Глава 23. Пойманный брат.

7–9 августа 2001 года.

— Вы, главное, не вздумайте испортить мне охоту… — сказал Маралов, и не похоже, чтобы он шутил.

— Может, все-таки попробуем обездвиживать?

— Владимир Дмитриевич, не дураки эти медведи… Не дадут они в себя стрелять. Ну, увидите вы зверя за секунду до того, как он в вас вцепится… Ну и много толку будет от вашего шприца? Что сперва он вас прикончит, а потом уже ляжет поспать? Не дадут они вам себя обездвиживать; не дадут, и весь сказ. А «языка» я вам поймаю, точно вам говорю. Сам придет!

Помолчали. Стыла глухая ночь на улице, стыл крепкий чай в стакане.

— Извините, Дмитрий Сергеевич… Я так понимаю, вы уверены — говорящий медведь к вам сам придет? Так?

Маралов, усмехаясь, кивнул.

— Для вас разве новость, что кто-то совсем неглупый тут убивает охотника за охотником? Кто, по-вашему, этим занимается? А у меня на счету медведей больше всей остальной деревни…

Опять немного помолчали.

— Но ведь на вас покушений как будто не было?

— А я один дома не оставался… И ходил с такой осторожностью, с какой уж простите, мало кто ходит. Даже после этих убийств, когда народ стал аккуратнее, все равно я самый осторожный.

— Нет, все же зачем рисковать, Дмитрий Сергеевич? Медведь заявится, и попытается вас сожрать… А вы будете пытаться его перехитрить и пленить…

Ну и зачем это нужно? И кстати, как вы собираетесь его поймать, не секрет?

— Не секрет, но пока рассказывать не буду — дурная примета. И риск совсем маленький, уверяю вас… Давайте так — вы поднимаетесь к истокам Кантата, скажем, к десятому… Где там моя избушка, Владимир Дмитриевич знает. Мне нужен целый день, я выйду так, чтобы девятое провести в обществе медведя.

— Уверены, что он появится?

— Уверен. Только давайте так: осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Договорились?

— Мы не против, но к чему вы еще раз?

— А к тому, что недавно еще один урок получил… Рассказать?

— Естественно!

А история с Мараловым приключилась вот какая… Ждал Маралов, что к нему на приваду должен придти медведь… Что такое привады? А это такое оптимистическое место, которое очень нравится медведям. Медведи любят не особенно свежее мясо, и охотник, который хочет их привадить, подцепляет коровью тушу к грузовику и тащит ее по лесу, делая как можно более обширный круг. Пусть медведи нюхают и знают, что где-то для них готово лакомство. Привада — это место, где кончается путь грузовика, вернее — злополучной коровы. Тут ее отцепляют от грузовика, но чтобы медведь ее не утащил, привязывают или приковывают к деревьям попрочнее. Ведь сила у медведя чудовищная, и если он заподозрит что-то нехорошее, легко сможет утащить коровью тушу в более уютное для него место.

Охотник привязывает тушу, чтобы медведь жрал бы ее в удобном для охотника месте. Он делает лабаз — настил в двух-трех метрах над землей, с которого удобно стрелять и с которого видно злосчастную корову. Время от времени он наведывается на приваду и проверяет, появился ли медведь и начал ли жрать бедную протухшую корову.

На этой же приваде поставили капкан, и вот с какой целью: потренировать зверовую лайку. Медведь из капкана не вырвется: капкан-то с огромными зубцами, зубцы вопьются в лапу сантиметра на три, на четыре, сомкнутся уже вокруг кости. Капкан привязан к бревну весом килограммов триста, и когда собака начнет рвать медведя, он погонится за собакой и не сможет догнать. К тому же два человека с ружьями будут сторожить, и не позволят страшному дикому зверю обидеть полезное домашнее животное.

Вот и поехал Маралов с товарищем и с его собакой, тренировать зверового кобеля. Приехали они на приваду, остановили машину…

— Ты зачем оружие берешь?! — удивился товарищ Маралова.

— На всякий случай… Мало ли.

И Маралов прихватил свою двустволку.

— А я не возьму! Он если там, на приваде, то на надежной привязи, медведь!

И его спутник демонстративно отбросил ружье.

— Подходим, видим — есть медведь! — рассказывал Маралов. — Да здоровенный какой! И встает как-то очень уж легко, не похоже, чтобы прикован к бревну. Встал, да как прыгнет! И второй раз, и третий. Потом оказалось, капкан захватил его слабо, свалился после первого рывка. Зверь умный — лежал и нас ждал.

— Собака не подвела? — серьезно спросил Товстолес.

— Собака-то не подвела… И ружье не подвело, прямо я ему в лобешник… Но я это к чему: хорош я был бы, не захватив с собой ружья! А вроде бы, и не обязательно оно, если медведь точно в капкане… Это я вам насчет осторожности. Перестраховывайтесь лучше, чем рискуйте…

Так беседовали Товстолес, Михалыч и Маралов темной ночью на 7 августа, и право же, не те это были люди, чтобы после такого разговора не довести дело до конца, риск там или не риск.

В истоках Кантата и правда стояла избушка, и от последнего места, куда можно доехать на машине, было до избушки ходу часа четыре. Маралов же не зря поехал именно на машине и заехал к себе на привады…

Если охотник устраивает приваду и потом регулярно появляется на приваде, все ясно — он собирается охотиться, и притом именно на медведя! Маралов поехал на грузовике — а ведь всякий, кому это интересно, знал — на этом грузовике Маралов вывозит застреленных медведей. И уж конечно, Дмитрий Сергеевич не позабыл захватить с собой ружье и не расставался с ним, пока топал от грузовика к приваде.

На приваде, как и следовало ожидать, не было никого, корову еще жрать не начали, но Маралов с глубокомысленным видом прошелся по поляне, потыкал пальцем в следы примерно трехдневной давности, и только после этого полез обратно в грузовик. Маралов надеялся, что достаточно ясно продемонстрировал, что хочет охотиться на медведей. И еще яснее он рассчитал, что если поедет на грузовике от привады к избушке в истоках Кантата, зверь не успеет перехватить его по дороге, на тропе, а ведь это самое опасное.

Вечером седьмого, до самой темноты, Маралов стрелял, шумел, пугал лесных жителей, и заодно нашел и срубил несколько молодых лиственниц. Маралов принес часть этих стволиков к избушке и сложил их таким образом, чтобы даже самый хитрый зверь не смог бы подойти к ним, не пройдя через открытые пространства, где не росла даже трава.

Что характерно, Маралов не пошел за теми стволиками, которые не успел перенести при ярком свете. Наверное, его поведение могло сойти за поведение таежного лентяя, но в этом сразу усомнился бы всякий, кто увидел продолжение рабочего дня Дмитрия Сергеевича, уже в избушке.

Дело в том, что Маралов, «поленившийся» пройти несколько километров за уже срубленными лагами, вовсе не поленился пристроить к дверце избушки здоровенный брус в роли засова. И не счел для себя затруднительным возиться до полной темноты, колотить топором и стамеской. Дверь в избушку крепилась между двумя вертикально вкопанными бревнами, и Маралов не пожалел времени, чтобы проделать в одном из бревен длинный вертикальный паз.

Всякий, кто упрекнул бы Маралова в легкомыслии, тоже изменил бы свое мнение, увидев, где расположился он на ночь: на полу, и притом с таким расчетом, чтобы из единственного окошка до него дотянуться было бы ну никак невозможно.

Восьмого утром Маралов вышел из избушки уже с ружьем, и начал с того, что внимательно осмотрел брошенные с вечера лаги. Даже менее опытный человек легко заметил бы оставленные поблизости следы когтистых лап. Кто-то ночью подходил к лиственничным стволикам, нюхал их, пытался понять, что собирается делать с ними Маралов.

Вокруг избушки везде росла трава, следов на ней не оставалось, но Дмитрий Сергеевич не сомневался — им интересовались очень плотно! В двух местах на стенах избушки он обнаружил длинные бурые волоски, и все сомнения исчезли — да, его дела весьма интересовали кого-то! Кого-то бурого, оставлявшего медвежьи следы, и к тому же, скорее всего, разумного. Потому что в августе еды в тайге полно, и не будет лезть к избушке и к человеку в ней тот, кто не имеет совсем особенных интересов, не гастрономических.

Маралов сделал вид, что испугался следов; если за ним наблюдали (а он сильно надеялся на это), теперь он будет носить с собой ружье мотивированно.

Маралов сходил за оставленными со вчерашнего дня стволиками, раза два стрелял из ружья, добыв тетерева, и опять начал рубить возле избушки.

Для начала Маралов ошкурил несколько молодых лиственниц, примерился и сделал из лиственниц лаги, каждая сантиметров на десять длиннее, чем расстояние между потолком и полом избушки. Для каждой лаги он вырубил гнездо в полу и в потолке избушки и вставил лаги, укрепил каждую так, чтобы лага уходила концами в пол и в потолок. Теперь эти лаги стали как бы частями всей остальной избушки, а сломать их не мог бы не только человек, но и ни один другой таежный зверь.

Между лагами оставалось порядка пятнадцати сантиметров, не больше; избушка оказалась перегорожена частоколом на две части. Дверь в избушке находилась с одного из торцов, и вот в торце, противоположном двери, Маралов проделал как бы еще одно окно, маленькую бойницу, сквозь которую сам еле-еле мог протиснуться.

А после этого началось самое трудное: несколько часов кряду Маралов переделывал вход и дверь в избушку, выдалбливая второй паз во втором бревне, а потом перестроил и полотно двери.

Почти все это время, по крайней мере со второй половины дня, Маралов ясно чувствовал — кто-то внимательно наблюдает за ним. При всей уверенности в себе Дмитрий Сергеевич в свои пятьдесят лет оставался жив… А почему? Да потому, что никогда не относился к медведям пренебрежительно, вот почему! По крайней мере, это была одна из самых важных причин, и Дмитрий Сергеевич о ней никогда не забывал.

Маралов уже сам точно не помнил, сколько медведей он перебил на привадах, на берлогах и отыскав в лесу с собакой и ружьем, но «зато» помнил очень хорошо, сколько весит медведь, с какой скоростью он передвигается, во сколько раз он сильнее человека и какой длины у него клыки и когти. Это он помнил всю свою жизнь, в том числе и в моменты, когда зверь уже лежал без движения, и оставалось только содрать с него шкуру и разделать теплую тушу.

Прекрасный боец, охотник милостию Божию, Маралов обладал сочетанием качеств, как раз необходимых для его образа жизни: он совершенно не боялся медведя и был непоколебимо уверен в своем превосходстве. Но одновременно он помнил, как опасен медведь, и ему хватало ума никогда не пренебрегать зверем. Поэтому даже когда Маралов дразнил мохнатого охотника, риск был не так велик, как это могло бы показаться. А он его сознательно дразнил!

Интересно, где мог прятаться медведь? Вероятнее всего, вон в тех папоротниках, решал Маралов, и направлялся прямо в папоротники, но при этом держал двустволку наготове, поводил стволом и делал зверское выражение лица. Он, естественно, «не замечал» движения папоротников, не шел смотреть на лежку медведя, но тем не менее принуждал его к бегству.

Маралов присел какать буквально метрах в десяти от лежки медведя, и почти был уверен, что зверь попытается им заняться (потому и просидел втрое дольше, чем всегда). Вроде бы, заколыхались кусты? Или воспаленное воображение работает? Как будто, колышется папоротник, кто-то большой ползет к нему? Или это налетает ветер?

— А ну!!!

Маралов яростно вскочил; потряс ружьем. В панике метнулся заяц, пробегавший через кусты и папоротник.

— Я т-тебя!

Маралов выстрелил, взял зайца. Искать добычу он отправился, только перезарядив ружье, а нес зайца так, чтобы он головой тащился на земле, и оставлял кровавый след. И при этом Маралов все время оглядывался, в том числе и неожиданно, рывком, не давал пойти за собой тому, кто мог бы этого захотеть.

Разделывал и варил он зайца не на печке, а на костре, и тут же ел, бросая кости в траву.

Под вечер Маралов вышел из избушки с котелком, и вместо того, чтобы взять воды из тихих глубоких луж поблизости, сходил за два километра на мчащийся по каменистому руслу мелкий шумный Кантат. Охотиться на берегу такой реки — это особенное удовольствие, потому что из-за шума воды невозможно расслышать ни шагов, ни каких-либо подозрительных звуков.

Самый лучший подарок, который может сделать добыча своему преследователю — это дать подкрадываться к ней возле звенящей, весело прыгающей воды, и Маралов почти так и сделал. Но только пройдя с километр, на полпути до Кантата, он «почему-то» передумал, набрал воды из лужи, образовавшейся после вчерашнего дождя, и повернув на 180 градусов, отправился назад. Во время этого похода он вдруг внимательно уставился на заросли ежевики… Если бы тень в этих кустах оставалась бы такой же темной и густой, он непременно отбросил бы игры, и всадил бы пулю в эту тень… Но тень стала вдруг гораздо прозрачнее, легче, и Маралов не стал тратить боезапас на самую обычную тень, в которой уже не было медведя.

Придя к избушке, Маралов опять поставил воду на огонь, стал делать чай, а заодно снял ружье, вынул из него, неизвестно зачем, одни патроны и вставил другие, стал тряпочкой полировать замок ружья… (тоже неведомо зачем).

Ага! Хрустнула ветка под чьей-то тяжелой ногой. Какое-то движение уловил Маралов краем глаза. Понятно! Подождав еще немного, Маралов с диким ревом кинулся за избушку. Хруст и мягкий топот в стороне были ему сладчайшей наградой, но и здесь Маралов разыграл совсем другие намерения.

— Вот она! Вот же она, моя смородина! — ворковал охотник, обрывая листики и целые побеги на чай.

Он кинул смородину в котелок, дождался, пока заварится, но в этот вечер задерживаться на свежем воздухе Маралов не стал. Не любуясь закатом, не наслаждаясь тихой прелестью августовского вечера, Маралов влез в пробитое им окно-бойницу и постелил спальный мешок в самой укромной части избушки, между частоколом из лиственничных бревен и глухой стеной.

Все это пространство вообще было невелико, и устроиться безопасно Маралов мог только одним способом — лежать на полу вдоль стенки, примерно в метре от частокола. Так он и лежал на спальном мешке, вдыхал аромат смородинового чая, время от времени прихлебывал густой отвар.

Главным в положении Маралова было — ни в коем случае не заснуть. Медведь, побывавший в избушке, попробовав добраться до Маралова, вполне мог и понять игру охотника. А если поймет, то уйдет он уже навсегда… И тогда жди еще, что удастся придумать, и скорее всего, очень нескоро.

Не следует думать, что Маралов из чистого хулиганства несколько раз «подыгрывал» зверю, пугал его, но не показывал, что знает о его существовании… Маралов совершенно сознательно, зная, зачем это надо, несколько раз срывал атаки медведя, позволяя ему каждый раз все больше и больше. Вплоть до того, что медведь заходил за избушку, чтобы напасть неожиданно сзади. И даже здесь, в этом случае Маралов заставил медведя удрать, но дал ему возможность сомневаться: знает ли вообще Маралов о его существовании?!

Маралов дразнил зверя, пришедшего за ним, ярил близостью и легкостью добычи, заставлял забыть об осторожности. Потому что главное было в том, чтобы медведь явился ночью.

Маралов безразлично относился к вопросам, который сейчас час. Какая разница, два часа пополуночи или три? Поэтому он не мог бы сказать, когда именно у него появилась уверенность — кто-то ходит около избушки. То ли еле слышные звуки, все же издаваемые медведем, то ли легчайшие сотрясения почвы говорили Маралову, что кто-то тяжелый бродит вокруг. Этот тяжелый ходил на мягких лапах, без копыт или сапог, и часто успевал убрать лапу с ветки до того, как ветка начинала хрустеть. Маралов проснулся окончательно, и лежал, изо всех сил делая вид, что спит без задних ног. И одна деталь происходящего ужасно не нравилась Маралову: то, что никакого запаха он не слышал. Кстати, и днем ведь он ни разу не ощутил обычного медвежьего смрада! Он был в нескольких метрах от зверя, и тем не менее ему не пахло. Удивительного и необъяснимого Маралов вообще не любил, а уж тем более в такой охоте… Медведь просто не мог не пахнуть! Не тот это зверь, чтобы не издавать никаких запахов… И странно, неуютно сделалось Маралову от этих мыслей.

Ага! Вот тихо скрипнула дверь. Вот дурак! Надо было смазать петли! А теперь он испугается, решит, что все равно Маралов проснется, и уйдет! Но дверь, приоткрывшись на двадцать сантиметров, почему-то скрипеть перестала. Маралову казалось, он видит даже кривые когти, зацепившие дверь за край. Медленно-медленно дверь открывалась настолько, что в нее всунулась огромная башка. Все это походило на страшный сон: совершенно бесшумное движение чего-то громадного, живого.

Маралов видел, как мерцают зеленым глаза зверя, всего метрах в шести от него. Глаза были единственным, что можно было хоть как-то рассмотреть: стоило зверю втиснуть в домик не только башку, но и часть тела, как невозможно стало различить, где там плечи, где уши, а где, допустим, подбородок. Маралов по-прежнему не слышал запаха, и вдруг приступ ужаса охватил бывалого охотника. С кем же это он сейчас в одной избушке?! Если не пахнет — то это ведь и не медведь! Это существо, имеющее внешний вид и повадки медведя… Но не медведь!

А существо уже проникло в дом, и Маралов удивился и ужаснулся, до чего же он все-таки громаден. Но и удивляясь, даже пугаясь, он, естественно, исполнил свой долг, до конца сделал свое дело: дернул давно заготовленную веревку!

Одновременно произошли два события: медведь… или существо, имеющее облик медведя, кинулся вперед; никакой человеческий глаз не смог бы заметить движения лап, в долю секунды просунувшихся между лагами. Возле рук и груди Маралова как будто бы просвистел ветер.

Вторым событием стал как раз рывок веревки, а главное, его последствия. Этим рывком Маралов вырвал палочку, поддерживавшую вторую дверь наверху, над первой. Сработал падающий затвор, рухнула дверь-ловушка, легла в продолбленные Мараловым пазы; теперь дверь составляла часть стены избушки, и даже самому Маралову было бы непросто ее поднять.

Зверь мгновенно отпрянул от жердей, бешено фыркнул; плюхнулся на зад с такой силой, что избушка заходила ходуном; зверь сидел, поводя глазами и верхними лапами, с каким-то безумным и как показалось Маралову, растерянным выражением. У Маралова сложилось полное впечатление, что у медведя вырвалось ругательство и он тут же фыркнул так же, стараясь воспроизвести как можно более точно.

И тут же за бревнами избушки, совсем рядом, послышалось частое ритмичное фырканье. Ах, так вас там еще и несколько?! Рушилась еще одна установка, еще одно убеждение, вынесенное Мараловым из опыта тридцати таежных лет, подтвержденное всем опытом его жизни: что медведь охотится один. И накатывал ледяной ужас: была у него детская мысль выскочить в окно, оставить пойманному медведю все пространство избушки, и спокойно доспать на свежем воздухе. Ну, напоролся бы…

Медведь ответил фырканьем и ворчанием, но тут вступил в разговор еще один собеседник. Одна из рулад прозвучала для Маралова так же, как одно из записанных на магнитофон слов медведя из ловушки, и он повторил это слово, как получилось. Взрыв ворчаний и фырканий из-за стен избушки! Изумление пойманного: он даже башкой закачал, издал невнятный звук с полуоткрытой пастью, и от этого звука все сжалось внутри у Маралова. Звук этот он слышал много раз сквозь заросли, даже не видя самого медведя; звук этот таил угрозу, потому что обозначал недоумение: зверь, значит, не нашел Маралова там, где ожидал. И Маралову трудно было не ответить на это ворчание выстрелом.

Но разумеется, он ответил иначе: целой серией медвежьих слов. Присевший на попу медведь посмотрел совершенно обалдело, склонил голову на бок… Маралов просто чувствовал, что зверь думает о чем-то. Только теперь, через полминуты медвежьего плена, ноздрей Маралова коснулся острый кисловатый аромат, волной исходивший от зверя. Запах этот, вовсе не неприятный, был, видимо, собственным запахом медведя. Должно быть, хитрый зверь избавился от всех обычных ароматов медведей, склонных кататься по падали. Неужто мылся специально для охоты?!

— Ты что ли помылся, папаша?

Маралов начал говорить, налаживать контакт с медведем, и странно, непривычно прозвучал его голос в ночной избушке, обращенный к темной массе, раза в три больше человека.

А «масса» внезапно зафыркала, застонала, заворчала, понижая и повышая ритм, делая разные паузы между звуками. В этом потоке звуков мелькали знакомые сочетания, и Маралов стал повторять их, пока что почти не понимая. Впрочем, одно сочетание звуков означало вроде бы что-то вроде «убить», а другое как раз — «не убить»… Это было не знанием, интуицией, и Маралов на чистом вдохновении поднял ружье (медведь напрягся) и профыркал это «не убить».

Медведь опять, склонив голову, слушал; из-за избушки зафыркали минимум два голоса. Да, вот вышел бы из укрытия… и перед ним тут же оказались двое огромных зверей. Да еще неожиданно.

А медведь вдруг ударил себя лапой в грудь, грудь загудела, словно барабан, и тоже профыркал «не убить». И внимательно уставился на Маралова — понял ли он? Несколько раз они фыркали друг другу это «не убить», пока оба, Маралов и зверь до конца убедились, что понимают друг друга. Маралов честно пытался вызвать у себя чувство чего-то грандиозного, эпохального. Впервые были сказаны слова, установившие контакт двух биологических видов! Слова, которые потом когда-нибудь внесут в учебники, о которых будут рассказывать, как о знаменитом контакте, свершившимся не в космосе, не в отдалении от земли, а в самой что ни на есть земной, повседневной тайге. Слова, знаменующие, что человечество не одиноко!

Но пафоса не получалось, восторг уступал место самой прозаической озабоченности. Маралов поднял к глазам светящийся циферблат. Половина третьего, светло станет через четыре часа. Маралов затеплил фонарь; зверь наблюдал за ним спокойно-напряженно, не двигаясь. В свете электрического фонаря особенно сильно светились его глаза, лился фосфорический желто-зеленый поток. Из неприкрытого ничем окна лился холодный воздух, налетал после порывов ветра; Маралов сидел безопасно, из окна его невозможно было прихватить никакой лапой, но он на всякий случай отодвинулся и, особенно остро чувствуя, как дико звучит человеческая речь, обращенная к этому существу, произнес громко, и как он надеялся, твердо:

— Ну, вот теперь мы с тобой поговорим, папаша. Вот теперь-то мы поговорим…