Глава 26. Беседы с инопланетянином.

9–11 августа 2001 года.

Еще 7 августа Михалыч и Товстолес с интересом изучали «Люську». Этим симпатичным, хотя и несколько легкомысленным именем Маралов назвал свое второе после грузовика транспортное средство — невероятно проходимый ГАЗик. Глазки у Михалыча несколько затуманились при виде практически лысой резины и матового ветрового стекла, всего в странных сиреневых разводах.

— Простите, Дмитрий Сергеевич, а каков возраст этого… этой… гм… Этого автомобиля? — Товстолес даже пальцами пошевелил, изъявляя полную лояльность удивительному драндулету. — Подобные автомобили я помню ребенком, на них ездили немецкие офицеры во время оккупации.

— Полагаю, он примерно мой ровесник. Чтобы не соврать, года с 1944.

— Угу… — произнес Товстолес, чрезвычайно многое вложив в это короткое междометие.

— Да он исправный, не сомневайтесь, только у тормозов гидравлики нет, надо нажимать сильнее. Справитесь?

Михалыч честно попытался. Товстолес задумчиво сравнивал упитанную фигурку Михалыча с массивной тушей, колоссальными мускулами Маралова. Михалыч проделал круг, изо всех сил наваливаясь ногой, физиономия его побагровела.

— Смотри-ка, ездит! — отдуваясь, произнес он, останавливая удивительный автомобиль.

— На вашем месте, — культурнейший голос Товстолеса звучал особенно вежливо. — На вашем месте я потренировался бы как можно основательнее… Наверху нас ждут суровые условия.

Михалыч внял совету, и несколько часов гонял на «Люське» взад и вперед. После этих приключений Лена долго массировала ему правую ногу; с лица Товстолеса не сходило озабоченное выражение.

— Если на трассе никого больше нет, я доведу машину до места… Другое дело, что нога отвалится… Но что, если будут встречные?! Эта штука так тарахтит, что полагаться можно только на глаза, я не услышу этих встречных…

— Это как раз не опасно, Михалыч. Вы забываете, в какое время начнется наш путь. Совершенно очевидно, что мы поедем по совершенно безлюдной дороге.

Выехали 9-го в четыре часа утра, еще до рассвета. Только белая полоска стояла над тайгой, а умытая ночным дождем дорога представала девственно пустынной. И не убереглись: километрах в десяти от поселка какой-то бравый мотоциклист вылетел из-за поворота: мужик возвращался из тайги.

— Осторожно! — Товстолес не выдержал, чуть не схватил Михалыча за руку. Мотоциклист дал по тормозам, Михалыч съехал с середины дороги на обочину, оглянулся. Мотоциклист вроде цел, только бледный немного, и Михалыч поскорей прибавил газу.

— Михалыч… Вы обратили внимание на выражение глаз этого встречного?

— Несомненно. Очень странные глаза, а что?

— По-моему, он заметил, что с нашим автомобилем что-то не в полном порядке…

Но они, как ни странно, доехали.

— А вон и грузовик. — Товстолес произнес это очень многозначительно. Примерно таким тоном можно сказать: «ну вот и конец этому ужасу».

Но в каком виде грузовик! Хлопает дверца от ветра, из кузова выброшена запасная покрышка. Звериные следы вокруг машины, в одном месте из кузова оторваны какие-то щепки; словно кто-то подцепил кузов когтями и рванул.

— Вы ничего не замечаете?

— В грузовике Маралова побывали… Вы это имеете в виду?

— И побывали медведи…

— Почему во множественном числе?

— Следы разные!

Товстолес даже пожал плечами, возмущаясь невежеству Михалыча, приладился нести карабин на ремне, но так, чтобы держать все время руку на замке оружия.

— По-моему, вам тоже имеет смысл взять оружие на изготовку.

Михалыч озабоченно кивнул, взял двустволку поудобнее. Ученые перекусили и двинулись вверх, стараясь следить по сторонам.

— Давайте я все-таки впереди… Простите, но опыта у меня больше. Главное, контролируйте, чтобы не подошли сзади…

Михалыч кивнул, и Товстолес прошел этот путь впереди, всегда ухитряясь выбрать путь таким образом, что коряги и заросли оставались где-то в стороне. Так они шли, время от времени перефыркиваясь и ворча по-медвежьи: Товстолес полагал, что это имеет смысл делать «как дополнительный фактор создания безопасности», как он выразился.

Товстолесу пришлось даже хуже, чем толстому, нетренированному Михалычу: сказывался все-таки возраст. Через пять часов небыстрой ходьбы, около часу дня, они нашли кедр, на коре которого Маралов вырубил стрелку, и свернули. В этом месте Михалыч выстрелил в воздух, чтобы предупредить Маралова. Но предупредил он вовсе не только Маралова: уже на подступах к избушке на глине четко виднелись следы; под стенами избушки следы много раз перекрещивались, перекрывали друг друга. У человека неопытного вполне мог возникнуть образ толпы зверей, толкущихся под стенами избушки.

— Сколько их тут было?!

— Двое. Наши старые друзья, еще от грузовика.

Товстолес говорил коротко, отрывисто; он задыхался после перехода, хватал воздух ртом. Лицо у него покраснело, и он, остановившись, стал вытаскивать из маленькой темной баночки таблетку.

— Эгей!

Маралов высовывался из крохотного оконца избушки, улыбался во весь рот. Его приятное лицо буквально сияло от счастья.

— Здравствуйте! Вот и мы! Как вы тут!

Но вопил в основном Михалыч, Товстолес произнес разве что «Уф!», и присел на землю отдохнуть. И тут новый звук заставил буквально прирасти к земле ноги ученых: громкий, очень громкий вздох в избушке. Вздох завершился тяжелым нутряным ворчанием, и кто-то очень большой завозился внутри избушки.

— Э-эээ… Неужто поймали?!

— А как же! И вот что, налейте мне чаю… Тут меня его приятели всю ночь из избы не выпускали, не мог я ему дать воды, а мой чай он выпил в два счета!

— Ваш чай?! Он вас тоже поймал?!

— Не совсем… Просто ему тоже жарко, пить хочет. Он у меня пить попросил. Дал я ему, как человеку, поделился, а он ка-ак высосет всю кружку! — У Маралова даже лицо потемнело от такого коварства медведя.

— Хорошо, вы подошли, у меня уже во рту пересохло.

Михалыч подошел к старому чайнику.

— Дмитрий Сергеевич, тут в чайнике тоже ни капли!

— Вот разбойники! Всю ночь бродили и все утро, ушли минут за двадцать до вас… И чего им мой чай покоя не дает?

— А он у вас с сахаром?

— С сахаром… Нет, это надо же! Вот гады, а?!

— Если выпил ваш чай — значит, мир?

— Мир, и кажется, мы и с ними со всеми договоримся! По крайней мере, как его зовут, и кого из людей он съел, я уже знаю.

Если мороз и пробежал по спинам опытных Товстолеса и Михалыча, они все же не подали вида.

— Я так понимаю, сейчас надо бежать за водой, поить и вас и вашего пленника…

— Нет уж, я сам сейчас сбегаю! Засиделся… Этому разбойнику (Маралов ткнул в сторону избушки) скажите… — и он ритмично зафыркал, повышая и понижая тон. — Это у них значит «здоровья тебе», или «здравствуй». С этими двумя, с Елью и Ручьем, у меня уже тоже контакт, меня они в лесу уже не тронут.

— Однако выйти к ним вы не хотели…

— Ваша правда, не рискнул, но сейчас-то надо доверять; вроде не должны они напасть.

Но несмотря на это утверждение, Маралов пошел набирать воды с ружьем. Скоро донесся и выстрел, потом второй… Маралов бил зайцев, на пропитание людям и зверю.

А ученые двинулись к избушке; долго смотрели они на удивительное существо внутри, а медведь так же смотрел на них. Зверь сидел по-собачьи, мерцали зеленью глаза впотьмах. Резко, остро пахло лежкой медведя: местом, где зверь живет долго или бывает постоянно. Зверь наконец зафыркал как раз так, как только что показывал Маралов; ученые даже вздрогнули от неожиданности. Товстолес честно пытался повторить, старательно здоровался в ответ, и тут медведь учудил нечто такое, чего никто как-то не ждал: перевернулся на спину, задрыгал ногами и заухал: ритмично заухал, захлебываясь, с издевательскими интонациями. Зверь смеялся над произношением.

Следующие два часа прошли в неустанных трудах, и надо отметить дух сотрудничества и любопытства, владевший не только людьми. Медведю было труднее — он находился в заключении; в то же время ему было проще: это ведь люди осваивали его язык, а не наоборот. Вот он и проявлял дух сотрудничества, помогал по мере своих сил, свесив лапы с нар, заботливо сделанных Мараловым (нары жалобно поскрипывали).

— Давайте писать на магнитофон? Что сможем произнести, то и запишем.

— У меня и с магнитофоном не получается.

— Наши глотки не приспособлены для таких звуков, нам надо членораздельные звуки.

— Ваша собственная супруга, уважаемый коллега, ясно объяснила вам — это вполне даже членораздельные звуки, вы просто не умеете их произносить.

— Ну, давайте помогать магнитофону…

Через три часа вернулся Маралов, принес еды и людям, и их пленнику, мгновенно вскипятил чай, и на свете сразу стало жить лучше.

— А где же ваши друзья, Дмитрий Сергеевич, Ель и Ручей?

— Поблизости… Они не уйдут, пока мы не выпустим Тумана…

— Главное, чтобы они мирно ждали…

— Куда они денутся? — философски заметил Маралов.

Жаркий полдень двигался к завершению, плыл запах благовонных смол, и даже начали чуть-чуть удлиняться тени; кричала сиплая сибирская кукушка. Все такое прозаичное, обычное, стократ виденное каждым из сидящих, слышанное каждым из них, и даже нюханное — если говорить о пихтовом запахе. Что ж, тем более невероятным казалось все, что они делают здесь, гулкие вздохи и мягко-тяжелые шаги в избушке.

— А знаете, я чувствую себя героем ненаучно-фантастического рассказа… Мы ведь что сейчас делаем? Осваиваем язык негуманоидной расы; существ, которые с нами мало что имеют общего. Чем не язык инопланетников с Веги или Антареса?

— Если не смотреть на нашего собеседника, легко представить себя героем Стругацких… Помните, у них есть описание работы структуральных лингвистов?

— Как ни помнить…

— А если посмотришь, с кем мы беседуем, совсем другие, знаете ли, впечатления.

— Но ведь мы делаем нечто еще более невероятное, чем описания фантастов: мы учим язык негуманоидов, живущих здесь же на Земле, а не на Веге… Чувство нереальности полнейшее.

— А у меня по другой причине чувство нереальности, — вставил слово и Маралов, — в моей избушке, на моих нарах валяется медведь, а я тут сижу и не знаю, буду спать сегодня в избушке или нет…

Хохот раздался такой, что даже зверь в избушке на всякий случай заухал, застучал лапами по полу.

— Постараемся сегодня спать в избушке… Ну что, мы почти готовы к диалогу?

— Попробуем…

И состоялся диалог — фантастический, невероятный, как и все само это общение.

— Почему ты убиваешь?

— Вы убиваете, поэтому мы убиваем.

— Вы не должны убивать.

— Нет, вы не должны убивать.

— Никто не должен убивать.

Какое-то время медведь слушал, думал, а потом профыркал, уточняя:

— Никто не должен убивать Говорящих…

Ученые подпрыгнули. Это уже новое понятие!

Медведь сумел одним словом сказать и о людях, и о медведях…

— Медведи убивают Говорящих.

— Медведи убивают, Народ не убивает Говорящих.

— Народ? Разве люди убивают Говорящих?

Зверь опять глубоко задумался, тяжело замотал головой.

— Люди первые убивают Говорящих. Народ не хочет убивать Говорящих. Медведи убивают Говорящих.

И опять подпрыгнули ученые, пытаясь решить эту шараду.

— Народ — это медведи? — это спросил Товстолес, и медведь в избушке посмотрел на него с отвращением.

— Народ… это народ, — не нашел он другого объяснения. — Медведи — это медведи.

И посмотрел на людей так, словно они свалились с потолка. Что-то было очевидно для него, совсем не очевидное для людей. Первым нашелся Товстолес:

— Ты — Народ, или ты медведь?

— Я — Говорящий из Народа. Я не медведь.

Зверь склонил на бок голову, напряженно всматривался в людей.

— Медведи не говорят. Медведи не народ, — медленно фыркал Товстолес. — Я понял правильно Тумана?

— Медведи не говорят. Медведи не народ. Ты понял правильно, — и немного помолчав, Туман сделал последнее уточнение: — А я народ.

— Медведи не все говорят, — попробовал Товстолес после молчания, — их можно убивать.

— Медведей можно убивать. Народ нельзя убивать. Народ говорит. Медведи не говорят.

Туман бил в одну точку, он очень хотел быть правильно понятым. Люди молчали.

— У меня сейчас сильное желание закурить трубку… — тихо промолвил Михалыч.

— Хотите «Беломору»? — Маралов протягивал пачку.

— Вы разве курите?!

— Нет… Но почему-то подумал, что вам это будет не лишнее.

И Михалыч принял пачку, в очередной раз подивившись фантастической интуиции Маралова.

— Если можно, не сейчас… Кажется, наш… гм… наш гость не будет в восторге от дыма, и если честно — то я тоже…

— Хорошо, Владимир Дмитриевич, но тогда позвольте мне тоже задать пару вопросов… — обращаясь к Туману, Михалыч зафыркал, заворчал. Туман не понял.

— Ну, давайте выходить из положения…

— Ладно…

Высунув язык от напряжения, Михалыч рисовал что-то в тетрадке. Поднял страницу, показал людям и Туману. На странице были нарисованы две морковки, в которых можно было все-таки угадать схематические изображения двух человечков. Одну «морковку» Михалыч заштриховал изнутри, сделал черной, другую оставил светлой внутри контура.

— Плохой человек, — профыркал Михалыч, показывая черную «морковку», и Туман с ним согласился — «морковка» выглядела преотвратно.

— Хороший человек, — ткнул Михалыч в светлую «морковку», и Туман опять зафыркал — пусть это будет хороший человек, если Михалычу так надо.

Михалыч опять поднял страницу. На странице был здоровенный разинутый рот.

— Он говорит, — профыркал Михалыч, и на этот раз Туман его не понял. Пришлось вмешаться Товстолесу, и оба ученых ворчали и фыркали до тех пор, пока Туман не согласился: да, это рот, и он что-то кому-то говорит.

Тут Михалыч стал рисовать светлого человека рядом с говорящим ртом:

— Хорошие люди говорят?

— Да, — Туман казался удивленным, — да, хорошие люди говорят.

— Плохие люди говорят? — Михалыч поднимал уже другую картинку, где темный субъект стоял возле открытого рта.

— Плохие люди говорят.

— Плохие люди ходят с ружьями?

— Да.

— Хорошие не ходят с ружьями?

— Нет, хорошие люди ходят с ружьями.

Товстолес покачал головой:

— Мне кажется, что мы зашли в тупик…

Михалыч нарисовал чудовищную колбасу; колбаса опиралась на другие колбаски, поменьше, и каждая из колбасок-опор кончалась жуткого вида когтями. Договорились насчет того, что это существо будет медведь, но вот хороших и плохих медведей Туман никак не различал, и по-прежнему не соглашался, что это существо — говорящее. Никакие сочетания «медведя» с говорящим ртом его не устраивали.

— Народ другой, — уверял Туман, и рисовать больше не стали. Хорошо хоть, ученые немного привыкли говорить на языке ворчания и фырканья.

Маралов принес чаю, в том числе очень сладкого — Туману. И состоялся новый разговор.

— Люди — это Говорящие?

— Да.

— Народ — это Говорящие?

— Да.

— Медведи — не говорящие.

— Да.

— Почему Народ убивает людей? Люди — Говорящие.

— Люди убили много Народа. Люди первые начали убивать Народ. Народ убивает плохих людей.

Впервые Туман торопился, делал нервные движения, суетился — тема его задевала.

— Плохие люди убивают медведей?

— Плохие люди убивают Народ.

И вот тут Михалыч нанес последний, самый жестокий удар:

— Люди не знают, что Народ — Говорящие. Они думают, только они Говорящие.

Вот тут Туман упал на зад и с минуту в упор рассматривал ученых. А потом замотал головой так, что ветер заметался по избушке. Недоуменно, обиженно вздыхал медведь… вернее сказать — существо, по внешности ничем не отличимое от медведя.

— Они и подумать не могут, что их путают с медведями… — тихо сказал Товстолес, — вы, кажется, нащупали самую болевую точку.

Но оказалось, не эта точка самая болезненная.

— Народ можно отличить от медведей? — спросил Товстолес, и этот вопрос чуть не стал последним в биографии старого ученого: с диким ревом метнулся Туман, прогнулись лиственничные бревнышки, мелькнула просунутая между ними лапа размером с крупную тарелку. Товстолес еле успел отпрянуть, вжаться в стену, Михалыч схватился за ружье. Медведь прекратил реветь, опять он зафыркал и взрыкивал, но понять его теперь сделалось трудно: какие-то ежики, зады, крысиные хвосты, сороки, бабочки…

— Кажется, нам желают получить по ежику в задний проход… — Товстолес смертельно побледнел, но чувство юмора и жажда знаний оказались сильнее испуга.

— А я так понял, что мы — сороки с крысиными хвостами, и еще почему-то мотыльки.

— Одно другому совершенно не мешает…

— По-видимому, этот вопрос прозвучал для него примерно так: «А разве люди отличаются чем-то от горилл?» Или что-нибудь в этом роде…

— Гм… Лично для меня это вовсе не звучит обидно… Требует разъяснения, что мы-то сразу видим разницу…

— Вот и они разницу видят, и считают оскорбительным, когда не видят другие. Попробуйте-ка задать этот вопрос мужику из лавки или, скажем, постовому милиционеру: «а не похож ли ты, дядя, на гориллу?».

Зверь ходил кругами, еле умещаясь в избушке, взрыкивал, когтями рвал пол, грозно сопел.

— Туман… Мы не хотели тебя оскорбить (на языке Тумана это прозвучало скорее как «мы не хотели тебе сказать плохих вещей»).

Зверь свирепо уставился на Товстолеса.

— Мы знаем, что Народ совсем не такой, как медведи. Но люди этого не знают. Они не слышали, как Народ говорит, — порявкивал, пофыркивал Товстолес.

Какое-то время казалось, Туман опять прыгнет на лиственницы, попытается достать ученого. Но зверь превозмог себя, ответил, как мог судить ученый, очень сдержанно:

— Я беру обратно свое нападение. Народ нельзя так оскорблять и оставаться в живых. Вы не хотели. Вы не понимаете.

С полминуты Туман стоял, опустив голову между широко расставленных лап, ученые не видели лица. Потом он поднял голову, взглянул глазами-буравчиками в глаза Товстолеса:

— Если люди услышат, что мы говорим, они будут считать нас Говорящими?

— Будут! — вздохнул Товстолес, повернулся к Михалычу за поддержкой, и тот вовсю закивал. — Ясное дело, будут! А куда ж они денутся — будут!

Такие беседы велись весь вечер, до полной тьмы и еще долго в ночной темноте, при свете керосинового фонаря. Глухой ночью началось то, что можно назвать переговорами, и очень скоро Туман сказал, что нужно позвать другое существо из Народа, умнее и значительнее его: только Толстолапый может принимать такие важные, такие серьезные решения.

Маралов давно уже спал, пристроившись в углу узкого, неудобного пространства. Пришлось разбудить его и попросить позвать Ель и Ручей —. если они и правда безопасны. Вокруг избушки давно уже было нехорошо: то раздаются мягкие тяжелые шаги, то кто-то, подойдя бесшумно, засопит вдруг в самый угол дома, а то, встав возле глухой стены и оставаясь невидимым, начнет переговариваться с Туманом.

Маралов предложил подождать, пока кто-то из зверей подойдет. Подождали, передали просьбу Тумана. Ель поговорил с Туманом прямо через стену, все слышали их разговор.

И все, и исчезли Ель и Ручей, растворились в ночном лесу с его невнятным шорохом, криками сов, писком мелких зверьков, полетом неизвестных бабочек с мохнатыми толстыми телами.

Туман устал говорить, он опять ходил из угла в угол, стократ повторяя одни и те же движения. Людей валило в сон, даже Товстолеса и Михалыча, привыкших работать по ночам. А ведь и Михалыча трудно назвать молодым, не говоря о Товстолесе.

— Ну вот видите, есть вам язык, есть переговоры. И как вам они, переговоры? — спросил сонным голосом Михалыч.

— Они на переговоры пошли, это главное, — так же сонно ответил Товстолес, — а так уже…

Наверное, он хотел еще что-то сказать, да так и заснул с открытым ртом, не успев ничего произнести.

10 августа утром пришел огромный медведь, Ручей, и к удивлению всех, верхом на нем — девушка лет восемнадцати. Розовая кофта, полотняные белые брюки, золотистые волосы по ветру. У девушки оказалось два имени: медвежье, которое непросто произнести без тренировки, и русское, которое Товстолесу тоже оказалось не очень просто воспроизвести:

— Так все-таки Татьяна?

— Нет, я Танька.

— Дитя мое, но это же форма имени, да к тому же не очень уважительная. Можно, я буду звать вас Татьяной?

— Если хотите, зовите.

— По-моему, так будет лучше. Такое имя красивое, как у героини «Евгения Онегина», его и произнести приятно.

— Героини чего?

— Романа «Евгений Онегин».

— А это что? Его едят?

Товстолес так и остался стоять с полуотвисшей челюстью, а потом тихо жаловался Михалычу: мол, последнее время его часто посещает странное ощущение — может быть, он зря зажился на этом свете? Что-то ни современной молодежи он не в силах понять и оценить, ни ее специфического юмора.

Михалыч же полагал, что девушка очень мила, даром что на Танечку не откликается, а исключительно на Таньку, и не знает ни Пушкина, ни кто такой Ельцин и Путин. В конце концов, девушка общалась со всеми, никому не грубила, и все время рассказывала что-нибудь ну очень интересное. Постоянно прорывалось в ней что-то инородное, хотелось сказать — нечеловеческое, но в конце концов, не жениться же на ней Михалыч собрался? А для изучения с этими своими полузвериными позами, взглядами и жестами Танька-Татьяна становилась еще интереснее.

Михалыч органически не мог, конечно же, не воспользоваться случаем, не расспросить девушку о ее жизни в Народе, и Товстолес скоро начал участвовать. Танька оставалась очень мила, и действительно, знала предмет изнутри и глубоко.

— Таня… Ты не могла бы объяснить мне одну вещь: вот вчера Туман пытался обругать меня, и назвал бабочкой.

— А они бабочек не любят, — обстоятельно отвечала Татьяна старому ученому, — бабочки для них очень противные, они только гусениц любят.

— Гусениц?!

— Ага. Так и говорят — «упорный, как гусеница». Это вот так… — профыркала девица по-медвежьи. — Или «красивый, как гусеница», вот так… — снова показывала Танька.

И рассказав все это, девушка вдруг застывала в позе, в которой не то что долго стоять, а даже на мгновение замереть — сущая проблема. А это она, оказывается, так отдыхала…

Или, рассказав о своей жизни в Старых Берлогах (ни полнамеком не дав понять, где это место может находиться), внезапно исчезала из поля зрения, и появлялась с испачканным кровью ртом — это она поймала и сожрала какое-то мелкое существо.

— А хочешь жить среди людей?

— Я медведица, что я буду у вас делать?

— В школу пойдешь, учиться будешь.

И заливается смехом, веселится девица: уж пошутил так пошутил! Ей поздно учиться, она взрослая.

— Люди и взрослые учатся.

— То люди, пускай они и учатся.

— А почему бы тебе не пожить среди людей? Ведь ты на самом деле человек; хочешь в зеркальце поглядеть и убедиться?

— Я от людей в тринадцать лет сбежала; люди меня били смертным боем, я вечно голодная ходила и в рубцах. Так и жила, пока к медведям не прибилась.

Впрочем, о своей жизни до медведей Татьяна не особенно распространялась, а если рассказывала все же — в основном противное и страшное. Для нее это все и была «жизнь у людей» — пьянство, побои, голод, ненужность совершенно никому; так она и жила, пока ее, бежавшую от людей, не подобрали медведи. И что? Возвращаться в эту «жизнь людей»?! Дураков нет! Девушка вполне разумно полагала, что возвращаться не стоит.

Туман тяготился заключением, и даже стал намекать, что его вполне можно и выпустить — все равно скоро придет Толстолапый, он все решит.

Маралов с Ручьем сходил в лес, принес заднюю ногу марала. Остальную тушу частью сожрал сам Ручей, часть принес сам, для Тумана. Маралов нарубил куски помельче, кидать в маленькое окно.

Все ждали, и разве что ученым было не так скучно: один из них вел пространные беседы с Танькой, другой — с Туманом.

11 августа ознаменовалось появлением около избушки трех новых разумных существ. Утром подошли Ель и Толстолапый, бесшумно возникли из лесного сумрака. Люди невольно поджались: во-первых, даже на фоне Тумана и Ручья Толстолапый казался громадным. Во-вторых, в нем чувствовалась сила. Не физическая сила, сила духа. Ум, непреклонная воля и жестокость затаились на дне его глазок.

— Мы готовы начать переговоры… Надо проверить, что с Туманом, — так профыркал Толстолапый и не дожидаясь ответа, направился к избушке. Короткий разговор через стены, и Толстолапый уже прошел к стволу кедра, сел по-собачьи…

— Мы готовы, — сообщил он в пространство — всем, кто бы хотел это знать.

Странные это были переговоры: три громадных медведя, лежа и сидя в тени, девчонка и трое взрослых людей. Михалыч и Товстолес пришли без оружия, только нож на бедре у Михалыча. Маралов непринужденно положил ружье на колени, медведи как бы не заметили. Временами Михалыч хотел помотать головой, отогнать морок. Но если бы и помотал, — вон сидят три невероятных существа, — более невероятных, чем какой-нибудь змеечеловек из Туманности Андромеды или разумные муравьи мистера Уэллса.

Но какие ни есть — вот они, сидят под кедрами, стекает слюна из пастей, жуткие клыки сверкают в полумраке, а над пастями хищников, на мохнатых мордах зверей — вполне разумные глаза.

Солнце склонилось к западной части горизонта, стояло самое жаркое время дня, когда Толстолапый рассказал:

— Охотники делают не так, как вы. Охотники идут убивать всех подряд… Они уже убили пять медведей и трех Говорящих. Их заманили в болото. Они скоро умерли бы, но мы так не хотим. У нас жил молодой самец человека, подросток. Мы послали его, и он стал кричать охотникам на их языке. Охотники убили его. Нам нужен человек, которого не убьют охотники, и который сможет с ними говорить.

— Ты хочешь, чтобы мы говорили с охотниками?

— Иначе охотники умрут. Мы так не хотим, мы хотим договора. Мы простим охотников, если они признают договор.

Толстолапый не уговаривал, не вилял — он просто ставил условие, объяснял, как будет и почему.

— Мы согласны, — разлепил губы Маралов, переглянувшись с остальными, а Товстолес и Михалыч подтвердили согласие кивками.

— Завтра вы пойдете с нами. Большой человек пойдет помогать нам кончить войну. Старый человек и Толстый человек пойдут в другую сторону — они станут моими гостями, и им покажут Священное место.

Маралов сразу подобрался.

— Так нельзя… Мы не хотим разделяться.

— Вы разделитесь. Мы не верим людям. Мы оставим у себя этих двух, которым ты рубил дрова и добывал пищу. Мы ничего не сделаем им. Мы будем ждать.

И снова Маралов не уступал:

— Мы будем сопротивляться, Толстолапый, мы не хотим так, как ты хочешь.

— Нас много, — просто уронил Толстолапый.

— У нас ружья, — так же просто внес ясность Маралов.

— В каждом ружье только две пули, — хладнокровно профыркал Толстолапый, — а если будет нужно, сюда придут очень много Говорящих.

Он оглушительно фыркнул, и в зарослях множество медвежьих голосов откликнулись на звуки вожака. «Примерно двадцать или тридцать», — вертел Михалыч головой. «Не меньше двадцати» — отметил Владимир Дмитриевич. «Ручаюсь за двадцать два», — подумал Маралов, но все сделали верные выводы: они поймали Тумана, их поймали остальные Говорящие… Кто кого поймал, дело неясное.

— Вы еще хотите войны? — так же просто ронял звуки Толстолапый.

— Мы никогда не хотели войны. Только не надо нас разделять…

— Мы вам не верим. Мы вам поверим, если вы остановите охотников в болоте. Мы поверим, если они согласятся на договор.

Наверное, этот содержательный диалог продолжался бы еще дольше, но Товстолес и Михалыч давно о чем-то шептались. И наконец Товстолес помахал перед собою рукой.

— Дмитрий Сергеевич, э-ээ… Собственно говоря, мы с коллегой ничего не имеем против… Мы согласны побыть заложниками.

До сих пор Маралов был уверен, что говорит от имени всех трех. Запнулся, помолчал. А потом он лишь наклонился, чтобы видеть лица остальных, и тихо спросил:

— Не боитесь?

— Почему-то у меня к ним есть доверие… — задумчиво произнес Товстолес.

— Нет… Почему-то я им тоже доверяю, — так произнес Михалыч.

Медведи ждали, похожие на лохматые большие изваяния.

— Мы согласны, — профыркал наконец Маралов.

Толстолапый обратился к Таньке, что-то зафыркал ей в ухо.

— Вы согласны, что Большой человек пойдет с нами кончать войну. Толстый человек и Старый человек пойдут в наш город. Мы правильно поняли? — старательно переводила Танька, сохраняя стиль медвежьей речи.

— Правильно. Переводи, двуногий медвежонок…

— Тогда ты получишь от нас подарок, Большой человек, — серьезно произнес Толстолапый, и опять оглушительно фыркнул.

Следя за его взглядом, люди заметили движение в глубине леса, на тропинке. Вроде, шагал человек… Что это?! Андрюха Маралов — бледный, с перекошенным и каким-то одичалым лицом шел, ступая с осторожностью, словно нес себя, идя на цыпочках.

— Сынок?! Ты как здесь?! — старший Маралов вскочил на ноги, обалдело уставился на сына.

— Здравствуй, папа, — Андрюха развел руками, криво и жалко усмехнулся, — я к тебе шел, меня перехватили…

— Давно?!

— Часа два назад… Я шел прямо с горных озер, без захода в деревню. Они меня взяли уже после машин, прямо в лесу. Там мальчик такой переводил. Сказал, что если они с тобой договорятся, то меня медведи есть не будут.

Так вечером 11 августа возле избушки появилось еще одно разумное существо: Андрей Маралов-младший. И отец и ученые были только рады ему, а реакция Таньки заставила ученых вовсю покрутить головами, полезть в затылок пятерней: так откровенно напряглась Татьяна, так вдруг покраснела, опустила голову. Совсем не так стала вести себя девушка с появлением Андрея — словно другой человек…

А парень занят совершенно не тем, что-то занимало мысли парня, заставляло считать свои проблемы более важными, чем даже беседы с Народом. Держался он немного отрешенно, и сразу потащил отца в сторону: явно что-то принес. Мараловы долго о чем-то долго беседовали, и надо сказать, некая часть отрешенной задумчивости сына передалась и отцу.

Впрочем, времени оказалось немного:

— Пора выходить, — сообщил в пространство Толстолапый.

— Мы не умеем ходить ночью.

— Мы научим.

— У нас есть еще одно дело.

И Маралов-старший очень просто, очень обстоятельно рассказал, какого рода открытие сделал в горах его сын. Ученые не могли не заметить: Народ слушал охотника так же спокойно, как если бы речь шла о миграциях кабанов или о ветровале. И так же спокойно Туман обратился к Михалычу:

— Покажи плохого человека, — профыркал он.

Млея от изумления, Михалыч показал давешнюю картинку с заштрихованной «морковкой»-человеком.

— Плохой человек, — профыркал Туман, — плохой человек носит ружье, убивает и ест Говорящих.

— Убивает и ест людей? Или Народ он тоже ест?

— Мы давно знаем плохого человека… Он ест Народ, ест людей. Толстый человек, покажи рот, который говорит.

Михалыч развернул эту картинку.

— Люди говорят, Народ говорит. Плохой человек ест всех Говорящих.

— Позвольте… Не его ли я видел на пороге?! Он убил медведицу и медвежат…

— Ты видел его, Старый Умный Человек. Мы знаем, кто он и куда ходит, но не могли его убить.

Туман замолчал. Плыло молчание, взгляды медведей упирались в людей с интересом, и как все почувствовали, с ожиданием.

— Мы с сыном должны пойти к людоеду… Мы должны остановить людоеда.

Медведи немного помолчали, но и не встали, не двинулись никуда: видно, что сидели и думали. Потом четыре головы переглянулись… И право же, стоило видеть выражение на этих мордах.

— Мы пойдем вместе, — произнес наконец, Толстолапый, — это касается народа.

— Мы думаем, это дело людей…

— Это дело людей, — легко согласился Толстолапый, — и дело Народа. Мы сначала пойдем к болоту, где сидят охотники, и договоримся. А потом пойдем туда, где твой сын нашел плохого человека.

Толстолапый еще помолчал.

— А Девочка-Облако пойдет с нами — она лучше всех сделает понятными все слова.

— Все слова людей для Народа?

— Да. И все слова Народа для людей.

— А как же Михалыч и Владимир Дмитриевич? Им тоже надо переводить.

— У них будет Мальчик-Гусеница. И они умеют сами. Будут рисовать картинки.

Под внимательным взглядом Маралова Михалыч лишь развел руками: Толстолапый рассудил все очень правильно. Следующие несколько минут Маралов-старший обнимался с учеными, договаривался встретиться внизу, «а если вам они что-то сделают!..». Но оба ученых выражали полную уверенность — ничего им не сделает Народ.

— А что вы будете делать, если охотники откажутся признавать наш договор?

— Не уверен, что у них будет выход… Если и будут брыкаться, я уверен, что сумею убедить.

— И прямо после дела вниз, в деревню?

— Не сразу… — посерьезнел вдруг Маралов, — потом у нас с сыном… и с Народом будет одно дело… очень важное. Но думаю, дней через пять мы спустимся.

А рядом говорили о другом.

— Ты меня совсем-совсем не помнишь? Вспомни — зимой танцы, ты шел маленькой улицей в деревне… в Разливном.

— Переулком. Маленькая улица называется переулок.

— Я забываю язык людей, Андрюша… Мне бывает не с кем говорить.

Андрей не ответил ни слова, и еще сильнее подобрался. Что с того, как одета девица: в красивую кофту и брюки. От нее исходит волна запахов, и главный из них — запах зверя. Танька пахла как заполеванный зверь, которого пора освежевать. Сын охотника не мог сочетать юное смуглое лицо, пушистую розовую кофту и этот запах, эти совершенно звериные взгляды исподлобья. Рядом с Танькой было страшно, неприятно. А девушка заканчивает разговор:

— Там, в проулке сидела на снегу девушка… Ты спросил, не случилось ли что-то у нее? Ты узнал, что ничего не случилось, и ушел. Помнишь?

Андрей пожимает плечами. Ему неприятно, тяжело, он не видит смысла в разговоре. И так свалилось слишком многое — только ушел с гольцов, эти медведи… Если Андрей и помнил зимний вечер и девушку на снегу, то очень смутно. По крайней мере, как выглядела та девушка, он совершенно не помнил, и ему это было безразлично.

— А я помню. Я понимаю, ты спросил меня, не случилось ли чего-то плохого потому, что спросил бы любую девушку. Но я это помню… хорошо.

И Танька смотрит на Андрея не искоса, сбоку, а в упор — испытывающим женским взглядом. Андрей ловит взгляд, но старается смотреть не на нее. Собирается отец, о чем-то беседуют медведи, надо много что обговорить и с отцом, и этими странными, но очень нужными созданиями. И парень срывается с места:

— Таня, прости, надо кое о чем поговорить… Папа, можно тебя на минутку?