглавлял тогда правления двух крупнейших табачных фабрик столицы – «Лаферм» и «А. Н. Богданов». Катлама и поселился здесь; Филадельф же Геннадьевич, если верить справочнику «Весь Петроград», перебрался на жительство в Лигово; после революции он и вовсе эмигрировал.

После 1917 года в бажановском доме работали разные заведения. В 1920-е в одном из многочисленных его помещений находилось ленинградское бюро «Днепростроя»: на эту знаменитую запорожскую стройку работали многие предприятия нашего города, постоянная связь была необходима...

Потом в здании появилась библиотека.

Сегодня в бывших бажановских апартаментах работает Детская библиотека истории и культуры Петербурга. Интерьеры здания хорошо сохранились, к тому же здесь не так давно закончилась многолетняя реставрация. Так что при желании можно познакомиться со внутренним обликом одного из самых эффектных домов на улице Марата.

ДОМ № 74

ВО ВТОРНИК ВЕЧЕРОМ

И вот обещанный дом № 74. Читателю, наверное, не надо объяснять, что построен он уже не в эпоху Белинского-Панаева – на три десятилетия позже.


Улица Марата и окрестности ВО ВТОРНИК ВЕЧЕРОМ.

Дом № 74


Долгое время дом принадлежал купеческой семье Муриных. Те торговали в столице хлебом и мукой, владели фруктовым магазином и мелочной лавкой. А один из Муриных, Александр Васильевич, был гласным столичной Городской думы. Жил он, как и другие члены семьи, в доме №74.

В блокадную пору во двор этого дома угодила бомба, и жильцы составили акт – драматический документ, впервые опубликованный историком блокады Абрамом Буровым: «13 октября 1941 года две фугасные бомбы попали в два разных флигеля. Под обломками разрушенного здания нашли смерть инженер Зюков, 35 лет, Огурцова, 14 лет, Огурцова, 17 лет, Тютина, 35 лет, Потехина, 17 лет, Цветков, 28 лет. Труп Е.В. Кюненковой, 60 лет, был найден в противоположном флигеле, так как взрывной волной она была выброшена из окна одного флигеля в окно противоположного флигеля. Потехина В. оказалась под обломками разрушенного 2-этажного дома... Прибывший к очагу поражения отец с бойцами МПВО быстро стал производить разборку завала... Из-под завала раздавались крики: "Папочка, спаси меня", и когда уже разборка подходила к концу, послышался хрип умирающей девочки, которая скончалась от ранения в висок...»

Тут можно привести и еще одно свидетельство блокадного времени, имеющее прямое отношение к улице Марата (хотя и неизвестно, к какой именно ее части). Это простая, но полная драматизма запись литератора Павла Лукницкого: «На улице Марата труп истощенного до последнего предела интеллигента, и шапка его меховая, отвалившаяся от головы. И неостанавливающиеся прохожие. И в двухстах шагах дальше две спешащие, только что выбежавшие из дома женщины, на ходу застегивающие шубы; одна – с безумным лицом: "Леня мой, Леня!" И еще дальше – третья женщина: "Леонид Абрамович-то мертвый лежит на панели!" – спокойным тоном, обращаясь к кому-то в парадном».

Но нам пора обратиться к более благополучным временам, к предыстории дома № 74 – к тем годам, когда здесь находился дом архитектора Диммерта. Построен он был в конце 1830-х; вот что рассказывает об этом художник и сын художника Павел Петрович Соколов: «Егор Иванович Димерт был друг и товарищ отца по академии, по профессии архитектор и состоял помощником Стасова, построившего тогда Троицкий собор и триумфальные московские ворота. По окончании работ Димерт купил вместе с отцом в Ямской части два пустопорожних места и начал постройку домов...


Улица Марата и окрестности ВО ВТОРНИК ВЕЧЕРОМ.

И.И. Панаев


В дом Димерта, который был только что закончен, въехала мать Ивана Ивановича Панаева...»

Судя по всему, дома Петра Соколова и Егора Диммерта были двухэтажные, с каменным первым этажом и деревянным вторым. Дом Соколова, предположительно, стоял за диммертовским – на участке нынешнего дома № 76 по улице Марата...

Мать Панаева, Мария Екимовна, въехала в дом Диммерта вместе с сыном, тогда уже известным литератором, а потому жилище их стало одним из центров литературной жизни столицы. Бывали здесь не только писатели, но и художники, актеры, музыканты – но все-таки именно писатели играли тут первую скрипку. А один из писателей и вовсе сделался на некоторое время жильцом Панаевых. Виссарион Белинский осенью 1839-го как раз решился переехать из Москвы в Петербург, и первым его пристанищем в северной столице стал именно дом на Грязной улице.

Валериан Панаев, родственник Ивана Ивановича, будущий инженер и создатель Панаевского театра, в то время тоже жил в доме Диммерта. Об этом времени он оставил достаточно обширные воспоминания.


Улица Марата и окрестности ВО ВТОРНИК ВЕЧЕРОМ.

В.А. Панаев


«Когда Иван Иванович Панаев пригласил, еще в Москве, Белинского остановиться у него в доме, он рассчитывал, что может дать Белинскому не менее двух комнат внизу. Между тем в его отсутствие мать распорядилась нижними комнатами занимаемого ею дома, поместив там в двух комнатах одну из своих любимых приживалок... Затем оставалась одна свободная комната, в которую поместили меня. Иван Иванович Панаев ужасно рассердился, и в первый же час приезда вышла домашняя сцена; но делать было нечего – Белинского поместили в той комнате, в которой помещался и я.

Через несколько дней по приезде Белинский принялся за работу, и комната его наполнилась журналами, книгами, лежавшими и на стульях, и на столах, и на диване, и на полу. Днем я старался не ходить часто в эту комнату, чтобы не мешать Белинскому; но, когда приходило время спать, а равно и утром, он много со мною разговаривал и очень полюбил меня. В это время он подарил мне свою грамматику, сделав на ней надпись.

Хотя Белинский занимался и днем, но, видимо, работы его подвигались главным образом по ночам. Днем Белинский часто засиживался наверху у Ивана Ивановича Панаева, которого очень многие посещали, и, кроме того, Белинский в это-то время любил поболтать с молодою женою Ивана Ивановича и поддразнивать ее, как ребенка, потешаясь проявлениями ее наивности».

Молодая жена, к слову сказать – это знаменитая Авдотья Панаева, оставившая заметный след в биографии не только своего законного супруга, но и Николая Алексеевича Некрасова.

Но продолжим цитату из Валериана Панаева: «В этот период времени Иван Иванович вел более домашнюю жизнь. По вечерам приходили к нему близкие знакомые, и Белинский большею частью присутствовал тут и сосредоточивал на себе общее внимание не только потому, что на него смотрели в этом кружке с особенным уважением, но по манере своей говорить. Белинский всегда говорил с искренним жаром, с убеждением, без уклонений и уверток; срединных мнений он не терпел, рубил сплеча и чем дальше подвигался с изложением своего мнения, тем более разгорячался; видимо, он принимал все к сердцу...

Из числа литераторов я помню, что видел раз Полевого, Сахарова, Воейкова и много раз Кольцова, стихами которого я наслаждался тогда больше, нежели какими-либо другими, и личность самого Кольцова производила тоже чрезвычайно приятное впечатление. Бывал также у Ивана Ивановича довольно часто Даль, человек очень умный, весьма натуральный, на ходули не становившийся и приятный, живой собеседник, обладавший немалой дозой желчи...»

Белинский прожил в доме Диммерта недолго. Но и после его переезда вечера у Панаевых продолжались, даже с нарастающим размахом: известность Ивана Ивановича быстро расширялась, все большее число знакомых приезжало в нему в гости.

Вот что пишет сосед Панаевых Павел Соколов: «Белинский, Некрасов, Тургенев, Кольцов, Боткин, Краевский, позднее и Федор Михайлович Достоевский и многие другие, менее крупные звезды нашего литературного мира, стали собираться у Ивана Ивановича, а каждую неделю по вторникам у него составлялись литературные вечера... Вечера носили на себе скромный, но задушевный характер, гостям разносили чай, велись оживленные беседы на разные темы...

Театральный мир также не был чужд дома Ивана Ивановича... Из лиц музыкального мира помню Михаила Ивановича Глинку, Варламова, творца всем известных романсов, и знаменитого тогда баса Петрова...»

К этому свидетельству есть, правда, некоторые вопросы. Особенно смущают упоминания о Тургеневе и Достоевском: достоверно известно, что они и вправду были гостями Панаева, но только уже в другие годы – когда Иван Иванович с супругой переехали на собственную квартиру.

Но может, временами Панаевы гостили у матери и принимали тут своих знакомых?

ДОМ № 76

ДВОЙНОЙ ПОРТРЕТ МЕЙЕРХОЛЬДА

Достаточно внушительный на фоне соседей пятиэтажный дом № 76 построен для купеческой семьи Сироткиных. К элите столичного купечества те не принадлежали: известно лишь, что торговали москательным товаром (краской, олифой, клеем и т. п.) на Мариинском рынке.

Была, впрочем, в истории дома № 76 и более заметная купеческая семья. На рубеже XIX и XX столетий дом перешел от Сироткиных к купцу Александру Александровичу Коровину – члену видной купеческой династии, торговавшей мануфактурой в Александровской линии Апраксина двора (той, что идет вдоль Садовой улицы). Коровины были в числе самых известных в столице торговцев тканями и коврами; известно, что к свадьбе цесаревича Александра Александровича и великой княгини Марии Федоровны их фирма получила солидный заказ на поставку ковров и тканей для Аничкова дворца.

В историю русской культуры, однако, Александр Коровин вошел не благодаря этому заказу. И даже не потому, что был художником-любителем. Увлеченный собиратель современной русской живописи, он сумел сосредоточить в своей коллекции свыше двухсот работ Льва Бакста, Константина Сомова, Бориса Григорьева, Виктора Борисова-Мусатова, Александра Бенуа, Микалоюса Чюрлениса и других мастеров той эпохи. В числе жемчужин его коллекции были знаменитый «Двойной портрет» Всеволода Мейерхольда кисти Григорьева и прогремевшая на одной из выставок группы «Мир искусства» картина «Ужин» кисти Бакста. Тот самый «Ужин», о котором так по-разному отзывались Владимир Васильевич Стасов и Василий Васильевич Розанов. Первый: «Сидит у стола кошка в дамском платье; ее мордочка в виде круглой тарелки, в каком-то рогатом головном уборе; тощие лапы в дамских рукавах протянуты к столу, но она сама смотрит в сторону, словно поставленные перед нею блюда не по вкусу, а ей надо стащить что-нибудь другое на стороне; талия ее, весь склад и фигура – кошачьи, такие же противные, как у английского ломаки и урода Бердслея. Невыносимая вещь!». И второй: «Стильная декадентка fin de siècle черно-белая, тонкая, как горностай, с таинственной улыбкой, à la Джиоконда, кушает апельсины».


Улица Марата и окрестности ДВОЙНОЙ ПОРТРЕТ МЕЙЕРХОЛЬДА.

Дом № 76


Все эти полотна хранились в доме на Николаевской. Популярный иллюстрированный журнал «Столица и усадьба» в 1917 году писал: «Расположенная в жилых комнатах, картинная галерея не носит скучного характера музейного собрания, наоборот – висящие на всех стенах холсты дополняют стильную художественную обстановку». Стильная обстановка тоже была результатом собирательской деятельности Коровина: известно, что мебель для столовой и гостиной делали по рисункам того же Льва Бакста.

В этих столовой и гостиной перебывал, без преувеличил, весь цвет тогдашней российской живописи. В дневнике Александра Бенуа можно найти краткую запись о том, как он посетил Николаевскую в последние дни 1916 года: «Вечером после долгого времени – у коллекционера А.А. Коровина.., угостившего нас совершенно "довоенным" ужином... Из картин довольно сильное впечатление производит один только портрет Мейерхольда, писанный Борисом Григорьевым. Невиданный же до сих пор мной "Каток" Кости (Сомова) уж очень надуман, даже слишком».

И дальше о бытовых подробностях тогдашней жизни: «Извозчиков совсем нет (!!), и потому пришлось шествовать домой пешком, что, однако, доставило мне удовольствие, так как стояла дивная лунная ночь. Провожали меня через весь город сам хозяин, Добычина, Каратыгина. В первый раз пересекли Неву по только что открытому новому Дворцовому мосту».

Жил тогда Александр Бенуа, надо сказать, на Васильевском острове – так что путь вышел вправду неблизкий...

Собирая картины, Александр Коровин лелеял мечту открыть в Петербурге собственный музей современного искусства. Он приобрел даже особняк на 2-й линии Васильевского острова, который собирался переоборудовать по всем правилам музейного дела, однако революция поставила крест на планах. Из-за слабого здоровья в пору революций Коровин отправился лечиться на юг, а в его отсутствие основная часть собрания картин была передана в Русский музей. По возвращении коллекционер прожил недолго.

Ныне коровинские полотна с Николаевской улицы являются частью собрания Русского музея.

ДОМА №№ 78, 80

МАНУФАКТУРА, РЫБА, ЧАЙ...

Два дома, о которых пойдет речь в этой главе, продолжают купеческую тему в нашей прогулке. Историей они, правда, небогаты. Дом № 78, высотой в три этажа, сохранил доныне характерные черты архитектуры классицизма. В начале XX века он находился во владении купеческого сословия – причем хозяин дома, купец 1-й гильдии и гласный Городской думы Михаил Александрович Александров, как и Александр Коровин, торговал мануфактурой.


Улица Марата и окрестности МАНУФАКТУРА, РЫБА, ЧАЙ...

Дом № 78


Улица Марата и окрестности МАНУФАКТУРА, РЫБА, ЧАЙ...

Дом №80


Не один год в этом доме помещалась камера мирового участкового судьи; известно, что судейскую должность здесь довольно долго исполнял Андрей Дмитриевич Стасов, член прославленной семьи Стасовых. Зодчему Василию Стасову он приходился внуком, а критику Владимиру Стасову – племянником.

Еще одно купеческое владение – четырехэтажный дом № 80. Год его рождения строители запечатлели на полу парадной лестницы: «1884».

Заказчиком строительства был купец 1-й гильдии старообрядец Михаил Арсентьевич Киржаков. Хозяин нескольких помещений и рыбных лавок в Ямском и Андреевском рынках, он тоже поселился вместе с семьей здесь, на Николаевской. И открыл чайный магазин прямо по месту жительства. Наверное, чай любил.

А после смерти Киржаков а дом находился в руках его потомков до самой революции, до национализации. Впрочем, родственники купца продолжали жить здесь и много позже – но уже как рядовые обитатели огромных коммунальных квартир.

ДОМ № 82

ШРИФТЫ ОТ ЛЕМАНА

Петербургский немец Франц Иосиф Леман родился в небогатой семье. Когда пришла пора зарабатывать деньги, его определили учеником в известную столичную типографию Карла Края. Там Леман нашел свое призвание. Ему поручили отливать литеры для типографии, и он наловчился делать их хорошо и быстро – до пяти тысяч штук в день!

Когда Край разорился, Леман открыл собственное дело – «Словолитное заведение О.И. Лемана». О.И. – потому что на русский лад Лемана звали Осипом Ивановичем. Занялся он изготовлением шрифтов всерьез, закупил новейшую технику, пригласил лучших мастеров. И уже скоро слава об изящных, аккуратных шрифтах Лемана разнеслась по столице и за ее пределами...

Увы, в возрасте 39 лет Леман скончался. Но дело его не умерло: во главе «Словолитного заведения» встали его наследники. При них мастерская превратилась в настоящий завод, а потому прежнего скромного места для нее уже не хватало. Стали искать в городе подходящий клочок земли и он обнаружился. Это был полупустой участок на Звенигородской улице (№ 20), принадлежавший причту Волковской единоверческой церкви.

В 1899-м акционерное общество «О.И. Леман и К°» приобрело участок, возвело на нем пятиэтажное здание – и работы на новом месте начались. Впоследствии к лемановским владениям был присоединен еще один участок – № 82 по Николаевской улице. Здесь доныне стоят въездные ворота, а рядом с ними служебный корпус.


Улица Марата и окрестности ШРИФТЫ ОТ ЛЕМАНА.

Дом № 82


Сколько оригинальных шрифтов было создано словолитней Лемана! Здесь родились, например, «новые обыкновенные» шрифты, которыми печатались многие российские газеты и книги. Здесь впервые изготовили елизаветинский шрифт, использованный потом при печати журнала «Старые годы» и знаменитой «Истории русского искусства» Грабаря...

У словолитни Лемана было много наград. Самая весомая из них – Гран-при международной выставки 1900 года в Париже...

После революции словолитня продолжила работу – уже как Шрифтолитейный завод. И задачи иногда заводом решались нетривиальные. Скажем, в 1930-е годы здесь один за другим были созданы шрифты для народностей, не имевших дотоле письменности – всего для 36 народностей. Веха в истории!

И не только шрифты изготовлялись на Марата, 82. В то же советское время здесь находилась фабрика логарифмических линеек. Если кто помнит, были такие популярные устройства для разного рода сложных вычислений. Однако пришла потом компьютерная эра – и от логарифмических линеек осталось одно воспоминание. Как и от типографских литер.

Надо сказать, что до революции по адресу «Николаевская, 82» находилась не только словолитня. Здесь работала и «Книгопечатня Шмидт», а при ней перед самой революцией находились контора и редакция «Вестника Петроградской футбольной лиги». Редактором этого еженедельного издания был Г.А. Дюперрон.

Георгий Александрович Дюперрон! Сын столичного купца, юрист по образованию, он вошел в историю как один из первых энтузиастов российского спорта. Дюперрон создавал спортивные клубы, участвовал во множестве состязаний – футбольных, конькобежных, велосипедных, хоккейных. Известен матч, состоявшийся в феврале 1899 года на льду у Тучкова моста. Играли тогда две команды – «Спорт» во главе с Дюперроном и команда англичан, живших в Петербурге. Встреча закончилась вничью – 4:4; это был первый международный хоккейный матч в России.

А еще Дюперрон много писал о спорте, был членом Российского Олимпийского комитета, несколько лет входил в Международный Олимпийский комитет.

После революции Дюперрон остался в Петрограде. Его «Вестник» прекратил существование уже в 1918-м, а сам Георгий Александрович дважды попадал в тюрьму, был даже осужден, но все-таки умер своей смертью в 1934-м...

ДОМ № 84

ОКНАМИ НА СЕМЕНОВСКИЙ ПЛАЦ

Между лемановским участком и Звенигородской улицей стоят два абсолютно разных дома. Но оба они значатся под одним номером – 84 по улице Марата. И оба принадлежали в начале XX века знакомому нам семейству Бузовых.

Из этих двух зданий нам интересно то, что непосредственно выходит на Звенигородскую. Оно снова возвращает в поле зрения некоторых наших героев. Например, Владимира Николаевича Давыдова: знаменитый актер жил здесь в конце XIX века – до того, как переехать к Тузову, на Николаевскую, 17. Обитал в доме № 84 и Валериан Панаев – если в доме Диммерта он жил в ранней молодости, то здесь уже на склоне лет.

Упоминали мы и о том, что в доме № 84 проживала прославленная актриса Мария Гавриловна Савина, коллега Давыдова по Александринскому театру. Она обитала здесь в 1870 – 1880-е годы, когда была еще очень молода, но уже поднялась на вершину славы. В ту пору ее постоянно окружали поклонники, об общении с которыми она рассказывала с большой долей самоиронии: «Я от скуки вздумала забавляться экспериментами над моими возлюбленными. После спектакля (в котором они все, конечно, присутствовали) я, усталая, окруженная цветами, трофеями недавнего успеха, усаживала их всех в турецкой комнате, сама взбиралась с ногами на огромный диван и с чашкой моего чая в руках принималась их "изводить". Я задавала себе задачу: во столько-то времени довести такого-то до последней степени. Услыхав признание, я спокойно звонила два раза и горничная являлась "проводить", не подозревая, что гость уходил не по своей воле. Это всегда мне удавалось и очень забавляло... Поклонники прозвали меня царицей Тамарой, с той только разницей, что я вместе Терека выбрасывала их тела на Семеновский плац (я жила на углу Николаевской) и что Тамара была добрее...».


Улица Марата и окрестности ОКНАМИ НА СЕМЕНОВСКИЙ ПЛАЦ.

Дом № 84


Но все-таки особое место в истории этого дома заняли не актеры Давыдов и Савина, а поэт Яков Петрович Полонский, обитавший тут в 1870-е годы. В то время он считался одним из первейших российских поэтов, да и потом его статус оставался весьма высок. Не случайно в шутливой Литературной табели о рангах, составленной А.П. Чеховым («Если всех живых русских литераторов, соответственно их талантам и заслугам, произвести в чины, то...») Полонский встал вровень с Островским и Лесковым. Выше оказались только четверо – Лев Толстой, Гончаров, Салтыков-Щедрин и отчего-то Григорович. Зато ниже были все остальные – Суворин, Гаршин, Короленко, Апухтин, Василий Немирович-Данченко, Случевский...


Улица Марата и окрестности ОКНАМИ НА СЕМЕНОВСКИЙ ПЛАЦ.

М. Г. Савина


Но даже не этот факт заставляет нас обратить на Полонского внимание. Дело в том, что Яков Петрович много лет устраивал у себя дома знаменитые «пятницы», на которых бывали Достоевский и Тургенев, Григорович и Репин, Айвазовский и Рубинштейн... Как вспоминал писатель Всеволод Соловьев, здесь «можно было встретить представителей всевозможных редакций, людей самых различных взглядов».

Красочные воспоминания об одной из «пятниц» оставила писательница Екатерина Леткова-Султанова.

«Жили тогда Полонские на углу Николаевской и Звенигородской, окнами на Семеновский плац.

В прихожей меня поразило количество шуб, висевших на вешалке и лежавших горой на сундуке, обилие галош и шапок, и рядом с этим полная тишина, полное отсутствие человеческих голосов.

– А-а!.. Пожалуйте! – приветливым шепотом встретил меня Яков Петрович на пороге первой комнаты. – Пожалуйте!..

Он по-дружески взял меня под локоть, провел через пустую залу с накрытым чайным столом и пропустил во вторую комнату.

Здесь у среднего из трех окон стоял кто-то, а вокруг его сплошной стеной толпились мужчины и нарядные женщины, старые и молодые, – и молча слушали. В первую минуту я могла только расслышать глухой, взволнованный голос:

– Холодно!.. Ужасно холодно было!! Это самое главное. Ведь с нас сняли не только шинели, но и сюртуки... А мороз был двадцать градусов...

И вдруг, в промежутке между стоявшими передо мной людьми, я увидела сероватое лицо, сероватую жидкую бороду, недоверчивый, запуганный взгляд и сжатые, точно от зябкости, плечи.

"Да ведь это Достоевский!" – чуть не крикнула я и стала пробираться поближе».

В тот вечер – еще до прихода Летковой – Яков Петрович Полонский подвел Достоевского к окну, выходящему на Семеновский плац. «Узнаете, Федор Михайлович?» И писатель мало-помалу стал вспоминать о казни петрашевцев – о том, что пережил он сам.

Этот рассказ, впрочем, мы уже цитировали: читатель может заглянуть в главу о Семеновском плаце...

ПОСЛЕ АПОЛЛИНАРИИ

Нам еще не пришла пора оставить дом № 84. Новую главу можно начать с имени женщины, которая никогда тут не бывала, однако теснейшим образом связана с двумя другими людьми, вошедшими в историю дома.

Аполлинария Прокофьевна Суслова известна как предмет мучительной любви Достоевского. Роман с Сусловой доставил Федору Михайловичу немало мук. Уже после расставания он писал: «Аполлинария – больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважение других хороших черт, сама же избавляет себя от самых малейших обязанностей к людям...»

И дальше: «Я люблю ее еще до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить ее. Она не стоит такой любви.

Мне жаль ее, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Она нигде не найдет себе друга и счастья. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдет счастья».


Улица Марата и окрестности ПОСЛЕ АПОЛЛИНАРИИ.

В.В. Розанов


Слова Достоевского оправдались полностью. Во время их романа Сусловой было 22 – 23 года. Когда ей исполнилось 40, она вышла замуж за 24-летнего Василия Розанова.

Это потом Розанов станет знаменитым на всю Россию писателем – а тогда он был просто «учителишкой». Зинаида Гиппиус записала слова Розанова о его житье с Сусловой: «Розанов мне шептал:

– Знаете, у меня от того времени одно осталось. После обеда я отдыхал всегда, а потом встану – и непременно лицо водой сполоснуть, умываюсь. И так и осталось – умываюсь, и вода холодная со слезами теплыми на лице, вместе их чувствую. Всегда так и помнится.

– Да почему же вы не бросили ее, Василий Васильевич?

– Ну-ну, как же бросить? Я не бросал ее. Всегда чувство благодарности... Ведь я был мальчишка...».

Суслова прожила с Розановым шесть лет и в конце концов бросила мужа. А когда он встретил другую женщину, наотрез отказала в разводе. Так и жил Розанов в незаконном браке, и дети у него были незаконнорожденные...

Но отчего мы начали эту главу с рассказа об Аполлинарии Сусловой? Объяснить нетрудно. Место Достоевского в истории дома № 84 мы уже обозначили, а вот и вторая точка: Василий Васильевич Розанов жил здесь вместе со всей своей семьей. Настоящей семьей, хоть и незаконной – любимая жена («друг») Варвара, дети...

Вообще у Розанова немало питерских адресов. В доме на углу Николаевской и Звенигородской (почтовый адрес – Звенигородская, 18, кв. 23) он обитал в очень нелегкое для себя время. Тогда один за другим на Розанова обрушивались удары. Паралич жены. Общественное негодование, почти остракизм: Василий Васильевич как раз выступил с весьма вызывающими статьями насчет дела Бейлиса (евреев тогда обвиняли в ритуальном убийстве мальчика, и Розанов счел такое убийство вполне возможным).

Насчет антисемитизма Розанова есть любопытное свидетельство мемуариста Аарона Штейнберга. Однажды тот пришел к Розанову, чтобы вызвать его на откровенный разговор по этой теме. И получил живописный ответ: «Когда мои дочери, приходя из гимназии, взволнованно и с восторгом рассказывают, что нашли замечательную новую приятельницу, когда они находятся под большим впечатлением от нее, я уже наперед знаю, что это или Рахиль, или Ревекка, или Саррочка. А если их спросишь про новое знакомство с Верой или Надеждой, то это будут бесцветные, белобрысые, глаза вялые, темперамента нет! Так ведь мы, русские, не можем так смотреть, сжигая глазами, как вы вот на меня смотрите! Конечно, вы и берете власть. Но надо же, наконец, и за Россию постоять!»

Вообще и без антисемитских высказываний у Розанова была неоднозначная репутация. «Загадочный человек, влекущий и отталкивающий вместе» – это из письма критика Михаила Гершензона. А Илья Репин, отказавшись писать портрет Розанова, сказал: «Лицо у него красное. Он весь похож на...». Лицо у Розанова было вправду красное, но слово из трех букв Репин вряд ли употребил только по этой причине. Просто у Розанова репутация была соответствующая: на темы пола он и думал, и рассуждал, и писал очень много.

То время, когда Розанов жил на углу Николаевской и Звенигородской, было для него непростым. Но именно тогда начала рождаться его знаменитая книга «Уединенное». Короткие, замечательно откровенные записи, отрывки, мысли, наблюдения – о жизни, о Боге, о любви, о современниках...

Вот, например, сказанное словно сегодня: «В России вся собственность выросла из "выпросил", или "подарил", или кого-нибудь "обобрал". Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается.

(Луга – Петербург, вагон)».

Или еще, о себе: «Удивительно противна мне моя фамилия. Всегда с таким чужим чувством подписываю "В. Розанов" под статьями. Хоть бы "Руднев", "Бугаев", что-нибудь. Или обыкновенное русское "Иванов". Иду раз по улице. Поднял голову и прочитал:

"Немецкая булочная Розанова".

Ну, так и есть: все булочники "Розановы", и, следовательно, все Розановы – булочники. Что таким дуракам (с такой глупой фамилией) и делать. Хуже моей фамилии только "Каблуков": это уже совсем позорно. Или "Стечкин" (критик "Русск. Вестн." подписывавшийся "Стародумов"): это уж совсем срам. Но вообще ужасно неприятно носить самому себе неприятную фамилию».

Этому жанру Розанов уже не изменял до конца жизни. Как бы не клеймили его критики, упрекая писателя в бесстыдстве, пошлости и прочих грехах. После «Уединенного» были еще книги «Смертное», «Опавшие листья», «Апокалипсис нашего времени»...

ДОМА №№ 86, 90, 92

СТАРЫЕ НОВЫЕ ТРАДИЦИИ

И снова мы входим на территорию Семеновского плаца, приближаясь к конечной точке нашего пути – Подъездному переулку.

Первое, что обращает на себя внимание – двухэтажный торгово-развлекательный комплекс «Планета Нептун» (ул. Марата, 86), открывшийся в 2005 году, а затем признанный лучшей петербургской новостройкой этого года (соответствующее решение приняло Законодательное собрание города). По поводу достоинств здания можно, конечно, поспорить: рядом с соседними домами по улицам Марата и Звенигородской оно выглядит не очень органично. Хотя в сравнении со стоящим неподалеку ТЮЗом новое здание выглядит явно предпочтительней.

Нельзя не отметить еще один факт: в комплексе «Планета Нептун» работает первый в России океанариум, в котором обитают несколько тысяч рыб разных видов. Уникальное заведение пользуется большой популярностью и у петербуржцев, и у туристов.

Прежде под номером 86 по улице Марата значился бывший фуражный двор Семеновского полка, переданный потом под казармы лейб-гвардии Жандармского дивизиона (в начале XX века Гвардейский полевой жандармский эскадрон). В 1978 году здесь разместилась Школа высшего спортивного мастерства по конному спорту. Ею были восстановлены старая конюшня и манеж. Здесь работал тренером легендарный Иван Кизимов, олимпийский чемпион 1968 года и обладатель множества других наград.


Улица Марата и окрестности СТАРЫЕ НОВЫЕ ТРАДИЦИИ.

Дом № 90


Улица Марата и окрестности СТАРЫЕ НОВЫЕ ТРАДИЦИИ.

Дом № 92


К сожалению, постройки фуражного двора за годы своей жизни изрядно обветшали. Так что уже через несколько лет школа перенесла свои занятия в Колтуши. А уже совсем недавно часть построек была снесена...

А мы подходим к дому № 90, обращенному к улице Марата торцом. Построенный в 1950-е, он предназначался для проектного института Ленниипградостроительства, который создавал генпланы и проекты застройки городов. В 1970-е годы здание было передано новому хозяину – знаменитому ныне ЦКБ морской техники «Рубин». Теперь каждый россиянин знает, что на этом предприятии разрабатывались проекты атомных подводных лодок, в том числе трагически погибшего «Курска».

Вообще ЦКБ «Рубин» ведет свою историю еще с дореволюционных лет – от «Строительной комиссии подводных лодок», созданной в начале 1901 года. По проектам нынешнего «Рубина» были построены едва ли не все отечественные лодки, принимавшие участие в Первой и Второй мировой войнах.

А сегодня «Рубин» – это многопрофильная компания, которая не только создает лодки, но работает в других областях. Специалисты ЦКБ участвовали, например, в создании высокоскоростного электропоезда и новейшего трамвая...

Последний дом на нашем пути – № 92, возведенный в те же 1950-е. Вместе с домом на противоположной стороне улицы Марата он создает как бы пропилеи, оформляющие въезд на эту улицу с Подъездного переулка.

Наш путь окончен!

БЕЗ АДРЕСА

Прежде чем перейти к завершающим эту книгу словам, хочется еще чуть-чуть продлить нашу прогулку. Идти нам уже некуда, со всеми домами по улице Марата мы познакомились, но в запасниках автора еще лежат сюжеты, которым места не нашлось. Сюжеты яркие, интересные!

Почему не нашлось места? Причина проста: эти сюжеты родом из литературы. Их очень сложно или просто невозможно привязать к какому-то конкретному адресу на улице Марата. К тому же неизвестно, чего в них больше – выдумки или факта. Но оставить их за пределами книги жалко – без них коллекция сведений об улице была бы явно неполна.


Итак, сюжет первый

У Федора Михайловича Достоевского в «Дневнике писателя» 1876 года есть такой набросок «Столетняя». Писатель начинает с рассказа одной дамы, заглянувшей в полдень на Николаевскую улицу и повстречавшей там столетнюю старушку.

«Как раз в Николаевской улице надо было зайти в два места, одно от другого недалеко. Во-первых, в контору, и у самых ворот дома встречаю эту самую старушку, и такая она мне показалась старенькая, согнутая, с палочкой, только все же я не угадала ее лет; дошла она до ворот и тут в уголку у ворот присела на дворницкую скамеечку отдохнуть. Впрочем, я прошла мимо, а она мне только так мелькнула.

Минут через десять я из конторы выхожу, а тут через два дома магазин, и в нем у меня еще с прошлой недели заказаны для Сони ботинки, я и пошла их захватить кстати, только смотрю, а та старушка теперь уж у этого дома сидит, и опять на скамеечке у ворот, сидит, да на меня и смотрит; я на нее улыбнулась, зашла, взяла ботинки. Ну, пока минуты три-четыре прошло – пошла дальше к Невскому, ан смотрю – моя старушка уже у третьего дома, тоже у ворот, только не на скамеечке, а на выступе приютилась, а скамейки в этих воротах не было. Я вдруг перед ней остановилась невольно: что это, думаю, она у всякого дома садится?

– Устала, – говорю, – старушка?

– Устаю, родненькая, все устаю. Думаю: тепло, солнышко светит, дай пойду к внучкам пообедать».

Это только начало рассказа, услышанного Достоевским от дамы. А потом Федор Михайлович сам размышляет об этой старушке и «дорисовывает» продолжение истории о том, как она шла обедать к своим внучкам...

«А впрочем, так, легкая и бессюжетная картинка», – пишет он в конце.

Хоть и легкая, а к нашей улице имеющая прямое отношение. Только вот где все это было? Рядом с Невским? Или дама вышла на Николаевскую откуда-нибудь из Кузнечного переулка?

Ответа тут, пожалуй, и не дашь.


Сюжет второй

Известный дореволюционный сыщик Аркадий Францевич Кошко написал о своей работе довольно объемистые мемуары. Текст получился красочный, весьма литературный и легко читающийся.

Есть у Кошко один рассказ об афере, случившейся в Петербурге. С жалобой на афериста к нему явилась потерпевшая.

«Вздохнув, моя просительница начала:

– Я купеческая вдова, живу в собственном доме на Николаевской улице. Зовут меня Олимпиада Петровна, по фамилии Воронова. Живу я тихо, смирно, безбедно. Квартира у меня в 7 комнат, обстановка в стиле: там трюмо, граммофон, рояль и прочие безделушки...»

Дальше идет суть дела: некий мошенник пришел к Вороновой под видом настройщика роялей. Втерся к ней в доверие, несколько раз выполнял ее мелкие поручения, а потом ловкой мошеннической проделкой выманил у нее три тысячи рублей и бриллиантовые серьги. Причем Воронова сама отдала ему все это из рук в руки, и только назавтра поняла, что ее обманули.

Не буду пересказывать тут детали аферы: желающие могут сами заглянуть в мемуары Кошко. Скажу лучше о другом. Не было на Николаевской улице Олимпиады Петровны Вороновой, жившей в собственном доме! То ли Кошко просто запамятовал фамилию, имя и отчество своей героини, то ли из деликатности назвал ее чуть иначе – но факт остается фактом.

Но кто же тогда стал жертвой мошенника? Увы, на этот вопрос ответить затруднительно. Жила, например, на Николаевской в собственном доме № 43 вдова Олимпиада Ивановна Ладан – но ее окружало довольно большое семейство. Были и другие вдовы-домовладелицы, в том числе купеческие – но как сделать среди них выбор?

А ведь не исключен и еще один вариант: Кошко запамятовал не только фамилию, но и название улицы – и все это случилось вовсе не на Николаевской.

Есть еще одно крамольное подозрение: а что, если этот рассказ Кошко – ни что иное, как беллетристика, где фрагменты авторских воспоминаний переплетаются с выдумкой?


Сюжет третий

Мемуары Георгия Иванова, посвященные послереволюционному Петербургу, очень интересны, но не вполне достоверны. И все-таки есть там один эпизод, который непременно надо вспомнить в этой главе. Он посвящен обедам в нелегальных частных «столовых», которые тайком открывали у себя дома будущие нэпманы. Время действия – весна 1921 года.

«Сначала я обедал на Невском у какого-то старика еврея. Открыл этого еврея Гумилев... Месяца через два я в свою очередь свел Гумилева недалеко на Николаевскую, к некой мадам Полин, где выбор блюд был гораздо разнообразней и подавали не в патриархальной спальне с огромными пуховиками и портретом кантора Сироты, а в кокетливой столовой с искусственными пальмочками, на кузнецовском фаянсе и накладном серебре.

Кроме изящества обстановки, мадам Полин имела перед гумилевским старцем еще одно неоспоримое преимущество. Она не боялась милиции... Основанием к тому была вовсе не ее природная храбрость, а то, что она выплачивала ежемесячную взятку районному комиссару. Есть борщ с пирожками было приятно, но есть тот же борщ в сознании полной безнаказанности этого уголовного поступка – еще приятнее...»

Однако взятка не спасла – и финал этой истории оказался достаточно печален.

«Пахло весной. Солнце светило... Ничто не мешало, напротив, все располагало хорошо позавтракать. Я завернул на Николаевскую и поднялся на второй этаж.

<...>

Сколько раз безо всякой опаски я всходил по этой лестнице и дергал за нос какого-то бронзового сфинкса у дверей Полины. Дергал уверенно и самонадеянно, зная, что дверь сейчас же откроется, приятно пахнет теплом и кухней и плутоватая, заплывшая жиром физиономия Полины улыбнется сквозь стеклянное окошечко в стене.

И на этот раз я вбежал по лестнице так же быстро, как и всегда, и так же занес руку, чтобы дернуть за нос бронзового сфинкса.

Занес, но не дернул. Рука моя, неожиданно для меня самого, точно одеревенела в воздухе. Приятное настроение, с которым я шел обедать, вдруг улетучилось, легкость, с которой я вбежал по лестнице, – пропала. Чувство гнета, тяжести, беспокойства распространялось от этой аккуратно полированной двери».

Читатель, наверное, догадался: дверь открылась и человек в форме предложил «гражданину» зайти в квартиру. Вскоре хозяйка нелегальной столовой, и ее посетители были препровождены на Гороховую. Иванову повезло: его выпустили уже скоро. Об этом похлопотала, как он пишет, делегация Академии наук.

Но где были все эти обеды? На этот вопрос ответить несложно, только вот ответ получится очень приблизительный. По всему похоже, что речь идет о ближайших к Невскому домах Николаевской улицы. Значит, с нечетной стороны это могут быть дома № 1 и № 3, а с четной, пожалуй, от № 2 где-нибудь до № 6, а то и № 8. Итак, пять-шесть домов, в каждом из которых вполне могла жить «мадам Полин», а обедать у нее могли Георгий Иванов и Николай Гумилев.

Это, конечно, если принять рассказ Иванова за чистую монету.

СЛОВА НАПОСЛЕДОК

Начиная работу над этой книгой, автор и не предполагал, как богата история улицы Марата. Радищев, Белинский с Панаевым, еще десяток-другой имен и сюжетов: это все известно достаточно широко, это все на поверхности. Но ведь на улице восемь с лишним десятков домов, и найти что-то интересное про каждый казалось делом нереальным.

И все-таки найти хотелось. Хотя бы потому, что в одном из домов на улице Марата – № 25 – автор проработал не один год и неплохо изучил историю этого здания. А заодно узнал какую-то информацию об окрестных домах. И это стало стартовой площадкой для дальнейшей работы.

Когда-то об улице Марата уже писал искусствовед Валерий Исаченко: его очерк был напечатан в «Блокноте агитатора», а потом в расширенном виде в газете «Вечерний Ленинград». К слову сказать, Валерий Григорьевич и сам немало лет прожил на улице Марата, в знаменитом «радищевском» доме № 14.

В том очерке много внимания уделялось архитектуре, а вот любопытные исторические сюжеты излагались весьма сжато. Кроме того, писался очерк еще в те годы, когда целые пласты информации были скрыты от авторов, пишущих о городе.

Автору этих строк было легче: сотни исследований, вышедших в последние два десятилетия, десятки ярких мемуарных сочинений, бесчисленные статьи в журналах и газетах содержали в себе хоть по крупице, но все-таки важную и ценную информацию об улице. А еще автор заново проштудировал известные всем историкам города справочники Аллера и Нистрема, атлас Цылова, объемистый том Михневича «Петербург весь на ладони», «Весь Петербург» за многие годы, телефонные книги Ленинграда, целый ряд других изданий того же рода. Это позволило выявить адреса многих знаменитостей, живших на улице Марата, уточнить ранее публиковавшуюся информацию...

Или вот еще источник: целый ряд адресов удалось найти в переписке и адресной книжке Антона Павловича Чехова!

И хоть в итоге не о каждом доме на улице Марата удалось отыскать что-либо действительно значимое и любопытное – автор надеется, что читатель простит это упущение.

Напоследок несколько слов к читателям-профессионалам – к тем, кто сам занимается историей города. Автор писал эту книгу для широкого читателя. Именно поэтому он не стал перегружать ее разного рода уточнениями, пояснениями и ссылками на источники. Все эти ссылки у автора, конечно, находятся под рукой, и они могли бы оказаться полезны профессионалу – но только не читательскому большинству. А интересы этого большинства автору все-таки ближе.

Что же касается возможных неточностей в этой книге, то автор их появления не исключает. Хотя бы потому, что самые авторитетные источники, самые солидные справочники и исследования зачастую противоречат друг другу – и автору приходилось иногда выбирать из нескольких версий самую правдоподобную.

Увы, книг без неточностей не бывает. Но автор всемерно стремился свести их число к такому минимуму, какой только бывает возможен.

ОБ ИСТОЧНИКАХ

Исаченко В.Г. Улица Марата // Вечерний Ленинград. 1987, июль.

Адресная книга города С.-Петербурга за 1892 – 1894 годы.

Александров А.А. Блок в Петербурге – Петрограде. Л., 1987.

Аллер СИ. Указатель жилищ и зданий в Санкт-Петербурге.... СПб., 1822.

Алянский ЮЛ. Увеселительные заведения старого Петербурга. СПб., 1996.

Антонов В.В., Кобак А.В. Святыни Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. СПб., 1996.

Барабанова А.И., Ямщикова Е.А. Народовольцы в Петербурге. Л., 1984.

Бармаков В.Г. История филумении // Независимая газета, приложение «Коллекция». 1999. 24 апреля.

Барышников М.Н. Деловой мир Петербурга. СПб., 2000.

Бейзер М. Евреи в Петербурге. Иерусалим, 1989.

Буров А.В. Блокада день за днем. Л., 1979.

«Весь Петербург», «Весь Петроград», «Весь Ленинград», «Весь Ленинград и Ленинградская область» за 1896 – 1930 годы.

Горышина Т.К. Зеленый мир старого Петербурга. СПб., 2003.

Грекова Т.И., Голиков Ю.П. Медицинский Петербург. СПб., 2001.

Десятилетие ресторана «Вена» // Литературно-художественный сборник". СПб., 1913.

Домбровский Ф.В. Полный путеводитель по Петербургу и всем его окрестностям. СПб., 1896.

Историческая застройка Санкт-Петербурга. Перечень вновь выявленных объектов... СПб., 2001.

Кириков Б.М. Александр фон Гоген // Зодчие Санкт-Петербурга XIX – начало XX века. СПб., 1998.

Кириков Б.М. Натурные датировки петербургских зданий 1830 – 1910-х годов (список) // Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга. Вып. 5. СПб., 2000.

Кириков Б.М., Марголис А.Д. Пионерская площадь. Л., 1983.

Кулакова Л.И., Салита Е.Г., Западов В.А. Радищев в Петербурге. Л., 1976.

Курбатов В.Я. Петербург. СПб., 1913.

Ленинградский мартиролог. 1937 – 1938. СПб., 1995 – 1999.

Михневич В.О. Петербург весь на ладони. Справочная книжка. СПб., 1874.

Невский архив. Т. 1 – 4. 1993 – 1999.

Нистрем К.М. Адрес-календарь Санктпетербургских жителей. СПб., 1844.

Нистрем К.М. Книга адресов С.-Петербурга на 1837 год. СПб., 1837.

Орлова А.А. Мусоргский в Петербурге. Л., 1974.

Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга, состоящие под государственной охраной. СПб., 2000.

Пушкинский Петербург. Л., 1949.

Рейсер С.А. Революционные демократы в Петербурге. Л., 1957.

Ромм М.Д. Улица Марата, 72 // Ленинградская панорама. 1988. № 5.

Ротиков К.К. Другой Петербург. СПб., 1998.

Рубанов С.А., Негинский С.А. Крупская в Петербурге – Ленинграде. Л., 1975.

Салита Е.Г. Стасовы в Петербурге. Л., 1982.

Салита Е.Г., Суворова Е.И. Стасов в Петербурге. Л., 1971.

Санкт-Петербургская адресная книга на 1809 год. СПб., 1809.

Столпянский П.Н. Жизнь и быт петербургской фабрики за 210 лет ее существования. Л., 1925.

Тарасов Л.М. Даргомыжский в Петербурге. Л., 1988.

Толстая Е. Литературный Петербург в ранней пьесе Алексея Толстого // Солнечное сплетение. № 18 – 19.

Топонимическая энциклопедия Санкт-Петербурга. СПб., 2002.

Тубли М.П. Авраам Мельников. Л., 1980.

Тыжненко Т.Е. Василий Стасов. Л., 1990.

Фонякова Н.Н. Куприн в Петербурге – Ленинграде. Л., 1986.

Цылов Н.И. Атлас тринадцати частей С.-Петербурга. СПб., 1849.

Черепенина Н.Ю., Шкаровский М.В. Православные храмы Санкт-Петербурга 1917 – 1945 гг. Справочник. СПб., 1999.

Шкаровский М.В. Петербургская епархия в годы гонений и утрат. 1917 – 1945. СПб., 1995.

Шульц С.С. Храмы Санкт-Петербурга. СПб., 1994.

Юбилейный атлас к 300-летию города. Санкт-Петербург. 1703 – 2003. СПб., 2003.

Яров СВ. Горожанин как политик. Революция, военный коммунизм и НЭП глазами петроградцев. СПб., 1999.

Другие печатные труды

Балдаев Д.С. Татуировки заключенных. СПб., 2001.

Баташев А.Н. Советский джаз. М., 1972.

Большевистская «Правда». М., 1937.

Борейко В.Е. Очерки о пионерах охраны природы. Т. 1. Киев, 1996.

Всеобщий календарь на 1892 год. СПб., 1892.

Иванова Л.Н. К биографии Л.Н. Андреева (по материалам коллекции Ф.Ф. Фидлера) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1995 год. СПб., 1999.

Ковалевский В.Л. Душа деянием жива. СПб., 1999.

Кожинов В.В. «Черносотенцы» и революция (загадочные страницы истории). М., 1998.

Лебина Н.Б., Шкаровский М.В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в. М., 1994.

Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. Т. 1. Кюснахт, 1978.

Лисовский Н.М. Краткий очерк столетней деятельности типографии Глазуновых в связи с развитием их книгоиздательства. СПб., 1903.

Музыкальный календарь А. Габриловича. Справочная и записная книжка на 1914 год. СПб., 1914.

М.П. Мусоргский в воспоминаниях современников. М., 1989.

Нечкина М.В. Священная артель. Кружок Александра Муравьева и Ивана Бурцова 1814 – 1817 гг. // Декабристы и их время. Материалы и сообщения. М.;Л., 1951.

Степанов Е. Николай Гумилев. Хроника // Николай Гумилев. Сочинения в трех томах. Т. 3. М., 1991.

Обатнина Е.Р. Царь Асыка и его подданные. СПб., 2001.

Платонов О.А. Жизнь за царя. Правда о Григории Распутине. СПб., 1996.

Платонов О.А. Терновый венец России. Тайная история масонства 1731 – 1996. М., 1996.

Политическая полиция и политический терроризм в России (вторая половина XIX – начало XX вв.). М., 2001.

Радзинский Э.С. Распутин: жизнь и смерть. М., 2000.

Рогова В. «Исторический человек» Русского кинематографа // Меценат и Мир. 1999. № 8 – 10.

Русские писатели. 1800 – 1917. М., 1992 – 1999.

Русский балет. М., 1997.

Такала И.Р Веселие Руси: История алкогольной проблемы в России. СПб., 2002.

Хентова С.М. Шостакович. Л., 1985.

Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1988.

Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. СПб., 1890 – 1907.

Янгиров Р.М. А.О. Дранков // Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908 – 1919). М., 2002.

Воспоминания и дневники

Л.А. Авиловой, М.А. Александрова, А.А. Ахматовой, Л.Е. Белозерской-Булгаковой, А.Н. Бенуа, Н.Н. Берберовой, А.А. Блока, М. Блок, В.Л. Бурцева, СЮ. Витте, Б.Г. Вольфа, З.Н. Гиппиус, П.П. Гнедича, А.Г. Достоевской, Н.Д. Жевахова, Д.А. Засосова и В.И. Пызина, Г.В. Иванова, Е.П. Иванова, Р. Ивнева, А.А. Игнатьева, Н.П. Карабчевского, Н.И. Кареева, А.Ф. Кони, М.А. Корфа, М.Ф. Кшесинской, Н.А. Лейкина, Е.П. Летковой-Султановой, А.М. Линдена, Ф.В. Лопухова, П.Н. Лукницкого, Н.Я. Мандельштам, В.П. Мещерского, Н.Н. Муравьева, Вас.И. Немировича-Данченко, Влад.И. Немировича-Данченко, И.В. Одоевцевой, А.А. Оленина, Н.А. Оцупа, В.А. Панаева, И.И. Панаева, А.Я. Панаевой, Л.Ф. Пантелеева, Л.А. Плансона, С.С. Прокофьева, И.Д. Путилина, Н.Н. Радошанского, А.Ф. Редигера, Н.А. Римского-Корсакова, М.Г. Савиной, В.Т. Соколова, П.П. Соколова, Вс.С. Соловьева, А.И. Спиридовича, В.В. Стасова, В.А. Теляковского, Л.Д. Троцкого, А.В. Тырковой-Вильямс, Тэффи, А.И. Фаресова, Е.М. Феоктистова, В.Н. Фигнер, В.Ф. Ходасевича, Н.Н. Ходотова, К.И. Чуковского, Е.Л. Шварца, Т.Л. ГДепкиной-Куперник, К. Эрберга, СИ. Юткевича, В.Г. Яна.

Литературные произведения

Н.Я. Агнивцева, Г.Д. Гребенщикова («Письма к друзьям»), Н.С Гумилева, Г.Р. Державина, СД. Довлатова, В.Е. Жаботинского, А.И. Куприна, НС Лескова, О.Э. Мандельштама, И.В. Северянина, К.К. Случевского, Ю.Н. Тынянова («Пушкин»), А.П. Чехова.

Переписка

В.П. Мещерского, К.П. Победоносцева, М.Е. Салтыкова-Щедрина, А.П. Чехова.

Материалы Интернет-сайтов

Вадима Алешина (alyoshin.kiev.ua), доктора Александра Котока (www.homeoint.org/kotok/index.htm), общества «Мемориал» (www.memo.ru), Независимого Бостонского Альманаха «Лебедь» (lebed.hl.ru, публикация дневника С.С. Прокофьева, подготовленная Д. Горбатовым), журнала «Солнечное сплетение» (www.plexus.org.il), Интернет-портала «Русское Воскресение» (www.voskres.ru, публикация переписки Александра III и В.П. Мещерского, подготовленная И. Дроновым), сайта theremin.ru (интервью Елены Петрушанской, взятое у Льва Термена).


Кроме этого, автор использовал многочисленные публикации в периодической печати, в том числе в газетах «Красная газета», «Невское время», «Независимая газета», «Петербургский Час Пик», «Правда», «Санкт-Петербургские ведомости», «Смена», журналах «Былое», «Вестник Герценовского университета», «Вестник Еврейского университета в Москве», «Жизнь Искусства», «Знание-Сила», «Зодчий», «Итоги», «Литературное обозрение», «Миссионерское обозрение», «Московский журнал», «Нева», «Неделя строителя», «Санкт-Петербургские епархиальные ведомости», «Театр и Искусство», в сборниках «Исторический ежегодник. 1999» (Омск) и «Орфей», в альманахе «Лица».

Среди авторов этих статей – архимандрит Августин (Никитин), А.П. Аспидов, А.Н. Боханов, О. Будницкий, Г.В. Еаласьева, СЕ. Елезеров, Н.В. Еречук, А.А. Иванов, О.А. Иванов, А.С. Крутиков, Л.Я. Лурье, А.В. Медведев, Т.И. Мильт, А.В. Оссовский, Ю. Ревич, А.В. Ремнев, Н.А. Синдаловский, В.П. Старк, В. Сычева, А. Хитров, ВА. Цыганков, А.В. Шабунин, Н.Я. Эйдельман, Л.И. Юниверг.


Автор благодарит за подсказки при подготовке этой книги А.А. Иванова, а также А.П. Аспидова, А.С. Крутикова, ЕА. Попова, Н.Д. Светозарову и М.И. Эстерлиса, потомков Э.Ф. Еоллербаха, В.С. Завойко, А.И. Катуна, В.Я. Проппа и В.В. Щербачева.

Отдельная благодарность за все (и в том числе за помощь в работе) – моему отцу Юрию Борисовичу Шериху.

PERSONALIA

В перечень включены наиболее яркие, исторически значимые жильцы, гости и строители домов по улице Марата. Приводятся устоявшиеся, щироко известные имена – скажем, няня Пушкина Арина Родионовна Яковлева фигурирует просто как Арина Родионовна (по фамилии ее знают далеко не все).

Нумерация домов дана современная.

Если номер дома сопровождается звездочкой, это значит, что упоминание о нем надо искать в главе, посвященной другому дому.


Абамелек-Лазарев, Семен Семенович – дом № 55.

Аверченко, Аркадий Тимофеевич – 31.

Авилова, Лидия Алексеевна – 75.

Александров, Михаил Александрович – 78.

Алешин, Павел Федотович – 72.

Алферов, Федор Александрович – 8.

Андреев, Леонид Николаевич – 25, 31.

Андроников, Ираклий Луарсабович – 6.

Арина Родионовна – 25.

Арцыбашев, Михаил Петрович – 25.

Асафьев, Борис Владимирович – 50.

Ахматова, Анна Андреевна – 24а, 65.


Бажанов, Филадельф Геннадьевич – 72.

Бакст, Лев Самойлович – 76.

Балакирев, Милий Алексеевич – 2.

Балашовы, купцы (в том числе Варвара Егоровна) – 42.

Бальди, Карл Валерианович – 36-38.

Барышниковы (в том числе Александр Александрович) – 31.

Басин, Николай Петрович – 59, 61.

Баскаков, Вениамин Иванович – 57.

Басков, Василий Григорьевич – 46, 59.

Белинский, Виссарион Григорьевич – 74.

Беллярминов, Леонид Георгиевич – 50.

Беляев, Юрий Дмитриевич – 20.

Беляевы, купцы (в том числе Митрофан Петрович) – 15, 50.

Бенуа, Александр Николаевич – 31, 76.

Билибин, Виктор Викторович – 75.

Битепаж, Михаил Августович – 73.

Блок, Александр Александрович – 31, 67, 75.

Богданов, Александр Николаевич – 69, 71.

Бородин, Александр Порфирьевич – 2(?), 50.

Бразоль, Лев Евгеньевич – 8.

Бруснев, Михаил Иванович – 29.

Бубырь, Алексей Федорович – 30.

Булацель, Павел Федорович – 29.

Бунин, Иван Алексеевич – 31.

Бухарин, Николай Иванович – 27.

Буяльский, Илья Васильевич – 33.

Быстров, Николай Иванович – 16.


Вальтер, Виктор Григорьевич – 22-24.

Варварин, Владимир Николаевич – 29.

Вельяминов, Николай Александрович – 77.

Вениамин, митрополит – 5-7.

Верховский, Тимофей Александрович – 24а*, 60.

Вишневская, Галина Павловна – 9.

Волкова, Мария Михайловна – 16.


Габриловичи – 47-49.

Ге, Петр Николаевич – 77.

Гердт, Павел Андреевич – 50.

Глазунов, Александр Константинович – 9, 20, 50.

Глазуновы, купцы – 54.

Глинка, Михаил Иванович – 74.

Глиэр, Рейнгольд Морицевич – 50.

Гнедич, Петр Петрович – 39, 66*

фон Гоген, Александр Иванович – 70.

Голике, Роман Романович – 66.

Голлербах, Эрих Федорович – 75.

Голубцов, Федор Александрович – 26.

Горький, Алексей Максимович – 4, 25.

Гребенщиков Илья Васильевич – 27.

Гржебин, Зиновий Исаевич – 31.

Гробов, Родион Степанович – 55.

Грус, Федор Иванович – 3.

Гумилев, Николай Степанович – 41, 65, 75.

Гумилев, Лев Николаевич – 65.

Гурович, Яков Самуилович – 14.


Давыдов, Владимир Николаевич – 17, 84.

Даль, Владимир Иванович – 74.

Даргомыжские (в том числе Александр Сергеевич) – 14.

Данилевский, Григорий Петрович – 1.

Дельвиг, Антон Антонович – 11.

Дзержинский, Феликс Эдмундович – 27.

Диммерт, Егор Иванович – 74.

Добычин, Леонид Иванович – 3.

Домашева, Мария Петровна – 12.

Достоевский, Федор Михайлович – 3, 8, 9, 84.

Дранков, Александр Осипович – 12.

Дюперрон, Георгий Александрович – 82.


Есенин, Сергей Александрович – 2.


Жаботинский, Владимир Евгеньевич (Зеев) – 66(?)

Желябов, Андрей Иванович – 11.

Жоховы, купцы – 46.


Завойко, Василий Степанович – 52.

Зигель, Курт Богданович – 63.

Зиновьев, Григорий Евсеевич – 27.

Зощенко, Михаил Михайлович – 3.


Ивановы (в том числе Александр и Евгений Павловичи) – 75.

Инсарские – 26.

Иоанн Кронштадтский – 5-7.


Каменев, Лев Борисович – 27.

Каменская, Анна Алексеевна – 66.

Карабчевский, Николай Платонович – 47-49.

Кареев, Николай Иванович – 67.

Катлама, Борис Исаакович – 72.

Катун, Александр Иванович – 10.

Квадри, Доменико – 28.

Квашнины-Самарины – 10.

Кибальчич, Николай Иванович – 11.

Кизимов, Иван Михайлович – 86.

Киржаков, Михаил Арсентьевич – 80.

Китнер, Иероним Севастьянович – 63.

Клейнмихель, Мария Эдуардовна – 31.

Клеточников, Николай Васильевич – 21.

Кобеко, Дмитрий Фомич – 75.

Коллонтай, Александра Михайловна – 25.

Кольцов, Алексей Васильевич – 74.

Комаров, Владимир Леонтьевич – 27.

Комиссаржевская, Вера Федоровна – 55.

Кони, Анатолий Федорович – 3.

Корженевский, Эдуард Петрович – 4.

Коровин, Александр Александрович – 76.

Корсини, Иероним Доминикович – 48.

Корф, Модест Андреевич – 16.

Корф, Павел Леопольдович – 44.

Кракау Александр Иванович – 13.

Красин, Леонид Борисович – 33.

Круглов, Федор Арсеньевич – 61.

Крупская, Надежда Константиновна – 27, 33, 35.

Кугель, Александр Рафаилович – 31.

Куприн, Александр Иванович – 10, 67.

Кустодиев, Борис Михайлович – 9.

Кюи, Цезарь Антонович – 2.

Кюхельбекер, Вильгельм Карлович – 11.


Лаврентьева, Юлия Ивановна – 33.

Лапшин, Василий Андреевич – 1.

Легат, Николай Густавович – 32.

Леер, Генрих Антонович – 57.

Лейкин, Николай Александрович – 10, 48.

Леман, Франц Иосиф – 82.

Ленин, Владимир Ильич – 27, 33.

Лермонтовы – 47-49.

Лесков, Николай Семенович – 9.

Лозинские (в том числе Михаил Леонидович) – 68.

Локотниковы, купцы – 68.

Лохвицкая-Скалон, Мария Александровна – 27.

Лукашевич, Клавдия Владимировна – 9, 16.

Лукини, Джованни – 26.

Лунин, Михаил Сергеевич – 11.

Лыткин, Антонин Сергеевич – 41.

Лядов, Анатолий Константинович – 50, 52.

Ляпунов, Сергей Михайлович, 22-24.


Майков, Аполлон Николаевич – 9.

Маковский, Сергей Константинович – 65.

Мамин-Сибиряк, Дмитрий Наркисович – 67.

Мандель, Эммануил Семенович – 18.

Маргулиес, Михаил Маркович – 36-38.

Мельников, Авраам Иванович – 24а.

Менжинские (в том числе Вячеслав Рудольфович) – 75.

Мещерский, Владимир Петрович – 9.

Милюков, Павел Николаевич – 67.

Мравинский, Евгений Александрович – 50.

Муравьевы, братья (в том числе Михаил Николаевич) – 11.

Муравьевы-Апостолы, братья (в том числе Сергей Иванович) – 11.

Мурины, купцы – 74.

Мусвиц-Шадурский, Стефан Мартынович – 57.

Мусоргский, Модест Петрович – 2.


Немирович-Данченко, Василий Иванович – 41.

Никритина, Анна Борисовна – 47-49.


Орлова-Чесменская, Анна Алексеевна – 31.

Орнатский, о. Философ – 5-7.


Павлищевы (в том числе Ольга Сергеевна) – 25.

Палкины – 51.

Панаевы (в том числе Иван Иванович) – 74.

Пантелеев, Лонгин Федорович – 66, 16*

Парфеновы, купцы – 5-7, 37.

Перовская, Софья Львовна – 11.

Петров, Андрей Павлович – 25.

Писемский, Алексей Феофилактович – 9.

Победоносцев, Константин Петрович – 9.

Поклевский-Козелл, Викентий Альфонсович – 13.

Покотилов, Дмитрий Викторович – 16.

Полонский, Яков Петрович – 84.

Потапенко, Игнатий Николаевич – 61.

Пришвин, Михаил Михайлович – 31.

Прокофьев, Сергей Сергеевич – 50.

Пропп, Владимир Яковлевич – 20.

Пуришкевич, Владимир Митрофанович – 72.

Пушкин, Александр Сергеевич – 25.

Пятницкий, Константин Петрович – 4.


Рабинович, Лев Наумович – 22-24.

Радищев, Александр Николаевич – 14.

Райков, Борис Евгеньевич – 21.

Распутин, Григорий Ефимович – 8, 70.

Рахманинов, Сергей Васильевич – 50.

Ремизов, Алексей Михайлович – 31.

Репин, Илья Ефимович – 31, 50.

Рерих, Николай Константинович – 50, 72.

Римский-Корсаков, Николай Андреевич – 50, 52.

Рихтер, Святослав Теофилович – 50.

Родичев, Федор Измаилович – 9.

Розанов, Василий Васильевич – 84.

Ростропович, Мстислав Леопольдович – 9.

Русинов, Николай Федорович – 1.


Савина, Мария Гавриловна – 31, 84.

Свердлов, Яков Михайлович – 27.

Сергей Михайлович, великий князь – 31.

Симанович, Арон Симонович – 8.

Синягины, купцы – 68.

Сироткины, купцы – 76.

Скрябин, Александр Николаевич – 50.

Слонимский, Михаил Леонидович – 3.

Случевский, Константин Константинович – 5-7.

Смирновы, купцы – 56-58, 58а, 64.

Смуровы, купцы (в том числе Вера Степановна) – 40.

Соколов, Иван Иванович – 75.

Соколовы, купцы – 64.

Соловьев, Василий Ионович – 1.

Сологуб, Федор Кузьмич – 31, 67.

Сомов, Константин Андреевич – 65.

Спасович, Владимир Данилович – 47-49.

Сталин, Иосиф Виссарионович – 27.

Стасов, Андрей Дмитриевич – 78.

Стасов, Василий Петрович – 23, 53.

Стасов, Владимир Васильевич – 23, 50.

Стебут, Иван Александрович – 4.

Суханов, Николай Евгеньевич – 11.

Сюзор, Павел Юльевич – 55.


Танеев, Сергей Иванович – 50.

Термен, Лев Сергеевич – 50.

Тихон, патриарх – 5-7.

Тихонов, Владимир Алексеевич – 50*, 73.

Тихонов-Луговой, Алексей Алексеевич – 4.

Толстой, Алексей Константинович – 9.

Толстой, Алексей Николаевич – 31.

Толстой, Иван Петрович – 6.

Травниковы – 28.

Траилин, Сергей Александрович – 73.

Трофимов, Александр Иванович – 3.

Трусевич, Яков Иванович – 34.

Тузов, Игнатий Лукьянович – 17.

Тыркова-Вильямс, Ариадна Владимировна – 25, 35.

Тычинкин, Константин Семенович – 30.

Тэффи – 25, 67.

Тютчев, Федор Иванович – 9.


Ухтомский, Алексей Алексеевич – 24а.


Федоров Сергей Петрович – 44.

Ферсман Александр Евгеньевич – 27.

Фигнер, Вера Николаевна – 11.

Фидлер, Федор Федорович – 67.

Филиппов, Тертий Иванович – 2, 9.

Фуфаевские – 12.


Ходасевич, Владислав Фелицианович – 65.


Чайковский, Петр Ильич – 50.

Чекрыгины (в том числе Александр Иванович) – 31.

Черный, Саша – 31.

Чехов, Антон Павлович – 48, 61, 67, 75.

Чуковский, Корней Иванович – 3, 31, 41, 65, 67.


Шайкевич, Ефим Григорьевич – 35, 75.

Шауб, Василий Васильевич – 31.

Шварц, Евгений Львович – 3.

Шлеев, о. Симеон – 22-24, 24а.

Шостакович, Дмитрий Дмитриевич – 9, 16, 50.


Шретер, Виктор Александрович – 66.

Щеголев, Павел Елисеевич – 20.

Щербачев, Владимир Владимирович – 50.


Юткевич, Сергей Иосифович – 9.

ПРИЛОЖЕНИЕ Когда и кем построены (перестроены) дома на улице Марата

Автор книги не является специалистом в области архитектуры и не собирается им становиться. Поэтому практически все материалы, сведенные в эту таблицу, почерпнуты им из работ уважаемых коллег.

Вот эти источники:

1. Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга, состоящие под государственной охраной. СПб., 2000.

2. Историческая застройка Санкт-Петербурга. Перечень вновь выявленных объектов... СПб., 2001.

3. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. СПб., 1996.

4. Кириков Б.М., Кирикова Л. А., Петрова О.В. Невский проспект. Архитектурный путеводитель. М.; СПб., 2004.

5. Исаченко В.Г. Улица Марата // Вечерний Ленинград. 1987. Июль.

6. Кириков Б.М., Марголис А.Д. Пионерская площадь. Л., 1983.

В случае разночтений между источниками (надо сказать, довольно частых) предпочтение оказывалось тем, которые расположены в этом перечне выше.


Улица Марата и окрестности ПРИЛОЖЕНИЕ.  Когда и кем построены (перестроены) дома на улице Марата. Улица Марата и окрестности ПРИЛОЖЕНИЕ.  Когда и кем построены (перестроены) дома на улице Марата. Улица Марата и окрестности ПРИЛОЖЕНИЕ.  Когда и кем построены (перестроены) дома на улице Марата. Улица Марата и окрестности ПРИЛОЖЕНИЕ.  Когда и кем построены (перестроены) дома на улице Марата. Улица Марата и окрестности ПРИЛОЖЕНИЕ.  Когда и кем построены (перестроены) дома на улице Марата.
Шерих Дмитрий Юрьевич