Глава 21. Любовь Толстолапого.

8–9 августа 2001 года.

Потом, спустя месяцы и годы, Сучье Вымя вспоминал происшедшее одновременно с восторгом и с ужасом. И уж конечно, с чувством освобождения, как поворотный момент своей жизни. В конце концов, после всех этих событий Сучье Вымя поверил в Бога, приобрел человеческое имя, и стал вполне приличным членом общества. Трудно себе представить? Вот и Сучье Вымя представить такого не мог.

А началось все с того, что после третьей отсидки за хищение собственности и повреждение личности (так запомнил формулировку Сучье Вымя) подобрал заслуженного человека Маркиз, занимавшийся охранными делами, немного обучил его, да и передал Якову Николаичу для использования. Про использование слушать было страшно, потому как наклонности Якова Николаича всем известны, но тут пронесло — хоть и благоволил Зверомузыка к Сучьему Вымени, но только в одном — как к охраннику.

Так что вышел Сучье Вымя в апреле, а все лето, получилось, охранял охотничий домик большого человека Яши Зверомузыки. Повезло, что и говорить! Повезло много раз и во многом потому, что откормился Сучье Вымя на этой работе, даже немного потолстел, и к тому же очень поздоровел от свежего воздуха и обилия вкусной еды.

Только две детали жизни в охотничьем домике не очень устраивали Сучье Вымя — это отсутствие женщин и охота. Пока учился у Маркиза — были и женщины, но вот Яша Зверомузыка баб совершенно не терпел. А охота… Сучье Вымя сам не мог бы объяснить, почему он не любит охоты, но тут и правда таилась некая слабость. Особенно не терпел он охоты на медведя, а уж как разделали уже на базе тушу медведицы, как посмотрел он на тушу со снятой шкурой, дико похожую на женский ободранный труп, совсем упало сердце у Сучьего Вымени. Так упало, что совершил он преступление, должностной проступок, за который бы ему не поздоровилось, прознай про это Яков Николаич.

Потому что были с медведицей и медвежата, и старшего, который мог есть сам, не застрелили, а взяли живым. Звереныш порвал трех человек, пришлось оказывать медицинскую помощь, но все равно его стащили с кедра, скрутили ремнями, и еще часа два сколачивали клетку из жердей. На другой день Яков Николаич должны были лететь в Красноярск, и собирались брать его с собой. Вот тут-то и совершил свое преступление Сучье Вымя, потому что он выпустил звереныша. Было не его дежурство, а что дежурный спит, Сучье Вымя не сомневался, даже предполагал примерно, где. А зверек все метался, все раскачивал жерди, и все фыркал и ворчал — так отрывисто, ритмично, что Сучьему Вымени все казалось, он разговаривает.

Тошно было Сучьему Вымени от этой то ли одиночки, то ли зоны для зверька, и глухой ночью вышел он к клетке (охрана давно дрыхла в кустах), нашел самые раскачанные зверьком жерди, и вынул их из гнезд в досках. Медвежонок что-то зафыркал, уставившись на Сучье Вымя, потянулся; тот попятился на всякий случай — помнил, как легко рвал медвежонок когтями стаскивавших его с кедра. Да и вообще раз уж сделал — пора смываться; страшно подумать, что скажут Яков Николаич, если узнают.

Зверек дунул в лес, только сверкали пятки да подпрыгивал круглый задок с забавным кургузым хвостишкой, и было это в ночь на 5 августа 2001 года. А спустя самый небольшой срок произошли события, после которых Сучье Вымя оказался единственным, кто вдруг остался в живых из всех бывших в охотничьем домике. Объяснить это можно было случайностью, волею невероятного стечения обстоятельств, а можно было и Горним промыслом, Перстом Божиим; Сучье Вымя предпочел поверить в Перст, вдруг указавший на него, старого вора и грешника.

К вечеру 7 августа опять прилетели Яков Николаич со своим любимым пидором Инессой и еще одним охранником, Мордатым. Зачем нужна охрана на базе, куда не ведет ни одна дорога, куда летают только вертолетом — это не просто объяснить. Зачем дядька с автоматом в вертолете — это объяснить еще сложнее, но ведь не в уме же тут дело… Дело в том, что без охраны Яша Зверомузыка чувствовал себя хуже, чем без штанов, и без нее ему делалось плохо… а особенности его психики позволяли вкусно кушать и отдыхать на свежем воздухе немалому числу людей.

Зная заранее, что приедут Яков Николаич (радист всегда предупреждал об этом всех), Сучье Вымя начистил амуницию, и прохаживался вдоль стены леса, чтобы с вертолета было видно. Яков Николаич прилетели в хорошем расположении духа, даже не побили никого, а Сучьему Вымени улыбнулись, пообещали увольнительную в город.

Как всегда, было много еды, и за ужином съедали ее вместе — Яков Николаич во главе стола, рядом с ним — страшный лагерный старик Инесса, морщинистый и жуткий. Недалекий человек испугался бы этих не выражающих ничего жутких глаз, запавших глубоко внутрь черных сморщенных глазниц; а человек, лучше разбирающийся в жизни вспомнил бы, что Инесса накопил поистине невероятный опыт ублажения активных педерастов, и сделал бы выводы из этого. Можно было как угодно относиться к Инессе, но разумный, опытный человек выполнял любую ее… то есть его… в общем, любую просьбу Инессы, и ни в коем случаем с ней… то есть с ним… в общем, с Инессой не ссорился.

Ниже по столу сидели комендант базы, радист, егерь, и конечно же, оба охранника, в том числе и Сучье Вымя, а третий охранник прогуливался по двору, неизвестно от кого охранял базу. Повар подавал еду, сам не садился. В девять часов вечера Яков Николаич удалились с Инессой под руку, Сучье Вымя вышел на пост, охранять базу, а его место за столом занял третий охранник и повар.

Где-то в половину одиннадцатого повар Валера вышел к Сучьему Вымени покурить и побеседовать о жизни, а еще через полчаса в доме окончательно погас свет. Без двадцати двенадцать Сучье Вымя постелил за кустиком полотна, и прилег поспать до рассвета. Когда рассветет, Яков Николаич иногда проходят, проверяют, а до того вполне можно и поспать.

А снилось Сучьему Вымени, что сидит он в камере на шестьдесят человек… В смысле, должно-то в ней сидеть двенадцать, а вот сидит шестьдесят, и в жаркий полдень становится нечем дышать, совершенно задыхается он, Сучье Вымя, и воняет ну совершенно чудовищно… Сучье Вымя очнулся, и никак не мог сообразить, что происходит: прямо на нем вроде что-то лежало. Сучье Вымя попытался схватить это лежащее, наткнулся на длинную спутанную шерсть, и с одной стороны были когти, а с другой еще что-то теплое и с шерстью.

— Я-ааа… — так примерно сказали ему, с каким-то утробным ворчанием, и теплым смрадом пахнуло на Сучье Вымя из колоссальной пасти. Сверкали клыки в лунном свете, полыхали летучим зеленоватым светом глазки, шевелились круглые уши по бокам неправдоподобно громадной башки. Как вообще не обкакался в этот момент бедный Сучье Вымя, это совершенно непонятно! Остается объяснить все только тем, что человек ко всему может постепенно приспособиться, и нет того, чего бы он не мог вынести.

Зверь опустил башку, шумно сопел, водя носом по груди, животу Сучьего Вымени. Лениво, не меняя позы, подцепил когтем автомат, откинул его подальше. И лежал все так же, положив лапы на Сучье Вымя — не нажимая, не стараясь напугать или причинять страдания.

Там, на базе, явно что-то делалось, слышались скрипы, шум движения. Вспыхнул грохот, повис отчаянный крик, оборвался. И еще, и еще дикий вопль, грохот падения тяжелого, низкое довольное ворчание. Сучье Вымя изгибался, стараясь не напрягаться под лапами… Впрочем, ему и не мешали, а потом вдруг медведь и вообще убрал лапы, встал и пошел туда, к базе. Сучье Вымя остался один; несколько мгновений лежал он неподвижно, отходя от смрада и давления, потом перевернулся на живот: очень уж важно стало посмотреть, что происходит на базе, и кто это вопит раз за разом, и никак не может замолчать.

В серо-жемчужном полусвете отлично различалось двухэтажное здание базы, и множество суетящихся вокруг темных приземистых фигур. Что-то они согласно делали, эти десять или даже больше медведей, что-то тащили из дома. Вот оно что! Качалась рука, голова, свисая из пасти одного зверя. Странно торчала не в суставе согнутая нога в зубах другого. Голова кружилась у Сучьего Вымени от зрелища медведей, вместе делающих что-то для них важное. А именно это он и наблюдал — слаженную работу медвежьего стада, захватившего базу и теперь выносящего, складывающего на траву трупы врагов. Сучьему Вымени показалось почему-то, что командует всем огромный медведь, хромой на левую заднюю лапу. По крайней мере после того, как он фыркал, другие звери шли и что-то делали.

Фырканье, ворчание висело над сборищем зверей; даже Сучье Вымя понял, что это медведи разговаривают о чем-то, и у него опять сильно закружилась голова. Из дома показался крупный зверь, во рту он тащил что-то кричащее, бьющееся. Схваченный поперек туловища человек изгибался, отталкивал голову зверя; медведь шел, подняв голову — так удобнее ему было нести тяжелое, опирая голову на шею. За ним выходил еще один, нес, сразу видно, что труп, и был этот труп в зеленой женской комбинации. Логично предположить, что первый зверь нес Якова Николаича.

Зверомузыку бросили на землю перед хромым медведем, перед тройкой самых могучих зверей, тут же усевшихся на зады. Лежащий молчал несколько секунд, попытался встать, и сразу стало видно — ноги сломаны. Яков Николаич закричал, болезненно застонал, и попытался отползти, отталкиваясь локтями. Опять болезненно вскрикнул, затих.

Медведи смотрели в упор, но не делали решительно ничего с человеком, даже не прижали его лапами.

От ствола кедра отделилась вдруг фигурка, которую меньше всего мог бы ожидать увидеть здесь Сучье Вымя: тоненькая, совсем молоденькая девушка шла к медвежьему кругу и кричащему в нем человеку. Подошла к хромому громадному зверю, положила руку на плечо жестом почти что интимным. Ведьма?! Владычица зверей?! Наверное, она и зачаровала медведей, что они могут…

Хромой медведь фыркал, ворчал, и девушка заговорила тоже. Странно звучал легкий девичий голос в тайге, на базе уголовного «авторитета», не допускавшего к себе баб, на фоне его вертолета.

— Зачем ты убиваешь медведей?

Вопрос был такой невероятный, что Яша ответил не сразу. Икая, облизывая губы языком, переводил он взгляд с девушки на медведей, с одного медведя на другого… Медведи рассматривали его с совершенно откровенным любопытством.

— Я охотился… Все так делают…

— Слова «охотился» у них нет… Охотился — это и значит, убивал, — пояснила девушка Якову Николаичу. — Так и переводить, или скажете что-то другое?

— Они не хотят, чтобы я охотился? — сипло спросил Зверомузыка.

— Не хотят, — девушка тряхнула волосами. — Так что мне им сказать, зачем вы убиваете медведей?

— На шкуры… Они очень красивые… Иметь медвежью голову почетно… Того, кто убил медведя, уважают, — даже Сучье Вымя понимал, что Яков Николаич старается представить удобнее для себя последствия охоты.

Медведи зафыркали, глядя друг на друга, заворчали.

— Ты помнишь медведицу и медвежат, убитых две луны… позавчера?

— Конечно, помню.

— Убить маленького медвежонка — это тоже было почетно? Его голову надо повесить на стене, чтобы тебя уважали?

Яков Николаич размышлял, обратив лицо к светлеющему небу.

— Медвежонок сам свалился с дерева.

На этот раз медведи фыркали особенно долго.

— Ты врешь, — переводила девушка. — Ты сам убил медвежонка, нам рассказал его брат.

— Чей брат?! — вскинулся Яша, и опрокинулся на спину, длинно, тоскливо застонал.

— Брат медвежонка, которого ты убил, — переводила девушка фырканье и ворчание. — Другой медвежонок, которого посадили в клетку и который убежал отсюда.

— Жаль, надо было и его мне пристрелить, — злобно бросил Яша Зверомузыка, и зря, потому что девушка тут же стала что-то фыркать и ворчать, а медведи явно взволновались.

— И не стыдно тебе на них работать? — так же злобно кинул Яша уже девушке. — Человек, а на зверье пашешь. Хочешь машину «ауди»? Хочешь квартиру в Красноярске? Я все могу…

— Меня медведи, между прочим, от голодной смерти спасли, а люди только мучили, чуть не убили. Я сама медведица, чтоб ты знал. И ничего ты уже больше не можешь, не хвастайся.

На это Зверомузыка ничего не ответил, только скрежетал зубами. Сучье Вымя невольно вспомнил, что умение скрипеть зубами необходимо для «воров в законе», и что без этого умения не видать уголовному возведения в высокий и почетный ранг.

А медведи ворчали, фыркали, хрюкали, и девушка опять заговорила:

— Ты жалеешь, что не убил и второго медвежонка?

Зверомузыка долго молчал. Так долго, что девушка посоветовала ему не тянуть.

— Ты же видишь, они сидят, как статуи… И будут сидеть сколько надо, лучше отвечай им поскорее.

— Я им что хочешь могу дать… Переведи: даю все, чего они только хотят, только пусть отпустят… Вон вертолет сидит, улечу, — привезу все, что угодно.

Девушка пожала плечами под пушистой розовой кофтой, стала фыркать и ворчать. Медведи тоже.

— Нам от тебя ничего не нужно, у нас все есть. Скажи — ты жалеешь, что не убил второго медвежонка?

— Я жалею, что он убежал… Если бы не убежал, он жил бы у меня в доме, я бы хорошо его кормил… Спроси — а они сахар любят? Спроси, медведица! О! Они же должны любить мед! Сколько меду им нужно, а, медведица?!

На этот раз фырканье, хрюканье, ворчание продолжались очень долго, и девушка не просто переводила, она говорила вместе со всеми. В это же время на поляне показался еще один медведь; зверь деловито рысил прямо к вертолету, а на хребте у него примостились двое мальчишек, лет примерно по тринадцати. Мальчишки деловито сунулись в вертолет, там загромыхало железо.

— Эй… Эй, вы что делаете, а?! Что тут твориться, медведица?! Девка, ну я кому говорю?! Уйми пацанов, они же так еще и напортят!

Так разорялся Зверомузыка, медведи и девушка фыркали, не обращая на него внимания, так же действовали и мальчишки — лазили по вертолету, как будто не слышали воплей. Мальчишки выскочили из вертолета, умчались зачем-то в дом, выскочили из него один с ломиком, другой с топором. Который с топором, подбежал к трем медведям, зафыркал им что-то свое. Медведи отвечали пацану, а Зверомузыка обнаружил в друг что-то очень знакомое в этом приехавшем на медведе мальчишке, дружески беседующем со зверьми. Это же как будто… Да никакие не «как будто», это же его тезка, убегший в лес малолетний пидор Яшка! Найти тогда не удалось пацанов, приготовленных на смену Инессе, два года не было от них ни слуху ни духу, и вот пожалуйста!

— Яшка!

Никакой реакции на окрик.

— Яшка! Кому говорю!

И злой, тяжелый взгляд уперся в глаза Зверомузыки.

— Ты, говно… Я тебе тоже скажу: хочешь, в жопу тебе заделаю, скот? А не хочешь, заткни глотку, прикройся, не мешай с умными людьми разговаривать…

Яшка опять заворчал, зафыркал. Девушка-«медведица» глянула на Зверомузыку и засмеялась. Парни помчались к вертолету, там все сразу заходило ходуном: мальчишки крушили все подряд, особенно аппаратуру. Зверомузыка заорал, — что они делают, это же связь со всем миром! Он же привезет им тонну меда! Этот вертолет черт-те его знает сколько стоит! Зверомузыка орал, но никто не слушал: звери беседовали между собой, девушка им помогала, вертолет сотрясался от ударов, оттуда доносились звон и скрежет.

А потом девушка задала вопрос, который меньше всего мог ожидать Зверомузыка:

— Ты помнишь медведицу и двух медвежат? Вы их убили три года тому назад, еще когда строили этот дом?

— Помню… Меня просил большой начальник, я никак не мог ему отказать… И за эту медведицу я тоже дам тонну меда! — заторопился Яков Николаевич в конце. — Тонна — это вес трех медведей… Ты им переведи, переведи: я дам меда столько, сколько весят все три самых больших медведя!

Девушка фыркнула в сторону Зверомузыки, зафыркала в другой тональности: переводила. И переводила речь медведей:

— Не нужен им твой мед. А про медведицу и медвежат он спрашивает, — с этими словами девушка ткнула в грудь одного из медведей, с поврежденной задней левой лапой, — он спрашивает потому, что это были его жена и дети.

И еще один вопрос услышал Яша Зверомузыка, которого ожидать никак не мог:

— Это существо рядом с тобой, оно самец или самка?

— Это пидор…

Девушка засмеялась.

— Ну, я пойму… А этим как объяснить?

— Ну… Самец такой, который самка.

Девушка зашлась от смеха, стала переводить.

— Они спрашивают: это такой самец, который захотел стать самкой?

— Можно и так…

— А дети у тебя есть?

— Ну какие же дети у вора…

— Он говорит, — девушка опять ткнула пальцем в хромого медведя, живую сидящую глыбу, — что сейчас будет тебя есть.

— Ты ему переведи! — вскинулся пахан, и тут же откинулся на спину от острой боли в ногах. Что характерно, Зверомузыка ни на секунду не усомнился, что его сейчас будут есть. — Переведи, сколько я всего дам! Я знаешь, что могу?! Я все могу! Все, что захочешь!

— Да ничего ты не можешь, уже все.

Девушка сказала это даже с некоторой скукой, пошла к вертолету.

— Яшка, что там интересного?! — завопила на ходу девица, но ясно было, — это она другому Яшке.

И Зверомузыка остался один на один с тремя огромными медведями. Звери смотрели на него не так как раньше, уже без всякого интереса. Только у одного, хромого, интерес на морде очень даже был, но совсем другой читался там интерес, чем хотелось бы Якову Николаичу. И ничего хорошего ему это выражение не сулило.

До сих пор Сучье Вымя так и лежал в папоротнике, ловил обрывки разговоров, пытался понять, что к чему. Но тут компания зверей распалась. Двое неторопливо, чуть ли не со скукой побрели к дому; один остановил медведя поменьше, посветлее, что-то зафыркал ему. А хромой медведь, неправдоподобно громадный и темный, шагнул к Зверомузыке и задумчиво захватил пастью ногу. Хруст костей и дикий вопль донеслись до Сучьего Вымени одновременно. И тогда он встал (на груди до сих пор как будто лежали огромные лапы с когтями), неверной походкой направился вниз по склону, прочь от места, где служил.

Новый крик, уже не вполне человеческий, придал Сучьему Вымени ускорения. Он не сомневался, что медведи прекрасно видят его, один взгляд он на себе даже поймал, и тем не менее ему не помешали, не попытались догнать. И даже более того…

— Эй ты, мужик! Эй, дядя! Постой! — это кричала девица, которая переводила только что.

Сучье Вымя на минуту встал, обернулся. Медведь оторвал у Зверомузыки ногу, аккуратно ее доедал. Зверомузыка, наверное, потерял сознание, и зверь его потормошил. Человек застонал, завозился, и медведь взялся пастью за левую руку лежащего, стал жевать, начиная с кисти. Яков Николаевич опять страшно закричал, забился, заливая все вокруг своей кровью.

А девица все кричала Сучьему Вымени:

— Не бойся! Тебя-то есть никто не будет! Бери здесь, что хочешь, а то иди к нам, с нами жить!

Нет, идти туда, где заживо едят Зверомузыку, Сучье Вымя никак бы не смог. И жить с медведями он не хотел. Потому он только махнул девушке — мол, слышу, но вот, хочу уйти, и двинулся дальше в чащобу. Насколько могли понять медведи, куда он идет, и зачем, трудно сказать… Сучье Вымя шел к людям, в свой человеческий мир, ему понятный.

Так он и шел весь день по лесу, под кронами кедров, без оружия, кроме ножа на ремешке, без снаряжения и без еды. Есть смертельно захотелось в середине дня, когда погасло напряжение, и Сучье Вымя долго искал хоть чего-нибудь. Пришлось ему есть грибы, потом искать кедровые шишки, и долго, мучительно долго лущить орехи из них.

Часть найденных шишек Сучье Вымя распихал по всем карманам; стояла теплынь, он снял штормовку, и завязав ее узлом, напихал и в нее кедровых шишек, сколько вошло, про запас.

Хорошо, были спички, был нож, и ночевал Сучье Вымя у костра. Было тепло, и кроме того, он верил, что огонь разгоняет диких зверей. И Сучье Вымя думал, думал, думал, думал, думал…

Невероятно было связывать свои приключения с медведицей и двумя медвежатами, застреленными и съеденными уже три года тому назад; еще труднее — с любовью к охоте Яши и его гостей.

А уж совсем трудно было Сучьему Вымени представить причину всего, что обрушилось на базу, в том, что ходит по тайге такой медведь… Медведь с искалеченной лапой.

Впрочем, с воображением у Сучьего Вымени вообще обстояло неважно. По сути дела, он оказался в положении простолюдина, который оказал нешуточную услугу принцу и теперь может много чего просить у папы-короля. Сучье Вымя мог много чего получить у Толстолапого. Ему просто не хватило фантазии, чтобы осознать собственное положение.

Представить себе, что вот сейчас, в данный момент, этот огромный страшный медведь, сожравший заживо Яшу Зверомузыку, беседует с тем самым медвежонком, которого он, Сучье Вымя, выпустил из клетки, ему было неимоверно трудно. И что он, Сучье Вымя, сейчас сидит у костра, греет, сняв сапоги и носки, пятки, именно потому, что выпустил звереныша. Сучье Вымя все сильнее думал о том, что это Господь Бог спас его с обреченной базы — наверное, дал ему еще один, уже последний шанс. Благодарный Сучье Вымя так хотел стать хорошим и достойным свершившегося чуда, что даже стал вспоминать, как же его звали в детстве, до нынешней клички.

Но он не успел вспомнить и уснул. Назавтра, полузгав кедровые орешки, он опять отправился в путь, спускаясь с гор в населенные людьми места. Все время, спускаясь, думал о том, как бы ему исправиться и сделаться полезным членом общества. К вечеру этого второго дня своих скитаний Сучье Вымя услышал в лесу человеческие голоса и пошел именно на них.