4.2. Роман-боевик. 4.2.1. Общая характеристика жанра. Боевик — вид авантюрно-приключенческого романа, где главным оказывается изображение энергичного действия подчеркнуто агрессивного характера, с чем и связано название жанра. Фабула представляет собой вариант классической приключенческой формулы: герой преодолевает препятствия и выполняет важную моральную миссию. В основе миссии могут лежать интересы государства, близких героя, самого героя, но эти интересы в большинстве случаев не носят характера личной корысти; борьба героя за них оценивается как борьба за попранную справедливость. Главный способ развития действия – преодоление внешних препятствий, которые чинят друг другу противоборствующие стороны. Приключения откровенно выдуманы, ситуации, в которых оказывается герой, маловероятны, в происходящем подчеркнуто высок элемент случайности. Время в романе организовано так, что описываются преимущественно моменты активного действия, приключений, благодаря чему создается особая плотность происходящего. Фабульно боевик может быть близок к детективу (наличие преступления – разгадывание преступления – преследование преступника). В боевике, однако, снижен «интеллектуальный момент», основное внимание сосредоточено на поступках героя. Герои. Все герои боевика отчетливо делятся на «хороших», выполняющих миссию по установлению личностно понимаемой справедливости (защита обиженного, месть за невинно погибшего товарища, мужа/жену и т. п.), и «плохих» (обидчиков, препятствующих выполнению миссии «хороших»), при этом изначально это деление может быть неочевидным, но уже в первой четверти романа расстановка сил становится ясной, в дальнейшем «хорошие» активно противостоят не менее энергично действующим «плохим», и в итоге «хорошие» одерживают победу. В боевике неизменно выделяется главный герой (иногда в его качестве могут выступать и несколько персонажей или даже целая группа, выполняющая общие задачи). В любом случае главный герой боевика лишен поддержки социума, он идет против общих правил, маркированных как «новые» (= сомнительные, непроверенные), отстаивая традиционные ценности – честь, достоинство, дружбу и др. Часто подчеркивается социальная ущербность героя: он сирота, изолированный от людей инвалид, разжалованный офицер, разведенный и т. п. В общепринятом смысле слова герой (главный персонаж) не является «положительным». Род его деятельности может оказаться на грани нарушения закона, но он неизменно выступает за «справедливость», под которой понимается верность «идеалам» или «принципам». Герой обязательно знает «изнанку» жизни, ему приходилось и приходится сталкиваться со смертью, бороться с преступным миром и др. Он обладает всеми необходимыми физическими качествами, чтобы бороться с множеством противников и в итоге одержать победу. Как правило, он проходил соответствующую подготовку в спецслужбах или действующей армии (например, служил в Афганистане или Чечне). Герой боевика наделен недюжинной физической силой, целеустремленностью, а также стратегическим и тактическим мышлением. Он успешно сражается один как против отдельных врагов, так и против стоящих за ними более или менее могущественных группировок. Нередко в борьбе оказываются замешаны международные преступные организации, в том числе и террористические. Таким образом борьба героя одновременно оказывается еще и сражением за всеобщую безопасность. Личные качества героя основаны на стереотипных для определенного типа общества представлениях о мужественности. Неисчерпаемость сил героя кроется в том, что он в каждом конкретном случае единственный, кто может решить поставленную в рамках сюжета задачу – сохранение некоей попираемой системы ценностей. Он осознает эту задачу как миссию. Персональная ответственность побуждает его к проявлению инициативы и преодолению тяжелых испытаний. Независимость героя от навязанных ему социальных ролей делает его «непрозрачным» для других, позволяет «переигрывать» самых непредсказуемых соперников. При всей насыщенности действия характеры героев за время романа существенных изменений не претерпевают. Главный герой на протяжении романа неуклонно реализует достаточно строго определенный набор изначально заданных качеств: волю к победе, способность к самоконцентрации, самообладание. Конфликт в боевике основан на столкновении неблагоприятных исходных обстоятельств, обусловленных неприемлемым для героя миром, и готовности героя действовать в соответствии с осознаваемой им миссией по сохранению системы духовных ценностей. Борьба героя обречена на победу, поскольку в романе он воплощает полюс справедливости. Проблематика. Центральной проблемой боевика оказывается сложность жизни в современном социуме. В романе представлен жестокий поляризованный мир, в котором часть людей (или все общество после социальных катаклизмов) начинает действовать по правилам, кажущимся главному герою (и читателю вместе с ним) неправомерными, нарушающими нормативные, прежде всего этические, представления. При этом персонажи, олицетворяющие силы «зла», кажутся почти всемогущими, поскольку зачастую являются представителями тех или иных тайных сообществ, которые контролируют общественную ситуацию. Современный отечественный боевик предлагает своеобразную форму освоения постсоветской действительности. Опираясь на опыт «физиологических» очерков, он уделяет внимание миру криминальных «авторитетов», рэкетиров, а также спецслужб, государственных структур, куда читатель практически не имеет доступа. Эти описания кажутся верными настолько, насколько соответствуют мифам общественного сознания, во многом смоделированным средствами массовой информации и повседневным опытом читателя. Романы-боевики последних лет воспроизводят представления о городах и городках, где, помимо доступной обывателю повседневной жизни, происходят «разборки» в бандитских «группировках», выяснение отношений в политических структурах, царит всеобъемлющая коррупция, совершаются запланированные преступления, жертвами которых оказываются и случайные граждане. В этом социально узнаваемом мире обычный человек, не вовлеченный в заговор власть имущих, не может контролировать ситуацию. Но он чувствует, что жизнь имеет «двойное дно», и испытывает от этого чувство тревоги [Дубин 2001]. Пафос. На первый взгляд, центральная идея любого боевика основана на понимании всемогущества силы. Только благодаря своей физической силе, бойцовским навыкам и тактическим способностям герою удается побеждать. При этом герой борется, сам преступая закон, убивая тех, кого он считает выродками и нелюдями. В этом типе романа испытывается и утверждается мужская идентичность героя. В итоге побеждает тот, кто следует жестким (однозначно маркируемым как мужские) этическим правилам, своеобразному этическому кодексу настоящего мужчины. Боевики в известной степени призваны подтвердить уверенность читателя в стабильности миропорядка, где есть «настоящие мужчины», которые «держат на своих плечах мир», защищая слабых от опасностей и угроз. Читательская аудитория. Боевик относится к числу наиболее востребованных читателями жанров отечественной массовой литературы. Адресатом боевика является обычно мужчина, молодой или средних лет, по каким-то причинам не удовлетворенный своим положением в социуме, так что боевик часто определяют как «мужской» жанр. Популярность подобных жанров нередко объясняют потребностью активной части общества в художественном оправдании криминала. Несмотря на понимание того, что все крупные современные состояния нажиты нечестным путем, значительная часть населения, по свидетельствам социологов, оказалась готовой принять криминальный капитал, коль скоро он в определенный момент готов переориентироваться на создание материальных ценностей. Такая позиция требует смягчающего нравственного буфера – романтизирующих образ уголовника и убийцы легенд о благородных разбойниках. Успех боевика исследователи связывают также с тем, что произведения этого жанра предполагают самоидентификацию читателя с героем – своего рода «аристократом» – носителем жесткого кодекса чести, суперменом, необычайно сильно востребованным суперагентом и т. п. Поскольку романные ценности кажутся читателю приемлемыми, глазами героя он видит мир. При таком прочтении боевик с его ориентацией на модель героя – деятельного, отважного, индивидуалистически настроенного – создает у читателя ощущение приобщенности к культуре соревнования, успеха, прочных базовых представлений о реальности. 4.2.2. Анализ текста. Роман Виктора Мясникова «Изумруд – камень смерти». Жанрообразующие признаки: литературоведческая характеристика. Роман В. Мясникова «Изумруд – камень смерти» написан в 1997 году. Опубликован в Екатеринбурге, затем – в Москве. Фабула. На Владимира Меньшикова по кличке Вовец и его сына Олежку, выехавших в район уральского города Нижний Тагил на поиски малахита, нападают незаконно охраняющие этот район от добытчиков камня бандиты – Шуба, Татарин и Жвачный Бык. Главный герой, не желая смириться с позором, возвращается на место столкновения и изощренно мстит обидчикам: уродует их машину и унижает их самих. Во время драки ему на помощь неожиданно приходят незнакомцы, оказавшиеся членами артели хитников — частных добытчиков и обработчиков драгоценных и полудрагоценных камней. Они предлагают Вовцу присоединиться к ним для поиска изумрудов на неосвоенной территории, где раньше стояла воинская часть. Примыкающая к богатому месторождению драгоценных камней, эта территория становится предметом дележа между несколькими преступными группировками, государственными силами и небольшими группами хитников. В результате многочисленных кровавых столкновений между теми, кто жаждет завладеть изумрудными жилами, Вовец, ставший неформальным лидером своей артели, наголову разбивает всех противников – членов нижнетагильской преступной группировки, лидеров Евроазиатской компании, «браконьеров» и некоторых других, отводит от себя обвинения государственных органов, спасает от гибели своего врага – начинающего «рэкетира» Фарида и побуждает молодого человека вернуться в мир нормальных честных людей, находит свою любовь, наконец, утаивает пятнадцать лучших изумрудов из всей добычи для себя и своих друзей. Попутно в текст романа вводятся достоверные истории возникновения Евроазиатской компании, добычи изумрудов и малахита на Урале, предыстории главных и второстепенных героев. При этом по ходу повествования некоторые герои (например, сын Вовца) немотивированно выводятся из романного действия, что подчеркивает значительность в общем замысле романа фигуры именно главного героя, энергичная деятельность которого объединяет в конечном счете все звенья сюжета. Тема. В центре внимания автора – сложившаяся криминальная ситуация вокруг месторождения изумрудов на Урале. В романе показана специфическая сфера деятельности, связанная с законной и незаконной добычей, обработкой и сбытом драгоценных, полудрагоценных и поделочных камней. Эта область, как можно предположить, мало известна широкому читателю, поэтому в романе популярно и достаточно обстоятельно рассказана история этих промыслов на Урале, описано ее современное состояние. Так, объясняется, например, что малахит – самый популярный камень Урала – давно стал редкостью… промышленные разработки прекратились задолго до революции. Сейчас добывается только попутно, да и то если у кого-то есть желание и время разбираться с выдаваемой на-гора медной рудой. А любители камня – коллекционеры и ювелиры – едут в Нижний Тагил на отвалы Высокогорки, бьют шурфы в восемь, а то и во все десять метров глубиной и среди каменных обломков выискивают невзрачные кусочки, которые после резки и полировки засияют свежей травянистой зеленью, чаруя взгляд таинственными концентрическими узорами. Читатель узнает, с помощью каких приспособлений добываются камни разного типа, как осуществляется геологоразведка. Ему показывают, в каких условиях работают государственные добытчики камня и хитники, как устроена мастерская гранильщика и т. п. В романе выведены различные профессиональные типы – персонажи, связанные с выработкой изумрудов, начиная от геологов и заканчивая незаконными сбытчиками краденых камней. Поскольку добыча драгоценных камней заведомо связана с деньгами, в условиях смены власти и утраты государством своих контролирующих функций она становится областью криминальной, а значит, в романе изображается многообразие криминальных и полукриминальных организаций, помимо прочего, специализирующихся на добыче камней. Конфликт. В романе В. Мясникова представлена отчетливо поляризованная картина мира. На одном полюсе находится главный герой Вовец, на другом – криминализованные руководители Евроазиатской компании. Несмотря на то что последние занимают в обществе устойчивое легальное положение (руководители компаний, работники прокуратуры, банкиры), являются хозяевами жизни, они постоянно обращаются для разрешения сложных проблем к преступникам. Ради наживы они готовы на шантаж, грабеж, убийство. В прошлом законопослушные граждане, они воспользовались развалом государства, юридической неразберихой: Налогов с комсомольцев власти тогда не брали; Тогда это просто делалось: проголосовал коллектив на общем собрании и перестал в министерство всю прибыль перечислять; а потом вышли новые указы, законы и постановления. Наступила эпоха киосков, рэкета и налоговых проверок. Каждый мог сам зарегистрировать предприятие, и «Компот» дружно разбежался <…> Свою долю от государственного имущества многие получили нечестным путем: Кентавру, главному хозяину дирекции, отошел офис с компьютерами и мебелью, несколько автомашин, склад с товарами, банковский счет с деньгами и самое главное – связи в высших сферах. Вчерашние идеологические работники не выдержали испытания новыми правилами жизни, отсутствием нормативной определенности и стали нарушителями постоянно меняющихся законов. Миру неустойчивых моральных ценностей противостоит герой – носитель строго определенных правил поведения, присущих настоящим мужчинам (см.: Герой). Между этими двумя полюсами находится значительно менее подробно изображенная жизнь обычных (типичных) людей: В нем сразу чувствовался интеллигент – независимый, знающий себе цену, спокойный, некичливый: типичный уральский оборонщик; как всякий нормальный советский рабочий, воспитанный в коллективе социалистического труда, он не испытывал ни малейших угрызений совести, поскольку советский трудящийся на производстве не ворует, а только компенсирует недоданную родным государством зарплату. Выполняющие свои повседневные обязанности, эти люди вынуждены адаптироваться к постоянно меняющимся правилам. Неоднократно обманутые государством, живущие в неуверенности перед завтрашним днем, они, чтобы выжить, выбирают личную активность, рассчитывая лишь на собственные силы. Они вынуждены иногда преступать закон. В то же время деятельность хитников, камнерезный промысел Валентины, убийство человека Адмиралом изображены автором как необходимая самооборона слабых людей, противостояние значительно превосходящим силам противника: – Дело это незаконное, – рассуждает руководитель артели хитников Клим. – Родное государство не любит, когда в его недрах без спроса копаются и налогов не отстегивают. А с другой стороны, зарплату твою без зазрения зажиливает. Так что… есть шанс вернуть свое законное без забастовок и голодовок. Такая отчетливая поляризация способствует выявлению «тайных» социальных пружин. Инструментом подобного выявления подлинных причин того, почему все происходит именно таким образом, оказывается изображенная в романе локальная война за изумруды: благодаря ей герои совершают раскрывающие их намерения поступки, проговаривают вслух свои тайные мысли, обнаруживают подоплеку, на первый взгляд, невинных слов и действий. Но все тайны раскрываются только перед читателем, тогда как главные противоборствующие стороны и тем более типичные герои оказываются в неведении относительно замыслов и некоторых действий противников. Конфликт в романе, с одной стороны, носит характер вполне универсального противопоставления «хорошего» и «плохого». В то же время он локализован в конкретном пространстве и времени: на Урале начала 1990-х годов. В нем много характерных примет времени, начиная от наименований еды и выпивки (персонажи пьют Московскую, Амаретто, греческий коньяк «Метакса», едят баночную копченую кету и баночную колбасу, жареные фисташки в целлофановых пакетиках и чипсы, липкие уличные беляши с мясом неизвестных животных и растворимую лапшу – все это продукты, появившиеся в широкой продаже именно в описываемый временной промежуток) и заканчивая сравнениями, элементами которых выступают названия недавно вошедших в обиход явлений (у игроков в карты порывистые движения, словно в телевизоре, когда выключен звук, а герои бразильского мыльного сериала продолжают выяснять отношения, и др.). В романе много расхожих цитат из телевизионных передач, советских и постсоветских кинофильмов и песен, «школьной» версии истории – все это в совокупности относится к образу «общей культуры» среднего читателя начала 1990-х годов. Узнаваемый предметный мир создает ощущение «документальности», облегчает читателю переход в «реальность» романа, задает правдоподобие конфликту. Герои. Главному герою романа тридцать восемь лет – возраст зрелости. Он разведен, у него есть сын. О родителях героя мы ничего не узнаем, но детство Вовца определено как трудное. Он жил в леспромхозе, уже в четырнадцать лет мог срубить своими руками избушку, закончил шахтостроительный факультет горного института. Судя по его замечаниям и поступкам, является хорошим профессионалом. В постсоветские времена герой, как многие, вынужден был уйти из своего проектного института на оборонный завод, но сейчас и тут невмоготу стало: работы нет, зарплату полгода уже не платят. Вовец увлекается спелеологией, он неплохо знает взрывное дело, умеет обращаться с оружием. По своим личностным качествам герой является образцом стереотипной мужской добродетели. Зрелый мужчина ярче всего проявляется через отцовство. Роман начинается с реплики сына, обращенной к отцу, и завершается предложением героини герою подарить ей ребенка, лучше девочку. Таким образом, тема отцовства оказывается в романе в сильной позиции: герой – хороший отец и желанный потенциальный отец. Хороший отец заботится о будущем своего сына, а достойное будущее ждет только настоящего мужчину. Герой точно знает, каково содержание этого понятия, поэтому на легкомысленное предложение сына мстить обидчикам он жестко заявляет, что подросток, у которого даже на спине сала на два пальца, который не умеет драться, устраивать засады, минировать дороги, ходить в разведку, брать языка, снимать часовых, стрелять, фехтовать ломами, вряд ли сможет справиться с бандитами. Вовцу хочется задеть сына (настоящий мужчина горд) и одновременно внятно и четко сформулировать правила жизни, поэтому его нравоучения резки и универсальны: – Видишь ли, сын, жизнь сурова – то маслицем помажет, а то мордой в навоз ткнет, как сегодня. Чем больше человек знает и умеет, тем больше он может еще всякого другого. А ремесло – это тебе не рюкзак, спину не тянет и всегда с собой. Это не деньги – не промотаешь, хотя пропить, конечно, можно. Но тебе это не грозит – нет ничего, так что не пропьешь и не потеряешь. Потом Вовец будет передавать свой опыт мальчишке из начинающих бандитов – татарину Фариду, так же резко, задевая достоинство подростка, объяснять ему, почему тот оказался в банде: лодыри; лишь бы не трудиться; кантоваться без напряга от выпивки к опохмелке. Вовец не только рассуждает, но сам являет собой пример настоящего мужика. Настоящий мужик – не пацан, он лишен легкомыслия и хвастовства, трезво оценивает свои силы, он серьезный человек. Настоящий мужчина вынослив, немногословен, не лезет на рожон, поскольку против лома нет приема, но и не прощает несправедливости по отношению к себе, обязательно «давая сдачи» обидчикам. Ему присущи внутренняя сила, воля и твердость; в опасных ситуациях он старается сохранять ясность у май хладнокровие. Вообще аналитические способности героя неоднократно подчеркиваются: он все время рассуждает вслух или про себя, пытается предугадать реакцию противника. Опыт, умение предвидеть и планировать ситуацию он сам считает сильными своими качествами, также присущими настоящему мужчине. У настоящего мужчины четкая система представлений, которой он не изменяет, касается ли она мелочей вроде туристической посуды (…с такой посудой порядочные люди в лес не ходят, – думает Вовец о своем помятом бандитами котелке и, сварив в нем в последний раз суп, выбрасывает его) или общих правил поведения с врагом: Не бойся, не раскрывайся, не проси – этих принципов он держался. Поэтому лицо старался сохранять невозмутимым, глаза скучными, а мышцы расслабленными. Герой умеет делать все: готовить еду, обращаться с оружием, а в случае необходимости – изготовить из подручных материалов оружие, будь то арбалет, стрелка или колотушка. При этом работает он неизменно обстоятельно и аккуратно: …достал из рюкзака обушок, плотно насадил на рукоятку и расклинил. Он сам сделал этот инструмент из хорошей стали на заводе: отфрезеровал, снял фаски, шлифанул поверхности – игрушка, а не колотушка. Обушок представлял комбинацию молотка и мощного долота: с одной стороны тупой квадратный боек, чтобы камни дробить, с другой – прямой острый клин, чтобы породу рыхлить и куски откалывать. К рукоятке… привязал веревочную петлю – руку продевать. Вовец аккуратен во всем, что касается дела: Вовец залил костер, убрал котелок в рюкзак, пощупал, на месте ли тысяча долларов, которые он выудил в шахте из кармана мертвеца… Рычаг для натяжения арбалета… он упаковал в рюкзак, а сам арбалет прицепил сверху; в боковые карманы рюкзака положил обе пироксилиновые шашки с аккуратно свернутыми запальными шнурами; поставил чайник, намолол кофе, посмотрел в холодильнике, из чего можно соорудить бутерброды. Кто бы ни пришел, а встретить его надо, как подобает. Настоящий мужчина не суетится, хотя жизнь его полна неожиданностей и приключений. Несколько бравируя, он говорит героине: – Я сегодня протопал двадцать километров, нашел изумрудный след, устроил пожар, угнал трактор и проломил череп человеку. И я чертовски устал от всего этого. Он знает цену деньгам и никогда не отказывается от положенного ему. Так, в ответ на унижения бандитов, Вовец спокойно забирает их деньги, считая это возмещением морального ущерба. Но при этом он принципиально не желает делать добывание денег своим основным занятием. Интерес к делу для него всегда важнее денег. Настоящий мужчина – носитель доброй силы. Вовец покровительственно относится к женщинам с позиции защитника, несущего ответственность за их благополучие. Даже испытывая раздражение против бывшей жены, как ему кажется, балующей их сына, он не говорит о ней ни единого плохого слова. Не случайно полюбившая героя Валентина в качестве самого важного его качества отмечает надежность. Это проявляется даже в мелочах: Он не мог позволить, чтобы женщина несла груз, когда мужик порожняком. Так же покровительственно он относится к молодым ребятам, пытаясь своим примером наставить их на путь истинный. Выручая своего врага Фарида, он спасает в нем человека, решившего бросить банду и заняться честным трудом. Он приносит Фариду в больницу еду, беседует с парнем о прошлом и будущем, объясняет причины собственных поступков. Настоящему мужику достается идеальная (в рамках определенных в романе ценностных ориентиров) женщина. С хорошим свежим лицом, рослая, с круглым задом, заманчивыми бедрами, умопомрачительным бюстом, пышными каштановыми волосами, она находилась в самом расцвете красоты и относилась к тому типу, который нравился Вовцу: грудастая, бедрастая, густоволосая. Валентине двадцать восемь лет, с семнадцати лет, оставшись сиротой, она тащила еще и десятилетнего брата. Характер у нее, конечно, не мед, с норовом деваха, но… огранщица божьей мшостью. Валентина – самостоятельная женщина, решительная, внешне суровая. Она умеет делать всю женскую работу – готовить, стирать, чинить – и выполняет ее безропотно. Она не только внешне привлекательна, но и ухаживает за собой: носит сережки, совершает вечерний женский ритуал ухода за кожей лица и рук, даже в лесу не обходится без косметики, наряжается к приходу героя и т. д. Она мечтает о материнстве и ищет хорошего надежного отца будущему ребенку. Остальные персонажи противопоставлены друг другу по нескольким параметрам, в соответствии с которыми они воспринимаются как умные – дураки, хорошие – плохие. Центральный конфликт разворачивается между любителями камня, хитниками, которые образуют такое же братство, как, скажем, туристы или рыбаки, и криминальным миром – бандитами, которых интересует только нажива. Любители хозяйственны, они думают не только о сиюминутной выгоде, но и о будущем. Оборудуя лагерь, они делают это по всем правилам: кухонный навес, столы на вкопанных столбиках, такие же скамейки, деревянные каркасы под палатки…дощатый сортир в сторонке, чтобы не загаживать округу, кострища вкруговую обложены камнями. Они представляют собой сообщество неизвестных друг другу друзей, объединенных общей страстью к камню и вынужденной борьбой с бандитами. Сообщество хитников – артель, созданная для совместного труда, – основано на равенстве ее участников: все получают равные доли, на равных стучат кайлом и вкладывают финансы. Хитники независтливы и спокойно признают авторитет каждого в том или ином деле. В минуты опасности они соблюдают правила братской помощи, жертвуя собой, выручают из беды товарища. Бандиты умеют только разрушать. Они представляют собой тупую, жестокую, но плохо рассуждающую силу, когда действуют сообща; поодиночке же слабы и трусливы. Сообщество бандитов – бригада – создается для разбоя и наживы. Связанные круговой порукой, запятнанные общими преступлениями, бандиты в случае опасности легко предают друг друга. Бандитами становятся в основном от жажды легкого заработка и нежелания работать. Бандитское сообщество жестко иерархизировано, основано на беспрекословном подчинении главарям. Эта иерархия проявляется в особом укладе жизни и поведении каждого участника сообщества. Интеллектуальный лидер бандитов – Кентавр – холеный, держится с подчеркнутым аристократизмом, он пьет хорошую водку и закусывает исключительно кетой. В прошлом третий секретарь обкома комсомола, а ныне совладелец Евразийской торговой компании, он умеет жить и подчеркивает это свое умение. Дыба, который благодаря уму, исключительной жестокости и связям в криминальном мире, занимает в криминальном сообществе роль лидера-тактика, пьет водку, смешанную с поддельным ликером, и закусывает консервированной ветчиной. Мелкий уголовник Шуба пьет все подряд и закусывает сомнительного качества орехами. Бандиты без зазрения совести обманывают друг друга. Пользуясь правом сильного, они ненавидят и презирают друг друга. Так, призывающие Шубу к сотрудничеству Кентавр и Дыба за глаза называют его не иначе как скотиной… прямоходящим приматом, гамадрилом. Характеры как главного героя, так и второстепенных задаются сразу и на протяжении романа не развиваются. По мере движения действия их ведущие, заранее известные читателю ролевые качества (настоящего мужчины, жулика, приспособленца, самостоятельной женщины, серьезного мужика и т. п.) проявляются в разных ситуациях, практически ничего не добавляя к уже известному, что создает, с одной стороны, ощущение повторяемости, с другой – позволяет сосредоточить внимание на развитии внешних событий, а не психологических изменениях в героях. Имена героев отчетливо указывают на особенности их характеров. Главного героя зовут Вовец. Нетипичная форма имени подчеркивает подростковость героя, его живость, эмоциональность, спонтанность. Уменьшительное имя Олежка указывает на покровительственное отношение героя к сыну, полная форма имени Валентина характеризует обстоятельность и серьезность героини, а обращение по имени и отчеству – Александр Германович – говорит об уважительном отношении к человеку. Многие персонажи носят клички, данные им либо самим героем (преимущественно по внешним характеристикам – Татарин, Тонкошеий), либо бытующие в среде, к которой они принадлежат. Вообще мир, изображенный в романе, мир своих, обособлен от общегосударственного и не нуждается в официальных именах. Ими герои пользуются только изредка, перемещаясь в пространство «большого мира». Так, следователя областной прокуратуры Николая Евгеньевича Ченшина в романе все называют исключительно по фамилии. Герои из криминального мира, будь они собственно уголовниками или только приближенными к ним, в основном вообще не имеют имен. Образ главного героя кажется развернутым более обстоятельно, так как ему принадлежит доминирующая точка зрения в романе. Именно его отношение к другим героям выражено в описании формально безличного повествователя. Так, в первый раз сталкивая Вовца с обидчиками, автор, не давая портрета главного героя, уничижительно описывает и комментирует внешность его противника: У второго тупая бычья морда, пустые глаза дебила, челюсть непрестанно двигается, переминая жвачку. Коэффициент интеллекта около нуля – безо всякого тестирования можно определить. Зато кулачище такой, что зажатый в нем ломик кажется вязальной спицей. Костяшки пальцев намозолены, как у верблюда, небось, часами набивает, трудяга, считает себя каратистом. Разного рода сентенции (Ошибается тот, кто думает, что деньги не пахнут. Пахнут, еще как пахнут, особенно свежие новенькие доллары), шутки (Я неистребим и вечен, как русский таракан) также сориентированы на уровень восприятия читателем главного героя. Проблематика и пафос. В мире идет постоянная борьба между людьми трудолюбивыми, ответственными и желающими прожить за чужой счет, поэтому «добро должно быть с кулаками», а человек простой должен за себя постоять. Решительность, мужество, трезвый расчет – вот основные орудия в борьбе за достойную жизнь, где у каждого есть любимая работа, которую он хорошо выполняет, любимая семья, о которой он заботится. Добиться подобной жизни сложно из-за политических катаклизмов и социальных проблем, но герои борются за возможность жить так, как считают нужным, хотя бы для себя и своих близких. Поэтому исповедующим эти принципы «хорошим» необходимо объединяться против «плохих», перетягивать на свою сторону сомневающихся. Человек (и судьба Вовца отчетливо показывает это) может и должен оставаться собой, не подчиняясь непреодолимым, на первый взгляд, обстоятельствам. Сила ума и характера в конечном итоге оказываются на стороне ценностей нормальной жизни. Жанрообразующие средства текста. Темпоральная организация текста лишена художественной условности. В целом она повторяет темпоральную структуру, характерную для тоталитарного типа общественного сознания [см.: Купина 1995: 53–60]: дореволюционное время – послереволюционное время – отдаленное (коммунистическое) будущее. В шаблонной схеме времени происходит содержательная трансформация, которая может быть представлена рядом: дореволюционное время – советское время – настоящее конкретное реальное – ближайшее конкретное будущее. Дореволюционное время в тексте В. Мясникова представлено лишь пунктирно. Оно связано с отдельными экскурсами в историю разработки уральских месторождений: …промышленные разработки (о малахите) прекратились задолго до революции. Ближайшее ретроспективное реальное время – советское (в прежней советской жизни). Каждый персонаж имеет свое советское прошлое, о котором читатель узнает из биографических историй-вставок. Советское время осмысляется как реальное историческое, но «не наше». Герои стремятся приспособиться к «нашему» времени. Через весь текст проходит оппозиция раньше – теперь: Раньше за такое месторождение по ордену бы дали, а сейчас по черепу запросто. Глубокое эмоциональное осмысление «проживания» времени отсутствует. Настоящее реальное представлено как моментное, подготовленное реальным прошлым. Каждый момент отмечен достаточно случайным лексическим сигналом. Например, в качестве темпоральных сигналов используются фамилии политических деятелей и отдельные идеологемы: …Горбачев с Рыжковым… особым постановлением разрешили создавать комсомольские хозрасчетные предприятия (приближение «нашего» времени); перестройка и разрядка (отход от идеологических констант советского времени); Ельцин назначил Лебедя председателем Совета безопасности (политический момент событийного настоящего). Сигналы настоящего – слова-новокультуремы, обозначающие экономические реалии, чуждые советскому времени: Наступша эпоха киосков, рэкета, налоговых проверок. В качестве темпоральных указателей используются ситуативные зарисовки, в центре которых оказываются востребованные культуремы дня, определяющие тональность авторского повествования: Стереоколонки… изрыгали хриплую шуфутню. Часто локальные сигналы усиливают примитивность авторского воспроизведения времени: Стрелка состоялась глубокой ночью в малоизвестной баньке. Авторская модель времени сужается в восприятии персонажей, находящихся в поисках сиюминутной прибыли, – здесь, на Урале, и сейчас, в проживаемый отрезок времени. Текст наполнен топонимами – наименованиями крупных центров и малых поселков Среднего Урала: Екатеринбург, Нижний Тагил, Асбест, Большевка, Красно – Гвардейка, Липовка, Черемшанка, Крутиха и др. Крупные города – это локальная зона разработки тактических планов легкой добычи, реализации, сбыта изумрудов. Малые города и поселки – это локальная зона добычи изумрудов, зона кровавых столкновений ловцов лежащего под ногами богатства. Темпоральный схематизм способствует проявлению поэтики низкого, выступает как ее составляющая. Ключевое высокочастотное слово текста изумруд. Слово употребляется в прямом словарном значении – ‘прозрачный драгоценный камень густо-зеленого цвета’. Цвет – маркер драгоценного камня: Шестигранный обломок зеленого камня сантиметров пять в диаметре <…> такой только в музее увидеть; зеленая блестка в сером каменном обломке на краю траншеи. Читатель, в частности, легко угадывает предмет шифрованной речи по колористическому знаку: – Скажите Четвертому, что я готов завтра ехать в лес. Ага, за ягодами. Они, правда, зеленые. Для главного героя – Вовца Меньшикова, не лишенного чувства прекрасного, – изумруд эпизодически предстает как эстетический объект: В луче фонаря вспыхнуло, загорелось изнутри сочной зеленью стеклистое округлое пятно величиной с бутылочное донце. Однако красота – только лишнее подтверждение возможности наживы, к которой стремятся все – без исключения – охотники за изумрудами. Средства снижения эстетической ценности ключевого понятия – наименования вместилища, используемого для транспортировки драгоценного камня: ведро, мешок, кулек, пакет, узел и др.: Зеленые осколки складывали в ведро. Скоро оно наполнилось доверху; Из рюкзака Серого откочевали изумруды, без малого четверть ведра; в штольню прятали большой тюк; под ворохом укропа, редиски и петрушки лежал увесистый пакет с изумрудами; Сверток вывалился самым простецким образом <…> сквозь исцарапанный полиэтилен сверкали изумрудные осколки. Смыслы ‘драгоценный камень’, ‘личное богатство’ вступают в причинно-следственные отношения. Эстетическое вытесняется прагматическим: Замаячила перспектива жизнерадостно-зеленого цвета – цвета надежды. Миф о несметных залежах изумрудов (Рассказывают, что изумруды прямо под деревом лежат, только ковырни) поддерживается многочисленными упоминаниями о количестве добытого: Приготовили для выноса тридцать килограммов, еще столько же закопали. Известно, что мера массы драгоценного камня – карат, но не килограмм. Слово килограмм используется не в функции гиперболы – оно указывает на несметность «плохо лежащих» богатств. Изумруд становится источником легких денег: Пять тысяч карат! <…> Сумма в перспективе маячит такая, что он (Вовец) не рискнул продолжить вслух. Изумруды в огромных количествах продаются и покупаются: Практически в центре Екатеринбурга, на открытом месте происходили продажи изумрудного сырья; На ярмарку минералов Ченшин пришел, чтобы выяснить цены на изумруды и при случае сбросить ворованные камни. Автор даже указывает на экономические последствия дикого рынка: Изумруды для подрыва рынка подпольно скупаются здесь, в Екатеринбурге. В тексте романа значение слова изумруд приобретает смысловое приращение ‘дорогой, имеющий высокую цену, легко реализуемый в оптовой продаже’. Изумруд приносит не только богатство, но и смерть: Пуля браконьера врезалась в узел с изумрудами, висевший на груди. Заявленный в заглавии символ (Изумруд – камень смерти) не получает в тексте собственно эстетической разработки. Смысловая перекличка ‘изумруд – смерть’ внедряется в многочисленные натуралистические описания насильственной смерти, гибели охотников за изумрудами. Редукция эстетической коннотации, прагматизация значения, погружение ключевого слова в «приземленный» контекст – все это грани поэтики низкого. Субъектная организация и формульное представление персонажей. Охотники за изумрудами – так можно обозначить в целом многочисленных персонажей текста. Субъектная организация последнего обладает крайней примитивностью. Субъекты действия – это участники борьбы за изумруды. Можно выделить виды субъектов и соответствующие группы номинаций: А) легально существующая организация, которая мыслится как самостоятельный субъект борьбы: банк «Евразия»; Евразийская торговая компания «Изумрудные шахты Урала»; частная фирма; Федеральная служба безопасности; Б) собирательный субъект как организованное сообщество: местная мафия; тагильская преступная группировка; артель; бригада черных геологов; милицейская бригада по борьбе с незаконным оборотом драгоценных камней', В) множественный субъект – временно или случайно объединившиеся лица, держащиеся вместе: хитники, молодые «быки», пацаны, охотники, геодезисты, работяги, браконьеры, рэкетиры, гэбешникщ. Г) субъект-лицо, маркированное социально или профессионально: бывший функционер обкома партии Кентавр; Коля Ченшин, бывший следователь облпрокуратуры; Аркаша Вершинин – профессия психолог, кандидат наук и др.; Д) не названное именем или кличкой отдельное лицо, действующее с определенными целями: деятель с пачкой долларов; иностранец, готовый брать оптом полуфабрикат; получатель-опто-вик; таинственный вымогатель. Субъект-лицо и субъект-организация – часть и целое: лидер мелкой тагильской преступной группировки Шуба. Принадлежность к организованной группе субъектов – залог достижения искомого результата. Отсюда формулалиио + организация, например: Киборг, самый опасный из тагильской банды; полковник Косарев, Федеральная служба безопасности. Здесь формульность – это типовая сочетаемость стандартных наименований различных субъектов. Наименование субъекта регулярно занимает в предложении позицию подлежащего: Местная мафия решила это дело взять под свой контроль; Приехали двое охранников, соблазненные возможностью срубить легкую деньгу; Бывалые химики не станут бродить наугад, а отправятся в самые перспективные места <…> Туда же рано или поздно могут подтянуться бригады черных геологов. Персонализированные субъекты не имеют имен и фамилий, а лишь прозвища: Кентавр, Киборг, Шуба, Барс, Дыба, Двужильный, Рыжий Кот, Жвачный Бык, Цепной Пес. Полное имя и фамилия главного героя появляются лишь при описании его официальных контактов. Представители милиции и ФСБ, а также малочисленные женские персонажи кличками не наделяются. Прозвище нивелирует личностные параметры субъекта-лица, изображаемого автором схематически, как некая функция. Индивидуальность редуцируется и с помощью внешних деталей. Деталь сопровождает появление данного лица в различных эпизодах повествования, выступая как коллективная примета. Например, спортивный костюм – это примета лиц, принадлежащих мелкой шпане; кожаные куртки – примета бандитов «покруче»; лесная амуниция – примета браконьеров. Эти лица, за редким исключением, не имеют ни имен, ни прозвищ: (появился) слабак в спортивных штанах; (Вовец) узнал двух охотников, сидевших к нему спиной. Среди спортивных костюмов они выделялись своей лесной амуницией; Из джипа вышли двое в кожаных куртках. Приметы отдельного субъекта-лица не отличаются от коллективных примет: в качестве последних выступает деталь одежды, украшение – лишь в одном случае – в соединении с особым типом выражения лица: Главаря банды Вовец определил с первого взгляда. Кепку с такой помпезной кокардой рядовой «бык» вряд ли посмел напялить; Бульдогообразный малый с цепкой на шее. Приметой-сопроводителем субъекта может служить указание на дефект лица: обладатель перебитого носа; Горло резал рябой Барсук. Формульность. или употребление кратких словесных выражений, определений, усиливается, как уже было отмечено, повторами, допускающими усечение или расширение. Субъект опознается именно по шаблонной формуле: На склоне Изумрудной горы замелькали цветные спортивные костюмы; А напротив «уазика» остановился пыльный «москвичонок», из которого… горохом посыпались парни в спортивных костюмах, разогретые алкоголем; Синтетический спортивный костюм… сыграл дурную шутку со своим хозяином. Он расплавился от жара, правда, неравномерно. Формульное, функционально-схематическое представление персонажей, их уравнивание, которое происходит не только с помощью прозвищ, но проявляется также в сходных мотивациях поступков (стремление к обогащению объединяет всех), поверхностной эмоциональности (эмоция персонажа – это лишь сиюминутная событийная реакция, но не глубокое душевное переживание), отсутствии моральных принципов – приметы поэтики низкого. Речевые жанроспецифические средства. Жанр боевика предполагает изображение сменяющих друг друга конфликтных столкновений, которые разрешаются с помощью физической или военной силы. Такие картины занимают основное пространство текста. Высокой активностью обладает жанрообразуюший глагол ударить и близкие по значению глаголы, обозначающие силу, интенсивность направленного физического действия. Глагол ударить употребляется в словарном языковом значении ‘нанести удар кому-нибудь’. Удар по живому (человеку или животному) описывается в границах неопределенно-личных и безличных предложений. Удар наносится неожиданно и неизвестно кем. В предложении может отсутствовать объект. В этом случае важен сам процесс нанесения какой-либо разновидности удара: чтобы ударить, необходимо было разворачиваться на ходу. Объектная позиция замещается именем собственным – в том случае, если вслед за ударом следует телесное повреждение, прекращающее жизнь человека, приводящее к насильственной смерти персонажа, выбывающего из крупной мужской игры: Кожевникова ударили по голове, оглушив, потом оттащили в яму и перерезали горло. Особое внимание автор уделяет зоне нанесения удара: ударили в лицо; ударили в лоб. Неопределенно-личное предложение нередко уточняется творительным орудийным: ударили… железякой по ногам; его (шофера) ломиком ударили <…> тагильская братва с такими ездит. Действие по глаголу ударить обозначается однокоренным существительным. Автор использует не только объектные уточнители, но и прилагательные, характеризующие силу и беспощадность удара: жестокий удар по печени оборвал его излияния[4]', Хлесткий удар в лоб опрокинул Шубу, Вовец услышал гулкий удар. Удар сшибает человека, делает его беспомощным: Удар оказался столь силен, что Ченшина буквально прибило к земле [5]; Удар ногой в грудь швырнул его на землю. Орудие нанесения удара – это, как правило, подручный рабочий инструмент (стальной ломик, обушок, стальной прутик, черенок лопаты и др.): Затылок разбит ударом тяжелого предмета малой площади… При отсутствии тяжелого предмета удар наносят ногой: Следующий удар Вовец нанес каблуком по кулаку, сжимающему ломик. В данном случае удар ногой упреждает удар металлическим инструментом. В тексте есть описание жестокого умерщвления животного: …сооружали пасти, давившие пушных зверей тяжелыми деревянными плахами, череканы и куланки, разбивавшие головы животных ударом колотушки сверху. Данная технология затем используется главным героем для уничтожения преследователей, к которым он относится как к животным. Глагол ударить в тексте варьируется с помощью языковых синонимов, характеризующихся низкой стилистической окраской. В их числе: огреть, врезать, крошить, колбасить, метелить, молотить, рубить (ср.: нанести удар / наносить удары), а также группа глаголов мгновенного действия: хлобыстнуть, двинуть, садануть, пнуть, ткнуть, толкнуть, метнуть, стукнуть, давнуть, тюкнуть. Одноразовый / неожиданный удар обозначается глаголами с суффиксом – ну: пнул его в колено; Ванька-Басмач двинул Клима по голове', Вовец… вернулся с большущим каменюкой, саданул по железу; Пес толкнул Вовца в спину, давнул ногой на груды, стукнул кулаком по спине; ткнул Сержа стволом винтовки в солнечное сплетение. Неоднократно употребляется глагол тюкнуть в соединении с объектными наименованиями живого и неживого: тюкнул тупым байком в темный затылок; одного молодца по кумполу тюкнул; хлобыстнул его по спине; (человек) тюкнул ствол ружья в груды, тюкнул острым клювом обушка в борт «Москвича». Глагол пнуть употребляется параллельно с формой несовершенного вида и однокоренным существительным: пнул тяжелым ботинком', принялись с остервенением пинать поверженного врага.; ср.: получил крепкий пинок под зад. Неоднократно употребляется просторечный глагол врезать, обозначающий силу злобного удара – как без объекта, так и с объектом: А я как врежу, (пацаны) как врежут, Цепной Пес внезапно врезал Вовцу ногой по икре; ему в живот врезали прикладом; ружьем мне по лицу как врежет; врезал в солнечное сплетение. Место удара всегда оказывается уязвимым, а сам удар неожиданно болезненным. Глаголы несовершенного вида с семой ‘ударить’ используются для обозначения множественных ударов, их многократности: этих крутых пацанов не семь-восемь человек метелило, а всего двое; подвыпившие парни молотили руками и ногами пьяных мужиков; Хитник с подбитым глазом… рубил замки наручников. В одном линейном контексте могут употребляться несколько глаголов, изображающих удары по живому: Один тут же пнул Клима в бок тяжелым ботинком, потом наступил на руку, вдавил в землю. Ср.: Ченшин… выбил из ослабевших рук Клима ружье и завладел им. Потом пнул упавшего Сержа в живот. Через минуту метелили всех четверых. Серж успел одному бойцу разбить бутылкой голову. В ряде случаев для описания удара (ударов) автор использует устойчивые сочетания: дать в морду; в глаз кулаком засветил; удар под дых; удары сыпались градом. Несмотря на то что персонажи В. Мясникова стараются бить по больному месту, чтобы на время парализовать противника или убить его, эмоциональные переживания самого физического столкновения и его последствий в тексте отсутствуют. Страдание, раскаяние, сожаление исключаются из сферы персонажа, не способного к эмоциональным переживаниям или рационально исключающего эти переживания за ненадобностью: Отморозку один закон – кулак. Автор избегает употребления метафор, стремясь нарисовать реальную картину по схеме: кого – в какое место – чем – как – ударяют; какие (физические) последствия – удар – имеет. Эта схематичность – еще одна грань формульности текста массовой литературы. Характерна редукция субъекта ударяющего: не важно – Шуба ударил или Шубу ударили. Важно показать, как больно ударили: по печени, в живот, по куполу. Задача автора – вызвать острое ощущение, пощекотать нервы читателя. Д.Н. Шмелев говорит о том, что писателем «общеязыковые средства используются для создания индивидуально-неповторимой образной структуры конкретного произведения» [Шмелев 1964: 16]. Мы вынуждены признать, что индивидуально-неповторимая образность в многочисленных эпизодах нанесения удара отсутствует. Можно предположить, что автор боевика мыслит не образами, а стереотипами, которые он калькирует из кино-, телеисточников и тиражирует с помощью однотипных вербальных схем. Жанрообразуюшими средствами являются слова и выражения. поддерживающие мотив крови. В анализируемом боевике рассказывается о необъявленной кровавой борьбе за изумруды. Жажда крови изображается автором как некий мужской инстинкт, который соединяется с желанием помучить, покуражиться, поглумиться, поиздеваться над жертвой. Ср.: вкус крови; бандиты сегодня уже попробовали крови; каким-то кретинам хочется напиться его крови. Вкус крови – это и физическое ощущение, возникающее во рту, и ощущение собственного поражения и опасности: почувствовать вкус крови во рту. Автор противопоставляет животную радость предвкушения чужой крови и ужас ощущения собственной крови во рту: кровавая слюна; чуть не захлебнулся кровью, наполнившей рот. Кровь вызывает отвращение: Кровавые мясные лохмотья лежали на черном бревне, из них торчало плоское белое ребрышко, точнее обломок его. Вовца от этого натюрморта еще больше затошнило. Обращает на себя внимание цинизм автора. Переносное употребление слова натюрморт (фр. nature morte – мертвая природа) подчеркивает ненужность мертвого тела, вызывающего лишь дурноту, но не сердечную эмоцию. Ср.: На губах Клима вскипели лопнул кровавый пузырь. Персонажи В. Мясникова способны самозабвенно наслаждаться видом крови: Увлеченные кровавым зрелищем, они (парни) не заметили, как к ним сзади подобрался Серж и схватил винтовку. Граненый наконечник с глухим ударом вонзился в верхнюю плаху запруды. Инстинктивная жажда вкуса крови человеком и животным отождествляется:… (овчарке) не терпелось почувствовать вкус горячей и соленой крови. Кровь непосредственно связана с насилием, убийством и поэтому открывает возможность шантажа. Отсюда появление устойчивого сочетания повязать кровью, маркирующего нравы преступного мира:… (Шубе) требовалось укрепить свой авторитет, взбодрить команду и повязать ее огнем и кровью; Шуба хотел повязать своих людей кровью. Быть обвиненным в причастности к низкому, недостойному, коварному убийству никто не желает, поэтому стремится подставить, вовлечь в кровавую бойню другого (других): кровь, убийство, обман, предательство, трусость, коварство оказываются в одном ряду: Сам он (Ченшин) не будет пачкать руки чужой кровью; он (Ченшин) специально подставил этих дураков, чтобы противник замарался кровью. Обилие кровавых сцен в их полном отвлечении от мира чувств – свидетельство того, что автор ориентируется на читателя с низким интеллектом и неразвитыми эмоциями. Нервное возбуждение драки, многочисленные побоища переходят в войну. Слова группы «война» также выступают как средства жанрообразуюшие: война, атака, атаковать, битва, нападение, напасть/нападать, громить, налет, схватка, наступление, взрыв, взрывать, пожар, поджечь и др. Отдельную подгруппу составляют наименования холодного и огнестрельного оружия: кастет, наточенный нож, саперная лопатка; газовый пистолет, пистолет, винтовка, ружье, охотничье ружье, дробовое ружье, нарезной карабин, «Калашников», «Ремингтон»; наименования самодельного оружия: самострел, арбалет, обрез и др. Особо автором выделяются взрывные устройства: граната, бомба, пироксилиновая шашка для взрывных работ, бикфордов шнур и др. Наименования предназначенных для нападения подручных средств и огнестрельного оружия соединяются в перечислительном однородном ряду: Одиннадцать человек вооружились клюшками для хоккея с мячом, ножами, любимыми блестящими ломиками, обрезами и малокалиберными самодельными пистолетами. У каждого в руке что-то весомое. К нападению готовятся, как на настоящей войне; на конкурента по нелегальному бизнесу нападают, как на врага, которого следует уничтожить: Сегодня Ченшин собирался вести отряд громить псевдолесорубскую делянку ЦИКа; Шуба с радостью кинет банду на главного своего врага; шубинские пацаны двинулись в атаку; Шуба вел свою потрепанную банду на штурм строящейся шахты <…> пьяные орлы настроились на схватку. «Военачальники» (предводитель мелкой преступной группировки, бывший следователь прокуратуры, хитник) и «их люди» в мирное время живут, как на фронте: Я эту выходку рассматриваю как начало войны; атаковать базу конкурентов; бросились в атаку, битва закончилась. Автор эстетизирует силу и красоту пылающего огня. Поджог – распространенное средство, используемое в войне за изумруды: пыхнул зажигалкой <…> взвилось бело-голубое сияние, потом полыхнуло так, что Вовец кубарем вкатился под деревянное днище вагончика; Ср.: пылала сама земля; гулкое желтое пламя; огненный шквал; пламя быстро объяло свежие крепи. Изображение многочисленных убийств как войны укрупняет событийный план повествования, лишенного даже поверхностного психологизма. «Леденящие кровь» подробности последствий побоища заставляют содрогнуться, но чувств не задевают: Из левого, рефлекторно зажмуренного глаза (Барсука), торчал пятнадцатисантиметровый кусок стального прута. Правый глаз был широко открыт и полон удивления. Расшитая бейсболка упала с головы. Ошарашенный Шуба машинально поднял ее и попробовал надеть обратно, словно опасался, что покойнику голову солнышко напечет. Но кепочка снова свалилась. И только тут до Шубы окончательно дошло, что Барсук прижмурился навсегда. Приведенный фрагмент представляет собой несобственно прямую речь. Так, словосочетание зажмуренные глаза принадлежит голосу автора; глагол прижмуриться – голосу персонажа, а неспособность к сопереживанию и психологическому анализу сближает автора и персонажа. Преступное лишение жизни людей остается без наказания. Мотив концы в воду конкретизируется смыслами «глубина»,»темнота» и логически завершает развитие каждого эпизода, связанного с уничтожением, убийством: Карьер, лес, озеро, болото – и все концы покойник уносит в воду. От трупов избавляются легко и деловито, без тени страха: – Какие проблемы? – пожал плечами Ченшин. – Концы в воду, вспомни народную мудрость. Побросайте в пруд (погибших), пусть плавают. Надо камушками снабдить, чтоб лучше пырялось;…пусть лучше найдут на бережке как жертву водной катастрофы, и никаких лишних вопросов (об убитом рэкетире); …рэкетиры хотят представить все происшествие как несчастный случай, природную катастрофу; Один из пацанов получил указание отогнать «уазик» с убитым мужиком как можно дальше в лес, в какую-нибудь ложбину; Труп, спрятанный в сарае, они под вечер загрузили в тракторную тележку, завалили ветками… и отвезли в маленький карьер. Он находился в километре от Крутихи <…> Вся деревня стаскивала сюда разный мусор и всякую дрянь. Здесь и нашел вечный покой браконьер по кличке Двужильный. Из приведенных и подобных эпизодов извлекается стандартная цепочка хода мысли (убить конкурента – уничтожить улики – завладеть богатством), исключающая наличие моральных принципов. Писатель, разрабатывающий подобную схему, может рассчитывать лишь на интерес читателя с заниженными нравственными требованиями к человеческим отношениям. Текст характеризуется картинной безобразной образностью. Так, жесткая реальность кровавых сцен производит впечатление фактографичности. Отсутствие художественной условности стереотипизирует эти картины (похожие одна на другую). В памяти не остается ни одна из них. Скорее, происходит их объединение, слияние. Образное средство, наличие которого обращает на себя внимание, – сравнение. Сравнение в тексте выполняет жанрообразуюшую функцию. С помощью развернутого сравнения поддерживается воспроизведение эпизодов войны в ее криминальнорегиональном варианте. Так, сравнение используется при описании взрыва. Мощность взрыва сравнивается с бушующим океаном. Чувствуя стандартность такого сопоставления, автор насыщает его деталями, характеризующими степень нанесенного взрывом ущерба: …пироксилиновая шашка… остановилась и рванула <…> словно волна могучего океанского прибоя, смывающая все на своем пути, клубящийся вал крутил пылающие деревянные обломки крепей и вырванные бревна-стойки, до того подпиравшие кровлю. Группировка, нелегально занимающаяся добычей драгоценных камней, сравнивается с оккупантами. Такое сравнение подготавливает ожидание очередного столкновения с конкурирующей группировкой, ибо оккупанты всегда встречают сопротивление: Арендаторы хозяйничали на делянке, как оккупанты на вражеской территории <…> они уже не притворялись лесорубами, а приступили к разработке недр. Сравнение, поддерживающее мотив крови, «опредмечивает» человеческую жизнь и, следовательно, обесценивает ее: …темнокрасные сгустки свернувшейся крови, словно комки протертой свеклы, лежали на земле. Сравнение выступает в функции образного сопроводителя мотива убийства по заказу. Так, бывший следователь прокуратуры, ставший наемным убийцей, впадает в эйфорию, неестественность которой не ощущается в общем контексте. Сравнение изображает предвкушение радости легкого убийства (человека так же просто ухлопать, как муху): Человека по имени Иван, а по фамилии Кацман, <…> этого ухаря-еврея, уроженца Удмуртии, до женитьбы носившего фамилию Козлов, и надо было ухлопать <…> Ченшин засмеялся <…> им овладело какое-то ненормальное веселое настроение, словно на дискотеку[6] собирался. Конвульсии поверженного врага созерцают – ‘рассматривают, пассивно наблюдают’, даже не вздрагивая: Вовец продолжал созерцание тупой физиономии врага. Тот… дернулся, заозирался, и глаза стали смотреть в разные стороны, как зайцы. Сравнения поддерживают субъектную структуру текста, воспроизводят низменность сферы жизни и смерти персонажей. Вторая часть сравнения переводит объект из сферы человеческой в предметностную (ненужная вещь, отбросы) или зоосемическую (символика низкого) семантические сферы: Косарев оставил его (Вовца) здесь слишком легко, словно сбросил с плеча старую телогрейку; – Я неистребим и вечен, как русский таракан. Меня и дуст не берет; Ревущая волна подхватила остатки костра и всех, кто здесь находился, и смыла, как дерьмо в унитазе; – Брось, чинарик, – бушевал Вовец. – Порву, как бутерброд, гнида!; Хозяин, распластавшийся на земле, словно обожравшаяся жаба… кряхтел, тяжело отдуваясь. Охарактеризованные речевые жанрообразующие элементы выступают как средства создания поэтики низкого. Лингвокультурологическая критика текста. Анализ проводится с учетом разграничения речи автора и речи персонажей. Необходимо отметить, что текст перегружен отступлениями от языковой нормы, которые встречаются в речи автора. Прокомментируем несколько очевидных примеров. Из двери спрыгнул человек. Глагол спрыгнуть, реализующий значение ‘прыгнуть сверху вниз’, употребляется с предлогом с, но не с предлогом из. Нарушение предложно-падежного и падежного управления встречаем и в других случаях. Например: ударился в гладкое железо; За неторопливым разговором скромно распили поллитру «Московской». Предложно-падежное сочетание в отдельных случаях немотивированно расширяет грамматические возможности глагола: Бывшие братские республики стремительно разбежались из Советского Союза. Автор неправильно употребляет падежное окончание существительного: над поясной резинкой спортивных шароваров (вместо шаровар); произвольно заменяет род существительного: в кепи, расшитой (вместо – ср. р. – в кепи, расшитом) позументами. Словоупотребление нередко характеризуется неточностью. Например, в авторской речи используются нелитературные приставочные глаголы: Вовец осторожно, стараясь не вскользнуть-ся, поднялся; Стрелок упал с крыши, но удачно, ничего из костей не сломал, только лицо немного обшкарябал. В данном предложении грамматическая ошибка усиливает впечатление нелитературности. Слово здорово автор неоправданно употребляет в просторечном значении – ‘в значительной степени’: Светло-зеленые изумруды здорово отличались от привычных балышевских. Приобретает ярко просторечную окраску вся фраза, насыщенная просторечными элементами: Обломочки и прочая мелкота здорово посекли голую спину. Встречается неоправданное расширительное употребление значения: Он прекрасно понимал, кто автор фейерверка. Неточность лексического отбора создает ложную образность: Его потная морда дебила сияла животным предвкушением. Источник нарушения лексической точности – неудачные авторские новообразования, как, например, слово заполиэтилененный, предполагающее наличие производящего глагола, которого нет в языке: заполиэтилененные кругляши. Писатель игнорирует неблагозвучие слова, его громоздкость: Почти весь пироксилин, надежно заполиэтилененный, Серж сложил в начале штольни. В тексте встречаются неудачные паронимические новации: В таком ознобном состоянии (Вовец) готовил завтрак. Неточность речи соседствует с отступлением от логичности. Например, в одном синтаксически однородном ряду объединяются логически неоднородные понятия: Народ быстро и единогласно принял решение бороться с хищениями. Очевидна стилистическая неуместность книжных вкраплений: Тот, кто находился снаружи, не удостоился счастья лицезреть грозную красоту взрыва. Приведенные в качестве примеров (количество последних можно увеличить) ошибки и недочеты в зоне авторской речи свидетельствуют о низком уровне языковой компетенции автора. Текст изобилует профессионализмами, отражающими специфику горного дела: самоцветная жила, обвалившиеся шурфы, транспортерная лента, подъемник с водой, каелка, железные базы, амфиболиты, порфириты, интрузивные дуниты, преобразованные в серпентиниты и др. В речи персонажа профессионализм может. Употребляться без пояснений, наряду с общеупотребительной лексикой: – Гилогенные ультраосновные породы локализованы в замковых частях складок и осложнены; На востоке и северо-востоке обозначены слабые проявления слюдита с незначительным проявлением бериллов. Аналогичный способ введения профессионализма в текст наблюдается и в собственно авторской речи: Он (Вовец) сам сделал этот инструмент из хорошей стали на заводе: отфрезеровал, снял фаски, шлифанул поверхности… Обушок представлял комбинацию молотка и мощного долота. Значения профессионализмов могут поясняться. Так, горняк Вовец объясняет своим друзьям отличие штольни от шахты: – Вовец, мы нашли изумрудную шахту. – Это не шахта, а штольня. Шахта имеет вид вертикального колодца, а штольня проходит горизонтально с поверхности земли до залежи[7] полезного ископаемого. Использование профессионализмов по типу вкрапления или в составе фрагментов связной профессиональной речи персонажей способствует реализации типовой для текстов массовой литературы интенции автора: «убедить читателя в достоверности изображаемого» [Хализев 1999: 130]. Вместе с тем отсутствие пояснений узкоспециальных значений приводит к неясности речи, снижает ее понятность. Еще одна типовая для языка текстов массовой литературы черта – их клишированность. способствующая быстрому неаналитическому восприятию читателем написанного. В. Мясников активно употребляет газетные клише. В отвлечении от текста романа клишированные фрагменты можно определить как цитаты, извлеченные из газет разного времени (советского и постсоветского). Например: …малахитовую нишу на уральском рынке камне-самоцветного сырья в основном заполнял малахит из Заира; Как всякий нормальный советскийрабочий, воспитанный в коллективе коммунистического труда, он не испытывал ни малейших угрызений совести, поскольку советский трудящийся на производстве не ворует, а компенсирует недоданную родным государством зарплату… Кентавр взвалил на себя тяжкие обязанности генерального директора; Предпочтение отдавалось сложившимся коллективам с… наработками. Клишируется речь персонажа, например, референта банка «Евразия»: – Лицензия на работу с золотовалютными ценностями у банка есть, но необработанные драгоценные камни, тем более у частных лиц, покупать нельзя. Это незаконно. Так же как и добыча изумрудов частными лицами. Стандарт служит средством профессиональной характеристики персонажа. Например, полковник ФСБ Косарев лишь частично деформирует известный афоризм Дзержинского: – У чекиста должны быть холодная голова, горячее сердце и крепкая печень (эпизод в ресторане). Ср. реплику того же персонажа: – Васильев вскоре трагически погиб… на боевом посту. В тексте немало штампов – образных выражений, утративших выразительность и «дающих при восприятии негативный стилистико-смысловой эффект» [Костомаров 1971: 202]. Например: Вовец весь клокотал от ярости и ненависти; (рэкетир) уверовал в свое всесилие и несокрушимость. Внутренняя речь главного героя строится как цепочка штампов: Он должен был поднять свой отцовский авторитет, показать сыну, на что способен настоящий мужчина, и удовлетворить собственное чувство мести, унять гложущее ощущение униженности и вины <…> Позор следует смыть. Изобилуют красивостями штампованные описания природы: Выбравшись из холодного подземного мрака на белый свет, полный птичьего гомона, лесных ароматов и солнечных лучей, лишний раз убедились, что жизнь прекрасна; За ним блестело зеркало чистой воды; Голубой прозрачный дымок сползал по склону Изумрудной горы, клочковато цеплялся за колючие сосновые лапы; Вовец… находился на том месте, где погиб капитан Кожевников. Но сейчас здесь не оказалось его бездыханного тела. Писатель оперативно внедряет в текст новые стандарты, отражающие шаблонные цепочки хода мысли персонажей. Вовец Адмиралу [по поводу переживаний, связанных с убийством человека]: – Вот интеллигент хренов! Когда боеголовки ядерныерассчитывал, небось не комплексовал, что полпланеты выжечь может, а тут вон какую достоевщину развел! Студент Раскольников, едрена мать\ Вовец сыну: – …когда я от следователя поеду, ко мне в электричке подсядут семеро в кожаных куртках, дружески попросят выйти в тамбур, а домой я попаду уже в шестиугольном ящике. Единственная героиня романа Валентина так объясняет Вовцу неожиданность любовного порыва: – Я сходила к подружке, она психолог и занимается как раз семейными проблемами. Все ей рассказала, и она говорит, что мы идеальная пара <…> так что с сегодняшнего дня будем жить вместе. Целый ряд кратких банальных суждений персонажей не что иное, как расхожие циничные жизненные установки, свидетельствующие об отсутствии нравственных принципов, намеренном игнорировании этических норм: – Ограбить грабителя – это не зазорно, даже почетно в глазах многих граждан; – Главное достоинство мужчины – что? Деньги! У настоящего мужчины – настоящие деньги!; – Зачем ишачить, если незападло шакалить?; – Я чо, лох? Пусть лохи с чеченами бодаются. Обновленные и новые шаблоны встречаются и в авторской речи. Например: Вовец был патриотом России… сердцем понимал, что значит – за державу обидно; Мысль о неожиданном богатстве легко завладевает людьми; Он (Шуба) ввязался в какие-то сомнительные дела на чужих территориях <…> перестал вносить деньги в общак <…> Такой человек не мог далее занимать руководящую должность в криминальных структурах. Стереотипы и штампы редуцируют авторское начало. В то же время они упрощают восприятие текста массовым читателем. Не отличаются оригинальностью описания трупов. В. Мясников создает стандартные схемы таких описаний, которые воспринимаются как кальки с экранных образцов (кино-, телебоевиков). Описание предсмертных конвульсий: Он (Двужильный) упал в борозду между грядок и судорожно задергался в долгой агонии. Стандартность сочетается с натуралистичностью, как, например, в описаниях, центром которых является мертвый рот и/или глаза: В песке лежал мертвый Бык. Выпученные глаза остекленели, и тупое лицо сделалось еще тупей. Рот был открыт, и в нем поблескивала вода; Глаза (Шубы) вылезли из орбит, посиневший язык был прикушен до крови, и по нему ползали большие зеленые мухи; В глазных отверстиях колыхалась сварившаяся кровяная пенка. Ср. также описание внутренностей человека: Одному так все кишки выдавило, смотреть тошно; Один из бойцов сидел на земле с белым, как свежая простыня, лицом и обеими руками удерживал расползавшийся живот <…> внутренние органы так и лезли наружу, особенно кишки. Натуралистические описания трупов, выполняющие жанрообразующую функцию, увеличиваются по мере развертывания повествования, вызвают брезгливость, отвращение, ужас, но не сочувствие, сопереживание. Не случайно «программное» суждение одного из охотников за изумрудами: – …раз уже они такие бараны, что дали себя замочить, туда им и дорога. Натурализм – яркая примета поэтики низкого. Общая черта поэтики низкого – намеренная вульгаризация текста – проявляется прежде всего в жаргонизации языка. В тексте употребляются единицы общего жаргона, т. е. «пласта современного русского жаргона, который, не являясь принадлежностью отдельных социальных групп, с достаточно высокой частотностью встречается в языке средств массовой информации и употребляется (или, по крайней мере, понимается) всеми жителями большого города, в частности образованными носителями русского языка» [Ермакова и др. 1999: IV]. Многие из этих единиц сохраняют связь с социальным языком, из которого они пришли в общий язык, перестав быть узкожаргонными номинациями. Например, употребляемый автором глагол дембельнуться ассоциируется с армейским жаргоном; существительное общак – с криминальным жаргоном; глагол балдеть – с молодежным жаргоном и др. Подобные общежаргонные слова не требуют специальных пояснений, в отличие от не ставших общеупотребительными слов из профессиональных и социальных жаргонов. Профессиональные жаргонизмы в тексте романа не всегда поясняются. Так, существительное деды известно в значении ‘старослужащие’ (из армейского жаргона). В романе оно выступает в профессиональном значении, которое не поясняется: Деды откалывали изрядные глыбы породы. Одно из тематических слов текста, зафиксированное в жаргоне горняков, при первом употреблении не поясняется, но в дальнейшем повествовании получает толкование: Этот голый отвал возле своего дома можно из окошка контролировать, а по лесным дорогам хиту гонять – дохлое дело (в речи автора без пояснений). Ср.: В сносках книг о жизни старого Урала поясняется, что хит – это хищническая добыча камней-самоцветов и золота. А хитники иногда так прямо и называются – хищники (в авторской речи). Автор включает в текст специальный лингвокультурологический комментарий, романтизирующий хитников: …в отличие от «дедов», хитник конца двадцатого века не только работящ, но и образован, интеллигентен и эстетически воспитан. Он не просто горщик-добытчик, но еще и огранщик, камнерез и дизайнер <…> Шпионскими методами он добывает информацию о перспективных залежах, словно диверсант, проникает на охраняемые территории и в замурованные шахты. Великий конспиратор, он умело скрывает свои богатства, собирая образцы, достойные лучших музеев мира. И никакая милиция, никакие рэкетиры не смогут его притормозить – квалификации не хватит выследить. Вульгаризация здесь проявляется не в самом употреблении однокоренных жаргонизмов хит, хита, хитник, а прежде всего – в упрощении и опошлении ментально значимого понятия интеллигентный, которое произвольно совмещается с возможностью хищения. Героизацию стремления к обладанию нечестно нажитым богатством также можно оценить как вульгарную. Не следует преуменьшать общекультурной опасности подобных интерпретаций: в соответствии с лингвоспецифической семантикой слов данной группы интеллигентный человек не может быть расхитителем государственных богатств. Сдвиг в культурных коннотациях, подобный данному, оказывает отрицательное влияние на массовое сознание. Еще одна грань вульгаризации языка романа средствами жаргонизмов – стилизация жаргонной речи без строгого ее соотнесения с социальными ролями персонажей. Пошлостью, грубостью, упрощенностью отмечена речь персонажа – независимо от его образования, профессии, жизненного опыта. Персонажи В. Мясникова стремятся вырваться из полиглоссии, замкнуть языковую деятельность информационно недостаточным жаргонным кольцом. Ср.: – О чем базар, пацаны? Двести баксов посылаю, и поехали. Держи капусту, братан, и отпирай тачку. Видишь, пацаны в травматологию хотят? (речь семнадцатилетнего парнишки, состоящего в банде); – Лохи полные, даже от армии закосить не могут (суждение об израильтянах эмигранта Вани Кацмана, скупающего оптом уральские изумруды); – Короче, блин! Щас идем и мочим всех, кто попадет. Пацаны, конкретно! Жгем на хрен все до полного нуля. А кто и что – это Колян сейчас обрисует. Короче, братва, не вздрагивай! (реплика-приказ Шубы, который, как отмечает автор, десять лет парился на нарах, а сейчас начал входить в авторитет)', – А этих тагильских долбаков полезно хайлом об тэйбл мочкнуть, чтоб мышей ловили, а не водку жрали на посту (реплика Вершинина – психолога, кандидата психологических наук, содержащая итоговый вывод о проведенной им аналитической работе); – Конечно, зачем ишачить, если незападло шакалить? (реплика главного героя – человека с высшим образованием). Жаргонная речь наполняется низкими коннотациями, вытесняющими интеллектуальное начало коммуникации: – Гаси его, козла! Ср. также: – Мочи на месте! – Капец, сливай воду! Звериные эмоции особенно ярко проявляются в грубых репликах, выражающих крайнюю степень досады, угрозу, оскорбление, пренебрежение, ненависть. Лексический репертуар инвектив невелик: – Хрен знает, что за народ! – Лежать, падла! – Вали на хрен! – Я тебя, паскуда, убью! – Суки! Падлы! – Сволочи, сволочи, твари… – Даже курить не оставили, паскуды! – Твари! Падлы! Всех поубиваю! Порву, как тапочки! Сам факт употребления писателем жаргонизмов и грубой нелитературной лексики не является объектом лингвокультурологической критики. Вместе с тем необходимо отметить, что в общенародном языке жаргонизмы маркируются как «социально ориентированные единицы» [Крысин 2003: 97]. Утрата социальной маркированности в языковой ткани текста, с одной стороны, резко уменьшает стилистическую контрастность жаргонизма как средства ограниченного употребления, с другой стороны, уравнивает роли персонажей, сужает языковые возможности описания социально-психологических отношений между отдельными людьми, возможности интерпретации человеческих интенций. Экспансия грубо-просторечной и жаргонной лексики уравнивает автора с читателем, некритично принимающим характерную для нашего времени криминализацию языка, его деинтеллектуализацию. Поскольку отмеченный языковой процесс является общим, прямолинейная его репродукция в художественном тексте уничтожает авторское начало [Хализев 1999: 131]. Мы обратили особое внимание на те языковые особенности анализируемого текста, которые отражают разные грани поэтики низкого и одновременно помогают уточнить понимание термина «массовая литература» в аспекте категорий автора и читателя. ПОДВЕДЕМ ИТОГИ. Фабула романа основана на истории преодоления главным героем внешних препятствий, разворачивающихся в ходе войны криминальных, государственных структур и отдельных частных лиц за богатства уральских недр. Целью борьбы героя оказывается личное обогащение его самого и нескольких близких ему людей, ограбленных государством в процессе капитализации общества. Действие происходит на фоне рассказа об особенностях горного дела на Урале, формах и способах добычи, переработки, продажи драгоценных камней. В основе конфликта лежит столкновение героя – носителя строго определенных правил поведения, присущих настоящим мужчинам, – и нарушителей моральных ценностей, не выдержавших тотальной капитализации общества. Конфликту придает правдоподобие легко узнаваемый предметный ряд, локализованный в конкретном времени (середина 1990-х) и пространстве (Средний Урал). Главный герой представляет собой образец мужественности: он физически привлекателен и силен, умен, собран. Второстепенные герои представляют собой клишированные типажи – «настоящей женщины», «интеллигента-технаря», «оступившегося подростка», «деляги», «бандита» и т. п. Эти типажи легко опознаются читателем. Последнее облегчает восприятие текста, позволяет полностью сосредоточиться на фабуле. Боевик поддерживает уверенность читателя в такой организации миропорядка, где коррумпированному государству и распоясавшимся криминальным структурам может противостоять мужественный, готовый идти до конца в отстаивании своих интересов одиночка. Если спроецировать язык текста на современную языковую ситуацию, то можно заметить, что в тексте реализуются тенденции, связанные с такими гранями либерализации русского языка, как его вульгаризация, активизация низкого (жаргонного и грубо-просторечного пластов нелитературного языка), редукция высокого (даже при описании человеческих утрат), детабуирование (натуралистические описания изувеченного человеческого тела). Текст написан небрежно. В авторской речи встречаются грамматические ошибки и лексические неточности. Нарушается стилистическая уместность речи, ясность и чистота. Текст характеризуется клишированностью. В нем используются газетные и канцелярские клише, штампы, отдельные новые стандарты речевого поведения и интеллектуально поверхностные стандартные цепочки хода мысли, отличающиеся сходством вербального оформления. Автор склонен к употреблению кратких шаблонных выражений (формул) и стандартных соединений этих формул, выступающих в функции опознавательных знаков типовых субъектов и типовых ситуаций. Схематизм в изображении персонажей сочетается с «выравниванием» их речевых партий, не различающихся мерой жаргонности, грубости, типами вербальной рефлексии. Персонаж изображается в отвлечении от внутреннего мира, личностных эмоционально-нравственных переживаний. Натурализм, фактографичность, прямая оценочность подменяют индивидуальную образность и вытесняют художественную условность. Автор боевика обнаруживает безразличие к культурным традициям и ценностям. Им нет места в жестоком мире охотников за изумрудами. Личное обогащение – вот ценность, притягивающая к себе все низкое. Отбор и организация речевых жанрообразующих языковых средств свидетельствуют об отсутствии свойственного русской литературе психологизма. Так, глагол ударить и его стилистические синонимы используются для описания самого удара – его силы, места нанесения удара, меры неожиданности, степени физического ущерба, но не эмоционального состояния/переживания субъектов физического столкновения. Языковые средства изображения кровавых вооруженных схваток, заказных убийств, поджогов и взрывов служат для создания сцен, представляющих собой вербальные аналоги (кальки) кино-, видеообразцов. Зададимся вопросом: предназначены ли тексты боевиков для широких масс, широких кругов читателей? Представляется, что в данном случае можно говорить о групповом характеризованном типе читателя. Это должен быть человек, некритически относящийся к языковой норме и качествам хорошей речи, принимающий низкое как естественную среду обитания, не способный относиться к произведению словесности как эстетическому объекту или не воспринимающий эстетический критерий в качестве обязательного для литературного произведения; предпочитающий суровую «правду жизни» вымыслу, факт и стандарт – метафоре-загадке; не имеющий навыка декодирования текста и поэтому на веру принимающий простоту изображаемого в грубых и циничных формах проявления, позволяющих испытать острые ощущения. Автор стремится к созданию острых ощущений. Эстетический и психологический результаты читательского восприятия текста не предусмотрены авторской стратегией. Основной источник. Мясников В. Изумруд – камень смерти. М.: ЭКСМО, 1999.