Глава 32. Горное озеро.

18 августа 2001 года.

В этот день Гриша долго размышлял — что же ему делать с Даниловым? Может быть, попросту сожрать? Но это будет примитивно, и это будет нарушением задуманного. Тогда, в распадке между сопками, сохраняя Данилову жизнь, Гриша как думал? Или сделает он себе друга, спутника, на худой случай — раба. Сделать себе друга из Данилова не получалось, и Гриша пережил это куда мучительнее, чем ему самому об этом думалось. Выходило, люди ему, Грише, все-таки нужнее, чем он думал. Получалось, он зависим от них, от их отношения к себе. Все один и один… Двадцать лет, почти половину всей прожитой жизни. Он хотел бы подружиться с капитаном, ввести его в свободную жизнь. Тот не хотел, держался за свою несвободу и очень мешал этим Грише. Так мешал, что даже надоел…

Гриша думал — если капитан окажется слаб, не годится в друзья и наперстники, он сможет провести еще один опыт — посмотреть, как ломаются люди. Врут про свою мораль, про свои принципы — а посмотрит Гриша, что запоют они, когда жрать захотят! Опыт оборачивался чем-то неожиданным, и для Гриши скорее неприятным. Помрет ведь капитан, помрет Данилов, к которому Гриша успел уже немного привязаться. Дать ему помереть? С одной стороны победа, конечно, потому что Гриша-то останется, а капитан помрет. С другой стороны — капитан в этом случае настаивает на своем, живет по своим правилам, и Гриша, получается, не может его одолеть.

Мрачно размышляя о проблеме, Гриша придумал, как победить капитана. Действовать надо сегодня, и чем быстрее, тем лучше; приходится, хочешь-не хочешь, торопиться, и если не сегодня, то может оказаться совсем поздно. То-то он стал все чаще уходить, этот проклятый капитан! Сидит, и начинает беседовать с кем-то, кто висит в воздухе возле его правого уха или над головой. А то попросту раз! И ушел… Только что говорил, даже смеялся, глаза ясные, живые, да так мгновенно и заснул с открытым ртом.

Глаза ввалились, горят внутренним мрачным огнем, кожа на лице прилипла к костям, череп виден. Еще немного — и так вот он раз! И заснет, да больше никогда и не проснется. А через несколько дней его уже корми или не корми, а он обречен уже, и не имеет значения, когда именно помрет. Все равно, даже если Гриша его и накормит, желудок уже не примет пищи. Так что нечего тянуть с этим делом…

…Что-то проскользнуло к нему в рот, и Данилов почти не жуя, только торопливо сдавив зубами, проглотил это ароматное, вкусное, и так же торопливо вцепился в новый кусок. Раз за разом у его губ оказывалась пища, и Данилов жадно глотал, не очень понимая, что именно он делает и как.

Прошло несколько минут, прежде чем капитан очнулся, повел вокруг мутными, осоловелыми глазами.

— Как тебе поросятина?

— Поросятина?

— А ты не знал, что тут и кабаны ходят? Они ходят…

На столе появилось что-то новое: голова поросенка месяцев пяти, как раз там, где стояла голова Саши на тарелке. С осени лежит, что ли? Но много печени «кабана» Гриша Данилову не дал — он знал, что может случиться после долгой голодовки, если наполнить желудок.

Второй раз Гриша обманул Данилова, дал ему еды уже под вечер. При этом Гриша старался повернуться к капитану спиной или боком, не смотрел на него прямо. Капитан, конечно, не в лучшей своей форме, но вдруг поймет что-то по торжествующей Гришиной морде?

Капитан доел, Гриша прикинул, что больше ему пока нельзя, и низко нагибаясь над Даниловым, тихо, внятно произнес:

— Ну, с причащением тебя. Вот ты и поел двуногого кабана… видишь — не помер.

Меньше всего ожидал Гриша такого именно эффекта: лицо капитана исказилось, и «кабанья» печень полетела прямо в физиономию и на грудь Грише. Капитана тяжело, надсадно рвало: на стол, под стол, на все, что попадается на пути. Куски печени, жидкость, какие-то отвратительные сине-зеленые комки летели фонтаном, а измученный человек застонал, выгнулся, насколько позволяли путы, стал вытирать лицо рукой — да ведь ничего больше и не было.

Минуты три Гриша не мог придти в себя. Выбежал прочь, торопливо ополоснулся в озере, и все же чувствовал себя ужасно грязным. Взял тряпку, торопливо все собрал и опять выкинул в озеро. Вымыл капитана — и лицо его и руку — капитан молчал, и хорошо, — а потом вышел надолго, курить, и оставил дверь полуоткрытой. Станет холодно — не страшно, он протопит, а вот запах пусть выветривается… Не выветрится до конца — Гриша прожжет бересты, живой огонь унесет запах.

Гриша брел вдоль озера, курил, думал про чертового капитана. Хоть сдавайся, корми его медвежатиной! Да ведь теперь и не поверит… Места, куда попала рвота, словно горели огнем; чистоплотный, брезгливый Гриша чувствовал себя просто ужасно. А, двум смертям не бывать! Гриша скинул одежду, в золотом свете раннего вечера вошел в озеро. Не бултыхнулся с грохотом и шумом, тихо вошел и поплыл. Вроде, она только рыбу да падаль есть способна, эта тварь, да кто же его знает, как получится.

Гриша плавал недолго, раза два окунулся, нырнул с головой, ледяная вода смывала гадость. А когда он повернул, сердце вдруг заколотилось о ребра, словно ударило тревогу: на берегу стояли трое. Двое рослых людей, в руках — ружья. И тоненькая девушка с коричнево-золотыми волосами, без оружия.

Между людьми с оружием и девушкой сидело еще одно существо. Даже сидя, огромный медведь оставался выше этих двух. Компания была настолько невероятной, что Гриша просто себе не поверил. Какое-то время он так и стоял солдатиком в воде, тупо уставившись на берег. И тут его охватил холод!

Гриша знал — когда плывешь в озере, сразу долгое время не холодно. Но наступает момент, когда холод пробивается сквозь все защитные барьеры, и тут пора срочно выскакивать на землю. Плыть к этим троим? Гриша предпочел бы направиться к во-он этому мыску… Чтобы оказаться от компании хоть на каком-то расстоянии. Самый большой человек вскинул ружье, почти лениво послал пулю… Вода вспенилась в метре от Гришиных рук; значит, не случайные гости, и значит, придется плыть к ним. И этот вот, ручной медведь… Он-то откуда?! Из какого цирка затащили они это сокровище?

Гриша встал на мелководье, поднялся там, где глубина всего по пояс: даст время отдышаться, время собрать информацию.

— Здоровы будем, мужики! Откуда вы? Из Разливного?

— Выходите на берег.

Тон ледяной, официальный.

— Что так сурово, орлы? И зверюгу эту с собой взяли, на меня хоть ее не напустите?

Гриша балагурил, шутил, уже понимая — сильнее чем сейчас, еще никогда он не влетал за все время жизни в горах. И эти непреклонные физиономии…

— Я сказал — выходите на берег.

Ствол чуть переместился, черная дырка уставилась в живот. Но даже не это заставило Гришу поторопиться, и не ощущение даже, что ног он уже и не чувствует. Молодой человек внимательно стал смотреть на волны за его спиной, вроде бы, даже следил взглядом за чем-то… Нет, пора было, пора выходить! Гриша вышел, стараясь не смотреть на коричнево-рыжую гору справа, на обсаженные мошкарой глазки, на клейкую слюну, текущую сквозь редкие желтоватые зубы.

— Где тут мои спички, орлы? Не видели, куда их положил?

— Руки за спину, живо!

Два ствола смотрят прямо в живот. Гриша мотивированно медлил, ошарашенно глядя на людей:

— Да вы что это делаете?! Вы бандиты, да?!

— Живо, я сказал! Руки за спину!

Гриша знал — сейчас важнее всего не становиться для этих людей добычей, не соглашаться с этой ролью. Ну, и врагом тоже лучше не делаться… И он отчаянно цеплялся за такую вот роль ничего не понимающего балагура.

— Я-аа-ааа… — зловонное горячее дыхание коснулось его голой шеи, и Гриша содрогнулся, как ужаленный. Девушка тихо засмеялась. Последний шанс… Как бы испугаться зверя, вот сюда, мимо ствола, вплотную к большому человеку, и сразу пацана по го…

Удар пал внезапно, как извержение вулкана; неотвратимо, как экологическая катастрофа. И это был такой удар, что Гриша сразу рухнул на колени. Большой человек отступил на шаг, вместе с ним отступил парень. Оба ружья смотрели Грише в живот. Медведь продолжал дышать в шею.

— В третий и в последний раз — руки за спину!

Гриша подчинился с оскорбленным видом — насколько может хранить оскорбленный вид голый человек, которому уже сделалось холодно.

— Вы меня путаете с кем-то!

Но судя по всему, ни с кем они его не путали, и это было самое ужасное. И самое необъяснимое. Большой человек схватил Гришу, ловко скрутил его веревкой, причем конец пропустил на шею Грише, и теперь Гриша не мог ни нащупать узел, ни опустить руки, не начиная самого себя душить. Обрывок веревки у него был приготовлен заранее, а вязал человек так умело, что Гриша пошутил, заранее создавая себе совсем другую биографию:

— Ты, верно, вертухаем служил, дядя? Больно уж ловко получается!

Большой человек не ответил. Опрокинув Гришу на гальку, он вцепился в его ноги, задрал их, и Гриша тут же заорал:

— Полегче!

…А человек, не слушая Гришу, связал ему и ноги вторым обрывком веревки.

— Эй, вы меня хоть накройте! Я же замерзну!

Не отвечая ни слова, эти двое подхватили Гришу, положили его на доски, выложенные у входа. Большой человек заглянул в сени, вынес и кинул на Гришу старое пальто.

— Вы с чужим осторожнее, парни, я тут не один год строился!

И замолчал — не стоило про «не один год»… Но никакой реакции, вот что самое-то непонятное! Не походило все это на таежных жителей. Парень попытался раскрыть рот, старший сделал ему мгновенный жест, парень заткнулся. А девушка опять тихо смеялась.

— Папа, это здесь…

Парень показывал на вход в ледник. Откуда знает?! Мороз пробил Гришу уже не от холодной воды, не от вечерней прохлады. Развязаться, развязаться любой ценой, пока эти лазят по леднику! Но связали-то Гришу на совесть, в этом он сразу убедился. Эх, времени не хватит, не хватит!!!

Да к тому же медведь — прямо скажем, странный какой-то медведь, наверно, хорошо отдрессированный, шагнул к извивавшемуся Грише.

— Я-ааа-ааа… — жуткие клыки блеснули в сумраке, нос сморщился, обнажив весь первый ряд хищных резцов.

Гриша не понял, скорее почувствовал нутром, что лучше оставаться неподвижным. И все время, пока он так лежал, зверь стоял в настороженной позе, готовый броситься в любой момент.

Значит, так: трупы людей он нашел в тайге, стал есть от голодухи; это плохо, но что оставалось делать? Он сам чуть не пропал от голода! Капитан? А это сумасшедший! Он его нашел, стал кормить насильно, а капитан — ни в какую! Не хочет есть, уверен, что его кормят человечиной, а по ночам нападает. Пришлось его связать покрепче… ну сумасшедший, что взять?

Вылезли двое, лица у них чернее черного. Эх, дурачье, рабы идей, рабы начальства, рабы жен! Нет в вас свободного духа…

— Эй!

Не обернулись, не повернули голов, прошли в дом. Только медведь оглушительно рявкнул, повел головою вперед, и на Гришу обрушилась волна зловония из его полуоткрытой пасти. Глядя прямо в медвежьи глаза, Гриша тихо, внятно заявил:

— Много я таких как ты, сожрал…

И зарекся: по тому, как прянул вперед зверь, как опять вскинулась верхняя губа, по зажегшемуся в глазках огню ненависти Гриша сообразил вдруг — медведь понял! Невероятно — но он понял!

Медведь ритмично заворчал, зафыркал, слюна полетела на Гришу.

— Он говорит, что тоже таких, как ты, много съел, — произнесла вдруг неслышно подошедшая девица.

Говорит?! Что за абсурд, в самом-то деле?! Гриша чувствовал, что у него окончательно разжижаются мозги.

— Он понимает по-русски?

— Еще как понимает! Ты при нем остерегся бы болтать.

— А что? Может сожрать без приказа?

— Ему приказ не нужен, он важный Говорящий у наших. Надо ему будет — и сожрет.

Какое-то время Гриша переваривал сказанное. В голове как будто жужжало и щелкало, концы с концами не сходились. Но зверь — вот он, сидит. Зверь, понимающий по-русски.

— Слушай, тебя как зовут?

— Танька.

— Танечка, значит. Танюша. Знаешь, Танечка, у меня тут в горах лежит несколько слитков золота.

— Можешь не продолжать. Если развяжу, будет мое, и так далее. Что у вас, у людей, за дурацкая привычка совать золото? Один дурак мне так вообще машину совал и квартиру.

— А разве ты не человек? Такая красивая, с такими волосами, таким…

— Нет, я не человек. Я медведица.

И уходила девушка, встряхнув косой, шла куда-то за дом, оставляя Гришу с медведем.

— Эй! Послушай!

А она совсем ушла. И Грише пришлось лежать долго, гораздо дольше, чем он сначала ожидал, под внимательным разумным взглядом зверя. О причинах он догадывался, слышал обрывки разговоров из домика, но подробности, долетая, конечно, ускользали.

А в домике происходило вот что: при виде уснувшего Данилова вошедший решил, что видит труп. Может быть, он бы даже ушел из избушки, отложив все, что следует сделать с покойником. Но тут Данилов вдруг открыл глаза… и при виде гостя распахнул очень широко свои глаза-впадины.

— Дмитрий Сергеевич?!

— Ох ты, живой… Вы меня знаете?

— Конечно, знаю, вы Маралов. А вот и Андрюха, это ваш сын.

— Папа, да это же Данилов!

— Ох ты…

Глаза у Маралова распахнулись гораздо шире, чем только что у Данилова, а Данилов засмеялся тихим клокочущим смехом: так ясно отразилось на лице Маралова его недельная щетина, его грязь, исходящая от него вонь, его изможденный, дикий вид. А Маралов уже начал действовать:

— Андрей, давай теплой воды!

— Папа, тут целый чайник…

— Давай!

Щедрой рукой бухнул Маралов сахару в кружку, налил кипятка, размешал… И этот теплый, до липкости сладкий отвар вливал он Данилову в рот, пока не решил, что пока хватит.

— Не ешьте тут ничего мясного… — шепнул Данилов, когда Маралов оторвал от его губ кружку, сделал небольшой, но перерыв.

— Я знаю, мы были в его леднике.

Через минуту Маралов сделал второй перерыв, и Данилов спросил:

— Где хозяин?

— Лежит под охраной…

— Не упустите его…

— Не сомневайтесь, не упустят.

— Он опасен.

— Уже не опасен… Да пейте вы!

Потом с Данилова снимали ремни, вынимали из кресла, клали его на нары, и мукой оказывалось вытянуться, изменить позу, до крика больно было даже разогнуть согнутые больше недели колени. Данилов хотел рассказать про все, что он услышал от Григория, про свои разговоры с Шарообразным существом, но вот кончилось все, и с тяжелой сытостью в желудке он уже засыпал, совсем по-другому, чем раньше. Мучительное наслаждение — так можно назвать его чувства от того, что можно вытянуться, лечь, вытянуть ноги, откинуть голову… Он успел только рассказать Маралову чуть-чуть, только главное из того, как он сюда попал, чье мясо хранится в леднике, как они тут беседовали и к чему вместе пришли.

И все. И Данилов уснул, а Шарообразное существо начало уходить от него, приветливо мигать глазами, поздравляя с избавлением, но двигаться к себе, куда-то в космическую бездну. Данилов понимал, что оно уходит навсегда, что им больше не придется вот так беседовать друг с другом, и он тихо плакал во сне, что вот умер Саша, а теперь еще и Шарообразное существо тоже его покидает. В своих предположениях Сергей Данилов оказался прав самым огорчительным образом: потому что хотя он потом много раз представлял, как он будет объяснять что-то Шарообразному существу, но вот так, непосредственно, они больше никогда не беседовали и не общались.

А Мараловы вышли на крыльцо, где Гриша давно уже покрылся гусиной кожей.

— Мужики! Да вы что?! У меня же воспаление легких будет! Вы что делаете?!

А Ручей фыркал и ворчал, сообщая о том, как он предотвратил побег, и Маралов отвечал ему на том же языке, полностью признавая правильность всех его действий.

— Мне золота сулил! — из-за дома крикнула им Танька.

— Много? — уточнил деловитый Маралов.

— Не знаю…

— Много! — крикнул Гриша. — Много золота! Я тут жилу нашел, совсем близко. Хотите, покажу вам эту жилу?!

Гриша понимал — надо любой ценой вызвать их интерес, заставить себя развязать, хорошо бы хоть немножечко поссорить… Он осекался, видя выражение глаз, одинаковое у всех троих — и у Мараловых, и у Тумана: глаза существ, с интересом ждавших, что он еще наплетет, без малейшего желания бежать за золотом.

— Ну, и что мы теперь с ним будем делать? Вниз поведем? — Андрей Маралов хотел определенности от папы.

А папа задумался, стал чесать подбородок…

— Да золото же, мужики! Там килограммами лежит, прям на земле! — надсаживался Гриша в двух шагах.

Вопли Гриши ему надоели, он подобрал пару носков, сунул в разинутый рот. Гриша до хруста стиснул зубы… и Маралову пришлось продемонстрировать, что он умеет нажимать в нужное место за челюстями.

— А-аа!! — Гриша разомкнул челюсти, Маралов мгновенно сунул туда комок его же собственных носков. Подумал, добавил трусы. Трусы вошли не целиком, живописно висели изо рта; Маралов опять стоял и думал.

— Сынок… Эта штука… Плезиозавр, да? Она приплывает на стук, верно?

— Пап, ты хочешь… — голос Андрея Маралова дрогнул.

— Ну, а что остается? Самим? Так ему муки нужной не придумаешь, а мне тянуть жилы из него неохота. И чтобы он его жрал (кивок на Ручья), тоже не хочется. Неприятно мне как-то, когда они людей едят…

— Говорящие не должны есть Говорящих, — усмехнулся Андрюха.

— А разве неверно?

— Верно… А что мы объясним Данилову? Капитан милиции, как-никак.

— Объясним, что Гриша ему приснился…

— В это он как раз и не поверит.

— Ну, что мы пришли, и никакого Гриши тут не обнаружили. Сынок, если мы его сдадим Данилову, он отвертится. Докажи, что он людей убивал и ел? Может, он трупы ел? Показания Данилова? Ну и что, может, Данилов и правда умом тут подвинулся… Тебе хочется, чтобы он выкрутился?

— Нет уж!

— Ну, беремся.

И они положили слушавшего этот разговор, извивавшегося Гришу возле самой воды. Потом Маралов стал стучать в ведро и скинул в озеро несколько крупных камней. Гриша пытался отползти, но веревка душила его, кляп не давал сделать полноценный вдох. А уже плеснуло поблизости, уже поднималась над черной вечерней водой змеиная шея с жестокой черепашьей головой.

Танька тихонько подошла, встала рядом с мужиками, с мычащим, истекающим потом Гришей. Андрея передернуло: ну ладно, мужикам приходится заниматься и такими делами… Андрею было неприятно, что девушка стоит тут же, и даже как будто получает удовольствие от этого. Возможно, Танька подошла, чтобы побыть к нему поближе? Это не лучше. Андрею вовсе не хотелось общества Таньки, ее странных поз и странных разговоров, ее кислого запаха зверя. Танька была неприятна, — не человек и не медведь. И еще этот ждущий женский взгляд… Андрей чувствовал себя неуютно, словно зря обидел человека. И взгляд у Таньки становился немного обиженным; Андрей терялся под этим взглядом, нервничал. Ответить Таньке ему было нечем.

— Андрей… Ты мог бы со мной поговорить?

— Да… Мог бы. Давай поговорим.

— Тогда отойдем, я не хочу говорить тут.

Андрей дал увести себя вдоль озера. Плескали волны, натужно мычал Гриша, кричала чайка далеко, над водной гладью, тихо беседовали Ручей и Дмитрий Сергеевич. Танька постояла, теребя руками края кофты: тянула с тем, чтобы оглянуться. А обернулась резко, рывком, словно прыгала в холодную воду.

— Андрюша… Я тебе совсем-совсем не нравлюсь?

И поперхнулся Андрей, ожидавший, конечно же, неприятного разговора, но не такого. Думал говорить уклончиво, уйти от обидных, хотя и очевидных, истин. Не получалось… Танька сразу рубанула в лоб, и эти ждущие огромные глаза, уставленные снизу вверх…

— Видишь ли… У меня есть девушка, ты знаешь… Я не хочу ей изменять. Не обижайся.

Танька смотрела так, словно хотела проглядеть Андрея до самого донышка души.

— Я же вижу, ты меня боишься… Я для тебя медведь, да?

— Ты и сама себя называешь медведицей. Таня… Прости, мне с тобой трудно. И я… я действительно тебя не хочу.

Неприятно отказывать. Вдвойне неприятно словами хлестать по этому милому лицу, по доверчиво распахнутым глазам, в которые порой попросту хочется уйти. Не совершив ничего дурного, Андрей чувствовал себя законченным мерзавцем.

Танька резко опустила голову, теперь Андрей видел только пышные волосы.

— Ладно… Спасибо, Андрюша, ты по крайней мере внес полную ясность.

Вряд ли случайно девушка использовала слова, слышанные от Маралова несколько дней назад: «внес полную ясность». Повернулась, быстро пошла в лес.

А у воды говорили совсем о другом.

— Вы зря отдали его этому глупому зверю. Хочешь, я сам его съем? — спросил Ручей. — Я хорошо умею это делать.

— Не надо. Говорящие не должны есть Говорящих.

— Говорящие не должны убивать Говорящих. Говорящие могут быть вкусными.

С точки зрения Ручья, он говорил весьма дельные вещи, но людям это не понравилось, и их мнения Ручей отнес за счет непостижимой человеческой природы. Что поделать, у людей случаются причуды…

— Я не нужен вам, — сказал Ручей, — я пойду к себе. И медведица пускай идет к себе.

— Ты понимаешь, что мог нам быть очень полезным? — вмешался Маралов-старший.

— Я совсем не понадобился.

Что поделать, у Народа не очень хорошо с сослагательным наклонением.

— Ты нам помог. Возьми еды! Тут есть туша марала…

Возвращался невеселый Андрей. Возле дома возился Ручей, ворчал в уже наступившей темноте, и так же возились, шумели, что-то делали у самой воды. Оттуда доносились звуки, в которые вслушиваться ну никак не хотелось, глаз угадывал действия, о которых Андрюха не хотел знать.

— Сынок может быть, погуляем? Ручей, мы пойдем вдоль озера, до свидания!

— До встречи в Медвежьем ключе, — фыркнул Ручей, не выпуская мяса изо рта, — доем и пойду догоню медведицу.

— Спасибо, что ты был с нами. Ты нам помог, а мог понадобиться еще больше, — профыркал Андрей.

— Ты хорошо научился говорить, — отнесся к Андрею Ручей, — почти как Говорящий из Народа. Ты зря убегаешь от медведицы, ваши дети умели бы хорошо говорить.

Что поделать, если такт вовсе не был похвальным качеством медведей. Хорошо хоть отвечать не нужно, и Мараловы ушли гулять, оставляя очень тихого, крепко спящего Данилова в доме и два источника шума в виде Ручья и хонкульки.

А когда они вернулись, было тихо.

— Ручья мы еще увидим, когда поедем к ним на Ключ… А со зверюгой что? Открытие будем оформлять?

— Не будем, — помотал Андрей головой. — Может, это последние животные… А то набежит Бог знает кого полный лес, международная общественность, большие деньги…

— Боишься, что отстреляют их, хонкулек?

— Или отстреляют, или просто жизни не дадут.

Маралов-старший на это понимающе кивнул.

Утро было как-то оптимистичнее, потому что надо было вливать сахарный сироп в горло Данилову, а днем кормить уже жиденькой кашей. Днем Данилов вышел из избушки и посидел на лавочке, полюбовался горами и озером. К вечеру Данилова накормили уже мясной подливкой из марала, и он заявил даже, что назавтра готов отправиться в путь в Малую Речку. Сообщение вызвало приступ восторга у Мараловых, Данилов тихо улыбался. Он вообще мало напоминал прежнего пружинистого, энергичного сыскаря, потому что никого не ловил и ничего не искал, а только радовался свету, теплу, самому факту своего бытия на Земле, и вообще всему на свете. Чтобы вернуться в рабочую форму, Данилову потребовалось время.

Все эти дни они почти что беспрерывно говорили, и теперь-то Данилову удалось рассказать Мараловым о своих приключениях подробно. Но надо сказать, что Данилов своими соображениями о правильности исполнения законов и морали с Мараловыми поделился, но вот о Шарообразном существе как-то умолчал. Дело в том, что до сих пор в его богоспасаемом ведомстве всем на свете заправляют черствые, лишенные воображения люди. Они, эти глупые люди, считают общение с инопланетными существами оскорблением мундира, и всякий полицейский, который хоть раз видел их и получал от них любые сведения, может прощаться с карьерой на три поколения вперед.

Наверное, сказались эти дурные традиции милицейской жизни, и Данилов попросту опасался шепотков за спиной, если не медицинских комиссий. Во всяком случае, про Шарообразное существо Мараловы ничего не услышали, и это было единственное, что скрыл от них капитан уголовного розыска Сергей Александрович Данилов.

В свою очередь Мараловы рассказали про Говорящих и про войну, которую пришлось им вести против жестоких людей, не желавших понимать: мир изменился. Они рассказали про то, о чем они договорились с Народом и про виновников серии убийств.

В этом месте Данилов опять немного скис, потому что любого мента, который расскажет о Народе разумных медведей, начальство если и не сразу отправит в психушку, то уж точно никакого продвижения по службе не даст ему, мистику жалкому!

Мараловым пришлось объяснить Данилову, что официально, конечно же, виновники — медведи-людоеды, уже убитые Володькой и Кольшей — то есть Владимиром Носовым и Николаем Аверьяновым. По этому поводу он тоже немного увял, потому что настоящие, истинные служаки не утаивают от начальства никаких обстоятельств дела, и вообще решительно ничего… И таится, таится в этом некая проблема… С одной стороны, всякий мент, сообщающий начальству о разумном народе медведей, будет объявлен ненормальным, отправлен лечиться у психиатра, списан по статьям о состоянии душевного здоровья и несоответствию занимаемой должности. С другой стороны, знающий о разумных медведях и не сообщающий о них начальству будет проклят, отлучен от милицейской службы, исключен из всех списков, и самая память о нем будет вытоптана.

Что делать?! Самое простое — это не знать и даже слыхом не слыхать ни о каких таких разумных медведях. Но если мент уже про них узнал?! Что тогда?! Вся коллизия очень напоминала Данилову классическое рассуждение об инквизиции: не сознаешься, замучают до смерти; сознаешься — сожгут живьем. Счастье еще, что Данилов был плохой служака, мало проникнутый рвением, а версия про уже истребленных людоедов — версией вполне подходящей.

Кроме того, совращал Маралов-старший, ведь это не кто иной, как Данилов, раскрыл тайну страшного лесного людоеда, побывал в его логове и чуть не задержал его с помощью двух местных жителей! Людоед убил сотрудника уголовного розыска и несть числа людей из местного населения, а ведь именно Данилов сумел его остановить! В этой истории Данилов выглядел вполне прилично и уже начал гордиться — по мере того, как ему становилось все лучше.

Мараловы рассказали, что могли они придти уже давно, но пришлось задержаться в деревне: надо же было разобраться, что наделали охотники, и прекратить войну! У них даже возникло чувство вины перед Даниловым: могли, мол, могли выручить три дня назад, и не сделали.

Были, конечно, у этого ясного ветреного дня девятнадцатого августа и свои менее светлые стороны. Одна из них состояла в том, что Маралов-старший еще утром вооружился лопатой и покидал в воду Хонкуля обглоданные кости человека, который еще долго, наверное, будет числиться во всероссийском розыске — Григория Васильевича Астафьева.

Еще менее светлая сторона состояла в коллективном визите на ледник. Мараловы хотели похоронить все разъятые части людей, которые хранились в леднике, но Данилов им категорически запретил: это же вещественные улики!

Но это же… Это же все надо похоронить…

Похоронят! Но после того, как все задокументируют и изучат надлежащим образом!

Но ведь хоронить придется все равно здесь, никакого же транспорта нет…

Как это «нет»?! Дайте только прорваться к начальству, и сразу будет вертолет, следственная группа, все как полагается!

Справедливости ради, Данилов был совершенно прав — не успел он добраться до Красноярска, как моментально появился вертолет, следственная группа, и разделанные останки Саши Васильева даже захоронили за казенный счет. С остальными останками, правда, вышла незадача — потому что не у кого было спросить, кто эти люди, и как они попали в гришин ледник. Так что похоронили их за казенный счет, но очень тихо, как неопознанных покойников.

Еще жажду сообщить читателю, что Сучье Вымя по имени Кеша Малофьёв получил документы и стал слесарем при районном отделении милиции в Ермаках. Он даже женился, жена у него такая же клиническая дура, и в ближайшие годы району угрожает нашествие юных Малофьёвых.

В общем, все окончилось лучезарно и к великому сиянию социальной и всяческой справедливости, если бы не одна деталь… Может быть, читатель еще не совсем забыл о таком малозаметном персонаже, о Петре Ивановиче Зарядном? Том самом, который некстати пришел к Василию Михайловичу Хохлову, навлек на себя подозрения, да еще спугнул затаившегося уже для броска в дом Толстолапого…

То есть конечно же, перед ним, обвиненным в убийствах, готовы были уже извиниться (торжество социальной справедливости!) и отпустить на свободу… да он, понимаете ли, помер… Очень уж болезненно воспринимал арест, очень ему казался арест унизительным, этому старомодному, наивному Петру Ивановичу, вот бедняга и не выдержал.

Петр Иванович не дожил ровно двух часов до извинений и до освобождения. Ну так что же?! Бывает! И не только в нашей стране бывает. И вообще лес рубят, щепки летят!

…А что всякие там Товстолесы и Мараловы сделали свои выводы, это уже совсем особая статья, совершенно не важная для идей торжества справедливости.