Мессия.

Об ОШО.

Ошо родился в Кучваде, штат Мадхья Прадеш, Индия, 11 декабря 1931 года. С самого раннего детства проявился его бунтарский и независимый дух, стремящийся к личному постижению истины, а не к усвоению знаний и верований, предложенных другими.

В возрасте 21 года он завершает свое академическое образование и в течение нескольких лет преподает философию в университете Джабалпура. В это же время он много путешествует по Индии, встречается и беседует с самыми различными людьми, участвует в публичных дискуссиях, бросая вызов ортодоксальным религиозным лидерам, подвергая сомнению и критике традиционные верования.

В конце 60-х Ошо приступил к разработке своих уникальных Техник Динамической Медитации. Современный человек, говорит он, так перегружен отжившими традициями прошлого и тревогами ежедневной суеты, что ему необходим процесс глубокого очищения, прежде чем перед ним откроется путь к безмятежному, свободному от мыслей состоянию медитации.

В ходе своей деятельности Ошо исследовал практически все аспекты развития человеческого сознания. Он выделил самое существенное из того, что требуется современному человеку в его духовных поисках, основываясь не на интеллектуальном понимании, а на собственном экзистенциальном переживании, на собственном опыте.

Он не принадлежит ни к какой традиции. «Я есть начало совершенно нового религиозного сознания, — говорит он. — Пожалуйста, не связывайте меня с прошлым, о нем не стоит даже вспоминать».

Его беседы с учениками и искателями со всего мира изданы более чем в шестистах томах и переведены на три с лишком десятка иностранных языков. «Мое послание, — говорит он, — это не доктрина и не философия. Мое послание — это некая алхимия, некая наука трансформации, преображения; и только те, кто полон решимости умереть таким, как он есть, и родиться вновь чем-то столь новым, что сейчас он неспособен даже вообразить это... — только эти немногие смельчаки готовы слушать. Ибо слушание будет опасным.

Слушая, вы уже сделали первый шаг к новому рождению. То есть это вовсе не философия, которую можно накинуть на себя как плащ и пойти куда-нибудь покрасоваться. Это не доктрина, в которой можно найти убежище и утешение от разрушительных вопросов. Нет, мое послание не сводится к какому-либо словесному сообщению. Оно гораздо более опасно. Это не что иное, как смерть — и возрождение».

Ошо покинул свое тело 19 января 1990 года. Его огромная коммуна в Индии остается крупнейшим в мире центром духовного развития, привлекающим тысячи гостей из многих стран мира; они приходят, чтобы принять участие в его медитационных, лечебных, оздоровительных и творческих программах или просто побыть, в своего рода, поле будды.

27 февраля 1989 года ученики Раджниша коллективно решили называть Его Osho Rajneesh. Osho — термин, пришедший из древней Японии и впервые использованный Эка для обращения к своему мастеру Бодхидхарме.

«О» означает «с великим почтением, любовью и благодарностью», а также «синхронизация» и «гармония».

«SHO» означает «расширение сознания на множество измерений» и «сущее, льющееся отовсюду».

На заре этого столетия из-за пределов мира грубости и торговли пришла книга, которая затронула сердца миллионов людей. «Пророк» Халиля Джебрана — вдохновенное выражение поэтического видения за пределами мирского, прозрения в чудесное. Из мгновений инсайта Джебран создал повесть о пророке, Альмустафе. Прежде чем оставить мир, Альмустафа говорит с людьми Орфалеса о том, что всегда было самым дорогим для человека, — о радости, печали и страдании, работе, преступлении и наказании, любви, браке, детях, жизни и смерти.

Но как бы эту книгу ни любили — она переводилась на многие-многие языки и передавалась от друга к другу, от влюбленного к возлюбленной, от искателя к искателю, — она не оказала видимого воздействия на столь многих людей, чтобы вызвать какое-либо изменение в мире. Разумеется, поэзия Джебрана взывает ко всему самому высокому и чистому в нас; она пробуждает мечту — о лучшем человечестве, о более совершенной жизни, — мечту, которая должна стать всеобщим стремлением; поэтому так привлекательны подобные книги. Творение Джебрана — написанное мечтателем — волнующе, однако, это мечты, а не реалии; он поэт, но не мистик.

«Мессия» — двухтомный комментарий к «Пророку» — найдет свое место рядом с произведением Джебрана на книжной полке каждого, кто любит истину и красоту. В «Мессии» вклад Ошо Раджниша намного больше, чем просто еще одна точка зрения на поэта. Ведь Ошо не просто поэт, и не просто мистик с реальным опытом того, о чем мечтает поэт, — это просветленный Мастер. И, как таковой, он усовершенствовал искусство общения почти до степени единения. Там, где поэт дарит нам проблески иного измерения, далекие от ежедневной реальности, мистик приносит это измерение прямо к нашему порогу. Он не говорит: «Есть еще одна реальность, о которой мы можем вместе помечтать», — он говорит: «Вы не исследовали действительность, которой вы окружены прямо здесь и сейчас: это «иное» - внутри вас!».

1. ЗАРЯ СВОЕГО ДНЯ.

8 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Альмустафа, избранный и возлюбленный, заря своего дня, двенадцать лет ждал в городе Орфалесе возвращения корабля, который должен был увезти его на остров, где он родился.

На двенадцатый год в седьмой день Айлула, месяца урожая, он поднялся на холм, лежащий за стенами города, обратил взор к морю и заметил свой корабль, приближающийся вместе с туманом.

Тогда распахнулись врата его сердца, и радость его полетела далеко над морем. Он закрыл глаза и молился в безмолвиях своей души.

Но только сошел он с холма, как его охватила немая грусть, и подумал он в сердце своем:

«Как уйти мне с миром и без печали? Нет, не оставить мне этот город, не поранив дух.

Долгими были дни страданий, проведенные за его стенами, и долгими были ночи одиночества; а кто может расстаться со своим страданием и одиночеством без сожаления?

Слишком много осколков духа рассеял я по этим улицам, и слишком много детей моих стремлений бродят нагими меж этих холмов, и я не могу уйти от них легко и без боли.

Не одежду сбрасываю я сегодня, а собственными руками сдираю с себя кожу.

Не мысль я оставляю после себя, а сердце, умягченное голодом и жаждой».

Халиль Джебран... само имя приносит столько восторга и радости, что невозможно представить другое, сравнимое с ним. При звуке его имени колокольчики начинают звучать в сердце, и сердце не принадлежит этому миру. Халиль Джебран — это чистая музыка, тайна такая, что одна лишь поэзия может изредка уловить ее — но лишь изредка.

Вы выбрали самого любимого человека этой прекрасной земли. Позади столетия, были великие люди — но Халиль Джебран сам по себе категория. Я не могу представить, чтобы даже в будущем возможен был еще один человек такого глубокого проникновения в человеческое сердце, в неведомое, что окружает нас.

Он совершил нечто невозможное. Он сумел принести в человеческий язык, по крайней мере, несколько фрагментов неведомого. Он возвысил человеческий язык и человеческое сознание как никогда и никто другой. Как будто все мистики, все поэты, все творческие души благодаря Халилю Джебрану взялись за руки и слились.

Хотя он чрезвычайно преуспел в воздействии на людей, он все же чувствует, что это не вся истина, а только проблеск. Но увидеть проблеск истины — это и есть начало паломничества, ведущего вас к окончательному, абсолютному, к всеобщему.

Еще один замечательный человек, Клауди Брегдон, сказал о Халиле Джебране прекрасные слова. Он говорит: «Его сила пришла из какого-то огромного хранилища духовной жизни — иначе она не могла бы быть столь всеобщей и могущественной. Но величие и красота языка, в который он облекает ее, — это его чистая заслуга».

Я всегда любил это утверждение Брегдона, хотя и не согласен с ним.

Не нужно соглашаться с прекрасным цветком; не нужно соглашаться с небом, полным звезд, — можно только ценить их. Я делаю четкое различие между согласием и высокой оценкой, — а человек цивилизован, если он может различить. Если он не умеет различать, он все еще живет в первобытном, нецивилизованном состоянии сознания.

Я согласен в том смысле, что все сказанное Брегдоном прекрасно; отсюда моя высокая оценка. Но я не могу согласиться, поскольку все, о чем он говорит, просто догадки. Это не его собственное переживание.

Вы заметили? — он говорит: «Его сила пришла из какого-то огромного хранилища духовности, духовной жизни, иначе она не могла бы быть столь всеобщей и могущественной».

Это рационально, логично, но не имеет корней в переживании. Он чувствует, как что-то за пределами понимания ума приходит через Халиля Джебрана, но он не уверен. И он не может быть уверенным, ведь это не его опыт. Он чрезвычайно впечатлен прекрасным языком: каждое слово — само по себе поэзия. Но сам он не осознает это огромное хранилище духовности. Сам он не испробовал его. Он любил Халиля Джебрана, но он не жил им.

У меня ситуация совершенно другая. Поэтому некоторые вещи мне хотелось бы сказать вам прежде, чем давать комментарии на изречения Халиля Джебрана.

Первое: он великий поэт, быть может, величайший из когда-либо рожденных на Земле — но он не мистик; а различие между поэтом и мистиком огромно. Поэт время от времени обнаруживает себя в том же пространстве, что и мистик. В такие редкие мгновения розы сыплются на него. В таких редких случаях он почти Гаутама Будда — но помните, я говорю: почти.

Эти редкие мгновения приходят и уходят. Он не хозяин тех редких мгновений. Они приходят подобно ветерку и аромату, и со временем вы осознаете — они ушли.

Гениальность поэта в том, что он схватывает те мгновения и облекает их в слова. Такие мгновения приходят и в вашу жизнь тоже. Это свободные дары сущего — или, другими словами, проблески, побуждающие вас к поиску, к достижению момента, когда это пространство станет вашей истинной жизнью, вашей кровью, вашими костями, вашим костным мозгом. Вы будете дышать этим, ваше сердце будет биться этим. Вы никогда не сможете утратить этого, даже если захотите.

Поэт — это мистик на мгновения, а мистик — это поэт навсегда.

Но это всегда порождало очень трудный вопрос, и никто не смог разрешить его.

У меня есть простое решение. Проблема ставилась снова и снова тысячи раз во всем мире: если поэт получает только проблески и все же творит столько красоты, столько поэзии — слова оживают вмиг, когда он дотрагивается до них, — почему же мистики не могут предъявить поэзию такого уровня? Они пребывают двадцать четыре часа в сутки, день и ночь, в этом творческом состоянии, но их слова не несут такой красоты. Даже слова Гаутамы Будды или Иисуса Христа тускнеют перед словами таких людей, как Халиль Джебран, Михаил Нейми, Рабиндранат Тагор. Это, разумеется, кажется странным: люди, у которых есть только мгновения, создают так много, а те, кто обладает универсальным сознанием, доступным для них наяву или во сне... Что происходит? Почему среди них нет Халилов Джебранов? Никто не ответил на это.

Мой собственный опыт говорит, что если нищий найдет золотую жилу, он будет петь, он будет плясать, он сойдет с ума от радости. Нищий — но не император.

Поэт время от времени становится императором, но только время от времени — вот почему он не может считать это само собой разумеющимся. Мистик же не просто на мгновение сливается с универсальным сознанием — он поглощен, обратного пути не существует.

Те небольшие проблески еще можно перевести в слова, ведь это только капли. Но мистик стал океаном, и поэтому безмолвие становится его песней. Все слова кажутся такими бессильными, и ничто не способно свести его переживание к какому-нибудь виду сообщения. Океан так огромен, а он непрерывно — одно с ним; естественно, он сам забывает, что отделен.

Для творчества должны быть вы, чтобы творить.

Чтобы петь песню, должны быть вы.

Но мистик стал песней сам.

Его присутствие — это его поэзия. Вы не в силах напечатать ее, вы не в силах изобразить ее, вы можете лишь пить ее.

Общаться с поэтом — это одно дело, но быть в общении с мистиком — совершенно другое. Но начинать хорошо с поэтов, потому что, если вы не способны впитать даже капли, — океан не для вас. Или, лучше сказать, вы не для океана.

Вам даже капля покажется подобной огромному океану.

Разговор о Халиле Джебране — настоящая редкость, вещь почти невозможная, ведь я не поэт.

Я — поэзия.

Я не художник; я — живопись. Где художник затерялся в живописи? — я не знаю.

Есть древняя история. Один японский император объявил всем художникам своей страны и соседних стран, что хочет картину, которая выглядела бы как реальность: «Если вы изобразите дверь, она не должна выглядеть как нарисованная. Всякий должен принять ее за настоящую и попытаться войти туда. Если картина не будет настолько реальной, я не признаю такую живопись. Тот, кому удастся изобразить такую вещь, чего бы он ни захотел, даже если предмет его желания — вся моя империя, — будет вознагражден». Тысячи художников прибыли во дворец. Они пытались... но как написать картину, которая даст полное впечатление реальности?

И все же один художник вызвался писать, но при одном условии: пока он пишет, его не должны беспокоить и он не должен быть ограничен временем. Кроме того, он будет писать не на холстах, а на внутренней стене дворца, и пока картина не завершена, никому нельзя входить. Первым человеком, увидевшим ее завершенной, должен быть император.

Условия были приняты. Это заняло у художника около шести лет. Император старился, но он пообещал не вмешиваться, и он сдержал свое слово. Через шесть лет художник пришел и сказал императору: «Можете войти».

Художник проводил императора в комнату. Император не мог поверить... это действительно выглядело реальным. На картине были высокие деревья и небольшая извилистая тропинка. Император спросил: «Куда ведет эта тропа?».

Художник сказал: «Можете пройтись по ней...».

И хотите верьте, хотите нет (я не верю, хоть это так красиво) — художник пошел с императором, чтобы показать тропу, и они не возвратились.

Если вы попытаетесь думать об этом как об историческом событии, вы упустите всю суть. Это притча. И она абсолютно истинна — не фактична.

Настоящий художник растворяется в своей живописи, а настоящий поэт исчезает в своей поэзии. Однако именно такой вид творчества у мистика, а поскольку мистик исчезает в своем творчестве, у него нет времени даже подписать свою живопись или свою поэзию. Поэты могут сделать это, потому что на мгновение окно приоткрывается — они видят запредельное — и сразу закрывается.

Халиль Джебран, написал почти тридцать книг. «Пророк», которого мы собираемся обсуждать, это его первая книга; остальное — ерунда. Это удивительное явление. Что произошло с человеком? Когда он написал это, он был совсем молод — двадцать один год. Можно было подумать, что дальше сила его творчества будет нарастать, и он старался упорно, всю свою жизнь писал, — но ничто даже не приблизилось к красоте и истине «Пророка». Возможно, окно так и не открылось вновь.

Поэт — мистик волей случая. Просто нечаянно... какое-то дуновение... — вы не в силах вызвать его.

А поскольку он стал мировой знаменитостью — одну эту книгу перевели почти на все языки мира, — он упорно пытался создать что-то еще лучшее, в чем и потерпел неудачу. К несчастью, он так и не столкнулся с человеком, который высказал бы ему простую истину: «Ты не старался, создавая «Пророка», — это случилось. А сейчас ты пытаешься сделать это».

Это случилось; это не ваше действие. Вы, возможно, были средством. Нечто, не принадлежащее вам... точно ребенок, рожденный матерью... Мать не творит ребенка, она лишь проход. «Пророк» относится к категории очень немногих книг, которые не зависят от вашей деятельности, вашего разума, от вас; напротив, они возможны, лишь когда вас нет, когда вы позволяете им случиться, когда вы не стоите на дороге. Вы настолько расслаблены, что не препятствуете.

Это одна из таких редчайших книг. Здесь вы не найдете Халиля Джебрана, и в этом красота книги. Он позволил Вселенной течь через себя; он просто медиум, проход, — полый бамбук, не препятствующий флейтисту.

Мой опыт говорит, что такие книги, как «Пророк», более святы, чем ваши так называемые святые книги. А поскольку такие книги подлинно святы, они не создали религий вокруг себя. Они не дают вам никакого ритуала, они не дают вам никакой дисциплины, они не дают вам никаких заповедей. Они просто позволяют вам испытать проблеск того же переживания, которое описано в них.

Полное переживание не может прийти через слова, но кое-что... возможно, не вся роза, но несколько лепестков... Они — достаточное доказательство того, что роза существует. Ваше окно должно быть открытым, чтобы дуновение ветерка иногда могло занести лепестки.

Те лепестки, занесенные ветерком в ваше существо, на самом деле есть приглашения неведомого. Бог зовет вас в долгое паломничество. И пока это паломничество не свершилось, вы остаетесь лишенными смысла, вы влачите существование, но не живете на самом деле. В вашем сердце не будет смеха.

Халиль Джебран избегает собственного имени, создав вымышленное, Альмустафа. Это и есть начало «Пророка». Альмустафа — пророк.

Альмустафа, избранный и возлюбленный, заря своего дня, двенадцать лет ждал в городе Орфалесе возвращения корабля, который должен был увезти его на остров, где он родился...

Великие истины могут быть высказаны только в притчах.

Альмустафа — просто вымышленное имя. Почему он назван избранным и возлюбленным! Почему о нем сказано заря своего дня? Потому что он ждал двенадцать лет...

Весь секрет Альмустафы в ожидании.

Он не спешил, не требовал, не просил. Он просто ожидал. Чтобы ждать, требуется огромное доверие, при котором все происходящее не имеет значения. Если ваше ожидание тотально, ваш корабль все-таки придет однажды, чтобы забрать вас обратно к вашему началу, к истокам вашей жизни, любви, смеха.

Каждое зерно должно научиться только одному: ждать подходящего сезона, прихода весны. Нет ничего, что могло бы сделать зерно. Оно не в силах привести весну; весна придет сама собой.

А если зерно старается слишком сильно, от самих своих усилий оно может стать невосприимчивым, закрытым. Зерну следует быть просто открытым, восприимчивым, ожидающим... когда бы весна ни пришла. Одно несомненно в сердце сердец зерна: весна приходит, потому что зерно видело цветы повсюду, целый сад.

Вы видели цветение Гаутамы Будды, но доверие не возникло. Вы заглянули в мои глаза, но доверие не возникло — по-прежнему есть вопросы, есть сомнения, есть недоверие.

Обычно цветы не говорят с зернами. Но я пытаюсь... кто знает? — вдруг кто-то услышит, вдруг кто-то увидит, вдруг кто-то научится искусству пробуждения. И это единственная религия, известная мне.

На двенадцатый год в седьмой день Айлула, месяца урожая...

Есть время, когда вы должны сеять зерна, и есть время, когда вы должны пожинать урожай. Когда Альмустафа увидел, что время года пришло, пришел Айлул — время жатвы... он поднялся на холм, лежащий за стенами города, обратил взор к морю и заметил свой корабль, приближающийся в тумане.

Так это и происходит, почти дословно. Если вы ожидаете и ожидаете, ваше доверие продолжает расти; а когда доверие созревает в вас, будьте уверены — пришло время возвращаться к своим истокам. Поиски Бога — это не поиски некоей цели впереди. Это поиски истоков, это поиски пространства, откуда вы приходите.

Ожидание означает, что вы не просите, не желаете, не стремитесь, не говорите, что уже достаточно. Когда ваше ожидание углубляется, это означает, что вы приближаетесь к истоку, а исток — в самом центре вашего существа.

Кстати, в санскрите для обозначения человека употребляется слово пуруш. Пуруш происходит от корня город — пур. Вот как образованы названия Канпур, Нагпур, Джабалпур: пур означает город.

И вы — это обнесенный стеной город. Прямо в центре вашего обнесенного стеной города находится ваш истинный исток; это оттуда вы выросли. Однажды вы возвратитесь к своим истокам.

Когда вы появились из своих истоков, вы были бессознательны. Религия — это путешествие обратно — вы все пришли с обратным билетом. Но на этот раз, возвращаясь, вы будете двигаться вполне осознанно, бдительно, сознательно. Это и было целью всего паломничества: завершить круг от бессознательного к сознанию, от темноты к свету, от смерти к вечности. В этом и состоит вся цель нашего пребывания здесь.

И он заметил свой корабль, приближающийся в тумане...

И, естественно, выходя из бессознательного, вам придется всегда проходить период, полный тумана.

Если вы хоть раз были под хлороформом, вы поймете это. Поскольку у меня не было опыта с хлороформом, я обратился к одному из моих друзей, очень известному доктору. Он спросил: «Что ты предлагаешь? Без операции? Зачем это надо?».

Я сказал: «Я просто хочу увидеть круг — от сознания к бессознательному, от бессознательного к сознанию. Я увидел его в себе, но я хочу это пройти, чтобы давать пример людям, которые не являются бдительными, осознающими и сознательными».

Он сказал: «Но это идет вразрез с нашей медицинской практикой. Невиданное дело...».

Я ответил: «Кто говорит о медицинской практике? Не бойся, никто и не узнает об этом». Он покрылся испариной. Я продолжал: «Не бойся! Но если ты не поможешь мне, я непременно расскажу».

Он воскликнул: «Но это же шантаж!».

Я ответил: «Это не "черная", а "белая почта"! Говори "да" или говори "нет!"»*

Он взмолился: «Погоди! Ведь если ты расскажешь людям, все поверят этому. Будь по-твоему».

Итак, он провел меня к себе в хирургию, дал мне хлороформ и сказал: «Считай: один, два, три и т. д.» Я продолжал... когда я достиг пятидесяти одного, он сказал: «Постой! Я никогда не видел никого, кто бы вышел за пределы семи-восьми, самое большее девяти».

Я сказал: «Твоей дозы недостаточно, тебе придется дать дозу, по крайней мере, втрое большую».

Он ответил: «Боже мой... но, во-первых, хлороформ уже не действует. И тройная доза! Но я же вижу... то состояние, в котором ты повторял, и когда я сказал постой — ты сразу открыл глаза».

Наконец он дал мне хорошую дозу. Я сказал: «Я сочту это хорошей дозой, только если остановлюсь на девяти».

Он спросил: «Что ты имеешь в виду? Ты еще и будешь знать, что останавливаешься на девяти?».

Я ответил: «Я буду знать это, и я скажу тебе, когда остановился. Так что не пытайся провести меня».

Игра слов: blackmail — шантаж; дословно «черная почта».

Он дал мне хорошую дозу, и я помню, что начал двигаться медленнее, глубже; числа как бы приходили издалека, и когда пришло девять, я сказал: «Порядок».

Он сказал: «Ты не должен разговаривать под хлороформом!».

Я ответил: «Нужно было предупредить об этом; я очень послушный пациент. Твоя доза все еще не годится».

Я почувствовал, как мои числа становились неразборчивыми. Но это неважно — и после трех я смог кое-как невнятно выговаривать их. Под хлороформом я был точен, безошибочно дойдя до пятидесяти одного; без хлороформа я не пройду дальше трех!

Ему пришлось дать мне пятикратную дозу, но это был хороший опыт. При возвращении можно увидеть весь круг, если вы достаточно внимательны. Если вы и недостаточно внимательны, вы сможете почувствовать многое: когда вы остановились, когда вы снова вспоминаете, что останавливались на девяти. А когда сознание возвращается, вы видите, что проходите сквозь темный туннель.

Это всего лишь забава.

Но и в реальном переживании это происходит подобным образом. Когда вы появляетесь из своего бессознательного, есть период, который может быть назван только периодом тумана. Все неясно, окружено туманом.

Тогда распахнулись врата его сердца, и радость его полетела далеко над морем. Он закрыл глаза и молился в безмолвиях своей души.

В то мгновение, когда он увидел, как корабль прибывает, подходя все ближе, распахнулись врата его сердца. Если сможете ожидать в безмолвии, гость обязательно постучится однажды в ваши двери; корабль обязательно придет. Он всегда приходит, без всяких исключений. А доказательство и основание того, что вы не спите, не галлюцинируете, состоит в том, что вы вдруг впервые видите врата своего сердца распахнутыми. До сих пор ваше видение своей открытости было лишь поверхностным. А теперь радость возвращения домой так сильна, что сила радости, изобилие радости распахивает все двери сердца настежь.

Ваше сердце — зерно.

Когда оно раскрывает свои двери с радостью, оно становится цветком.

Вы приходите домой.

Было много темных ночей и было много мучений и кошмаров, но все это кончено. Ваша радость так велика, что охватывает весь океан. Она океанична. Это и есть то чувство, которое Уильям Джеймс назвал океаническим.

Только один психолог этого века слегка прикоснулся к вашему внутреннему существу, и этот человек — не Зигмунд Фрейд, этот человек не Альфред Адлер, этот человек не Карл Густав Юнг. Этот человек — Уильям Джеймс, который никого не интересует. Он определил религиозное переживание как «океаническое». Это не может быть чисто логическим; вам не добраться до определения «океанический» через логику, через вывод, через психоанализ, пока вы не почувствовали нечто настолько значительное и безбрежное, что не сможете подыскать никакого слова в языке...

«Океаническое» никогда не употребляли до Уильяма Джеймса; он создал это слово. Океан — это одна вещь, океанический — совершенно другая.

Он закрыл глаза...

Эти незначительные детали — не пустяк; они потрясающе значительны. Когда вы чувствуете внутри такую океаническую радость, безусловно, так и должно быть — вы закрываете глаза, ведь теперь снаружи не видно ничего стоящего. Вы узрели зрящего. Теперь все то прекрасное вокруг вас, чего вы желали, — потускнело. Оно утратило всю свою ценность. Глаза должны быть закрыты.

Поэтому если вы увидите статуи Махавиры, Адинатхи, Парашуньятхи — вы удивитесь: почему они все с закрытыми глазами? Они смотрели на внешнее — теперь они видят внутреннее своего существа. Это — качественно иное. Не то чтобы оно было намного прекраснее, нет, это красота совершенно иного рода.

Оно настолько реально, что люди, переживавшие его, тоже говорили, что мир иллюзорен, потому что они увидели нечто гораздо более реальное, чем камни, предметы, горы и звезды...

Такие незначительные детали удостоверяют подлинность человека. Халиль Джебран не просто философствует, иначе он не вспоминал бы о закрытых глазах.

Он закрыл глаза...

И очень многозначительное: и молился в безмолвиях своей души…

Миллионы людей молятся каждый день — но не в безмолвиях своих душ. Просто слова — христианские слова, индуистские слова, мусульманские слова; еврейский, санскрит, арабский...

Молитва, состоящая из слов, это не молитва вообще.

Молитва состоит только из безмолвий.

И помните, он мог просто сказать: «И он молился в безмолвии своей души», — и вы бы не задумались ни на один миг. Фактически, литературно так было бы правильнее: «Он молился в безмолвии своей души». Но экзистенциально это было бы ошибочно, потому что нет одного безмолвия внутри вас; там находятся слои, слои и слои безмолвий.

Те, кто вошел, знают: есть семь слоев безмолвий, связанных с семью центрами вашего тела. Каждый центр становится безмолвным; поэтому вместо использования единственного числа — безмолвие, он воспользовался множественным — безмолвия.

И вы удивитесь: он единственный, кто использовал безмолвия. Есть другие великие поэты, но они всегда употребляли «безмолвие души». Разумеется, они просто повторяют то, что слышали из поколения в поколение. Это не их собственный опыт.

Выражение Халиля Джебрана — безмолвия души — показывает, что у него не только интеллектуальный, философский, теологический подход — его подход экзистенциален. Он сам погружался в те безмолвия. Он увидел, что безмолвие не единственно — здесь слои и слои безмолвий. И у каждого безмолвия свой собственный аромат, свой собственный вкус, поэтому их можно различить.

Но только он сошел с холма, как его охватила немая грусть, и подумал он в сердце своем...

Это настолько глубоко, что, если вы не были на пути, вы не сможете сделать такое утверждение. После переживания безмерной радости, охватившей весь океан, и после вхождения в глубины безмолвий... утверждение о грусти?

Он так достоверен, он не редактировал свое переживание вообще. Это выглядит нелогично — после такого захватывающего переживания вы вдруг охвачены грустью? Но что он может поделать?

Я полностью с ним согласен.

После достижения пиков радости вам придется столкнуться с грустью.

Но только сошел он с холма, как его охватила немая грусть... Все это символично — каждое слово. Это было, конечно, возвышенное переживание, но поэту не под силу оставаться на залитых солнцем вершинах гималайских пиков — он вынужден возвращаться. И естественно, увидев столько радости... а потом окно начинает закрываться; цветок снова становится бутоном, лепестки начинают складываться, словно за танцем вдруг наступает вечер — и всюду темнота. Сошедшего с горной вершины в темные долины жизни — его охватила немая грусть...

Но его грусть — грусть всех тех, кто реализовал нечто, пусть даже это не полная истина, а только фрагментарное переживание. Такими словами будет выражено не только переживание Халиля Джебрана, но и переживание каждого, кто некогда побывал в этом пространстве и возвратился вниз на землю.

Как уйти мне с миром и без печали?

Он увидел — корабль подходит. Теперь видна человеческая слабость, дилемма: этот мир познан, а тот корабль все еще окружен туманом. И никогда не известно, к какому берегу причалишь.

С момента, когда вы стали моими спутниками, разве не возникал то и дело вопрос в вашем уме: где же все-таки это паломничество заканчивается? Как уйти мне с миром и без печали?

Как только он приближается к земле, как только он приближается к внешнему миру, как только он приближается к цветам и звездам — проблема: Как уйти мне с миром... без печали? — насчет корабля неизвестно ничего. Вы даже не в силах разглядеть корабль ясно, он окружен туманом; как же вам увидеть другой берег? Он совершенно невидим. И кто знает, есть ли вообще какой-либо другой берег?

Ведь еще никто и никогда не возвращался с другого берега, чтобы представить отчет очевидца.

Как уйти мне с миром — он разорван надвое — и без печали?.. и по многим причинам.

Нет, не оставить мне этот город, не поранив дух.

Мир наших переживаний, мир наших телесных удовольствий, мир нашего ума, его полетов... «Как же мне оставить? Столько красоты на одной стороне, осязаемой; я могу коснуться ее, я могу почувствовать ее, — и мне оставить все это ради чего-то неведомого, неосязаемого, невидимого?».

Вы можете понять; поставьте себя на его место — сердце будет разрываться надвое. Это будет почти мучением, — быть или не быть? — ведь все, что есть вы, ваши корни, — здесь, в этой земле.

Долгими были дни страданий, проведенные за его стенами.

Он осознает факт: в этом городе, который мне знаком, долгими были дни страданий... муки, тревоги. И долгими были ночи одиночества. Но до сих пор — и это должен понимать каждый медитирующий — из-за того, что каждый жил в этом мире, в этом теле, возможно, уже много-много жизней, мы даже привыкли страдать. Мы будем скучать за этим. Мы привыкли к страданию. Мы не в состоянии представить себя без несчастья, без страдания, без тревоги. Тогда что же будет вами? — ведь все эти вещи — то, из чего вы состоите. Поэтому хоть они и не являются вашими стремлениями, вашими желаниями, веками в них заключалось само переживание жизни, — и они стали вашей второй натурой.

Халиль Джебран дает психологическое понимание более значительное, чем любой психолог нашего времени:

А кто может расстаться со своим страданием и одиночеством без сожаления?

Утверждение кажется странным; но это не странно, это переживание всех вас. Такое же страдание, такое же несчастье — вы знаете, что на сердце тяжело, и к тому же осознаете, что можете оставить это, но вы слишком страстно желаете. Со страданием в какой-то мере связаны и дружба, и любовь... в противном случае никто не помешал бы вам оставить все ваши страдания.

В тот день, когда я решил оставить, — я оставил. Я даже не пошел спрашивать никого, как оставить. Любой, спрашивающий, как оставить страдание, не желает оставлять его; это «как» будет создавать еще больше страдания.

Повсюду в мире есть люди, продающие вам страдание. Везде, где есть спрос, есть и предложение. Вы обращаетесь к таким людям: я хочу отбросить страдание, но как отбросить его?

Они говорят: «Встаньте на свою голову! Истязать свое тело — это и есть йога. Потребуются жизни для избавления — продолжайте стоять на голове и выкручивать свое тело».

Хорошо, что не все следуют таким торговцам страданием, лоточникам, иначе они превратили бы весь мир в цирк. Если весь мир вдохновится йогой, что получится? Повсюду вы увидите эти сцены.

Я слышал, что когда пандит Джавахарлал Неру был премьер-министром Индии, он очень увлекался йогой — в частности, стоял на голове каждый день ранним утром.

Один осел — это не был обычный осел, запомните, это был лидер всех ослов Индии, — пошел посмотреть на него, ведь ослы не представлены в ассамблеях и парламенте, хотя у них тоже есть права! Итак, он решил, что он — вроде делегации и что раннее утро — это хорошо, поскольку человек еще не утомлен; нет всех дневных проблем, он свеж. Джавахарлал занимался ширшасаной — стоял на голове в саду в своей резиденции. Разумеется, двое полицейских стояли у ворот.

Осел сначала подумал: «Мне спросить или просто войти?» Он рассуждал: «Если я спрошу, возможна неприятность». Но тех полицейских он не интересовал — если он войдет, вреда не будет, пускай идет.

Он прошел прямо туда, где Неру занимался своей стойкой на голове. Он заглянул в глаза Неру. Неру спросил: «Боже мой! Что с тобой произошло, почему ты стоишь вверх ногами?» Неру спросил осла!

Хорошо, что только это... иначе вы могли бы обнаружить ослов в стойках на голове, и в любых возможных позах йоги...

В тот момент, когда вы спрашиваете, как оставить страдание, вы отлично знаете, что не желаете оставлять его, поскольку нет смысла. Если вы не хотите быть несчастными... это так просто — не будьте несчастными.

Я так и решил; прошло тридцать пять лет — и я не был несчастным, несмотря на то, что весь мир старался сделать меня несчастным. Но им следует запомнить: это невозможно. Раз я решил — я решил.

Когда я выходил из американской тюрьмы, надзиратель сказал мне: «Удивительно... люди попадают в тюрьму, выглядя очень хорошо. Когда же они выходят, то выглядят очень плохо. Однако вы выглядите лучше!».

Я сказал: «Двенадцать дней полного покоя: нет проблем, нет учеников... не нужна никакая безопасность» — я был самым спокойным заключенным. Я рассказал ему: «Даже президент Рональд Рейган не настолько спокоен. Если хотите, чтобы он действительно успокоился, поместите его в тюрьму — здесь полная безопасность!».

Он сказал: «Я еще не видел ни одного человека... скоро я собираюсь в отставку. Вы — первый за всю мою жизнь, кто выходит из тюрьмы таким счастливым».

Я ответил: «Не думал, что это будет так скоро; я планировал отдохнуть немного дольше».

И так было не только с надзирателем. Мои адвокаты, когда я вышел к ним, сказали: «Что произошло? Вы выглядите гораздо лучше». Когда я прибыл в свою резиденцию, Вивек спросила: «Почему здесь ты не выглядишь так хорошо?».

Я сказал: «Это не тюрьма. Я тренировался двенадцать дней, ведь мне наверняка известно, что если есть какой-нибудь ад, то я отправлюсь туда!».

Бог не потерпит меня. Его священники не выносят меня в этом мире. Даже если я достигну как-нибудь небес, Бог не пустит меня внутрь. Наверное, резолюцию уже приняли: «Этот человек опасен. Когда он приблизится — будьте бдительны!» Но им не стоит беспокоиться, я не собираюсь в их края.

Поэтому я сказал: «Эти двенадцать дней в американских тюрьмах, тюрьма в Англии на одну ночь, некоторый опыт в Греции... скоро я буду готов для кругосветного путешествия! Ведь прежде чем отправиться в ад, абсолютно необходима хоть какая-то тренировка. Я никогда не отправляюсь куда-либо без домашней подготовки!».

Слишком много осколков духа рассеял я по этим улицам, и слишком много детей моих стремлений бродят нагими меж этих холмов, и я не могу уйти от них легко и без боли.

Он говорит почти то же, что мог бы сказать и я. Как я могу оставить свое тело без всех вас? Мой корабль прибыл давным-давно, но я даже не смотрю на него.

Он прав. Каждый мастер будет чувствовать то же самое:

Слишком много осколков духа рассеял я по этим улицам, и слишком много детей моих стремлений бродят нагими меж этих холмов, и я не могу уйти от них легко и без боли.

Не одежду сбрасываю я сегодня, а собственными руками сдираю с себя кожу.

Не мысль я оставляю после себя, а сердце, умягченное голодом и жаждой.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

2. БЕСПРЕДЕЛЬНАЯ КАПЛЯ В БЕСПРЕДЕЛЬНЫЙ ОКЕАН.

9 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Нельзя мне более медлить.

Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть.

Ибо остаться — значит замерзнуть, заледенеть, сделаться застывшим слепком, хотя часы ночные и пламенны.

Хотел бы я взять с собою все. Но как? Голос не может взять с собой язык и уста, которые дали ему крылья. Он должен устремляться в эфир один. И орел один летит к солнцу, оставив родное гнездо.

Дойдя до подножия холма, он вновь обернулся к морю и.

Увидел, что его корабль приближается к берегу, а на палубе.

Моряки — сыновья его земли.

И воззвала к ним его душа, и он сказал:

Сыновья праматери моей, вы, оседлавшие гребни волн,

Сколько раз приплывали вы в моих снах. Вот вы пришли в.

Мое пробуждение, которое есть - мой более глубокий сон.

Я готов пуститься в плавание, и мое нетерпение, подняв все.

Паруса, ждет ветра.

Лишь глотну этого спокойного воздуха, взгляну с любовью.

Назад, и тогда я встану среди вас, — мореплаватель среди.

Мореплавателей.

О, бескрайнее море, дремлющая мать, только в тебе.

Находят мир и свободу река и ручей.

Лишь один поворот сделает этот ручей,

Лишь еще один его всплеск раздастся на этой поляне, —

И я вольюсь в тебя, беспредельная капля в беспредельный.

Океан.

Альмустафа говорит: ...Нельзя мне более медлить. Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть.

Это переживание всех, кто пробудился к своей реальности, чья духовная сущность реализована. Их работа на себя завершена; им не нужно больше медлить в темных долинах жизни. Но они медлят, пока сущее позволяет им.

Причина в трансформации, преображении: как только вы узнаете себя, ваша страсть — та же энергия, которая тянула вас вниз и вниз, — становится новой силой. Отсюда слово сострадание — страсть становится состраданием*, вожделение становится любовью. У страсти тысяча и одна проблема; у сострадания только одна проблема.

Мне вспоминается Гаутама Будда. Говорят... слова не важны, но смысл — самое прекрасное и самое значительное, что можно пережить. Когда Гаутама Будда стал просветленным, была ночь полнолуния. В первый раз он столкнулся с новой проблемой. Он сталкивался со многими проблемами — и из-за того, что он был способен решить все эти проблемы, он даже не осознавал прежде, что эта проблема, последняя, тоже появится в определенный момент путешествия к звездам. Это было сострадание.

Когда он стал просветленным, исчезли все его собственные волнения, тревоги, как будто их никогда не существовало прежде, как будто он спал, и это было просто ночным кошмаром. Теперь он пробудился, все эти сновидения исчезли. Однако нечто новое — настолько новое, что он даже не грезил о нем, — внезапно стало всем его существованием.

Называется это состояние состраданием. Вся энергия, которая раньше вовлекалась в страсть, очистилась и утончилась. Она уже не движется вниз, она раскрывает свои крылья и готова лететь. А как же те миллионы и миллионы людей, которые до сих пор блуждают в темноте, в слепоте? Неужели он настолько эгоистичен, что забудет о них? — друзей и врагов, любивших и тех, кто ненавидел его, людей, лелеявших его всю жизнь, и людей, желавших уничтожить его. Но когда возникает сострадание, различие между врагом и другом исчезает. Теперь весь караван человечества — просто спутники. Следует ли ему оглядываться, или просто идти вперед и исчезнуть в тотальном блаженстве? Он подошел к точке, в которой для него исчезли все препятствия. Он может двигаться и летать, подобно орлу в открытом небе истины, красоты, благодати — сатьям, шивам, сумдерам.

Но как же те, кто остался позади? Может, они и ненавидели его — они таки ненавидели его, на его жизнь покушались много раз. Но в тот миг, когда возникает сострадание, чувствуешь его даже к тем, кто предпринял все усилия, чтобы уничтожить тебя, уничтожить твое послание, разрушить тебя настолько полно, чтобы и само имя исчезло, забылось. Но все же... и они человеческие существа, стоящие перед лицом тех же тревог, тех же проблем, той же зависти; страдающие в том же аду.

Passion — страсть; compassion — сострадание.

История говорит, что Будда остановился у врат рая, ради которого трудился всю жизнь. Была музыка, празднество, потому что лишь изредка дверь открывается; лишь изредка появляется человек, восходящий к таким высотам, что рай может ликовать. Привратники просили, приглашали: «Ты прибыл! Входи». Но они были удивлены — он выглядел грустным, потому что не думал в этот миг о рае и его благословении. Он задумался о миллионах душ, блуждающих, не ведающих куда идти, не знающих что делать, страдающих в страшных мучениях.

Может, ему возвратиться и забыть все о рае и его удовольствиях, его вечной жизни, всех его мгновениях ликования? Он достиг его огромными усилиями. Теперь он прибыл, и рай празднует, принимая его, — но должен ли он вступить во врата? Ведь это будет огромный эгоизм, безобразие, недостойное такого человека, как Гаутама Будда.

Он сказал привратникам: «Пожалуйста, затворите двери. Я не могу войти. Я буду ждать до тех пор, пока последнее человеческое существо не войдет в рай. Я буду последней человеческой душой, и эти двери больше не откроются после того, как войду я.

Возможно, потребуется вечность, но это не имеет значения. Я вижу миллионы грустных лиц, сердца, полные слез, людей, никогда не улыбавшихся, вся их жизнь — это адское пламя. Нет. Пожалуйста, закройте двери. Я боюсь — при открытых дверях в какой-то миг слабости я могу соблазниться и войти».

Будда все еще стоит перед райскими вратами — потому что все мы до сих пор идем наощупь — ради нас, ради миллионов ушедших, и ради миллионов других, которые еще придут.

Может быть, это всего лишь прекрасная сказка, однако она содержит чистую, незамутненную истину.

Альмустафа в том же положении. Его корабль прибыл, нельзя более медлить... Он все еще хочет быть в мире. Он полюбил мир, — хоть здесь и были темные ночи... но здесь были и прекрасные солнечные восходы; были шипы, но были и прекрасные розы. Хоть здесь были люди, которые пытались убить его, но были и люди, готовые умереть ради него в любой миг — было бы довольно одного его слова. Тысячи людей говорили ему всем своим сердцем и существом:

Буддам шаранам гаччами — я преклоняюсь перед просветленным; сангхам шаранам гаччами — я преклоняюсь не только перед просветленным, но и перед общиной, возникшей вокруг него, — перед всеми искателями.

Дхаммам шаранам гаччами — не только перед Буддой, не только перед его общиной, но и перед его посланием.

Они тоже были там.

Будда остался у врат — быть может, та же ситуация возникает в жизни каждого мистика. Но у сущего определенные космические законы: оно никогда не делает никаких исключений. Вот почему я сказал, что это прекрасная сказка, выражающая истину огромного значения. Не забывайте: сущее не допускает исключений — Будда это или нет. Если вы прибыли, вы прибыли. Мне известно из собственного опыта: нет ворот в рай и нет привратников... нельзя мне более медлить.

Альмустафа хочет помедлить чуть-чуть, но это против правил нашей подлинной жизни. Он вынужден идти; ему придется идти — с глубокой грустью в сердце.

Он достиг блаженства, умиротворения, безмолвия, безмятежности. Он расцвел тысячами цветов. Его весна пришла... но другие все еще зерна. Миллионы даже забыли, что они зерна, что у них есть возможность, расти.

Поэтому каждой реализованной душе хотелось бы чуть-чуть задержаться, чтобы сказать то, что сказать почти невозможно... но то, что невозможно высказать, можно, по крайней мере, продемонстрировать, — если не словами, так молчанием.

Ему хотелось бы помедлить немного, чтобы живущие в темноте люди смогли увидеть возможности человека — его аромат, его присутствие, — помедлить немного, чтобы хоть некоторые смогли напиться от его глаз, его присутствия, его милости. И вот, когда он способен стать мостом между этими двумя несоединимыми мирами, правила не позволяют этого. Как бы сильно он ни хотел помедлить, он должен будет идти:

Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть.

Когда Вселенная зовет вас — невозможно сказать нет.

Вы — часть ее.

Ваш пульс не отличается от пульса Вселенной. Вы не разделены. Вы изолированы лишь в своем неведении. Когда вы становитесь просветленными, когда изнутри вы наполняетесь светом, великое потрясение и удивление ожидает вас: «Боже мой, сейчас я могу помочь, но Вселенная зовет меня. Вопреки желанию, неохотно... но я вынужден идти. Я должен отплыть.

Это совершенно иной вид грусти. Все вы познали эгоистичную грусть. Вы чего-то лишались, — возлюбленного, друга, матери, отца. Ваша грусть всегда была из-за потери того, чего бы вы не хотели терять никогда. Ваша грусть — это грусть банкрота. Но грусть Альмустафы, говорящего об этом, — не ваша грусть. Даже ваши мгновения счастья ниже, гораздо ниже мгновений грусти человека, стоящего у двери, — ибо это совершенно иная ситуация. Он грустит не о себе. Его уже нет. Он только блаженство, он только экстаз; вопрос грусти не возникает.

Его грусть — о других. Он чем-то занят, но корабль приближается и море зовет, а сущее не допускает исключений — он должен сесть на корабль.

Радость в сердце оттого, что произошло с ним, а слезы на глазах... ведь он должен оставить всех тех, с кем он долго жил, долго страдал. Он стал почти одно с ними.

Ибо остаться — значит замерзнуть, заледенеть, сделаться застывшим слепком, хотя часы ночные и пламенны.

Он в двойном затруднении: ему невозможно оставаться более — правила против этого, — и ему нельзя задержаться, даже если сущее сделает исключение, ведь остановившийся между этим и тем миром будет помещен в чистилище. Ибо остаться — значит замерзнуть, заледенеть, сделаться застывшим слепком, хотя часы ночные и пламенны.

Есть только два пути: либо вернуться и жить жизнью, которой он никогда не хотел жить, — как все, — либо идти вперед и войти в новую, высшую жизнь, жизнь, не ведающую смерти. Но если вы останетесь между ними, вы станете кристаллизованной формой, превратитесь в каменное изваяние.

Жизнь — это движение, она течет. Это река, она всегда движется. В тот миг, как она останавливается, она становится грязной, мутной, начинает умирать. Текущая — она становится свежей и молодой, взволнованной и смелой, ведь ей неведомо, что должно случиться в следующее мгновение.

Сущему известно лишь течение — всегда в движении, никогда не останавливаться. Остановиться — еще одно наименование смерти. В любом направлении, в любом измерении — в момент остановки вы мертвы.

Потому я против идеи, что Бог есть совершенство. Если Он совершенен — тогда Фридрих Ницше прав, что Он умер. Совершенство означает смерть. Коль скоро что-нибудь совершенно — ничего не осталось делать, некуда идти, нет возможности какого-либо роста. Причина, по которой Ницше говорит, что Бог умер, состоит в том, что все религии мира создали своих богов абсолютными, совершенными. Но Ницше был только философом — великого разума, но не медитации.

Я говорю вам, это зависит от вас, будет ваш Бог жить или умрет. Продолжайте движение — тогда ваш Бог жив.

Остановитесь — и ваш Бог мертв.

Он почти как птица в полете — если крылья продолжают движение, птица жива. Если крылья замрут — птица упадет вниз на землю и погибнет. Движение — это синоним жизни. Все неизменное, неподвижное — это синоним смерти.

Только смерть никогда не движется.

Жизнь не знает иного закона, кроме движения.

Мне всегда нравилась прекрасная древняя история. Великий король увидал во сне, как перед ним остановилась черная тень. Даже во сне его охватил огромный страх. Кое-как он ухитрился спросить у тени: «Кто ты и почему здесь, в моем сне?».

Тень сказала: «Я пришла намеренно. Я не враг тебе, не бойся. Я пришла предупредить, что завтра на закате солнца ты умрешь. Поэтому сделай все возможное, чтобы избежать смерти».

Это беспрецедентный случай. Смерть не осведомляет заранее о своем приходе.

«У тебя почти целый день, чтобы сделать что-нибудь!».

После такого не уснешь. Король сейчас же велел своей страже быть начеку. Его старый слуга был ему почти отцом: король-отец умер давно, и этот слуга воспитывал наследника и защищал его империю, а когда он стал совершеннолетним — короновал его. Естественно, король вызвал старика.

Он рассказал: «Я увидел этот сон... я усилил стражу — что еще можно сделать? Времени очень мало, никогда не видел, чтобы время бежало так быстро».

Старик сказал: «Стража не поможет. Если смерть может войти даже в твои сны, как эти люди помешают ей? Лучше тебе немедленно созвать всех мудрецов страны: астрологов, философов, маститых ученых, великих священников. Поищи совета у них. Я всего лишь старый слуга».

Тотчас же были созваны все мудрецы столицы. Они прибыли со своими писаниями и начали спорить друг с другом. Ночь прошла, взошло солнце. А раз солнце взошло, закат совсем близок. Но все те мудрецы — философы, астрологи и другие — были так сильно заняты спором, критикой взглядов друг друга, что старый слуга сказал королю: «Оставь этих людей, им не прийти к согласию и за века! Не было еще двух философов, которые бы согласились по какому-либо вопросу. Они пришли с этими великими писаниями... им потребуются столетия. У всех у них свои собственные гипотезы, теории по поводу смерти. Я предлагаю — пусть себе обсуждают. Ты же бери своего лучшего коня — а у тебя лучший в мире конь — и беги из этого дворца как можно быстрей. Не останавливайся, пока солнце не зашло и ты еще жив».

Идея была привлекательной.

В тибетской пословице сказано: почему собаки лают друг на друга непрерывно день и ночь? — пословица говорит, что это философы: из своих прошлых жизней они помнят, что нужно лаять друг на друга. Все, что они знают, это лаять. При этом довольно странно, что они лают на луну. Какое им дело до луны? Они не астронавты, но дискутируют они красиво! По-нашему это лай — но для них это речь.

Они всегда лают на людей в мундирах — полицейских, почтальонов. Незнакомые люди... с чего бы им лаять на бедных почтальонов, полицейских, саньясинов? Они против, они не могут согласиться ни с чем, а униформа их раздражает. Они озабочены своими мнениями о смерти».

Король бежал из дворца. Казалось, это был самый рациональный выход. Смерть появилась во дворце, так что лучше было уйти из дворца как можно дальше. У него действительно был замечательный конь, который вывез его за границы королевства. Он был очень счастлив. Солнце садилось, ему встретилась прекрасная роща манговых деревьев, — тихое и прохладное место для отдыха. Весь долгий день они ничего не ели. Они даже не утоляли жажду, ибо нельзя было терять ни мгновения — вы не умрете за день, не поев и не попив.

Но теперь все это было почти позади. Едва ли не половина солнца скрылась за горизонтом; другая половина должна была вот-вот соскользнуть... и наступит ночь, а он отыскал прекрасное место.

Итак, он сказал: «Это прекрасное место». Он остановился, спешился и похлопал коня со словами: «Ты мой величайший друг, я никогда не видал коня, способного двигаться так быстро». В тот момент, когда он хвалил коня, солнце зашло. Он почувствовал руку у себя на плече. Он обернулся... черная тень, которую он уже видел во сне.

Она произнесла: «Я тоже должна поблагодарить твоего коня. У тебя и впрямь лучший в мире конь, я так беспокоилась, — это место предопределено для твоей смерти, — я беспокоилась, как тебе удастся добраться вовремя? Но ты прибыл вовремя, и в нужный момент ты остановился... я следовала за тобой, моя работа завершена».

Всякий раз, как что-либо останавливается, это и есть точка смерти. Ибо остаться — значит замерзнуть, заледенеть, сделаться застывшим слепком, хотя часы ночные и пламенны. Вы не можете медлить дольше. Раз вы увидели корабль, раз вы услыхали зов океана, — делать нечего.

Хотел бы я взять с собою все. Но как? В тот миг, когда вы пересекаете границу этой жизни, входя во Вселенную, вы оставляете все позади. Вы не можете ничего взять с собой, за исключением себя самого. Вот почему все разумные люди в мире были заинтересованы только в том, чтобы узнать себя, найти себя, — ведь это единственная вещь, которую вы принесли в мир, и только эту вещь вы унесете из мира.

Все, кроме этого, принадлежит миру — ничто не принадлежит вам.

Голос не может взять с собой язык и уста, которые дали ему крылья. Он должен устремляться в эфир один.

Хотя язык и губы и дали рождение голосу, песне, поэзии... но песня не может взять с собой губы, язык. Песня вынуждена оставлять их позади.

Он должен устремляться в эфир один, в эту вечную бесконечность пространства.

И орел один летит к солнцу, оставив родное гнездо.

Вы не можете взять свое гнездо. Вы построили его, оно было уютным. В дождь, зимой, летом оно укрывало вас. Но вы не можете забрать его с собой. Вы не можете взять тех, кого вы любили, вам не забрать тех, без кого вы считали жизнь невозможной. Это было ваше гнездо любви... Сам — совершенно одинокий — орел должен лететь к солнцу.

У орла нет возможности нести какой-либо багаж, сколь бы драгоценен он ни был.

Все эти мысли внезапно стали очень отчетливы. Они никогда не были такими прежде. Раньше он думал, как выйти из этого сумасшедшего дома, который мы называем миром, как выйти из этой безумной толпы, окружающей вас.

Но вот приходит тот миг — и вы можете; внезапно вы понимаете — вы останетесь одни, а вы никогда еще не бывали одинокими; вы родились в семье, в обществе, религии, в стране. Вы росли с миллионами людей вокруг, и вдруг вы должны оставить все, без всякого выбора.

Идея отречения пришла из такого переживания. Махавира отрекся от своего королевства, которое он должен был унаследовать от отца. Младший брат пытался отговорить его: будь королем, зачем же ты уходишь?

Ответом было: «Это только вопрос времени, однажды придется уйти в одиночестве. Завтра — неопределенно; поэтому я должен уйти прямо сейчас. А тебе - быть здесь королем, ты — король». И он был настолько тотален в своем отречении, что отказался даже от одежды. Он ушел нагим.

Только три имени достойны, чтобы их помнили. Одно — Махавира из Индии; другое — Диоген из Греции; и третье — Лейла из Кашмира. Они отвергли все по простой причине: когда уходишь, лучше выбросить все сразу. Когда определенно, совершенно определенно отказываешься, зачем тогда тащить ненужную ношу вместе с проблемами и затруднениями, которые будут вызваны ею?

Из них Лейла наиболее значительна, потому что она женщина. Быть обнаженным не так трудно мужчине, но для женщины — и женщины прекрасной... Кашмир дает самых прекрасных женщин в мире. И Кашмир любил Лейлу так, как почти невозможно для мусульман, а Кашмир на девяносто процентов мусульманский. Лейла была индуисткой... но мусульмане Кашмира говорили: мы чтим лишь два слова в мире, Аллах — Бог — и Лейла. Этих двух слов достаточно.

Они возвели Лейлу в тот же статус, что и Бога. Они не поступали так даже с Хазратом, Мухаммедом, основателем ислама. Лейла даже не мусульманка, но ее смелость, ее грация, ее красота и ее абсолютная решимость не владеть ничем, быть орлом, совершенно свободным от собственности...

Это парадоксально, но стоит запомнить: в тот миг, когда вы отрекаетесь от всего, вы получаете целую Вселенную. Тогда все небо — ваше.

Дойдя до подножия холма, он вновь обернулся к морю и увидел, что его корабль приближается к берегу, а на палубе моряки — сыновья его земли.

Теперь это становится все более и более трудным для него. Сначала — корабль вдалеке, окруженный туманом. Была возможность решить в пользу известного, не беспокоясь насчет неведомого. Но стоило ему спуститься с холма, и он оглянулся снова, — корабль почти достиг берега, — и он увидел моряков, и он увидел многих сыновей его земли.

Все это символы. Халиль Джебран через Альмустафу пытается сказать, что невозможно предпочесть известное, когда неведомое подступает ближе и ближе. И в тот миг, когда он увидел людей своей родной земли... неведомое начинает становиться известным. Это уже не так рискованно — он знает этих людей, он узнал их. Уже нет проблемы выбора.

К тому времени, как он достиг подножия холма, он знал в своем сердце, что время уходить пришло. Теперь ничто не может помешать ему. Единственное, что могло бы помешать ему, это непостижимость, чуждость корабля. Но он больше не чужд.

Те люди представляют опыты, опыты, которые он теперь узнает как свой подлинный источник жизни — не этот мир, в котором он был посторонним, чужаком, кое-как обманывая себя: «Я не посторонний. Я индуист. Я мусульманин. Я христианин». Это обманы, фальшивые отождествления, созданные нами, чтобы не чувствовать себя чужими в незнакомом месте, которому мы не принадлежим.

Никто не индуист, никто не мусульманин, никто не христианин. Нет немца, нет японца, нет американца. Это фальшивые отождествления, подпорки — кое-как мы продолжаем верить в них; без этого мы будем чувствовать себя очень одиноко.

Никто не муж, никто не жена. Просто, сидя у огня, священник повторяет мантры на санскрите — непонятные ни ему, ни вам, — а лишь несколько минут назад вы были чужими...

В Индии — то же верно и для других стран в различных формах — главное — это некий ритуал. Священник творит ритуал. Муж и жена семь раз обходят вокруг огня и двое незнакомцев становятся как будто рожденными друг для друга.

Когда я был профессором в университете, у одного профессора были трудные времена со своей женой, она по-настоящему била его. В конце концов, он пришел ко мне. Он не знал меня, но кто-то намекнул ему: «У этого человека необычные идеи; пожалуй, он сумеет что-то придумать».

Он сказал: «Я не стану скрывать ничего», — и показал мне свою спину, потому что в то утро жена побила его палкой; спина кровоточила.

Он спросил: «Что делать?» Я сказал: «Идиот! Как она стала твоей женой?».

Он ответил: «Как? Мы обошли семь раз вокруг бога огня». Я сказал: «Обойди семь раз в обратном порядке! Это же так просто. Огонь не проблема: если ты шел по часовой стрелке, на этот раз пойди против; если ты шел против часовой стрелки, в этот раз иди по. И распрощайся с ней — к чему беспокоиться?».

Он сказал: «Люди, посылавшие меня к тебе, были правы: ты человек необычных идей. Я никогда не думал об этом — такое простое решение. Если семь кругов могут сделать двоих людей мужем и женой, тогда то же в обратном порядке — и они свободны». Он добавил: «Но ты пойдешь со мной».

Я сказал: «Зачем ты создаешь для меня хлопоты?».

Он сказал: «Необходим священник!».

Я сказал: «Тогда я иду».

Он спросил: «Ты знаешь санскрит?».

Я сказал: «Не беспокойся. Ни ваш священник не знал его, ни ты, ни твоя жена; к тому же, на сей раз не свадьба. Я сделаю это на древнееврейском».

Он услыхал слово «еврейский» и спросил: «Ты еврей?».

Я сказал: «Я — нет; я просто подумал: если санскрит сделал вас мужем и женой, то древнееврейский может пригодиться. Во всяком случае, вы должны идти против часовой стрелки».

Он попросил: «Дай мне немного времени...».

Я сказал: «Ты получишь еще одну трепку от своей жены. Ты просишь времени, чтобы узнать у жены ее мнение — она побьет тебя, и тогда я не приду: если она может бить тебя... я совершенно посторонний, и не хочу быть битым ни за что».

Мы создали друзей, взаимоотношения, нужные лишь для видимости, что мы не одиноки. Но что бы мы ни делали, все это ложь. В глубине души вы знаете, что вы одиноки. В глубине души вам известно, что даже прожив со своей женой тридцать или сорок лет, как вы не знаете ее, так и она не знает вас. Даже пять минут вы не можете поговорить по-хорошему. Муж приходит домой и тут же начинает читать газету, только бы избежать жены.

Но это не так легко. Жены швыряют газеты, книги, выключают радио, телевизор: «Прежде я ждала целый день, и ты приходил домой... а теперь, чтобы избежать меня, ты придумал эти хитрости». Пойдите в любой дом, и вы удивитесь: в каком направлении находится жена, в том же муж держит свою газету... Он не читает ее, или читал уже много раз.

Что бы мы ни делали, нет такого клея, который сделает из двух человек одного. Даже если клей изготовлен в Германии, он не поможет.

И воззвала к ним его душа, и он сказал:

Сыновья праматери моей, вы, оседлавшие гребни волн,

Сколько раз приплывали вы в моих снах. Вот вы пришли в мое пробуждение, которое есть мой более глубокий сон.

Нет ни единого человеческого существа, принявшего свое положение как оно есть. Есть мечта о лучшем мире, в котором он мог бы жить, а сам пребывал бы в более высоком сознании.

Сколько раз приплывали вы в моих снах. Вот вы пришли в мое пробуждение, которое есть мой более глубокий сон.

В медитации вы будете проходить много слоев ума: от сознания к бессознательному, от бессознательного к коллективному бессознательному, от коллективного бессознательного к космическому бессознательному. Это ваша темная сторона, ночь вашей души. Там вы встретите удивительные сновидения, необычайные явления.

Западная психология совершенно потерялась в бессознательной части вашего существа, более темной стороне вашей сущности. Они не могут увидеть простой логичной истины: если есть ночь, должен быть и день; если существует бессознательное, более бессознательное, и еще более бессознательное, то должно быть и другое крыло вашей жизни — сознательное, более сознательное...

Медитация и психология движутся в двух разных направлениях. Психология продолжает копаться в темных частях вашего существа и находит только сновидения. Это становится психоанализом — просто анализом сновидений.

На Востоке не заботились о бессознательной части, поскольку с тем же усилием можно двигаться к другой стороне своего существа — светлой стороне, дню вашей жизни — где сияет солнце в безоблачном небе. От сознания — к сверхсознанию, от сверхсознания — к коллективному сверхсознанию, и от коллективного сверхсознания к космическому сверхсознанию; это космическое сверхсознание и есть миг пробуждения.

Халиль Джебран говорит: я видел вас в моих ночах, сейчас я вижу вас полностью пробужденным сознанием. Но самая глубокая мечта — осуществить себя, стать собой, реализовать свой потенциал. Поэтому хоть я и вижу вас в моем полном пробуждении, моя глубочайшая мечта, мое сильнейшее стремление — прийти домой. Теперь становится все трудней и трудней задерживаться на этом берегу.

Я готов пуститься в плавание, и мое нетерпение, подняв все паруса, ждет ветра.

Я просто ожидаю ветра, который заберет меня домой, — Я готов пуститься в плавание, и мое нетерпение, подняв все паруса, ждет ветра.

Я ожидаю только ветра, который наполнит паруса, и я смогу отправиться назад к своим истокам, к земле глубочайшей мечты и моего глубочайшего пробуждения.

Лишь глотну этого спокойного воздуха, взгляну с любовью назад. И тогда я встану среди вас — мореплаватель среди мореплавателей. Из-за того, что воздух сейчас спокоен, корабль неподвижен. Этот краткий миг я могу использовать. Я хотя бы сделаю последний вдох на память об этом необыкновенном мире.

Взгляну с любовью... Любящими глазами я могу оглянуться на мир, в котором я жил, любил, страдал, наслаждался. Он был мне домом до сих пор.

Теперь я понимаю, это только караван-сарай, но прежние прекрасные воспоминания... Только один взгляд назад.

Еще один вздох — и я готов, и тогда я встану среди вас, — мореплаватель среди мореплавателей.

О, бескрайнее море, дремлющая мать,

Только в тебе находят мир и свободу река и ручей.

Лишь один поворот сделает этот ручей...

Халиль Джебран, несомненно, обладает магическим прикосновением — какого бы слова он ни коснулся. Все вы пользуетесь обычными словами, но как только он касается их, они становятся золотом.

Он говорит: каждая река, прежде чем влиться в океан, мгновение колеблется, хочет оглянуться. Долгое путешествие с гор, все переживания, хорошее и плохое...

Лишь один поворот сделает этот ручей,

Лишь еще один его всплеск раздастся на этой поляне, —

И я вольюсь в тебя...

Только дай мне срок...

Беспредельная капля в беспредельный океан. Я готов.

Его утверждение прекрасно: что бы ни происходило, все перемешано, и никогда не известно, представится ли случай когда-либо еще посетить это удивительное место, этих необыкновенных людей, которых я считал своими друзьями, женами, мужьями, детьми, увидеть все эти деревья, горы; всего один взгляд, время есть, ведь воздух недвижим. Как только воздух начнет наполнять паруса корабля, я готов.

Он приходит к решению, к которому когда-нибудь придет каждый искатель истины.

Я надеюсь, каждый из вас придет к той же точке, в которой река оглядывается назад, а затем растворяется в океане — и становится океаном...

Беспредельная капля в беспредельный океан.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

3. ИСКАТЕЛЬ БЕЗМОЛВИЙ.

9 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Когда он шел, то увидел издали мужчин и женщин: они - оставили свои поля и виноградники и спешили к городским воротам.

И он слышал их голоса, которые выкрикивали его имя, неслись от поля к полю и возвещали друг другу приход его корабля.

И сказал он себе: «Будет ли день расставания днем жатвы?

Скажут ли, что вечер мой воистину был моей зарей?

Что дать мне тому, кто бросил свой плуг посреди борозды, или тому, кто остановил колесо своего виноградного точила?

Станет ли мое сердце плодоносным деревом, чтобы я собрал плоды и дал им?

И будут ли мои желания подобны роднику, чтобы я мог наполнить их чаши?

Разве я арфа, чтобы рука могущества касалась меня, разве я флейта, чтобы его дыхание излилось сквозь меня?

Я искатель безмолвий, но какое сокровище нашел я в безмолвиях, чтобы с уверенностью раздавать?

Если это день моего урожая, то какие поля засеял я зернами и в какие незапамятные времена?

Если это воистину час, когда я поднимаю свой светильник, то не мое пламя будет гореть в нем.

Пустым и темным подниму я свой светильник,

И хранитель ночи наполнит его маслом, и он же зажжет его».

Такие слова сказал он. Но много неизреченного осталось в его сердце. Ибо сам он не мог высказать своей более глубокой тайны.

В тот миг, когда кто-то возвращается к самому себе после долгих скитаний в незнакомых землях, прожив бессмысленные жизни, — не только он приходит домой; истину его прихода домой тотчас же чувствуют тысячи сердец повсюду.

Вам не скрыть пламя истины.

Те, у кого есть глаза, обязаны видеть его.

И вам не скрыть аромат своего цветения от тех, кто не умер, кто все еще жив, кто все еще чувствует, все еще открыт восприятию.

Произошло вот что. Как только Альмустафа увидел свой корабль, приближающийся к гавани, как только он понял, что этот корабль — не что-то неведомое, а лишь забытое им... он узнал его. Он узнал людей, моряков на корабле, и сразу же страх неведомого исчез. А с исчезновением страха решимость возникла в нем: «Сейчас я должен идти. Пришло время оставить это темное и мрачное существование ради вечного и окончательного».

Когда он шел вниз с холма, то в изумлении увидел издали мужчин и женщин: они оставили свои поля и виноградники и спешили к городским воротам.

Еще ничего не было сказано, но нечто достигло сердец тех, кто не окаменел, кто все еще может чувствовать, кто все еще может любить. Он не сообщал никому, что его корабль прибыл, и время отъезда приблизилось. Только сейчас он пришел, чтобы сказать: «Долго я жил с вами. Тысячи прекрасных воспоминаний я несу с собой, но должен буду покинуть вас. Я услыхал зов океана. Люди моей земли, моей родины, моих истоков прибыли. Я ожидал их двенадцать лет».

Без какого-либо указания люди устремились к нему со всех сторон: они оставили свои поля и виноградники и спешили к городским воротам.

Для общения не всегда нужны слова. На самом деле, чем ценнее послание, тем меньше требуется слов. А если это сообщение из последнего дома — довольно молчания.

Почему эти люди, простые и невинные, вдруг устремились к нему — спешили? Они никогда не беспокоились о нем. Он был с ними двенадцать лет, и никто не обращал на него никакого внимания, а сегодня, когда он уезжает, мужчины и женщины бросились к нему.

Так было всегда. Никто за всю историю человечества не мог скрыть истину. Она подобна свету — разве можно скрыть свет? Она может быть для вас далекой, как звезда, вы не способны достичь ее — но никто не в силах помешать вам, узнать ее.

И запомните: узнавание — не пустяк. Ваше сердце затронуто, ваше существо полно радостью. Один из вас, по крайней мере, один из вас расцвел: его благоухание достигло вас. Прежде чем лепестки опадут и цветок исчезнет, вы должны как можно скорее прийти к нему — по крайней мере, попрощаться, высказать свою благодарность; ведь его осуществление показывает определенно, что вы несете такое же зерно. Быть может, вы не искали его, игнорировали его, потеряли среди многих-многих вещей в мире.

Один человек, вспомнивший себя, напомнит многим: Что делаете здесь? Вы пришли сюда не для того, чтобы заниматься пустяками, в которые сейчас вовлечены. Вы забыли, что эта земля предназначена для того, чтобы стать дисциплиной, школой, тренировкой, обучением, ученичеством.

И он слышал их голоса, которые выкрикивали его имя, неслись от поля к полю и возвещали друг другу приход его корабля.

Они никогда не верили ему. Он повторял им не раз: «Еще совсем немного, моя весна уже в пути. Вот-вот мой корабль прибудет». Они смеялись над ним, они передразнивали его. Они разуверились в нем. Они считали его поэтом грез и сновидений, они никогда не допускали, что, быть может, его корабль и в самом деле подходит.

И вот они от поля к полю возвещают друг другу... «Мы ошибались, а он был прав. Нас было много, он был один. Он не мог удостоверить, он не мог дать никакого свидетельства о тех неведомых землях, о которых рассказывал, но теперь не нужно никакого свидетельства. Корабль прибыл».

Есть небеса по ту сторону небес. Просто нужно сердце достаточно сильное, чтобы ждать.

И сказал он себе:

Будет ли день расставания днем жатвы?

Он пытался собирать этих людей все время, когда находился среди них, но никто не слушал. Он был посторонним, чужаком, говорящим об удивительных и таинственных вещах, относительно которых у него не было ни фактов, ни логических доказательств.

Будет ли день расставания днем жатвы... сейчас, когда я собираюсь уезжать? Они стремятся и выкрикивают его имя, от поля к полю: «Хоть он был и один, он был прав. Нас было много, но мы ошибались».

Истина — это не вопрос большинства или меньшинства.

Истина всегда индивидуальна, она никогда не принадлежит толпе. Толпа признает только во время расставания, но тогда уже слишком поздно.

Скажут ли, что вечер мой воистину был моей зарей?

Двенадцать лет он трудился — настаивал, уверял, стучался в каждую дверь, — «Не волнуйтесь, мой корабль придет». Но люди уже двенадцать лет слышали одно и то же: «Мой корабль придет, мой корабль придет», — а он все не приходил... И никто не знал, откуда, и никто не знал, что существует другой берег.

Как настойчиво стремился он убедить этих людей: «Это не ваш настоящий дом. Назовете ли мой канун, мой вечер воистину моей зарей? Мои последние слова, мой отъезд обязательно докажут мою истину».

Это не только об Альмустафе — это обо всех мистиках мира. День отъезда, их вечер... только когда они собираются уезжать, люди признают. Такова слепота человечества; таково безумие мира.

Но он не жалуется. Напротив, он чрезвычайно озабочен одной вещью:

Что дать мне тому, кто бросил свой плуг посреди борозды, или тому, кто остановил колесо своего виноградного точила?

У человека реализации нет ни жалобы, ни недовольства. А мир никогда не обращался с таким человеком гуманно — даже внешне. Мир всегда обращался с ним бесчеловечно, варварски. Они распяли Иисуса... а теперь половина мира — христиане.

Никто не слушал Гаутаму Будду. На земле, где произошло просветление Будды, буддизм совершенно исчез. Эта страна продолжает заявлять на весь мир: «Мы страна Гаутамы Будды», — но там нет ни одного буддиста, нет даже в храме, созданном в память о нем на том самом месте, где Гаутама Будда стал просветленным. Он был — как и каждый человек истины — против священников, потому что они эксплуатируют людей во имя религии. Он был против прошлого, ведь прошлое уже прошло; вы должны жить в настоящем, а если прошлое слишком давит на вас, вы обязательно потеряете это мгновение.

Это мгновение невелико.

Вы должны быть очень свежи, необременены, непредвзяты.

До Гаутамы Будды Индия была не чем иным, как псевдорелигиозной империей браминов. Он был решительно против браминов-священников. Он был против Вед, ведь если вы заглянете в них, то увидите, что там девяносто восемь процентов хлама. А вы поклонялись им.

В присутствии Гаутамы Будды никто не мог возвысить свой голос, ибо его лицо, его глаза, его присутствие были столь могущественны, что все сказанное им становилось вечной истиной. Его присутствие было властью. Но когда он ушел, то даже храм, который возвели в память о его просветлении, пришлось отдать на попечение брамина-священника, потому что не удалось найти буддиста. И вот уже двадцать пять столетий, и даже сегодня, брамин-священник владеет храмом. Его семья в течение двадцати пяти веков владела им. Что за противоречие!

Человек так слеп: он всегда опаздывает, всегда пропускает поезд. Он выбегает на перрон, когда поезд уже ушел. И все же... недовольства нет, есть только сострадание: Что дать мне тому, кто бросил свой плуг посреди борозды, или тому, кто остановил колесо своего виноградного точила?

Забота пробужденного человека заключается в том, чтобы дать вам больше... как разбудить вас, как дать вам глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, сердце, которое чувствует... как сделать вас более любящими.

Станет ли мое сердце плодоносным деревом, чтобы я собрал плоды и дал им? Времени не так много — нужен какой-нибудь дар... Его не волнует, что они сделали ему. Он понимает: все, что они сделали, они сделали во сне, бессознательно.

Человек сознания — не нищий. Это император, всегда стремящийся отдать больше и больше, — больше, чем вы можете вместить, больше, чем вы можете понять. Он продолжает раздавать. Даже когда вы по-прежнему распинаете таких людей, то, понятно, делаете лишь то, на что способны. Иисус на кресте молил Бога только об одном — и не для себя: он просил о тех, кто распинал его: «Отец, прости этих людей, ибо они не ведают, что творят».

Станет ли мое сердце плодоносным деревом, чтобы я собрал плоды и дал им?

И будут ли мои желания подобны роднику, чтобы я мог наполнить их чаши?

Арфа ли я, чтобы рука могущества касалась меня?..

Время так коротко. Он озабочен: что делать? — ему нечего давать. Арфа ли я, чтобы рука могущества коснулась меня... чтобы я мог уйти, оставляя позади свою музыку. Они не понимали меня; может быть, моя музыка сможет пробудить их.

Или флейта, чтобы его дыхание излилось сквозь меня?

Что касается Альмустафы — он знает, что его больше нет. У него нет ничего, чтобы дать. Но он может стать флейтой, полым бамбуком, так что дыхание вселенной может излиться сквозь него и стать песней в сердцах людей, которые устремлены к нему.

Я искатель безмолвий... «Всю мою жизнь я разыскивал безмолвия. Я не собирал деньги, которые мог бы раздавать. Я собирал безмолвия. Вы можете взять их, но я не в силах дать их вам».

Это нечто чрезвычайно важное для понимания.

Величайшее сокровище может быть взято, но не может быть дано.

Георгий Гурджиев, один из самых выдающихся людей этого столетия, вынужден был даже сказать, что пока ученик не готов украсть у мастера, он не получит ничего. Это в самой природе вещей. Двери мастера открыты; он хочет дать, он старается дать тысячью способов — но не в его силах дать вам, если вы не готовы принять. Но если вы готовы увидеть — сокровище здесь, двери открыты. Мастер призывает вас: «Бери, сколько сможешь» — или, возможно, притворяется спящим, чтобы вы не смущались.

Гурджиев высказал нечто такое, что никогда не говорилось за долгую историю человека: «Если ученик не готов даже украсть у мастера, он не сможет взять», — потому что мастер не может навязывать. Все навязанное вам становится ложью, превращается в зависимость. Вы сами должны набраться смелости и взять это.

Я искатель безмолвий, но какое сокровище нашел я в безмолвиях, чтобы с уверенностью раздавать?

Он нашел себя, он нашел то, что мир знает под именем «Бога». Но сокровище так безбрежно, столь значительно... искатель исчезает в нем. Человек, который уходил в поиски, нашел исток; но это происходит одновременно: в миг, когда вы находите исток, вас больше нет.

Нет человека, когда-либо сумевшего увидеть окончательное, по той простой причине, что окончательное никогда не может быть сведено к объекту.

Вы не в силах быть просто наблюдателем. Окончательное, как только вы подходите ближе к нему, начинает тянуть вас с такой силой, с такой гравитацией, что у вас даже нет времени сказать: «Я нашел это!» У вас нет времени крикнуть: «Эврика!» Прежде чем вы скажете что-нибудь, вы исчезаете. То, что вы разыскивали, найдено, но человек, который начинал поиски, потерян.

Или вы, или Бог — оба не могут существовать вместе. В этом причина, почему мы назвали Гаутаму Будду «Бхагваном», почему мы назвали Махавиру «Бхагваном»: человека, который начинал путешествие, больше нет; он нашел, и тем самым он стал единым с этим.

И одну вещь — очень многозначительную — говорит он: с уверенностью. Он хочет дать, но он не уверен, что сокровище, которое он нашел, возможно дать. Оно никогда не было данным, оно всегда было найденным. Каждый должен найти его по-своему. Никто не в силах дать его вам, оно не может быть подарком. Вы не можете позаимствовать его. Вы должны умереть, чтобы найти его; вы должны исчезнуть, чтобы Бог появился. Ваше исчезновение — это одна сторона монеты; на другой стороне — Бог.

Вот почему он говорит: «Меня нет больше, какая же уверенность может быть у меня? Если эти люди сами не начнут брать, дать будет невозможно».

Если это день моего урожая, то какие поля засеял я зернами и в какие незапамятные времена?

Всякий раз, когда я читал это утверждение, оно неизменно обращалось на меня самого. Всю жизнь я засевал зернами поля повсюду в мире... и в какие незапамятные времена? Я не ждал подходящего сезона, чтобы сеять зерна, ведь следующий миг неведом. Может быть, я буду здесь, а может, меня не будет. И если сейчас вы здесь — не стоит ждать весны. Пускай зерно ожидает внутри вас — с приходом весны оно станет ростком.

Если это день моего урожая... Альмустафа, очевидно, думает: «Скоро во многих-многих полях должно наступить время урожая. Я, возможно, уже совсем забыл, в какие незапамятные времена...».

Я вспоминаю одну очень значительную женщину... Совсем не много было женщин, которых можно назвать значительными, но госпожа Блаватская была определенно значительной женщиной. Она основала великое движение — Теософию.

Она путешествовала по всему свету — за исключением России; а Россия была ее родной землей.

Это происходит снова и снова, это кажется почти правилом, законом. Блаватская скиталась по всей земле, но не было ей дороги в Россию, на собственную родину, на свою землю. И куда бы она ни шла, всегда на обоих ее плечах висели две сумки, наполненные семенами прекрасных цветов. Сидя в поезде, она нередко разбрасывала семена из окошка. Люди считали ее безумной. Люди спрашивали: «Зачем вы это делаете? Быть может, вы никогда не придете в эти места».

Она говорила: «Суть не в этом. Я может, и не приду, но весна придет. Я может, и не приду, но каждый, кто пройдет здесь, увидит прекрасные цветы».

Альмустафа прав: Если это день моего урожая, то какие поля засеял я зернами? Но люди, подобные Халилю Джебрану, — а это он говорит устами вымышленной фигуры, Альмустафы, — не хранят счетов. Они не ведут учетных книг, в которых указано, какие поля засеял я зернами и в какие времена.

Они не ориентированы на цель, это не деловые люди. Они — любят, и не имеет значения, чье поле. Если прекрасные розы цветут... кто бы ни проходил рядом, ветерок донесет до него аромат цветения. И эти люди не математичны. Им нет дела, день теперь или ночь. Им нет дела, достойны вы или нет. Они никогда не спрашивают вас: «Достаточно ли вы квалифицированны, чтобы принять зерно?» Нет, не вспоминая, какое зерно, в каком поле, в какой сезон, они продолжают сеять, потому что доверяют. Они знают одно: рано или поздно весна обязательно приходит к каждому.

Каждое человеческое существо должно стать богом — продолжайте сеять зерна. Столетия не имеют значения.

В бесконечности времени ваши столетия подобны секундам.

Если это воистину час, когда я поднимаю свой светильник, то не мое пламя будет гореть в нем.

Светильник мой, но пламя должно быть божественным.

Пустым и темным подниму я свой светильник, а хранитель ночи наполнит его маслом и он же зажжет его.

Миг, когда пробужденный говорит... Он пуст, его светильник без пламени. Однако он предоставляет для овладения божественному свой светильник, свои слова и жесты, свое присутствие. Реализованный человек — это одержимый человек, одержимый целым.

Отсюда его влияние — ведь те слова не его; те слова от целого.

Те слова святы.

Если это воистину час, когда я поднимаю свой светильник, то не мое пламя будет гореть в нем.

Альмустафа говорит: «Меня нет больше. Не смотри на меня, я только пустой светильник. Посмотри внутрь светильника на пламя. Пламя не мое, пламя также и не твое — пламя принадлежит целому».

Это одно и то же пламя. Дан ли светильник Аль-Хилладж Мансуром или Моисеем, Кабиром или Нанаком — значения не имеет. Имеет значение пламя, свет, который излучается от тех, чей корабль прибыл.

Такие слова сказал он. Но его слова к тому же чистый мед. Его слова к тому же абсолютно безмолвны. Его слова к тому же — не те, которые вы найдете в словарях и книгах. В них есть определенный привкус. Они исходят от его пустоты. Они исходят от запредельного.

Такие слова сказал он. Но много неизреченного осталось в его сердце.

Каждая реализованная душа умирала с глубокой грустью — ведь наш язык так беден; наш язык с базара, а не из храма. Он вполне пригоден, когда дело касается вещей, но становится абсолютно беспомощным, как только вы начинаете погружаться в себя. В безмолвиях вашей души... что бы там ни обнаружилось, словами его не выразить.

Но много неизреченного осталось в его сердце; не только в его сердце — во всех великих сердцах, которые расцвели, которые благословлены божественным, многое осталось невысказанным. В сущности, невысказанным оказывается наиболее важное. Именно поэтому вы должны учиться языку безмолвия. Именно ради этого вы должны сидеть у ног мастера — ни о чем не спрашивая, просто безмолвно ожидая — и, быть может, у сердца с сердцем возникнет синхронизация, гармония, и все, что танцует в сердце мастера, начнет свой танец и в вашем сердце. Все значительное передавалось только таким образом.

Запад очень беден — не в материальных вещах, а духовно, потому что не обучился искусству пребывать в молчании с тем, кто переполнен истиной, красотой, блаженством... но не может высказать это. Вы должны быть способны слышать это без высказывания.

На Западе даже сидеть у чьих-то ног считается нецивилизованным, бесчеловечным. Они не знают, они не могут узнать, потому что они не видят, что же передается. Но время от времени это происходит...

Один из моих адвокатов в Америке — один из лучших; он глава судебного департамента Калифорнийского университета. Он обычно каждый день приходил навестить меня в каждой новой тюрьме, куда меня переводили — и так во все шесть тюрем. В первый же день, когда он пришел навестить меня, я был за решеткой, сидел на стуле. Снаружи решетки был стул для него. Питер Шей - его имя, он очень красивый человек. Я почувствовал, что ему физически тяжело сидеть на том стуле.

«В чем дело, Питер?» — спросил я.

Он ответил: «Странно, я никогда не чувствовал такого в своей жизни. Если вы не возражаете, я хотел бы сесть на пол».

Я сказал: «Питер Шей, вы замечательный адвокат, декан факультета права в известном университете. С какой стати вы просите об этом?».

Он ответил: «Об этом же я спрашиваю и себя. И все-таки позвольте. Что-то происходит, когда я прихожу навестить вас, и я чувствую, что мне не следует сидеть на стуле, я хочу сесть прямо на пол».

Я сказал: «Если это делает вас счастливым, садитесь на пол».

На третий или четвертый день он спросил меня: «Что за чудеса? Стоит мне посидеть на полу перед вами пять или семь минут, и весь день я чувствую себя таким легким. Я ничего не знал о безмолвии. Я человек закона, я никогда не чувствовал свое сердце, и вот впервые я услышал, что и мое сердце бьется. Впервые любовь пришла ко мне».

Я сказал: «Питер Шей, вы превратились в саньясина!».

Он сказал: «Вы перехватили мои слова, я как раз собирался сказать это».

Есть вещи невидимые. Вы не можете увидеть воздух, но вам не прожить без него. Вы не можете увидеть, что струится к ученику, когда он безмолвно сидит рядом с мастером. Но когда он вкусил ту сладость, то, даже если и сумеет убедить всякого, это уже не имеет значения: он убежден.

Я спросил Питера Шея: «Можете ли вы убедить других адвокатов?».

Он сказал: «Это невозможно, ведь я даже не в силах поверить в происходящее. Для меня в этом нет никакой логики, нет никакой причины для этого. Возможно, ваши враги правы, когда говорят, что вы гипнотизируете людей».

Я сказал: «Возможно, они и правы!» Потому что гипноз, если он сделан, становится обычной вещью — уличный фокусник это умеет. Но если гипноз происходит сам собой, тогда это совершенно другое явление. Если вы расслаблены и безмолвны, другая логика не нужна. Если вы любите... любовь относится к более высокому порядку, к высшему порядку закона.

Но много неизреченного осталось в его сердце. Ибо сам он не мог высказать своей более глубокой тайны.

Не то чтобы мистики не пытались выразить всю свою душу... но тайна так глубока, а пределы действия наших слов и наших рук так незначительны, что никому никогда это не удавалось. Но знать, что у вас есть тайна, которую вы не можете выразить, — это великая реализация.

Думали ли вы когда-нибудь, что в вас есть нечто такое, чего вы не в силах высказать? Вы обнаружите, что все, что у вас есть, вы можете высказать, потому что все, чем вы обладаете, вы услышали. Оно пришло из книг, от общества, от учителей, от образования, — все это заимствовано. Все это поверхностно. Вам не отыскать в себе ни одной вещи, которую вы не смогли бы выразить.

Только медитирующий уходит так глубоко, что вскоре оставляет язык далеко позади. Он оказывается на девственной земле, никогда никем нехоженой — даже им самим. Она так девственна, что слова, которыми пользовались миллионы людей на протяжении миллионов лет — это, должно быть, самые грязные вещи на свете!

Вы пьете чай из чашки. Только представьте: из той же чашки миллионы людей продолжают пить чай. Скоро они будут пить не чай, а слюни!

Слова не могут быть девственными. А ваши безмолвия — девственны.

Поэтому: Ибо сам не смог высказать своей глубочайшей тайны. А он хотел бы.

В день просветления Гаутамы Будды первым в его уме возник вопрос: «Как же мне высказать это? Ведь не высказывать — это выглядит таким жестоким, таким бесчеловечным; в мире есть миллионы искателей, а ты обнаружил то, что они разыскивают, — дай им хотя бы несколько намеков, несколько маршрутов, небольшую карту, путеводитель. Хранить это при себе и не высказывать — само бесчувствие».

Семь дней подряд он был встревожен. Он никогда раньше не испытывал такой тревоги. У него были тысячи других тревог — все они исчезли. Теперь была лишь одна забота, одна проблема: как указать? Как будить людей и кричать в их уши, чтобы хоть что-то достигло их безмолвий?

Очень красивый рассказ. До этого момента — я это вижу и понимаю — это не рассказ, это истина. Дальше она превращается в рассказ — но без этого рассказа вам не понять той истины, с которой Гаутама Будда столкнулся лицом к лицу внутри себя. Поэтому я соглашаюсь — до этого момента, — что это экзистенциальное переживание, ибо это также и мой собственный опыт.

Рассказ таков: Боги на небесах очень забеспокоились. За миллионы лет... кто-то достиг просветления! Столь великое явление не должно остаться невыраженным. А как же те миллионы людей, которые остались в темноте, в бессознательности? Если пробужденная личность не может помочь им, то кто же поможет? Кому надлежит показать им другой берег, дальний берег?

Семь дней ожидали они, и пришли к выводу, что Гаутама Будда не собирается разговаривать. Поэтому они, в конце концов, спустились вниз вместе со своим царем Индрой, коснулись стоп Гаутамы Будды и попросили его не оставаться безмолвным. Подобный расцвет — огромная редкость, она не должна просто так исчезнуть, не оставив следов, по которым другие будут искать источник. Разумеется, вся эта беседа происходила в безмолвии: то были боги с небес; ни они, ни Будда не говорили, но беседа от сердца к сердцу была возможна между ними.

Гаутама Будда сказал им: «Уже семь дней я обдумываю все за и против. Я не вижу смысла в разговоре. Люди глухи, люди слепы. Они могут слушать, но не в силах внимать. Они смотрят, и все же видят только несущественное. Так зачем пустые хлопоты?».

Я могу понять его. Я проводил в ненужных хлопотах каждый день. Я мог бы просто молчать и наслаждаться своим блаженством, и меня не изводили бы политики, религиозные священниками — почти весь мир, — а я занимался именно попытками сообщить то, что сообщить очень трудно.

Но мне некоторым образом повезло. Никогда прежде никому не удавалось достичь столь многих человеческих сердец.

Вот отчего я не обращаю никакого внимания на их тюрьмы, козни, на их варварство. Они не могут даже сказать мне, почему они изводят меня, — я, видите ли, «противоречивый человек». Но кто же спросит этих идиотов — где и когда они слыхали о великом человеке, который не был противоречив? Вы думаете, Кришна не был противоречивым? Вы думаете, Иисус не был противоречивым, или Сократ, или Пифагор?

Уничтожьте всех противоречивых людей — и вы уничтожите все человечество. Будут только буйволы, ослы и полицейские.

Если я противоречив, то это значит, что противоречива истина.

Это значит, что ваши, умы так заполнены предубеждениями, что вы не в силах понять простые вещи, и делаете из них противоречия. Из-за этого ваши умы становятся обеспокоенными, ваши предрассудки в панике. Лучше отравить Сократа и успокоиться, распять Иисуса и успокоиться.

Но вспомните: всякая эволюция сознания происходила только через противоречивое, а не через послушное, традиционное, ортодоксальное. Она совершалась исключительно благодаря бунтарям. Однако бунтаря понимают только в день ухода: его вечер оборачивается утром — но слишком поздно.

Гаутама Будда сказал: «Оставьте меня одного. Я думаю об этом непрерывно вот уже семь дней. Те, кто способен слушать меня, придут ко мне и без моих речей, а тем, кто не способен слушать меня, я могу хоть кричать с крыши дома — они просто сообщат полицейскому инспектору, что какой-то человек учиняет здесь беспорядок: «Противоречивый человек кричит с крыши дома и нарушает спокойствие и тишину людей». В каком спокойствии живут люди? В какой тишине живут люди?».

У Будды не было ни малейшего желания, и я могу понять его. К чему беспокоиться, если никто не собирается тебя слушать, и каждый поймет неправильно? Лучше быть безмолвным. Те, кто жаждет, могут прийти, могут не прийти — это не твоя забота. Ты прибыл, твой поиск завершен.

Но богов было не так легко убедить.

Они пошли и стали говорить между собой: «Что делать? Ведь произойдет бедствие, если Будда останется безмолвным; это будет величайшим оскорблением человечеству, если Будда останется безмолвным. Это будет величайшей утратой для будущего, для грядущих поколений. Они никогда не простят нам, ведь только нам известно, что он достиг цели, — наша обязанность как-нибудь убедить его».

Они пришли к выводу — и этот вывод Будда не смог отрицать. Их аргументация была очень простой, они сказали: «Ты прав на 99,9 процента. Но подумал ли ты о немногих редких душах, которые, может быть, ждут как раз на грани, у пограничной черты, и им нужен лишь толчок? И что за беда? — ты не теряешь ничего. Но если хоть несколько человек сумеют прийти к той же реализации, что и ты, мир останется в долгу перед тобой навсегда».

Они сказали: «Ты не станешь отрицать, что в мире есть немногие люди, которые, быть может, как раз на грани, но никто не толкает их, а они боятся неведомого. Им нужен кто-то, для кого нет неведомого. Его уверенность, его авторитет помогут им предпринять один шаг. И этого достаточно — они будут в том же состоянии сознания, что и ты. Не лишай же нас немногих просветленных существ, человечество так несчастно. Сделай его хоть немного богаче, хоть немного прекраснее».

Миг тишины — и Будда закрыл глаза и произнес: «Ради тех немногих я буду говорить, хотя и не могу высказать всю истину. Я не смогу открыть самую большую тайну, но я смогу сказать многое, с тем, чтобы они смогли двигаться к самой дальней звезде. Я могу указать им звезду... вот мой палец; это не проблема для меня. Я не думал о таких второстепенных вещах».

Говорил Альмустафа, говорю я, — именно для тех немногих, которые решили не оставаться буйволами, которые ищут трансформации, которые намерены узнать все об этой жизни.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

4. НЕ РАНЬШЕ ЧАСА РАЗЛУКИ.

10 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Когда он вступил в город, весь народ вышел ему навстречу, и все плакали перед ним в один голос.

И старейшины города вышли вперед и сказали: «Не покидай нас. Ты был полуднем в наших сумерках, и твоя молодость даровала нам мечты. Ты не чужой среди нас и не гость, а сын и возлюбленный наш. Не заставляй же наши глаза тосковать по твоему лику».

И жрецы и жрицы сказали ему:

«Не дай волнам морским разлучить нас теперь, и не дай, чтобы годы, которые ты провел среди нас, стали воспоминанием.

Ты блуждал среди нас, дух, и твоя тень была светом на наших лицах.

Мы так любили тебя! Но молчалива и скрыта покровами была наша любовь.

А сейчас она громко взывает к тебе и открыто встает пред тобою.

Всегда было так — глубина любви не познается раньше часа разлуки».

Халиль Джебран — под именем Альмустафы — дает самую сущность мистицизма. Он не проповедует какую-либо религию, он проповедует религию как таковую [Здесь и далее слово «религия» употребляется в двух значениях, смысл которых ясен из контекста. — Прим. перев].

В сущности, само существование трех сотен религий на земле определенно показывает, что человек утратил подлинный дух религии. Не может быть трех сотен химий — даже трех; не может быть трех сотен математик. Что касается объективного мира, то нам совершенно ясно: наука одна, и может быть только одной, без всякого прилагательного. Глупо было бы говорить об индуистской науке, мусульманской науке, христианской физике, джайнской математике. Но именно это произошло с религией.

А ведь религия — это ваша настоящая душа, ваше настоящее внутреннее, настоящая субъективность. Как же возможно, чтобы было так много религий? Может быть только одно: религиозность. Я даже не назову это религией — просто потому, что в тот момент, когда вы используете имя существительное, рост остановился. «Религия» означает: что-то полностью остановилось. Религиозность же означает нечто постоянно растущее, цветущее, приносящее новые пространства и новые тайны, не раскрытые вами, небывалые.

Религиозность — это сама река существования. Она не знает начала; она не знает конца.

Все религии против меня просто потому, что я разоблачаю их лживость, их фальшь, их личины.

Халиль Джебран выбрал имя Альмустафа, в котором можно было бы объединить весь опыт всех мистиков мира — прошлого, настоящего и будущего. У человека есть ограничения, ведь он родился в ограниченном обществе, обусловлен своими родителями как индуист, как мусульманин, как христианин. Альмустафа не рожден никакими родителями. Он не рожден вообще, его не существует. Альмустафа просто символ всех тех пылающих, которые пробудились, пока мы оставались спящими.

Альмустафа представляет истинную, центральную суть чистой религиозности. Запомните это: он не проповедует никакой религии. И в этом одна из причин того, что он не был понят до часа своего ухода. Каждый подозревал... Из-за того, что он не индуист, индуисты не могут принять его. Он не мусульманин — и мусульмане не могут принять его. Он не относится ни к какой организованной религии.

Халиль Джебран проявил великую проницательность: вместо того, чтобы взять историческую личность, он выбрал фиктивное имя, безбрежное и значительное, которое не нужно к кому-либо относить. И в то же время каждого можно отнести к нему.

Это также и моя позиция — разумеется, более трудная, чем Альмустафы. Альмустафа не может быть заключен в тюрьму, Альмустафа не может быть отравлен. Альмустафа не может быть застрелен. Альмустафа не может быть распят, ведь Альмустафа — это просто идея. Но, хотя он и был чистейшим выражением глубочайших возможных переживаний, его не осуждали, его не побивали камнями — только игнорировали; он — «мечтатель».

Но когда время ухода наступило, и когда его мечта воплотилась, то переменилось все.

Когда он вступил в город, весь народ вышел ему навстречу...

Все люди вышли — не заботясь о своих идеологиях, теологиях, философиях, забыв свои пустые различия. Было не время терять. Они забыли, что они мусульмане, христиане или евреи. Человек уходит, и то, о чем он говорил вот уже двенадцать лет, но во что никто не верил, теперь — реальность. Никто не может отрицать это... весь народ вышел ему навстречу, и все плакали перед ним в один голос.

Они упустили возможность. Он жил среди них двенадцать лет, а они не распознали. Они все находили у него недостатки, и мало-помалу он перестал волновать их. Он говорил бессмыслицу: кто слыхал когда-либо, что наступает день, когда сущее приветствует вас? Что приходит день, когда все сущее танцует, потому что вы открыли секрет жизни и смерти, вы нашли золотой ключ к двери Бога?

Все они плакали с ним в один голос. Увы, если бы они смеялись с ним в один голос, мир стал бы совершенно другим местом, сам по себе красотой — без войн, без конфликтов, без дискриминации. Они плакали вместе, но время было упущено.

Если вам так посчастливится, что вы обнаружите мастера, — не упускайте ни одного мгновения! Позвольте ему танцевать в вас. Позвольте ему смеяться через вас одним голосом с вами, и сама эта земля превратится в рай. Просто мы слепы, и не в силах увидеть это.

Вышли вперед старейшины города и сказали... Эти слова вызывают отзвук в моем сердце — отзвук песен тех дней, когда человечество было невинным, когда не было наций, и человек был так же свободен, как птицы небесные. Только представьте себе птицу, таскающую с собой паспорт и визу на шесть недель...

Человек был гораздо прекрасней, когда он меньше знал; был более искренним, подлинным, когда был таким же невинным, как ребенок. Мы живем очень испорченной, загрязненной, предвзятой жизнью. Теперь старейшины не приходят. Альмустафа все еще случается, однако вместо старейшин приходят полицейские уполномоченные — не приветствовать, а вручить уведомление: «Вы должны покинуть это место в течение тридцати минут».

Человек постарел, но не повзрослел. Он не становится более невинным. Он не становится более проницательным.

Эти слова Халиля Джебрана относятся к детству человечества; ибо они сказали:

Не покидай нас. Теперь, когда мы признали тебя, ты уходишь. Не будь так жесток. Будь сострадателен. Теперь, когда мы готовы слушать, ты оставляешь нас. Не покидай нас, ведь мы блуждаем в своей тьме зависти, гнева, страха, муки, — и ты уходишь? Это должно быть моментом прихода! Прости нам, что мы не сумели увидеть тебя, хоть ты и провел двенадцать лет среди нас.

Ты был полуднем в наших сумерках, и твоя молодость даровала нам мечты.

Ты не чужой среди нас и не гость, а сын и возлюбленный наш.

Не заставляй же наши глаза тосковать по твоему лику.

Всего лишь в первый раз мы увидели тебя, и мы увидели тебя не просто как одного из толпы; теперь твое лицо стало для нас ликом Божьим. Невыносим будет этот отъезд. Было бы лучше, если бы ты уходил и мы не признали тебя. Но сейчас, когда мы увидели твое лицо, твою тайну, сейчас, когда мы заглянули в твои глаза и увидели твое сияние, когда коснулись твоего присутствия, — тысячи цветов выросли в наших душах! Дай еще один шанс, теперь мы не будем прежними.

Ведь ты больше не та личность, какой мы привыкли считать тебя, — немного безумным, ожидающим какого-то неведомого корабля — о котором никто не слыхал — без всякого подтверждения, даже без письма с другого берега с уведомлением о прибытии корабля в определенный час и определенное время года.

Но ты был так невинен, ты продолжал ждать: «Корабль на подходе». Твое ожидание, наверное, стало тяжестью на сердце самого Бога. За эти долгие годы ожидания ты превратился в магнит. Не время оставлять нас. Мы будем жаждать увидеть твое лицо снова, где нам разыскивать тебя? Пожалуйста, не покидай нас.

Таким было детство человечества... и таково детство до сих пор. Ребенок доверяет, мечтает о неведомых землях, надеется, никогда не бывает пессимистом. Если это не произошло сегодня, то произойдет завтра — но обязательно произойдет.

Моим собственным девизом в жизни, было: надейся на лучшее и предполагай худшее. В любом случае ты победитель: либо твоя надежда исполнится, либо твое предположение исполнится, — и будет по-твоему.

Жрецы и жрицы сказали ему... Само упоминание о жрицах подтверждает, что Альмустафа говорит в те золотые, древние дни, когда не было вопроса о том, мужчина ты или женщина; женщина могла стать даже жрицей. Мужчина еще не стал самцом-шовинистом, женщина была еще свободна, имела равные с ним возможности.

Мне вспомнился замечательный исторический факт. В самой древней книге мира, Риг Веде, упоминается женщина — Гарджи. Император страны обычно каждый год устраивал великое собрание всех мудрецов, мужчин и женщин, — обсуждать смысл жизни. И дарил победителю тысячу прекрасных коров: их рога были покрыты чистым золотом, усыпаны бриллиантами.

Яджнавалкья был тогда одним из величайших учителей, но он не был мастером... — редкое явление и в те времена. Гарджи была мистиком и мастером. Ее не интересовала награда. Яджнавалкья и тысячи других прибыли рано утром, и дискуссия началась. Яджнавалкья был так уверен в своей победе, что прибыл... с опозданием — точно как любой политик. Он пришел с пятьюстами учениками, просто чтобы продемонстрировать императору: «Я не прихожу один. Эти другие люди, которые дискутируют, не имеют никаких последователей». Он мог бы быть хорошим шоуменом.

А его уверенность в своей победе показывает его эго. Вы слышали, как Альмустафа говорит: «Как могу я быть уверен в том, что смогу разделить свою истину, свое переживание?» Тот, кто знает, — сомневается. Только идиоты не сомневаются, ведь для сомнения нужен какой-то разум. А в сравнении с главным, ум столь незначителен — какая тут может быть уверенность.

Другой великий пророк, Махавира, любил отвечать на вопрос таким странным способом... каким никто и никогда не отвечал: один вопрос требует одного ответа, а Махавира давал семь ответов, противоречащих друг другу.

Вы спрашиваете его: «Существует ли Бог?».

И его слово было: «Возможно... шайот — может быть».

Это «возможно», это «может быть» не исходит из неведения. Оно исходит из бесконечности слова Бог и незначительности ума, который собирается выразить это. Он может выражать только один аспект за один раз. Поэтому у него была семисложная логика. Аристотель просто ребенок по сравнению с Махавирой, а Аристотель — отец западной логики. Но его логика двусложна — «да» или «нет». А жизнь — это радуга; вы не можете быть настолько уверены, чтобы говорить «да» или «нет». Возможно «да», возможно «нет».

Так что первое, что Махавира обычно говорил: «Возможно, "да". Но подожди, это только один аспект; язык очень беден. Возможно, "нет". Но подожди... возможно, "да" и "нет" одновременно. Но не спеши делать заключение... возможно, "да" и "неопределимое" (ни "да" ни "нет"), возможно, "нет" и "неопределимое". Возможно, "да" и "нет" вместе и "неопределимое"».

Это и есть характеристика человека, который хочет дать вам все возможные аспекты. Бог не может быть заключенным в единственное слово, поэтому он присоединил «неопределимое». Существует и много других аспектов, но я не хочу запутывать вас. Он уже и так запутал!

А Яджнавалкья пришел с такой уверенностью... Было полуденное время, припекало солнце, и разомлевшие коровы стояли перед дворцом. У него была уверенность эрудированной личности, — это был образованный человек, великий ученый. Он сказал одному из своих учеников: «Отведи этих коров в нашу общину. Зачем этим несчастным коровам терпеть жару понапрасну? Насчет победы будь уверен», — он присвоил награду раньше, чем вошел во дворец.

Но следом за ним пришла Гарджи. Она молча просидела все дискуссии, которые тянулись долго, а когда Яджнавалкья победил всех соперников и обратился к императору: «Пожалуйста, прости меня. Вознаграждение — коров — мои ученики давно забрали», — Гарджи встала. Возможно, она бы и не встала, если бы Яджнавалкья не проявил такую идиотскую уверенность в величайших вопросах.

Гарджи сказала: «Подожди. Ты победил всех, потому что все они относятся к твоей категории: эрудированные личности. Все, что ты доказал, не означает, что ты прав; доказано только одно — что ты более учен, более образован, более эрудирован. Однако быть более осведомленным еще не означает знать истину. Я сидела молча, наблюдая... если кто-то утверждает истину, к чему мне высказываться? Но теперь это заходит слишком далеко, я вынуждена дискутировать с тобой».

То были прекрасные дни. Даже женщина могла бросить вызов величайшему ученому страны. Она задала только два или три вопроса, и Яджнавалкья был повержен.

Она спросила: «Ты сказал, Бог создал мир, — почему? Почему ты сказал так? Ты был свидетелем, когда он создавал мир, или нет? В любом случае ты делаешь ошибку. Если ты был свидетелем, значит, мир уже тогда был создан, ведь был ты, а ты — часть мира. А если ты не был свидетелем, то на каком же основании ты...».

Яджнавалкья был потрясен. Те тысячи других ученых тоже были потрясены. Даже император был потрясен. Она права: свидетель необходим; и очевидец необходим. И она сказала: «Только ради дискуссии — даже если я согласна, что Бог создал мир, — я хочу знать: по каким причинам ты веришь в эту гипотезу?».

Яджнавалкья сказал: «Все должно быть созданным. Бог подобен гончару. Эта прекрасная и безбрежная жизнь не может прийти к существованию из ничего — кто-нибудь должен создать ее».

Гарджи сказала: «Допустим. Но ты уже упустил свою победу — верни тех коров».

Яджнавалкья сказал: «Что ты имеешь в виду?».

Она сказала: «Если сущее нуждается в Боге для создания, тогда кто создал Бога? Если это принято за критерий — что все сущее должно быть созданным... Ты говоришь, этому безбрежному существованию нужен создатель. Конечно, создатель должен быть еще безбрежнее, больше, величественней, чем вселенная. Кто же создал его?».

И Яджнавалкья понял суть — теперь стало невозможным избавиться от этой женщины. Потому что Бог создан Богом-два, Бог-два создан Богом-три... но где же это закончится? В конце концов остается вопрос: кто создал Первого Бога? И Гарджи сказала: «Если первый Бог не нуждается в создателе, зачем без нужды навязывать гипотетические идеи? Если Бог может быть безо всякого создателя, почему не может существование быть безо всякого создателя?».

Яджнавалкья сильно разгневался: это было таким поражением, поражением уверенности ученого, что он позабыл всю учтивость и сказал: «Женщина, если ты не остановишься, то скоро увидишь, как твоя голова катится по земле!».

Гарджи сказала: «Это аргумент? Ты полагаешь, что срубив мне голову, ты будешь победителем? Это, безусловно, станет несомненным подтверждением твоего поражения. Ступай, приведи коров назад».

И коров пришлось возвращать — женщине!

А сегодня величайшие из религий не допускают для женщины никакой возможности равенства с мужчиной. Джайнизм говорит, что пока женщина не рождена снова как мужчина, она не может найти истину; только мужчина способен обнаружить истину, он имеет монополию. Даже истина монополизирована. Мусульмане не позволяют женщинам даже показывать миру свои лица. Они не допускают их в свои мечети. Евреи выделяют женщин в отдельную категорию. У них нет равных прав даже на следствии. Индусы не позволяют женщинам читать Веды, Упанишады, — совершится грех.

Халиль Джебран пишет о тех чистых и невинных днях. Вот почему он говорит, — Жрецы и жрицы сказали ему: не дай волнам морским разлучить нас теперь... До сих пор мы совершенно не осознавали, кто ты. Не уходи, не давай морю разлучить нас... и не дай, чтобы годы, которые ты провел среди нас, стали воспоминанием.

Останься с нами, дай нам такие же глаза, как и у тебя. Покажи нам путь, который ты познал, которым ты путешествовал; иначе ты останешься просто воспоминанием, увиденным, словно в сновидении. Нет, не становись просто воспоминанием для нас. Нам будет мучительно, что мы не замечали тебя все эти двенадцать лет. Это будет нестерпимо. Живи с нами, преобразуй нас, ведь мы же видим — все, о чем ты говорил, ты претворил в жизнь.

Это, конечно, самые древние, чистые дни, когда священники не превращались в эксплуататоров человека, когда священники не объявляли себя посредниками между человеком и Богом. Они тоже были искателями, скромными искателями.

Сегодняшние священники — в любой религии — настолько пали, что Папа несколько месяцев тому назад заявил: никто не может исповедоваться Богу непосредственно, он должен исповедоваться священнику, а священник передаст послание Богу. Без священника вы даже не имеете права быть в прямом контакте с сущим!

Нетрудно увидеть в этом бизнес, политику, жажду власти. Ну что за власть у священника, кроме претензии на посредничество, — как будто Бог отправляет свои послания через него? И вы тоже должны направлять свои молитвы, свои исповеди через него. Это и есть весь его бизнес. Он больше не искатель, он стал частью базара.

Из-за этого феномена все священники против людей, подобных Альмустафе. Почему они сердиты на меня? — просто потому, что я называю вашим правом по рождению быть в прямом контакте с сущим. Посредника не нужно. Весь этот бизнес духовенства должен исчезнуть. Они — не что иное, как ваши кровопийцы. Они не знают ничего о Боге; все их знания на словах, из книг.

И они унизили вас до такого состояния, что вы не можете даже петь песню Богу или сущему — ибо я считаю, что Бог есть просто имя сущего. Они отняли ваше право петь песню деревьям, звездам, плясать в ночь полнолуния на берегу моря — посредник необходим. Но эти идиоты не знают, как петь; они не знают, как танцевать.

Я слыхал, что один католический епископ очень дружил с еврейским рабби. Они решили сыграть в гольф, и к определенному часу, который был оговорен заранее, рабби подошел к церкви. Но никогда не известно, сколько исповедующихся придет. И вот епископ провел его внутрь кабинки, где он сидит за занавесом, — с другой стороны сидит исповедующийся в своих грехах.

Он сказал: «Прошу прощения. Если вы поможете мне немного, я быстро соберусь. А пока займите мое место».

«Но, — сказал рабби, — я не знаю, что такое исповедь».

Он сказал: «Это ничего. Я приму двух или трех исповедующихся перед вами, так чтобы вам стало ясно. Процесс простой: нужно выслушивать человека и соответственно его греху назначать ему наказание — пять долларов, десять долларов...».

Рабби сказал: «Это просто, доллары я понимаю. Вы можете идти».

Но все же епископ продемонстрировал ему двух исповедующихся. Одному он сказал: «Пять долларов — внести церковному казначею».

Другому он сказал: «Десять долларов».

И рабби сказал: «Я понял. Что касается бизнеса, то никто не превзойдет нас. Можете идти — собирайтесь поскорей, а я тем временем отпущу всю эту очередь исповедующихся. Это не займет много времени — зачем? Настоящий смысл в долларах. К чему суетиться, выслушивать ненужные истории?».

Пришел первый человек и сказал: «Отче, мне очень стыдно. Прошлый раз я изнасиловал женщину и пообещал не делать этого впредь, но человеческие слабости... я сделал это опять».

Рабби сказал: «Довольно, — тридцать долларов».

Человек сказал: «Но прошлый раз вы наказали меня только на десять долларов».

Рабби сказал: «Не беспокойся, вноси тридцать долларов, — двадцать долларов авансом. Проваливай».

Это и есть посредники между вами и Богом. Их Бог — величайший обман. Они не что иное, как паразиты. Всякий раз как вы видите священника, ищите самый сильный порошок от насекомых — они просто москиты Пуны.

Если бы эту землю больше не обременяли жрецы... Я не отношу сюда жриц, потому что жрецы убили их всех. В средние века тысячам жриц... им просто изменили название, назвали их ведьмами и сожгли. Поэтому сейчас есть только жрецы.

Но это просьба жрецов и жриц: Не дай волнам морским разлучить нас теперь... Сейчас все совершенно иначе. Мы не признавали тебя, мы даже не утруждались подумать о тебе. Мы просто игнорировали тебя — человека, беседующего со стеной, говорящего, что подходит корабль, который заберет его на другой берег, в настоящий дом, к истокам жизни и сознания, к Богу.

Но сейчас, когда мы признали тебя, будь милосердным, будь сострадательным.

Годы, которые ты провел среди нас... не дай им стать просто воспоминанием. Мы хотим тебя здесь, живого — ведь воспоминание будет угасать, и скоро мы усомнимся: видели мы сон или на самом деле был такой человек Альмустафа.

Такова была позиция западного историка. Для них потребовалось три столетия, чтобы признать, что такой человек, как Гаутама Будда, возможен. Посмотрите старые исторические книги, написанные западными учеными, — в них Гаутама Будда просто миф, мифология. Как мог такой человек быть реальным? И они говорили это не только о Гаутаме Будде, они говорили то же самое об Иисусе Христе. Три столетия тому назад историки писали книги, говорящие, что Иисуса Христа никогда не существовало, что это была древняя драма, которая мало-помалу становилась реальностью в человеческом уме. Ну как поверить в такого человека, как Иисус, — необразованного, бедного плотницкого сына, который говорит так авторитетно?

Никто не сказал слов столь значительных, как Иисус Христос. Простые, обычные слова в его руках превращались в бриллианты, становились крылатыми. Даже враги Иисуса признали как факт, что он, может быть, ошибается, он, может быть, безумец, но одна вещь несомненна — никто еще не говорил так, как говорит он. Никто не обладает способностью говорить так авторитетно. Ему не нужны другие доказательства, довольно просто его утверждения — такой огромной энергией оно наполнено. Однако историки говорили: «Не может человек говорить так, как говорит Иисус. Не может человек жить так, как жил Гаутама Будда. Ни у кого нет такого присутствия, сияния, какое было у Заратустры. Несомненно, эти люди — создания великих поэтов, они не реальны».

Вот почему жрецы и жрицы просили: «Не становись просто воспоминанием для нас. Мы могли не признавать тебя при жизни, когда ты кричал нам в уши, живя среди нас. В миг, когда ты уйдешь, мы начнем думать, что наверное видели сон».

Иначе, где найти вам человека, подобного Альмустафе?

Ты блуждал среди нас, дух, и твоя тень была светом на наших лицах.

Теперь, в момент ухода, они видят его не как физическое тело, а как духовный феномен: Ты был для нас дух... прости нас; вот почему мы не могли видеть тебя. Мы просто видели твое тело. Теперь нами завладел твой дух, а ты уходишь. И вот мы признаем, что даже твоя тень была светом на наших лицах.

Даже твоя тень была светом на наших лицах — что сказать о тебе сейчас? Ты больше не тень. Ты лишился своей тени, ты превратился в чистый свет для нас. Возможно, ты был всегда светом, а тень была нашим творением.

Я был студентом в университете и всегда жил по-своему, совершенно не заботясь об остальном мире. На мне обычно был длинный халат без каких-либо пуговиц. И в те дни у меня тоже было тело — я разрушал его целых тридцать лет, потому что теперь тело для меня бесполезно. Где-то здесь должна быть Сохан. Она видела меня в те дни, и она часто говорила: «Твое тело выглядит как мраморная статуя».

Я ездил на все дискуссии в стране — где бы они ни происходили, в любом университете, — представляя свой университет. Я собрал столько грамот и кубков, что единственной проблемой моей матери было: «Куда складывать весь этот ненужный хлам, который ты продолжаешь приносить домой? Тебе нужен отдельный дом только для хлама!».

Мои профессора были счастливы, мое начальство было счастливо — их учреждения становились известными, грамоты целой страны приходили в их школы. Начальник сам проводил меня в студию к фотографу, потому что они хотели дать публикацию в газеты и журналы, чтобы показать, что, наверное, нет студента, собравшего столько грамот и кубков.

Он был очень правильным человеком. Все у него было правильным — он даже брился дважды в день.

Когда мы приехали в студию и фотограф все приготовил, начальник взглянул на меня и сказал: «Без пуговиц?».

Я сказал: «Вы хотите мое фото или свое собственное? Я очень неправильный человек».

Но он сказал: «Мы можем немедленно найти пуговицы для вас... пиджак или что-нибудь, чтобы прикрыть это».

Я сказал: «Тогда почему бы вам, не сесть тут — кто меня знает? — и не сделать свое фото. Мое фото должно быть моим фото, а я никогда не пользовался пуговицами».

Он сказал: «Вы странный. Почему же вы не пользуетесь пуговицами?».

Я сказал: «Я обожаю прохладный ветерок, проходящий по моей груди. Я терпеть не могу пуговиц!».

Я сказал: «Решайте быстро; иначе я ухожу».

Он сказал: «Нет, не уходите, — будь по-вашему. Однако вы странный парень».

Я сказал: «Я не странный парень, я — просто я. Это вы — странный парень, навязывающий свою идею пуговиц мне! Приберегите ваши пуговицы для себя, своих детей и их потомков».

Времена изменились. Люди, у которых есть авторитет, у которых есть хоть какая-нибудь власть, стараются вам что-то навязать. Но эти невинные крестьяне, садовники, мужчины и женщины сказали Альмустафе:

Мы так любили тебя. Но мы бессознательные люди, и только сейчас мы вспоминаем, что любили тебя всегда, однако это было глубоко в бессознательном. Мы не могли высказать тебе этого, ведь мы и сами не осознавали. Пришел твой отъезд — и столько всего всплыло на поверхность в наших существах. Твоя реализация — это не только твоя реализация; что-то произошло со всеми нами.

Мы так любили тебя.

Но молчалива и скрыта покровами была наша любовь.

Покровы за покровами — мы сами не осознавали. И вот когда мы осознаем, мы можем вспомнить, что даже если бы мы осознавали прежде, то не смогли бы облечь нашу любовь в слова — Но молчалива была наша любовь...

А сейчас она громко взывает к тебе и открыто встает пред тобою. Только подожди чуть дольше, задержись совсем немного среди нас, так чтобы ты стал для нас зеркалом, и мы смогли увидеть себя и свои скрытые сокровища, а наша любовь могла быть выражена. Если не в словах, то в действиях, но дай нам время проявить ее к тебе; иначе что ты подумаешь? Двенадцать лет ты жил среди нас, и никто даже ни разу не сказал: «Я люблю тебя». Но теперь все переменилось.

Всегда было так — глубина любви не познается раньше часа разлуки.

Это слова такого огромного значения:

Всегда было так — глубина любви не познается раньше часа разлуки.

Есть прекрасная история. Гаутама Будда объявил, что собирается умирать — то же самое, его корабль прибыл. И он спросил: «Прежде чем я оставлю вас, есть ли у вас какие-нибудь вопросы?».

Только один человек среди десяти тысяч саньясинов задал вопрос — со слезами на глазах — и это был его собственный брат, его старший брат Ананда. Ананда прожил с ним сорок два года, днем и ночью, почти как тень, следуя за ним. Он спал в его комнате, он гулял с ним. Никто не был так близок ему, как Ананда, и только у него был вопрос. Другие сказали: «Ты давал нам так много, мы не будем беспокоить тебя вопросами в этот миг разлуки. Просто позволь нам тихо посидеть».

Но Ананда спросил: «А как же я? Сорок два года я был с тобой. Другие, пришедшие позже и не прожившие так долго с тобой, стали просветленными, а я до сих пор не просветлен. И вот ты уходишь».

Будда сказал: «Не беспокойся. Как только я оставлю тело, в течение двадцати четырех часов ты станешь просветленным».

Ананда сказал: «Мне непонятна такая арифметика — сорок два года с тобой, и я не стал просветленным, а двадцать четыре часа без тебя, и я стану просветленным?».

Гаутама Будда рассмеялся и сказал: «Ананда, из-за того, что ты был так близок ко мне, и к тому же мой старший двоюродный брат, ты начал воспринимать меня как само собой разумеющееся. Только разлука, только моя смерть сможет пробудить тебя. Меньшее чем это — не даст результата. Я испробовал все, но ты думал: он со мной, он мой брат и безусловно позаботится о моем просветлении!., и будучи рядом столь долго, ты совершенно забыл. Очевидное всегда забывают, это человеческая склонность — забывать то, что имеешь. Ты вспомнишь только в момент разлуки».

Всегда было так — глубина любви не познается раньше часа разлуки.

Мастер дает вам свою жизнь — как благоприятную возможность пробудиться. Он к тому же дает вам свою смерть — вторую и последнюю благоприятную возможность для вас стать пробужденными.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

5. ОТКРОЙ НАМ НАС САМИХ.

10 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

И пришли также другие и умоляли его, но он не отвечал им.

Он только склонил свою голову; и те, что стояли.

Рядом, видели его слезы, падающие ему на грудь.

Вместе с людьми пошел он к большой площади перед храмом.

И вышла из святилища женщина по имени Альмитра, была.

Она прорицательницей.

Он взглянул на нее с глубокой нежностью, ибо это она.

Первая нашла его и поверила в него, когда он пробыл всего день.

В их городе.

И она приветствовала его, сказав:

«Пророк Божий, разыскивая окончательное, долго искал ты в далях свой корабль.

И вот корабль твой прибыл, пора тебе отправляться.

Глубока твоя тоска по земле твоих воспоминаний и обители твоих сокровенных желаний; и любовь наша не свяжет тебя, и не удержат тебя наши нужды.

Однако об одном мы просим, прежде чем ты оставил нас: поведай нам и дай нам от твоей истины.

А мы передадим нашим детям, они своим детям, и это не погибнет.

В одиночестве ты взирал на наши дни, и, бодрствуя, слышал плач и смех нашего сна.

Поэтому теперь открой нам нас самих, и расскажи нам все известное тебе о том, что есть между рождением и смертью».

И ответил он:

«Люди Орфалеса, о чем еще могу я сказать, как не о том, что и сейчас шевелится в ваших душах?».

Халиль Джебран охватил в этих немногих словах весь спектр духовного роста. Сначала мы увидели простых людей, идущих к нему, — крестьяне, садовники, покинув работу на своих полях, устремились к нему.

Всякий раз как достигнута истина, невинные — вот те блаженные, кто узнает ее. Размышляли вы когда-либо над этим? — ни один рабби никогда не приходил послушать Иисуса. Это может показаться странным — ведь дни, когда жил Иисус, были высшим пиком еврейской мудрости, и в Иерусалиме были более знающие, ученые рабби, чем в любом городе мира.

Люди, которые приходили слушать Иисуса, были необразованными, некультурными — крестьяне, рыбаки, садовники, плотники. Среди его апостолов не было никого из высших слоев общества. Никто не был брамином, никто не был пандитом, никто не был профессором.

Иерусалим был местом еврейской высшей школы, люди приходили из дальних земель в Иудею, чтобы получить образование в Иерусалиме. Иерусалим был в самом расцвете своей юности. Однако никто из этих ученых людей не приходил слушать Иисуса. Почему? — потому что они полагали, что им известно все это. Они прочли все писания, они знакомы со всеми мудрыми изречениями прошлого. Их память была полной, но память — это не разум.

На самом деле, чем более осведомленными вы стали, тем меньше у вас возможность стать когда-либо достаточно разумными, чтобы обнаружить самих себя. Ваше познание не дает вам вашу реальную сущность, оно только создает псевдо-эго — а эгоист не может пойти к сыну плотника, Иисусу, — который не знает ничего, ведь у него нет удостоверений.

Только один человек... и из-за того, что он был единственным, его имя помнят до сих пор. Он был профессором университета; звали его Никодимом. Но даже он не смог набраться достаточно смелости, чтобы прийти к Иисусу в свете полудня. Он боялся: «Что скажут люди?» Он профессор религии, а идет и задает вопросы необразованному молодому человеку, который никогда не видел писаний. Поэтому он пошел среди ночи, когда все до одного спали; спали даже близкие апостолы Иисуса. Он разбудил Иисуса, представившись: «Я профессор религии в университете; мое имя Никодим. Пожалуйста, прости меня, что потревожил твой сон».

Иисус сказал ему: «Не беспокойся об этом, ибо я нарушу твой гораздо более глубокий сон. Но ты трус, а по этому пути трусы не могут двигаться. Он требует мужества, и первый шаг отважного человека — признаться в своем незнании, признать, что все его познание заимствовано, что он повторяет слова других, что он никогда не входил в безмолвия своей собственной души, что он слеп».

Само признание — великое начало. В миг, когда вы признаете, что не знаете, вы уже движетесь по пути, ведущему к знанию. В писаниях только мертвые слова, истинный искатель не может быть удовлетворен ими. Ему хочется войти в контакт, пока слово еще живое, кровь и плоть.

Писания необходимы тем, кто избегает столкновения с человеком, подобным Иисусу, потому что он даст сильный толчок для их пробуждения: «Все, что ты выучил, было узнано во сне, и все, что ты повторяешь, механично. Это не твое собственное переживание».

Истина может быть лишь пережита. Только ложь можно изучить. Миллионы библиотек полны лжи — прекрасной лжи. Не всегда это было ложью... однажды оно тоже было живым, однажды оно тоже было произнесено кем-то, кто нашел. В этот миг слово крылато. В этот миг слово наполнено безмолвием, любовью, красотой, истиной.

Но все это благоухание живого слова скоро пропадет — цветок умрет, лепестки исчезнут в земле. Даже следа не останется. Но далекое эхо будет все отражаться и отражаться в писаниях, собранных учеными, прокомментированных исследователями. Однако все, чем они занимаются, — это анатомирование трупа, а посредством анатомирования трупа вам не найти душу.

То, чем продолжает заниматься медицинская наука, с самого начала делали идиоты. В каждом медицинском колледже они анатомируют трупы, чтобы найти — что же это такое, то, что мы называем жизнью. Вы можете вообразить людей более слепых? А они наиболее ученые. И из-за того, что они не в силах найти в трупе живое начало жизни, они отрицают это начало.

Очень легко отрицать, очень легко говорить нет. Вы можете делать это, сидя на своем стуле, паломничество не нужно. Но чтобы раскрыть, найти и исследовать, вам придется двигаться в неведомое безо всякого предубеждения. А все заимствованные познания создают лишь предвзятость, и ничего другого.

Разумный человек откладывает все свои познания в сторону и становится невинным ребенком, который не знает ничего, но который открыт, доступен, восприимчив; его глаза полны удивления, он озадачен незначительными вещами. Морская раковина на пляже, дикий цветок, который не привлекает никого, — они для него окружены таинственностью. Он живет в стране чудес. Не только Алиса вошла в страну чудес, каждый ребенок живет в стране чудес.

Это и есть то, что Иисус сказал Никодиму. Если ты не рожден снова в этой самой жизни, если ты не стал ребенком опять, для тебя нет надежды.

Когда Альмустафа увидел приходящих людей... это все были невинные люди — не рабби, не папы, не профессоры, не шанкарачарьи, не аятоллы, - простые люди, которые знали, что они не знают. Но это начало бесконечного путешествия, в котором постепенно исчезаешь. Однажды находишь истину, но не обнаруживаешь себя. Искатель утрачен, а искомое найдено. Знающего нет больше, но знание, осознание расцвело.

Пришли также другие... Кто же эти «другие»?

Пришли также другие и умоляли его. Но он не ответил им.

Эти «другие» — президенты, премьер-министры, губернаторы, полицейские уполномоченные — все виды слепых и глухих людей. Они увидели, что целый Орфалес устремился к тому безумному парню Альмустафе, эти так называемые лидеры людей, а на самом деле последователи толпы, ведь это толпа дает им власть. Куда бы ни двигалась толпа, лидер претендует на то, что это он показывает им путь. Он продолжает подсматривать — есть ли позади него толпа или нет. Все лидеры — просто последователи своих собственных последователей. Из-за этих глупых людей мир остается жалким, безумным, глупым.

Пришли также другие... Альмустафа отвечал невинным людям, которые говорили ему: «Прости нас: мы знали тебя, и все же мы увидели твое лицо в первый раз. Какое несчастье, что это день твоего ухода; ты был среди нас двенадцать лет, а мы считали тебя просто создателем грез. Прости нас. Не уходи, побудь с нами еще немного. Раздели твою истину с нами; сейчас мы готовы».

Но потом прибыли слепые, глухие, всезнающие. И из-за того, что все простые люди, толпы их, были под таким сильным впечатлением от самого присутствия Альмустафы, они тоже умоляли его — но это было лицемерием. Те проблемы не были подлинными; они не исходили из их собственных сердец. Они просто показывали людям: «Не только вы признали его, мы тоже признали его». Они всегда хотят убедить людей: «Мы впереди вас».

Но Альмустафу не обманешь, невозможно обмануть.

...Но он не отвечал им. Напротив: Он только склонил свою голову; и те, что стояли рядом, видели его слезы, падающие ему на грудь.

Те слезы — его ответ этим людям, которые все еще притворяются. В момент отъезда — когда бескультурные, нецивилизованные, необразованные и бедные признали — они все еще не могут признать, они не могут увидеть. Сильные слепы. Знающие слепы.

Он плачет, слезы падают ему на грудь, — от сострадания: «Что за люди правят миром?».

Губернатор Калифорнии захотел встретиться со мной. Он прислал посыльного. Я сказал: «Я доступен. Он должен был прийти сам, а не присылать вас. Что мешает ему? Если бы я захотел увидеться с ним, я пошел бы и постучал в его дверь; именно так надлежит поступать. Он должен прийти и постучать в мою дверь. Каждому добро пожаловать». Женщина, приходившая с поручением, сказала: «Но он губернатор».

Я сказал: «Он может быть Богом — и тогда, если ему захочется встретиться со мной, он должен прийти». Однако власть, престиж, респектабельность... Один президент Индии, Джакархуссейн, прислал поручение с одним из старейших членов парламента, Сетхом Говиндасом, — и я принял Сетха Говиндаса. Он попытался убедить меня.

Я сказал: «Забудь это. Если он хочет увидеть меня и встретиться со мной, я доступен, но мне незачем ходить в президентский дом».

Он сказал: «Ты не понимаешь, он может оказать огромную помощь».

Я сказал: «Всю свою жизнь я доверял только сущему, а не чьей-то помощи».

Фактически, это была его проблема, ведь если бы ему удалось проводить меня к президенту, он обязал бы президента. Но мой прямой отказ... он сказал: «Как же мне сообщить это ему?».

Я сказал: «Повтори точно мои слова: жаждущие приходят к источнику, а не источник бегает за жаждущими людьми. Жаждущий человек может быть президентом, это не имеет значения; нищий или император, кем бы он ни был, если он жаждет, то должен прийти к источнику».

Я тоже плакал, потому что я тоже встречал столько слепых людей. Даже мои собственные саньясины иногда пытались убедить меня: «Если губернатор, премьер-министр или президент благоволит к тебе, то эти мелкие сошки, полицейские уполномоченные и другие, не будут изводить тебя. Наоборот, они будут приветствовать тебя».

Я сказал: «Я не бизнесмен».

Мой отец часто говорил мне: «Ты прекрасно знаешь, что нехорошо спать и прятать свою голову и лицо под одеялом. Это негигиенично».

Я говорил: «Я знаю. Но у меня нет никакого другого времени для моих слез».

Темной ночью, накрывшись одеялом, я могу рыдать и плакать от всего сердца, видя всевозможную глупость, происходящую вокруг во всем мире.

И если вы скажете этим людям: «Вы причина того, что земля становится адом», — они будут раздосадованы, они будут раздражены. Они станут мстительными. Теперь, по крайней мере, я могу утверждать: ни у кого за всю историю человека не было так много врагов, как у меня. Это в полном смысле слова большое отличие. А я не вредил никому.

Я приложил все усилия, чтобы разбудить вас, вручить послание, которое я несу в своем сердце, поделиться моим безмолвием и моим блаженством. А люди раздосадованы, раздражены. Почти все страны мира решили, что я не имею права ступать на их землю.

Я полагал, что хотя бы моя родная страна поступит по-другому, но я ошибся.

Идиоты есть идиоты.

Американцы они или индийцы, безразлично.

Я находился в Бомбее. Один из лидеров, президент некоей влиятельной политической группировки, написал письмо главному министру и прислал копию мне. Письмо уведомляло главного министра, что мое присутствие в Бомбее осквернит атмосферу.

Я сказал: «Боже мой, может ли кто-либо осквернить Бомбей? Наихудший город во всем мире...» Четыре месяца я был там: я никуда не выходил ни разу, я никогда не выглядывал из своего окна, я оставался в совершенно закрытой комнате, — и все же запах был неистребим... Как будто вы сидите в туалете! Вот что такое Бомбей.

Я начал думать, как можно осквернить его еще больше, но, стыдно признаться, не мог найти никакого способа. Это выше моих сил.

А затем было оказано давление на одного из моих саньясинов, в доме у которого я гостил четыре месяца: если я не удалюсь из его дома, он, его семья и его дом вместе со мной будут сожжены.

Иногда не знаешь — плакать или смеяться.

Кто-то непрерывно звонил по телефону каждый день: «Когда вы прибываете в Пуну? Я полицейский офицер и должен знать это, чтобы обеспечить вашу охрану».

Мы справлялись в полиции Бомбея, мы справлялись в полиции Пуны — нам отвечали: «Мы не звонили вам. Кто-то выдает себя за полицейского офицера».

Я собирался прибыть в прошлое воскресение, но мой хозяин настолько встревожился, что попросил защиты у полиции. В ночь на субботу полиция информировала его: «Мы можем обеспечить вашу защиту до Тана. Дальше вам придется просить другой округ, до Чинчвада; от Чинчвада вам придется просить у полиции Чинчвада защиту вплоть до Пуны».

Я сказал ему: «Не беспокойся. Чем просить защиты у этих людей... Знаю, я их защиту».

«Что ты имеешь в виду?» — спросил он.

Я сказал: «Когда меня арестовали в Америке, я был в наручниках, тяжелая цепь вокруг пояса, цепи на моих ногах. Я не мог даже идти. Они боялись, что вдоль всей улицы будут люди, и я могу поднять свои руки; поэтому они наложили еще одну цепь, соединяющую мои наручники с цепью вокруг пояса, так что я не мог двинуть руками. Они бросились как безумные в свой автомобиль... а причина была в людях, которые стояли вокруг, — они махали и показывали мне знак победы. Тогда я понял, почему они так спешили: вокруг были фотографы, вокруг были представители прессы, и если они увидят, что люди приветствуют меня, — а меня арестовали без всякого ордера на арест, — то будет похоже, что все разговоры о демократии просто вздор. Бесконечная пропаганда о правах личности, о свободе слова, просто дурачит весь мир».

Судебный исполнитель, сидевший в автомобиле спереди, провожая меня в тюрьму, сказал: «Здесь вы абсолютно защищены».

Я сказал: «О чем вы? Если быть в наручниках, закованным — это защита, то сначала предоставьте ее своему президенту, своим губернаторам, ведь их жизни в постоянной опасности. В Америке двадцать процентов президентов было убито. Это не малое число. Держите всех своих президентов в тюрьме, а не говорите мне ерунду!».

Сторонясь полицейской защиты, — потому что я видел полицейскую защиту, — вместо того чтобы отправляться из Бомбея в воскресенье, я выехал в субботу ночью. Мой хозяин не был уверен, но на следующее утро его убедили, — его дом окружили пятнадцать полисменов с винтовками.

Он был со мной, и его семья сообщила ему: «Полиция вокруг дома. Мы почти под арестом, и говорим, что Бхагван уехал прошлой ночью».

Они сказали полиции: «Вашей защиты просили, но потом он уехал сегодня в двенадцать часов. Зачем вы прибыли утром с винтовками? И мы просили только шесть полицейских офицеров в штатском — зачем целый полк?».

Они оставались целый день, считая, что я могу уехать в двенадцать. В конце концов, они подумали, что, возможно, меня нет в доме. Тогда начальник сказал сыну моего саньясина: «Бхагван обманул нас».

Странно — мы просили защиты, но если мы не хотим, вы не вправе навязывать ее нам — «мы будем охранять вас, хотите вы этого или нет».

Откуда же возник разговор об обмане?

Я добрался сюда в четыре часа ночи, и через три часа полиция была здесь. Я спал. Когда я открыл глаза, я увидел двоих полицейских у себя в спальне.

Я сказал: «Я никогда не вижу снов, особенно кошмарных. Как же эти птицы ухитрились попасть внутрь?» Я спросил: «У вас есть какой-нибудь ордер на обыск?» — У них его не оказалось. — «Тогда почему вы вошли в мою частную спальню?».

Они сказали: «Мы должны вручить вам уведомление». Иногда удивляешься, не пользуемся ли мы словами во сне. Это способ вручать уведомление? Это способ обслуживать людей? Все это слуги людей; мы платим им. Они должны вести себя как слуги... но они ведут себя как хозяева.

Я сказал: «Я не совершал никакого преступления. Я просто поспал три часа, это преступление?».

Один из них сказал: «Вы любите полемику, и полицейский комиссар чувствует, что ваше присутствие может спровоцировать насилие в городе». Сейчас эти люди даже не в курсе, что я был здесь в течение семи лет, и насилие не было вызвано в городе мною — какое еще доказательство нужно? Наоборот, человек из этого города пытался зарезать меня, убить меня — перед десятью тысячами саньясинов и двадцатью полицейскими офицерами он бросил в меня кинжал на утренней лекции. Почти невозможно было проиграть это дело — даже если бы мы захотели его проиграть. Десять тысяч очевидцев вам не найти ни в каком подобном деле — а еще двадцать офицеров полиции!

Однако дело было закрыто, чего никогда не бывало. Таковы наши судьи, такова наша полиция. Таковы наши полицейские комиссары. Если бы они хотели сохранить тишину в городе, им следовало бы вышвырнуть того человека, который пытался убить меня.

Но на следующий день, когда мой адвокат пришел увидеть комиссара, он был удивлен. На его календаре для приемов было имя того самого человека; оказалось, все дело было в нем. А я был здесь уже два дня, и до сих пор насилия в городе не произошло.

За семь лет, пока я был здесь, я выходил в ваш город только четыре раза. Я никогда не покидал ашрам. И те четыре раза были совершенно необходимы. Я ходил не смотреть фильм — мой отец умирал в госпитале, и поэтому я должен был идти. Один из моих саньясинов был в госпитале в коме — и я должен был идти. Все четыре раза я ходил только в госпиталь проведывать кого-то, кто был при смерти — и умирал. Сидя у себя в комнате, как мог я вызвать насилие в городе?

А в уведомлении... Я сказал: «Читайте. В чем мое преступление?» Мое преступление в том, что я полемик? Но скажите мне — был ли когда-либо человек, хоть немного разумный, который не был полемиком? Быть полемиком не преступление. Фактически, вся эволюция человеческого сознания зависит от дискутирующих людей: Сократ, Иисус, Гаутама Будда, Махавира, Бодхидхарма, Заратустра. Им повезло, что никто из них не заходил в Пуну. Этот город осужден, потому что этот город убил Махатму Ганди, этот город пытался убить меня... И они еще пытаются рассказывать мне, что я противоречив и опасен. Им даже не совестно.

Махатма Ганди был убит той же группировкой людей, которая пыталась убить меня. В грядущих столетиях Пуна запомнится как город убийц.

Поскольку у него не было веской причины — в противном случае вы снова увидели бы меня в наручниках и в тюрьме — за то, что я делаю что-то беспрецедентное, — тот полицейский офицер повел себя дурно: я лежал на своей кровати, а он швырнул уведомление мне в лицо! Я не могу терпеть такое нечеловеческое поведение. Я тотчас же разорвал уведомление, отбросил его прочь и сказал тем полицейским офицерам: «Ступайте и доложите своему комиссару».

Я знаю, что уведомление от правительства не следует швырять прочь, но есть же пределы!

Сперва закон обязан проявить гуманность и уважение к человеческим существам. Только тогда можно ожидать уважения от других. Это наши слуги; мы платим налог. А они превращаются в хозяев.

Прав был Альмустафа, что не отвечал им; они не заслуживают. Но я другого сорта человек, чем Альмустафа.

Он только склонил свою голову... Я никогда не сделаю так. Вы можете срубить мне голову, но я не склоню ее. И те, что стояли рядом, увидели его слезы, падающие ему на грудь.

Да, я тоже плачу и рыдаю из-за человечества, но я рыдаю в темноте, скрываясь. Я не хочу, чтобы вы видели мои слезы, потому что мои слезы будут тяжкими для вас. Мои слезы будут как раны для вас. Вы видели только мои песни... но и у моих глаз тоже есть слезные железы.

Но те слезы из-за слепых и глухих, бессердечных. Те слезы из-за всех категорий идиотов.

Пуна может похвастать одной вещью: У вас высшая категория идиотов в мире.

Вместе с людьми пошел он к большой площади перед храмом.

Каждое утверждение Халиля Джебрана значительно: почему к храму? Во всем мире тысячи и тысячи храмов, церквей, мечетей, гурудвар и синагог — люди ходят туда молиться. Их молитвы вроде повторяющихся слов попугаев; они даже не знают смысла тех слов.

Нет, функция храма совершенно другая. Функция храма в том, что когда кто-нибудь прибывает домой, как Альмустафа, то храм служит местом для объявления об этом. Альмустафа вступает в храм, храм становится священным.

Но без Альмустафы храм просто постройка — пустая, бессмысленная.

Вместе с людьми пошел он к большой площади перед храмом.

Вам следовало бы вступать в храм, только когда вы заслуживаете, когда вы заработали, когда чувствуете, что у вас есть что предложить — нечто священное, нечто запредельное.

И вышла из святилища женщина по имени Альмитра. Была она прорицательницей.

Между прочим, я хочу, чтобы вы помнили, что Халиль Джебран, возможно, один из тех очень немногих людей, для которых женщина ближе к священному, чем мужчина, — по той простой причине, что она больше сердце, чем голова. Она знает, как любить. А если вы не знаете, как любить, откуда же вам знать, как молиться?

Молитва — это не что иное, как самая чистая форма любви. Любовь, не адресованная кому-либо, любовь к целому. Альмитра была прорицательницей. Халиля Джебрана нужно запомнить навсегда как того, кто дарит уважение и достоинство женщинам. Все ваши так называемые религиозные, а на самом деле поддельные лидеры мира лишь осуждали женщину. Даже, величайшие из них, которых я глубоко уважаю, хотя и с оговорками, даже Гаутама Будда, несомненно, высочайший пик, когда-либо достигнутый до сих пор, Эверест, — даже он был непочтителен по отношению к женщинам. Годами он неизменно отказывался инициировать, какую бы то ни было женщину. И, в конце концов, после двадцати лет непрерывного отказа, непрерывного оскорбления, унижения, он изменил решение. Благодаря необычной ситуации, он вынужден был допустить и принять женские инициации. Он, наверное, делал это очень неохотно даже в тот момент. Он вынужден был согласиться, ведь та женщина была почти настоящей его матерью... потому что его мать умерла, когда он родился, в тот же час. Родная мать никогда не видела его; он тоже совершенно не помнил своей матери.

Младшая сестра его матери осталась незамужней именно потому, что она хотела позаботиться об этом редкостном ребенке, у которого была харизма с самого начала. Астрологи и провидцы объявили, что ему либо предстоит стать императором всего мира, либо отвергнуть мир и стать величайшим пробужденным человеком, известным человечеству.

Эта женщина воспитывала ребенка, заботилась о нем и пожертвовала своей собственной жизнью, ведь если бы она вышла замуж, то имела бы своих родных детей для забот, и жила бы своей собственной жизнью, своими детьми, своим мужем. Нет, она осталась незамужней, чтобы иметь возможность излить всю свою любовь на Гаутаму Будду.

Когда эта старая женщина, бывшая, можно сказать, настоящей матерью для него, пришла и попросила инициации, наступила великая тишина, великий миг сомнения. Двадцать лет непрерывного отказа... но как может он отказать этой женщине — которая пожертвовала всей своей жизнью ради него, а он не может сделать почти того же для нее, инициировать ее в саньясу? Неохотно, говорю я, он инициировал ее. Почему я говорю «неохотно»? Потому что немедленно вслед за этим он объявил: «Моей религии предназначалось длиться пять тысяч лет. Теперь она будет длиться только пятьсот лет из-за того, что женщина вошла в паству». Как будто женщина была болезнью, как будто религия Будды стала недостаточно здоровой, чтобы оставаться живой в течение пяти тысяч лет. Приход женщины, видимо, означал, что его религия сделалась раковой.

Отвратительное утверждение — и так же в случае с Махавирой, так же в случае с Иисусом, так же в случае с Мохаммедом. Так же в случае с Моисеем. А это наши высочайшие взлеты к звездам.

У Халиля Джебрана, похоже, гораздо больше человеческого, и гораздо глубже понимание. Прорицатели были во всех религиях, но Альмитра — прорицательница. И довод, даваемый им, необходимо понять очень глубоко и хранить в глубочайшей части вашего существа:

Он взглянул на нее с глубокой нежностью, ибо она первая нашла его и поверила в него, когда он был всего день в их городе.

Двенадцать лет он был в городе, и она была единственной, кто признал его — с первого же дня его прихода в город.

Люди продолжают спрашивать меня: «Почему у тебя столько саньясинов в женских телах?» — как будто саньяса имеет отношение к телу. Каким образом саньяса касается тела?

Саньяса относится к душе. И женщина более открыта и более достижима, потому что ей известна не логика, а любовь. А закон любви — это высший закон в жизни; законы, основанные на логике, — низшие.

Мужчине сначала нужно быть интеллектуально убежденным. У меня миллионы саньясинов — определенно, семьдесят пять процентов это женщины, двадцать пять процентов — мужчины. Это редкостный феномен, ведь Будда или Махавира, Мохаммед или Иисус — никто не допускал их.

Мужчину сначала необходимо убедить логически, он начинает с низшего. А потом — долгая лестница достижения пыла любви. Любовь абсолютно вне пределов логики, трансцендентна логике. Даже мои собственные саньясины — сначала они убеждаются: этот человек как будто прав; все, что он говорит, кажется существенным. Они воздвигают все виды сомнений в своих умах, они стараются любым способом быть скептичными. Когда же, в конце концов, их скептицизм и их сомнения разрушены, тогда толстый слой интеллектуальности устранен и их сердце достигнуто.

Но женщина сначала влюбляется в меня, а потом она думает: «Все сказанное им должно быть правильным. Как может любовь быть неправа?».

У них различный подход. Мужчина выбрал длинный маршрут — в этом нет необходимости, но это выглядит так мужественно, смело, тяжело, — и он будет продолжать долгое путешествие, прежде чем возвратится домой.

Женщина выбрала короткий путь любви — только один шаг. Не нужно даже второго шага. Единственный шаг, и вы прибыли. Это же говорю и я, потому что будет трудно понять, если я скажу в точности то, что происходит: нет даже и одного шага.

Мужчина делает много-много шагов, мили и мили, просто чтобы вернуться домой — усталым, опустошенным, грустным.

Вот почему святые выглядят такими печальными. Как вы называете их в Англии? — как побитые псы*. Хорошие люди, но без необходимости бегают во всех направлениях в поисках места, где они пребывали всегда.

Так что, строго говоря, женщине не требуется даже единственного шага. Истина состоит в том, что требуется шаг по направлению к женщине; женщина просто влюбляется — и она дома. Она и была там, любовь просто открыла ей глаза.

Альмитра первая признала, что Альмустафа принадлежит другому берегу, он посторонний здесь. Он не грезит о корабле — но он настолько любящий, такой прекрасный, что она не может сомневаться, даже если он и грезит. В ее глубокой любви его мечта становится реальностью. Корабль, который прибудет только через двенадцать лет, уже прибыл для Альмитры с самого первого дня. Той двенадцатилетней дистанции не существует для нее.

Люди спрашивают меня, почему так много женщин становятся саньясинами. Это просто: потому что они женщины, потому что они сердечны, потому что они знают только один язык, и это язык любви.

И она приветствовала его, сказав... — вы можете видеть разницу. Люди, которые признали в последний день, когда они увидели надвигавшуюся разлуку, вдруг осознали свою слепоту — среди них был человек, мессия, послание с другого берега. Но они были просто глухи и слепы, и сейчас уже слишком поздно.

Поэтому они говорят: «Задержись немного дольше... совсем немного. Мы не были способны вкусить твою истину, и мы не смогли напиться из твоих глаз. Прояви свою милость еще немного».

Но Альмитра произносит нечто совершенно иное:

(англ.) — виноватый, пристыженный.

Пророк Божий, разыскивая окончательное, долго искал ты в далях свой корабль.

И вот корабль твой прибыл, пора тебе отправляться.

Только любовь может видеть так.

Ум жаден. Ум есть жадность.

Все те люди, которые говорят: «Задержись немного»... Я говорю вам: если Альмустафа согласится с ними, они забудут все о нем снова. Снова они будут принимать его за само собой разумеющееся: «Что за спешка? А если корабль придет опять, мы сможем уговорить его остаться с нами».

Человек живет в завтрашнем, которое никогда не приходит. Ум не имеет контакта с настоящим; либо он живет в прошлом, либо он живет в будущем. Они потрясены: они не смогли признать, и двенадцать лет прошло — какая утрата! И они к тому же видят, что если бы он остался, то, быть может, завтра или послезавтра они сумели бы понять его истину, его опыт.

Но я повторяю еще раз: Если Альмустафа останется с ними, они забудут его снова.

Но Альмитра говорит ему: «Тяжело, больно, но другого пути нет. Ты ожидал долго, ты дал достаточно благоприятных возможностей этим людям. Теперь пора тебе отправляться.

Глубока твоя тоска по земле твоих воспоминаний и обители твоих сокровенных желаний; и любовь наша не свяжет тебя, и не удержат тебя наши нужды.

Это и есть красота любви — она дарит вам свободу. В этом критерий — есть любовь или ее нет. Если любовь препятствует вашему росту, это не любовь. Любовь может страдать, но не будет ревновать; любовь может страдать, но не станет кандалами.

Альмитра говорит: и любовь наша не свяжет тебя, и не удержат тебя наши нужды. Мы нуждаемся в тебе, конечно, мы нуждаемся в тебе, но ты был здесь двенадцать лет — этого довольно. Мы игнорировали тебя, — возможно люди не жаждут. Поэтому не обращай никакого внимания на человеческие мольбы о том, чтобы ты остался. Я знаю — глубока твоя тоска по земле, твоя любовь к людям, но все, что ты мог сделать, ты сделал. Нам хотелось бы, чтобы ты был здесь, но любовь не хочет связывать тебя; мы нуждаемся в тебе, но из-за нашей собственной бессознательности мы, потеряли тебя — и не удержат тебя наши нужды.

Однако об одном мы просим, прежде чем ты оставишь нас: поведай.

Нам и дай нам от твоей истины. Мы не хотим, чтоб ты был здесь, мы не.

Хотим превращаться в тюрьму для тебя из-за наших нужд, из-за нашей любви и из-за твоего сострадания. Но, по крайней мере, прежде чем уйти, поведай нам и дай нам от твоей истины.

Запомните, истина всегда индивидуальна. Не существует истины коллективного ума, толпы. У толпы есть только обманы — индуизм, джайнизм, буддизм, ислам.

У толпы есть только обманы. Истина всегда индивидуальна.

Она пережита в самой сокровенной сути вашего существа, куда вы не можете взять с собой никого. Вы не можете взять предмет своей любви, вы не можете взять своего друга с собой. Вам предстоит идти одному, и только в вашем одиночестве есть реализация. И из-за того, что реализация случается индивидуально, не нужна никакая организованная религия.

Да, религиозность необходима — неорганизованная, доступная каждому индивидууму, в соответствии с его потенциалом, его возможностями.

Настоящее человеческое общество, настоящая цивилизация предоставит каждой индивидуальности возможность искать, исследовать и открывать свою истину. Истина Гаутамы Будды бесполезна для вас. Моя истина бесполезна для вас. Самое большее, что может дать вам реализовавший истину человек, — это уверенность, что истина не просто гипотеза, что это действительность, что она преображает людей.

Я не могу дать вам мою истину, но мое присутствие может дать вам толчок для путешествия к высшей святыне.

Но женщина думает не так, как мужчина, потому что ее мышление не основано на мыслях. Ее мышление основано на чувствах. Почему же она сказала так?

Ведь она говорит:

А мы передадим нашим детям...

Это не жадность.

... они своим детям, и это не погибнет.

Мы хотим, чтоб твое пламя оставалось живым. Мы будем продолжать, передавая его от сердца к сердцу.

В одиночестве ты взирал на наши дни, и, бодрствуя, ты слышал плач и смех нашего сна».

Она говорит: «Во всем, что ты видел, — как мы смеялись в нашем сне, как разговаривали в нашем сне, как действовали, занимались делами в нашем сне, — мы не осознавали происходящего».

Потому теперь открой нам нас самих... Мы не просим ничего больше. Просто открой нам нас самих и расскажи нам все известное тебе о том, что есть между рождением и смертью.

Вопрос потрясающе могущественный: что есть между рождением и смертью? Вот принцип вашей жизни — между рождением и смертью есть Бог, но из-за того, что вы спите, вы никогда не осознаете этого. Вы родились и вы умрете, так и не зная того, что было посредине. А посредине была ваша истина.

И ответил он:

«Люди Орфалеса, о чем еще могу я сказать, как не о том, что и сейчас шевелится в ваших душах?».

Каждый мастер просто пробуждает вас к вашей собственной реальности, к вашей собственной истине. Он не дает вам ничего.

Вы уже обладаете этим. Вы просто не смотрели внутрь.

Немного безмолвия, немного медитативности, и вы начнете раскрывать себя. Истина — это открытие внутри.

Альмустафа прав, когда он говорит: о чем еще могу я сказать, как не о том, что и сейчас шевелится в ваших собственных душах? Я могу видеть пламя, но вы ведь не смотрите внутрь. Закройте же глаза, посмотрите внутрь. Продолжайте искать все глубже и глубже, пока не придете к водам вечной жизни.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

6. СКАЖИ НАМ О ЛЮБВИ.

11 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Тогда промолвила Альмитра: Скажи нам о Любви.

И он поднял голову и посмотрел на людей, и воцарилось молчание. Тогда он сказал громким голосом:

«Когда любовь зовет вас, следуйте за ней, хотя дороги ее трудны и тернисты.

Когда ее крылья осенят вас, отдайтесь ей, даже если вас ранит меч, скрытый в ее оперении.

И если она говорит с вами, верьте в нее, даже если её голос рушит ваши мечты, как северный ветер опустошает сад.

Ибо как любовь венчает вас, так она вас и распинает. Как она растит вас, так она и подрезает.

Как восходит она к вашей вершине и ласкает ваши нежные ветви, трепещущие на солнце, так же она спускается к вашим корням, вросшим в землю, и сотрясает их.

Как снопы пшеницы, собирает она вас вокруг себя.

Она обмолачивает вас, чтобы обнажить.

Она просеивает вас, чтобы освободить от шелухи.

Она размалывает вас до белизны.

Она месит вас, пока вы не станете мягкими.

А потом она предает вас своему священному огню, чтобы вы стали святым хлебом для святого Божьего празднества.

Все это творит над вами любовь, чтобы вы познали тайны своего сердца и через это познание стали частью сердца жизни.

Но если, убоявшись, вы будете искать в любви лишь покой и усладу, то лучше вам прикрыть свою наготу и покинуть ток любви.

Уйти в мир, не знающий времен года, где вы будете смеяться, но не от души, и плакать, но не в упоении.

Познавшие смысл жизни обращаются только к тем, кто может понять любовь, ибо любовь — это смысл жизни. Очень немногие люди познали, что любовь и есть ваше истинное пламя. Не пища поддерживает вас живыми, а любовь, которая не только хранит вас в живых, но и дарит жизнь красоты, истины, безмолвия и миллионы других бесценных вещей.

Мир можно разделить на две части: мир, где все имеет цену, и мир, где цена бессмысленна. Там, где цены уже неуместны, появляются ценности. Цены существуют для вещей, для мертвых вещей.

Жизнь не признает того, что мертво, но и такую простую истину человек никак не осознает. Он даже пробует купить любовь — иначе не было бы проституток. И вопрос не только в проститутках. Что у вас за браки? — устойчивый институт проституции.

Помните, только когда вы вступаете в мир ценностей — где ни деньги, ни власть, ни поклонение не приносят никакой помощи, — вы вступаете в подлинную жизнь. И вкус той жизни — любовь.

Из-за того, что человек настолько привык все покупать, он забывает, что уже попытка купить то, что купить невозможно, — это убийство. Муж требует любви от своей жены, потому что он купил ее — то же самое относится к жене. Но они не осознают, что убивают друг друга. Они не знают: в тот момент, когда цена входит в любовь, любовь умирает.

Любовь — это самое тонкое, самое священное. Во всех наших взаимоотношениях мы стараемся унизить другого человека до вещи. Жена — это вещь. Если вы хоть немного разумны, позвольте ей оставаться просто женщиной. Муж больше не живой. Предоставьте ему оставаться свободным, ведь только в свободе любовь может цвести.

Но человек в своей абсолютной глупости уничтожил все ценное. Вы даже пытаетесь купить Бога. До чего же глубока ваша слепота!

Люди, кому это по средствам, — запомните слово «по средствам» — устраивают храмы в своих жилищах. Можно купить статуи, но все, что вы делаете с теми статуями, — сущий вздор; купленная статуя никогда не сможет превратиться в живого Бога. А они не только покупают статую, они к тому же покупают и священника, чтобы отправлять богослужение.

Я видел священников, бегающих от одного дома к другому дому, потому что они должны были провести богослужение, по крайней мере, в десяти или двенадцати храмах; только тогда они могли насытиться. И люди, покупающие даже молитву, богослужение, полагают, что они совершают акты великой добродетели. Это грешники!

Ваша жизнь никогда не расцветет, если в ней не будет того, что бесценно. У вас в жизни есть бесценное?

Люди продают даже свои жизни. Что такое ваши солдаты? — а их число, наверное, достигло миллионов на всей земле. Они продали себя. Единственная их функция — убивать и быть убитыми. Но, насколько я понимаю, это уже не важно; они убили себя в тот день, когда продали себя. Они, может быть, все еще дышат, но только дышать — это еще не жизнь. Деревья дышат, растительность дышит. Капуста и цветная капуста дышат, но они не живут и ничего не знают о любви. На них назначены цены. Возможно, капуста подешевле, цветная капуста немного подороже: цветная капуста — не что иное, как капуста с университетским дипломом. Только не делайте такого, ни с каким человеческим существом.

А если вы не можете купить вещь, вы также не можете обладать ею. В своем глубоком сне вы даже завладели вашими детьми, совсем не осознавая, что уже само обладание — «это мой ребенок» — убийство.

Дети пришли благодаря вам, но они принадлежат вселенной. Вы только проход. Тем не менее, вы прилагаете все усилия, чтобы ваш ребенок имел вашу фамилию, вашу религию, вашу политическую идеологию. Чтобы он был просто послушной вещью.

Когда я был студентом в университете, индийское правительство приняло постановление: если вы не участвуете в военной подготовке, то вам не будет присвоена аспирантская степень. Это было принуждение, и я обратился к проректору: «Я хочу оставаться без всякой аспирантской степени. Я не желаю принимать участие в подготовке, которая есть не что иное, как специальный психологический процесс разрушения сознания, жизни, сведения человека просто к номеру».

В армии, когда кто-нибудь умирает, на доске объявлений появляется: «Номер Шестнадцать погиб». Когда вы читаете, что «номер Шестнадцать погиб», ничего не происходит в вашем сердце, ведь у номера Шестнадцать нет жены, нет детей, нет старой матери, нет старого отца, о котором нужно заботиться. Номера не производят детей. Такова стратегия.

Но если вы увидите имя, вы вдруг почувствуете грусть. Что же будет с детьми, с женой, со старой матерью, со старым отцом, который живет только для того, чтобы увидеть возвращение своего сына домой? Но он не знает, что его сына больше нет. Он превратился в номер Шестнадцать. Номер Шестнадцать может быть заменен — и будет заменен. Кто-то другой станет номером Шестнадцать.

Soldier — солдат; sold -- продан.

Вам не под силу заменить живое человеческое существо... А мертвый номер? И не только солдаты; посмотрите на себя — разными способами вы позволяли толпе вокруг вас делать из вас номер. Даже люди, которые говорят, что любят вас, хотят просто владеть вами, эксплуатировать вас. Вы предмет их стремлений, их желаний.

Любовь не купить на базаре. Для любви вы должны будете понять, что сущее не мертво. Оно исполнено света, переполнено любовью, но чтобы переживать эту любовь, вы должны быть созвучны с миром ценностей.

Альмустафа не отвечал некоторым людям. Возможно, они не заслуживали ответа. Они потеряли свои души: кто-то стал губернатором, кто-то стал президентом. Президенты, губернаторы, премьер-министры... У них нет никаких душ; иначе не смог бы такой человек, как Иосиф Сталин, убить один, миллионы русских. И это были не капиталисты, Россия никогда не была столь богатой; это были бедные люди, но они не хотели быть ни под чьей властью, они восстали против рабства. И прежде, из столетия в столетие, цари убивали их, но Сталин превзошел всех царей.

Но иногда я думаю: а может, он убивал только мертвых людей? Адольф Гитлер убил много миллионов человеческих существ — но быть может неправильно осуждать его, ведь эти миллионы лишились своих душ задолго до этого. Кто-то стал мужем, кто-то — женой, кто-то стал отцом, кто-то — матерью.

В естественном мире женщина — это именно женщина, а не леди. Леди — это женщина, живущая посмертной жизнью. В природе есть подлинные мужчины — неотесанные, укорененные в земле, — но вам не найти джентльменов. Эти лицемеры умерли давным-давно, а теперь просто дышат, питаются, — ползут от колыбели к могиле. Если бы они были действительно живыми, они узнали бы тайну, которая существует между рождением и смертью.

Альмустафа просто отказался отвечать тем людям — может, они и были хорошо осведомлены, может, они и были богаты, однако их вопросы были фальшивыми. Это были американские вопросы.

Я должен напомнить вам: Слово «phony»* пришло из Америки. Оно произошло от «telephone»: когда вы говорите с кем-то по телефону, вы замечаете особенность? Голос не тот, тон не тот, и неизвестно — на другой стороне еще один американец или призрак.

Я слышал, один великий психоаналитик лечил сверхбогатого биллионера. И хотя гонорар превосходил доходы миллионов людей, для сверхбогача это было ничто.

«Phony» — фальшь, подделка.

Богач лечился и лечился. Год прошел, а ему бы все лежать на кушетке психоаналитика и говорить всевозможную ерунду — которой заполнены и ваши головы; одно дело, если вы храните их внутри, но в психоанализе их полагается выявлять.

Психоаналитику это надоело, но он не мог отказаться от сверхбогача, ведь от него шло столько денег. В конце концов, он нашел американское решение — он сказал богачу: «У меня так много других пациентов, а занятия с вами иногда требуют трех часов, четырех часов, пяти часов — у вас есть время, у вас есть деньги. Я хочу сделать маленькое предложение. Я заведу магнитофон, который будет выслушивать вас, и мои четыре или пять часов будут сэкономлены, а ночью, когда у меня будет время, я смогу прослушивать ленту».

Богач сказал: «Великолепно!».

На следующий день, когда психоаналитик входил в свой офис, он увидел выходившего богача. Он сказал: «Так быстро? Вы закончили?».

Тот сказал: «Нет, я тоже принес свой магнитофон. Мой магнитофон разговаривает с вашим магнитофоном. Зачем мне тратить пять часов? Если магнитофоны могут делать это, что за нужда мне приходить каждый день?».

Вот так, мало-помалу, человек становится все более и более механистичным. Он говорит о чем-то важном, он проживает жизнь, однако все это роботообразно.

Дейл Карнеги — один из наиболее известных философов Америки (его не могли бы признать философом нигде, кроме Америки); а его книга «Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей» распродавалась так, что сравнялась в этом с «Библией». Это же полная чепуха. Он предлагает, чтобы каждый муж, по крайней мере, три или четыре раза в день говорил своей жене: «Дорогая, я настолько люблю тебя, что не в силах жить без тебя. Я не могу представить себя без тебя». И неважно, соответствует ли это его истинному мнению.

Вы видите фальшь? Если вы любите, то так трудно сказать: «Я люблю тебя», — потому что слов не хватает. А повторить три-четыре раза механический шаблон... вы не подразумеваете ничего, вы просто граммофонная пластинка. Как иголка, заскакивающая на пластинке: «Дорогая, я люблю тебя». И «дорогая» отвечает, и оба внутри ненавидят друг друга: «Это та женщина, которая уничтожила мою свободу»; «Это мужчина, который заключил меня в тюрьму».

Любовь — высшая ценность. Вот почему Иисус сказал: «Бог есть любовь». Но его утверждению две тысячи лет. Оно нуждается в некотором усовершенствовании, его необходимо сделать современным. Бог не есть любовь.

Я говорю вам: Любовь есть бог. И есть огромная разница между этими двумя утверждениями, хотя в них использованы одни и те же слова. Если Бог есть любовь, то просто подразумевается, что это только одно из качеств Бога. У него может быть много других качеств: он может быть мудрым, он может быть справедливым, честным. Он может быть прощением.

Но когда вы говорите: «Любовь есть бог», — то смысл совершенно другой. Теперь сам бог становится качеством тех, кто знает, что значит любить. Теперь не нужно верить в Бога — ведь это лишь гипотеза, и вам самому решать, что делать с этой гипотезой.

Еврейский Бог в Ветхом Завете говорит: «Я очень гневный Бог, Я очень ревнив. Я не милостив! Запомните, Я не ваш дядя! Я не потерплю еще одного Бога». Мусульмане унаследовали еврейскую концепцию Бога. Вот почему они разрушали статуи и храмы, прекрасные произведения искусства: ведь существует только один Бог, одна священная книга и один посланник, Мохаммед. В чем проблема, если существуют миллионы богов? Мир будет гораздо богаче. Почему вы застряли на одном боге?

Иудаизм, христианство, ислам — это те религии, которые верят в одного бога, верят в диктатуру, а не в демократию. В чем проблема?

Гаутама Будда, пожалуй, был первой демократической религиозной личностью, заявившей, что каждый человек — это потенциальный бог и что в конце концов все непременно расцветут в божество. В этом есть красота.

Альмустафа не отвечал тем людям. Вместо этого он рыдал, плакал, слезы текли из его глаз, ведь их вопросы были фальшивы. Их задавали, чтобы показать перед другими свою осведомленность. Вам прекрасно известно различие между эрудированным вопросом и подлинным поиском. Когда вы хотите выставить свое познание, в вашем сердце нет поиска: вы спрашиваете, чтобы продемонстрировать, что вы не невежда.

Фактически, прежде чем задать вопрос, вы уже знаете ответ — не из своего собственного опыта, а заимствованный...

Великий философ времен Гаутамы Будды пришел увидеть его; он привел своих пятьсот учеников с собой. Будда никогда никому не отказывал. Даже в последний момент перед смертью он спросил, был ли у кого-нибудь вопрос: «Сейчас я ухожу, мой корабль прибыл. И я не хочу, чтоб грядущие поколения говорили, что Гаутама Будда был жив и все же не ответил на подлинный вопрос». И этот человек спросил философа: «Это ваш вопрос или поиск?».

Философ сказал: «Какая разница?».

Будда сказал: «Разница в несоединимости земли и неба. Поиск это жажда. Вопрос это игра ума. Если у вас поиск, я готов ответить. Но если это только вопрос, не расточайте моего времени».

Альмустафа не отвечал тем людям, среди которых он прожил двенадцать лет, и которые никогда ни о чем не спрашивали. Но когда Альмитра, женщина, признававшая его с первого же дня в городе Орфалесе, спросила — он ответил. И он ответил с такой красотой, с такой поэзией, с такой истиной.

Быть может, никто другой не отвечал таким образом — даже такая личность, как Кришна, который отвечал на нескончаемые вопросы своего ученика Арджуны. Вопросы Арджуны, возможно, и подлинны, но ответы Кришны — нет. Его не интересует поиск. Весь его интерес политический — как-нибудь склонить Арджуну к участию в войне. Поэтому он продолжает отвечать разными способами, которые противоречат друг другу, и в конце концов, когда обнаруживает, что его ответы не убедили Арджуну, он прибегает к последнему средству, которое обязательно применяет всякий диктатор.

В конце концов, он говорит: «На то Божья воля, чтобы ты участвовал в войне». Странно, что Бог разговаривает с ним, а не напрямую с Арджуной. Если бы я был на месте Арджуны, я сказал бы: «Быть может, это и Божья воля — для тебя, сражайся! Но что касается меня, то Божья воля — не сражаться, а отвергнуть всю эту бессмыслицу уничтожения и убийства людей и отправиться поглубже в Гималаи медитировать».

Но он испугался. Если такова Божья воля, он должен сражаться. Он забыл простую вещь — почему Богу всегда нужны посредники? Почему он не может сказать прямо?

В действительности Бога нет. Эти посредники — самые ловкие люди в мире. Во имя Бога они насаждают свои собственные идеи. Поскольку они не в силах убедить своими доказательствами, их решающая стратегия состоит в том, чтобы привлечь Бога.

Я удивлялся всегда: является ли Бог вашим настоящим вопросом? Хоть чьим-нибудь? Все это философски, интеллектуально, гипотетически — но что вы станете делать, если встретите Бога? И где место встречи с Богом? Нет, это не настоящие поиски для человека.

Альмитра не просит Альмустафу: «Скажи нам о Боге». Нет, она просит:

Скажи нам о Любви.

Следует заметить, что только женщина может спросить о любви. Мужчина хочет узнать Бога или стать Богом. Это погоня за могуществом.

Любовь — не погоня за могуществом. Любовь — это единственное переживание, где вы становитесь смиренными, простыми, невинными.

И что же говорит Альмустафа? Медитируйте над этим. Каждое отдельное слово — необъятного значения:

Он поднял голову, посмотрел на людей...

Прежде чем отвечать, вы должны заглянуть в сердца людей — увидеть, нет ли здесь какой-то суеты, ищут ли они любви. Альмитра задала весьма фундаментальный вопрос, самый фундаментальный вопрос. Ну, а как же насчет людей, толпы, которая собралась там? И воцарилось молчание.

Великая тишина. Ведь то были простые люди, и когда Альмустафа посмотрел вокруг, в их глаза, в их лица, наступила великая тишина. Те простые люди действительно хотели узнать то, о чем спросила Альмитра. Быть может, они не достаточно ясно выражали свои мысли, чтобы задать вопрос; Альмитра стала их голосом. Она представляет их сердца. Увидев это, Тогда он сказал громким голосом: «Если любовь зовет вас, следуйте за ней...».

Не сомневайтесь, не будьте скептичны, ибо любовь призывает к чему-то неведомому для вас. Хоть у вас и есть зерно... но зерну неизвестен собственный цветок. Если любовь зовет вас, вы благословенны; следуйте за ней.

Хотя дороги ее трудны и тернисты. Любовь не просто ложе из роз. Когда ее крылья осенят вас, отдайтесь ей...

Не сопротивляйтесь, не будьте упрямы, не идите вразвалку. Не будьте ни то ни се.

Даже если вас ранит меч, скрытый в ее оперении. А любовь обязательно ранит людей, но эта рана — нечто вроде хирургической операции. Вы носите столько ненависти — эту ненависть нужно удалить. Какое-то время вы можете чувствовать рану, пустоту — там, где обычно была ненависть. И если она говорит вам, верьте в нее...

Он не призывает верить в то, что она говорит, запомните. Он говорит, чтобы вы верили в нее, когда она обращается к вам. Это очень тонкое различие. Если я разговариваю с вами, вы можете верить в то, что я говорю, — тогда это будет от головы и не поможет никоим образом, ведь завтра же кто-то может возразить против этого с лучшей аргументацией, более логично, и вы поменяете позицию.

Альмустафа говорит: верьте в нее, а не в то, что она говорит. Это громадной силы изречение: всякий раз как мастер говорит, не будьте слишком сильно озабочены его словами. Если слова только помогут вам поверить в достоверность мастера, они уже выполнили свою работу. Если вы верите в человека, это — от сердца, это не аргумент. Если вы верите в слова - это от головы, это просто аргумент.

Жизнь — не аргумент, и любовь не аргумент. Это встреча двух сердец двух существ — два тела становятся одним. Это то о чем говорит Альмустафа:

Даже если ее голос рушит ваши мечты...

Она разрушит ваши грезы. Она разрушит ваш сон, она разрушит вас. Всего лишь вера в слова не разрушит ничего. Напротив, вы станете более осведомленными, ваше эго украсится.

Даже если ее голос рушит ваши мечты, как северный ветер опустошает сад.

Ибо как любовь венчает вас, так она вас и распинает.

Никогда прежде никто не высказывал в единственном предложении всей алхимии человеческого преображения. Любовь будет венчать вас, но она же вас и распнет. Она будет распинать вас таких, какими вы были, — ваше прошлое, и она увенчает вас таких, какими вы должны быть, — ваше будущее. Любовь — это и то, и другое: венчание и распятие. Из-за этого миллионы людей упускают славу любви — распятие пугает их. Что за смысл быть увенчанным, если тебя распнут?

Но ты не един, ты — множество. Настоящий Ты будет увенчан, а фальшивые личности будут распяты, и этим процессам положено произойти одновременно.

По одну сторону смерть; по другую сторону воскресение.

Как она растит вас, так она и подрезает,

Вы вырастили так много безобразного в своей жизни, его необходимо подрезать — и подрезание не препятствует вашему росту. В сущности, те безобразные вещи, которые вы собрали вокруг себя, — зависть, доминирование, постоянные попытки достичь владычества — не позволяют вам испытать любовь.

Когда я прочитал это предложение, я вспомнил мою садовницу Мукту. Она подрезает мои деревья. Я знаю, то, что она делает, правильно: ведь если их не подрезать, они не будут развиваться.

Но всякий раз, как она видит меня — время от времени я выхожу из комнаты, — она прячет свои садовые ножницы. Мукта, с сегодняшнего дня прятать не нужно, но обрезай лишь то, что не дает расти дереву. Но не обрезай по своим понятиям о том, каким следует быть дереву: пусть дерево будет самим собой. Дай ему свободу... Если садовник не любит свои собственные деревья, кто же их полюбит? Подрезай всегда, если ты видишь, что это увеличит крону, даст больший рост, больше листьев, больше цветов.

Я не против обрезки. Я запретил ей делать это, потому что шесть лет назад на задней изгороди моего сада было прекрасное ползучее растение. Но оно было диким, а Мукта — гречанка. Лишь для того, чтобы срезать, она назвала его «Чудовище». Это одна из стратегий человеческого ума: всякий раз как вы хотите уничтожить что-то, вы сначала даете ему имя, которое становится для вас аргументом. То несчастное ползучее растение не было чудовищем. Да, оно было диким, но быть диким еще не значит быть чудовищем. Я дик... но считаете ли вы, что можете подрезать меня? Я не срезал ни единого волоса с моей бороды, все они первичные. У всех вас не первичные бороды. Я никогда не срезал ни одного волоса с моих усов.

Как раз несколько дней тому назад мне задали вопрос: «Бхагван, все, что вы говорите, достигает моего сердца, но один вопрос остается: как вы ухитряетесь есть?».

Я могу понять его вопрос — неподстриженные усы почти скрыли мои губы. Вот почему я никогда не прихожу есть с вами. Я всегда ем в одиночестве, просто чтобы придерживать свои первичные волосы. Это трудновато.

Как она восходит к вашей вершине и ласкает ваши нежные ветви, трепещущие на солнце...

Вы будете наслаждаться, когда любовь достигнет ваших вершин, с нежностью лаская ваши ветви, танцующие на ветре, на солнце, на дожде. Но это только половина всего.

Так же спускается к вашим корням, вросшим в землю, и сотрясает их.

И вы не в силах выбрать одно и избежать другого. Любовь цельное явление, она не может быть разрезана на фрагменты. Точно так же, как вершины следует заливать любовью, ваши корни, которые цепляются за землю, необходимо встряхивать, ибо всякое цепляние — это тюрьма. Любви хотелось бы дать вам крылья для полета, но с цепляющимся умом, с привязанностью невозможно летать в открытом небе. Именно чтобы цепляться за землю, вы вырастили большие корни, уходящие глубоко вниз, так что никому не под силу встряхнуть вас. Это от страха, а страх — как раз противоположный полюс свободы.

Не цепляйтесь ни за что — даже за того, кого вы любите.

Цепляние разрушает саму любовь, за которую вы уцепились.

Не впадайте в рабство.

Я слышал рассказ о том, как один великий борец за свободу пошел отдохнуть в горы. По пути он остановился на ночлег в небольшом караван-сарае. У хозяина дома был прекрасный попугай, и подстать его красоте хозяин сделал золотую клетку, усыпанную бриллиантами. Хозяин то любил свободу, поэтому он обучил попугая только одному слову: «Свобода». Целый день попугай обычно взывал: «Свобода! Свобода!» — и его голос вторил и отдавался эхом по долинам.

Борец за свободу подумал: «Странно. Я знаю хозяина, он мой друг. Мне известна его любовь к свободе — потому он и обучил своего попугая только одному слову: «Свобода». Но это очень противоречиво. Если он любит свободу, пусть попугай будет свободен. Даже золотая клетка, усыпанная бриллиантами, — это не свобода». Поэтому он ждал. В полночь попугай снова прокричал: «Свобода! Свобода!» — и в окружающей тишине голос попугая разнесся эхом повсюду.

Гость вышел. Была ночь и хозяин спал. Вокруг никого. Он открыл дверцу клетки и подождал: такой свободолюбивый попугай, увидя раскрытую дверцу, тотчас улетит в небо. Однако вместо того, чтобы лететь в небо, попугай сильней вцепился в свою золотую клеть. Но борец за свободу был не тем человеком, которого мог победить попугай. Он просунул руку в клетку и вытащил попугая наружу, а пока он вытаскивал попугая, тот бил и царапал его руку, крича при этом: «Свобода! Свобода!» Вся его рука была окровавлена, но он швырнул попугая в открытое небо, в полнолунную ночь. Рука была ранена, но он испытывал глубокое удовлетворение оттого, что попугай освобожден.

Он отправился спать. Утром его разбудил тот же самый голос: «Свобода! Свобода!» Он произнес: «Боже мой, он вернулся!» Приглядевшись, он заметил, что дверца все еще открыта, а попугай находится внутри.

Любовь будет ласкать вас, но она также спустится глубоко вниз, к вашим корням, и встряхнет их, чтобы освободить вас.

Следует запомнить одну вещь: большинство из нас продолжает жить в противоречии. С одной стороны мы хотим свободы, с другой стороны мы продолжаем за что-то цепляться. Свобода — это риск. В клетке попугай невредим, обеспечен. На свободе, хоть он и приобретает полное существование, полное небо, он лишается безопасности и уверенности.

Но свобода — это такая ценность, ради которой можно пожертвовать чем угодно. И любви необходима абсолютная свобода, чтобы расти: только так, вы сможете сделать все небо своим домом. Люди, испуганные ненадежностью, незащищенностью, выбирают просто слово «любовь», и никогда не переживают ее.

Если вы хотите испытать любовь, вам придется рисковать всем и вся — всеми своими зацепками, всей своей будущей безопасностью. Но вместо того, чтобы жертвовать зацепками, сохранностью и гарантиями, человек в своем глубоком сне пожертвовал любовью и сохранил безопасность.

Вот что такое ваш брак — любовь принесена в жертву; безопасность достигнута. Разумеется, брак надежен, безопасен; гарантировано, что и назавтра жена будет в вашем распоряжении; муж позаботится о вас. А как же любовь? Любовь превращается в пустое слово.

Распознавайте пустые слова, особенно такие слова, как любовь, которая выше чем Бог — Бог только качество любви. Не носитесь с пустым сосудом без всякого содержимого в нем. В этом ваше несчастье, несчастье всего человечества. Никто не любит.

Любовь рискованна.

Я учу вас рисковать всем, ибо даже единственный миг любви равен целой вечности. А жизнь без любви, пускай и бессмертная, будет просто кладбищем. Ничто не расцветет. У вас будет безопасность, но что вы станете делать со своей безопасностью?

Подобно снопам пшеницы она собирает вас вокруг себя.

Но если вы цепляетесь за что-то еще, как может сущее, Бог или любовь собрать вас вокруг себя?

Она обмолачивает вас, чтобы обнажить, потому что вы прикрыты многими фальшивыми личностями. Ваше лицо — не ваше настоящее лицо. Там столько масок.

Она обмолачивает вас, чтобы обнажить.

Она просеивает вас, чтобы освободить от шелухи.

Она размалывает вас до белизны.

Слово «белизна» необходимо понять — это не цвет. У вас может быть целая радуга, но вы потеряете два цвета, к которым привыкли, — черный и белый. Почему же все мистики осуждали черный и восхваляли белый?

Белый — это не цвет, но все цвета. Если вы смешаете все цвета радуги, появится белизна. Так что белизна — это, по существу, великий синтез всех цветов жизни. А если вы уберете все цвета, тогда будет чернота. Чернота негативна, чернота — это «нет». Чернота это смерть.

Белизна позитивна, белизна — это «да», белизна это Бог. Белизна это любовь.

Она месит вас, пока вы не станете мягкими;

А потом она предает вас своему священному огню, чтобы вы стали святым хлебом для святого Божьего празднества.

Все религии мира учили людей поститься, Альмустафа говорит о празднике. Вопреки всем религиям, я согласен с Альмустафой. Жизнь — не пост, это непрерывный праздник — празднование, фестиваль света.

Любовь превращает вашу жизнь в фестиваль света. И если ваша жизнь не стала праздником и фестивалем, запомните: вы не исполнили того, ради чего пришли на эту землю.

Все это творит над вами любовь, чтобы вы познали тайны своего сердца и через это познание стали частью сердца жизни.

Но если, убоявшись, вы будете искать в любви лишь покой и усладу, то лучше вам прикрыть свою наготу и покинув ток любви...

Люди желают любви, но они совсем не хотят готовиться к обмолачиванию, к огню, через который им нужно пройти. Они считают любовь просто удовольствием. Это не так. Любовь гораздо больше: это блаженство, это окончательное благословение. Но вам придется отбросить страх.

Человек, полный страха, никогда не узнает сладости любви. А если вы не знаете любви, вы не знаете ничего; все ваши познания бесполезны, все ваши сокровища бесполезны. Вся ваша респектабельность бесполезна.

Альмустафа говорит правильно: ...лучше вам прикрыть свою наготу и, покинув ток любви.

Уйти в мир, не знающий времен года, где вы будете смеяться, но не от души, и плакать, но не в упоении.

Вы никогда не узнаете ничего в полноте, в тотальности. Вы будете смеяться, но ваш смех будет поверхностным. Вы будете плакать, но слезы ваши будут крокодильими слезами. Ваша жизнь всегда будет оставаться просто потенциальной возможностью, она никогда не станет действительностью. И вы проживете свою жизнь во сне — бессознательно.

Я хочу дать вам пример сна и бессознательности. Полицейский комиссар — я могу простить его, но не могу забыть — вынужден был отменить свое распоряжение о том, что мне следует покинуть Пуну в течение тридцати минут, поскольку ему не удалось придумать никакой причины. Я никогда не совершал преступления, и это мое право по рождению — двигаться свободно, по крайней мере, в этой стране. Но отменять свой приказ было против его эго. Это заняло почти весь день: как сформулировать незначительную отмену? Если он отменит приказ, то продемонстрирует свою глупость: «Почему же вы издавали приказ, если у вас не было никакой причины?» Он не отменит его: «Если вы собирались отменять его, то зачем же сперва издали?».

Мои адвокаты сидели в его ведомстве, а он выходил в заднюю комнату советоваться с подчиненными — или, возможно, с индуистскими шовинистами, которые стояли за всей этой сценой, с тем же человеком, который бросал кинжал в меня, — они были его консультантами!

В конце концов, он вышел с формулировкой... которая покажет вам сонливость и бессознательность человека.

Он сказал: «Я не могу сказать, что это отмена; я не могу отменить его. Я могу только приостановить его. Из чего следует, что в любой момент я могу отменить приостановку».

Он не может дать никакого объяснения немедленно. Но он хочет сделать его «приостановленным приказом», да и то не без условий. Я уже говорил моему адвокату Татхагате: «В любом случае компромисс невозможен. Я предпочел бы даже быть расстрелянным или распятым, — но не компромисс. Так что запомни, если слово «компромисс» будет хоть где-нибудь фигурировать, я не приму его».

Поэтому он сказал: «Вы навязываете условия и компромисс. Мой мастер не примет этого, вам придется это изменить».

Опять он ушел внутрь и вернулся с идеей: «Мы не будем называть это компромиссом, и мы не будем называть это условиями; мы назовем это нормами. Я даю вам эти нормы, а вы должны подписаться, что это нормы вашего ашрама».

Кто он такой, чтобы диктовать нам нормы? Он может диктовать нормы мусульманам? Он может диктовать нормы индуистам? Он может диктовать нормы христианам? Он знал это, поэтому и сам не подписывал.

Мы вручили ему — в письменном виде — «наши» нормы, хотя он диктовал их. Каждое слово он обсудил со своими людьми. Неизвестно, кто стоял за этим — некий святой дух! — но нормы очень глупые.

Одна норма гласит, что никому не позволяется курить сигареты. Пока он вручал эти нормы, все люди в его ведомстве курили сигареты, и он спросил Татхагата: «Можно, я закурю?».

Такова бессознательность. Этот человек, очевидно, в глубоком сновидении. Он сам курит!

Другая норма: никому не позволено употреблять алкоголь. В этой стране алкоголь не запрещен. Много раз они пробовали — особенно люди вроде Морарджи Десая, которые готовы пить свою собственную мочу! — пытались навязать правило, чтобы никто не употреблял алкоголя. Это стало преступлением. Много раз это делалось и отменялось — почему? Как только они запрещали, люди тут же начинали готовить свой собственный алкоголь. Это уходит в подполье. Еще больше людей начинает пить, ведь всякий раз, когда вы препятствуете людям в чем-то, оно становится более притягательным: наверное, что-то в этом есть.

Тысячи людей погибли в Индии из-за запрещения алкоголя. Люди выпускали свой собственный алкоголь. Они не знают, как делать его, они не знают, что продается на черном рынке. Тысячи людей отравились алкоголем, который доставали на черном рынке, поскольку теперь не было и речи каком-либо стандарте или правительственном контроле.

Алкоголь, по крайней мере, вегетарианский продукт. Я скажу Татхагате когда он вернется: «Сходи туда; еще одна норма необходима: никому в позволено пить свою собственную мочу. Можно употреблять чью-нибудь; еще, это дело другое...».

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

7. ЛЮБОВЬ НИЧЕМ НЕ ВЛАДЕЕТ.

11 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Любовь дает лишь себя и берет лишь от себя.

Любовь ничем не владеет и не хочет, чтобы кто-нибудь владел ею;

Ибо любовь довольствуется любовью.

Если ты любишь, не говори: «Бог — в моем сердце», — скажи лучше: «Я — в сердце Божием».

И не думай, что ты можешь направлять пути любви, ибо если любовь сочтет тебя достойным, то она будет направлять твой путь.

У любви нет другого желания, кроме как обрести саму себя. Но если ты любишь и нуждаешься в желаниях, пускай твоими будут желания — таять и походить на бегущий ручей, который напевает ночи свою мелодию.

Познавать боль от слишком сильной нежности.

Ранить себя собственным постижением любви. И истекать кровью добровольно и радостно.

Подниматься на заре с окрыленным сердцем и возносить благодарность за еще один день любви.

Отдыхать в полуденный час, размышляя о любовном экстазе. Возвращаться вечером домой с благодарностью.

И засыпать с молитвой о возлюбленном в сердце своем и с песней хвалы на устах.

У Альмустафы глубочайшее проникновение в любовь — такого не показывал никто и никогда. Это не слова философа, это переживания мистика.

Альмустафа — просто имя. Это Халиль Джебран говорит через него — и по особой причине. Он мог бы говорить прямо от своего собственного имени, и не было бы нужды в медиуме, Альмустафе. Но Халиль Джебран не хочет создавать религию, хотя все, что он сказал, — это основы религиозности. Избежать... Ведь во имя религии было причинено столько бесчеловечного человеческим существам, было столько кровопролитий...

Миллионы людей были убиты; тысячи были сожжены заживо. В миг, когда любая религия становится организованной и кристаллизованной, она превращается в угрозу для всего ценного в жизни. И тогда она — уже не путь к Богу, она становится предлогом для войны.

Халиль Джебран скрывает себя за Альмустафой, поэтому люди не бросаются поклоняться ему, поэтому люди не продолжают свое безобразное прошлое. Не говоря прямо того, что он хочет сказать, он создал средство — Альмустафу. Из-за Альмустафы его книга не считается священной книгой, хотя она одна из самых священных книг мира. В сравнении с ней все другие святые книги не выглядят святыми.

Он создал Альмустафу с тем, чтобы его книгу принимали за вымысел, за поэзию. В этом его сострадание, и в этом его величие. Можете заглянуть во все священные писания — вам не найти слов настолько живых, что они летят прямо, как стрелы, в ваше сердце. И вы увидите, как много бесчеловечного, недостойного остается в тех священных писаниях. Но человек так слеп — небольшой вымысел Альмустафы, и люди забыли о простом факте: эти истины невозможно утверждать, если вы не пережили их, если они не ваши собственные.

Халиль Джебран подготовил почву для меня. Он посеял зерна в неведомых полях, «в незапамятные времена».

Я здесь, и сейчас самое время для жатвы.

Вы — мой урожай. Вы — плоды и цветы.

Беседа о Халиле Джебране нужна лишь затем, чтобы напомнить вам о ваших зернах. А также о чем-то более значительном...

Есть древняя легенда в стране Халиля Джебрана, в одном из самых прекрасных мест на планете — Ливане. Ливан знаменит лишь двумя вещами: Халилем Джебраном и тысячелетними кедровыми деревьями, которые упорно стремятся достичь звезд.

Халиль Джебран тоже стремился к звездам. Ливанские кедры еще не достигли успеха, а Халиль Джебран достиг. Быть может, однажды те кедры тоже достигнут звезд.

Один из наиболее значительных голландских художников, Винсент ван Гог, — возможно, самый значительный, если речь идет об интуиции, понимании; во всех его картинах деревья растут выше звезд, звезды остаются внизу. Современники считали его безумным. Его спрашивали снова и снова: «Где ты видел деревья, растущие выше далеких звезд?».

Винсент ван Гог говорил: «Я не видел их, но сидя рядом с деревьями, я слышал их стремления. И я пишу цветок раньше, чем посеяно зерно».

Все его звезды удивительны: он изображал их в виде спиралей. Даже художники смеялись над ним: «Ты, должно быть, безумец. Звезды не спирали». Он отвечал: «Что я могу поделать? Не только в своих снах, но даже наяву я всегда ощущаю своим сердцем, что они — спирали». Ему не удалось продать ни единой картины за всю свою жизнь — кто станет покупать такие картины? А он писал их своей кровью, самой своей жизнью. Он обычно брал у своего младшего брата немного денег каждую неделю — лишь чтобы питаться дважды в день в течение семи дней. Он голодал три дня в неделю и благодаря этому покупал краски, холсты. Ни один художник не писал с таким страстным желанием, с такой глубокой любовью.

Он жил только для того, чтобы заниматься живописью; он умер, когда ему было тридцать три. А всего несколько месяцев назад — сто лет спустя — физики пришли к заключению, что звезды являются спиралями.

Поэт каким-то неведомым путем сокращает познание вещей. Он не может доказать этого. Он не ученый, он не логик. Но современники отстают от него на тысячи лет. Очень редко встречается подлинно современная индивидуальность. Раджив Ганди, премьер-министр Индии, победил на выборах единственным лозунгом: «Я хочу, чтобы Индия вступила в двадцать первое столетие». И ни один человек в этой огромной стране девятиста миллионов людей не спросил его, достигла ли страна даже двадцатого столетия! Люди живут суевериями тысячелетней давности, в их идеологии нет места истине. И они не желают выходить из своей темноты.

Мне хотелось бы, чтобы мои люди были людьми не только этого столетия или двадцать первого столетия; мне хотелось бы, чтобы мои люди были людьми всего будущего. Когда вы можете быть хозяевами всего будущего, зачем оставаться нищими?

Прислушайтесь к этим словам, ибо это не слова, это живое пламя. Чистый огонь. Если он не может охватить вас, вы не услыхали его: Любовь дает лишь себя и берет лишь от себя...

Такое потрясающее утверждение всегда будет оставаться свежим. Я не могу представить себе какое-то время в будущем, когда это утверждение станет устаревшим. Если вам удается понять его, если вам удается прожить его, — все будущее также становится вашим. Оно может открыть двери неведомой реальности, которая ожидает вас.

Любовь дает лишь себя... Вы тоже даете, когда любите, — цветы, мороженое, бхелпури. Но это не любовь, это торговля, бизнес.

В небольшой школе учительница настаивала на величии Иисуса уже почти целый час перед школьниками. Школа принадлежала церкви; это была интернациональная школа.

Спустя час она спросила: «Может кто-нибудь сказать, кто величайший человек в истории?».

Маленький мальчик, американец, сказал: «Авраам Линкольн».

Учительница не могла поверить этому. Уже целый час она вдалбливала в их головы, что Иисус Христос — высший пик человеческого сознания, достигнутый когда-либо, а этот идиот говорит: «Авраам Линкольн»!

Она сказала: «Ты не ошибся, но также и не прав. Садись».

Другая девочка встала, чтобы ответить на тот же вопрос, она сказала: «Уинстон Черчилль».

Учительница произнесла: «Боже мой!» Но так как школа находилась в Англии, а Уинстон Черчилль был премьер-министром, она не могла сказать: «Ты не права». Она сказала: «Ты очень близка к истине».

И тогда совсем маленький мальчик замахал рукой — странно, он никогда раньше не делал этого. Он был самым тихим.

Учительница спросила: «Что же ответишь ты?».

Он сказал: «Нет проблем. Всем известно: Иисус Христос величайший человек в мире».

Учительница поразилась еще больше: ведь мальчишка-то был еврей. Но грамота дожидалась — всякий, кто дает верный ответ, выигрывает грамоту. Следом за маленьким мальчиком, уносившим большую грамоту, пошла учительница, и догнала его возле школы. Учительница сказала: «Послушай, ты разве не еврей?».

Он ответил: «Разумеется, да. В чем дело? Почему вы идете за мной?».

Она сказала: «Будучи евреем... ты объявляешь Иисуса Христа величайшим человеком в мире?».

Рассмеявшись, он сказал: «О, да. В самой глубине своего сердца я знаю, что Моисей величайший человек в мире. Но бизнес есть бизнес».

Любовь не бизнес, но человек свел любовь к бизнесу.

Любовь дает только себя, ибо невозможно дать ничего выше. Можете ли вы придумать что-то более великое? Что-то более ценное?

Любовь дает лишь себя и берет лишь от себя — это еще важнее для понимания. Любовь знает только отдачу; даже идея получения чего-то взамен не возникает.

Но в этом и состоит чудо сущего: если вы даете любовь, назад к вам любовь возвращается в тысячу раз больше вашей собственной любви.

Вам не приходится быть нищим. Любовь делает императором. Она дает себя, и, удивительно, та же самая любовь становится в тысячу раз больше и возвращается со всех сторон. Чем больше вы отдаете ее, тем больше ее у вас есть.

Человечество выглядит таким несчастным потому, что мы забыли космический закон. Вместо того чтобы давать, любовь становится нищей, непрерывно просящей. Жена просит: «Полюби меня». Все до одного просят: «Полюби меня». Кто же будет давать? — все нищие.

Вам бы следовало приблизиться к императору, подобному мне, который дает и продолжает давать, ибо это неисчерпаемый источник.

И чем больше я любил людей, тем больше меня удивляло: моя любовь увеличивалась, и я мог дать еще.

Я слышал легенду.

У одного человека умерла собака. Он очень любил собаку, а собака была редкой — прекрасное произведение искусства. Это была не обычная собака; поколения скрещиваний создали ее. Человек очень грустил. Он пошел в тот же магазин животных, где приобрел первую собаку, и сказал, что хотел бы купить что-то еще лучшее, иначе он не сможет забыть свою прежнюю собаку.

Хозяин сказал: «Не волнуйтесь. У меня есть очень редкая собака — и совсем дешево». Он показал ему собаку — конечно, человек никогда не видал такой прекрасной собаки, с таким философским выражением, с такими любящими глазами, так превосходно сложенной.

Он произнес: «Я готов заплатить сколько угодно».

Хозяин сказал: «Вы не понимаете. Сперва купите ее, тогда поймете».

Так он приобрел собаку — по такой дешевой цене! Вам не заполучить даже бродячую собаку с улицы за такую низкую цену.

Озадаченный, он пошел домой. Утром он увидел, что собака исчезла. Он подумал: «Боже мой, куда девалась собака? Дом был заперт, я один...».

Он бросился назад в магазин — собака была там, сидела на своем месте. Хозяин сказал: «Вам ясно, почему это самый дешевый пес? Он всегда возвращается. Его покупали уже тысячу раз, но он так привязан... Вы можете забрать его, но какой смысл?».

Во время чтения этой легенды я смог припомнить только одну подобную историю из своего опыта... ведь у меня нет собаки, хотя они и приходят, время от времени. Зато я знаю, что такое любовь. Она не только дешева, она не имеет цены вообще.

Любить не стоит ничего, и все же она всегда возвращается в тысячекратном размере. Вы продолжаете становиться все богаче и богаче. Такова удивительная экономика сущего.

Любовь дает лишь себя и берет лишь от себя.

Любовь ничем не владеет и не хочет, чтобы кто-нибудь владел ею.

В миг, когда вы завладели чем-нибудь, вы убили это. В мире есть миллионы людей, которые убили свою любовь своими собственными руками. Им нужно посмотреть на свои руки — они в крови от их собственной любви. Теперь они несчастны — они никогда не хотели убивать, не было у них намерения убивать, однако в своей бессознательности они принялись овладевать. Если они любили кого-то, они хотели владеть этим человеком безраздельно. Мужья владеют своими женами, жены владеют своими мужьями, родители владеют своими детьми. Учителя стараются любым возможным путем завладеть своими учащимися. Политики стараются завладеть странами. Религии стараются завладеть миллионами людей и их жизнями.

Все они убийцы, потому что в тот миг, когда вы пытаетесь завладеть, вы убили.

Жизнь расцветает только в свободе.

Если вы любите, вы будете давать все больше и больше свободы своему возлюбленному.

И любовь никогда никому не позволит завладеть собой, ведь любовь — сама ваша душа. Если вы позволяете кому-то владеть ею, вы совершили самоубийство.

Так любовь или убита, или совершает самоубийство. Люди просто гуляют по трупам с чашами для подаяния, разыскивая любовь, теплоту, нежность. И им не найти этого, потому что они создали глупое общество, они создали безумный мир.

Основа любого невроза или психоза проста: эта душа не получила питания. Любовь — истинное питание. У вас могут быть все богатства мира, но если у вас нет любви — вы несчастнейший человек, обремененный ненужными богатствами, дворцами, империями.

Но тот, кто любит, кто узнал тайну любви — не владеть и не быть во власти, — действительно рождается вновь. Он становится в истинном смысле живым. У него будут самые прекрасные переживания жизни, великие экстазы существования.

Если любовь растет в вашем сердце, вы беременны Богом. Это Бог растет внутри вас. Мало-помалу вы исчезнете, и будет только чистая божественность. Это можно почувствовать...

Те, кто был рядом с Гаутамой Буддой или Махавирой, чувствовали это. Странное дело, но ни Махавира не верил в Бога, ни Будда не верил в Бога. Люди считают их атеистами, однако это не так, абсолютно не так. Они не верят в Бога из-за того, что сами являются Богом.

Вы верите в Бога потому, что ваш Бог где-то высоко, по ту сторону неба; вы просто создание, ползающее по земле. Зачем Будде верить в Бога? Бог внутри него, он сам стал храмом Бога. Поэтому хотя они и отрицали существование Бога, причина отрицания была не той, что у атеиста.

Атеист отрицает Бога потому, что Бог не может быть доказан логически. Атеисту придется отрицать также и любовь, поскольку любовь тоже нельзя доказать логически.

Я знал многих атеистов, и я задавал им только один вопрос: «Вы когда-нибудь влюблялись?».

И они удивлялись. Они говорили: «Почему вы изменяете тему? Мы же беседовали о Боге»,-

Я отвечал: «Я не меняю темы, я подхожу к теме. Вы когда-нибудь влюблялись?».

Они говорили: «Да, мы любили».

— Тогда, — говорил я, — подумайте еще раз. Можете вы доказать научно, рационально, логически, что любовь существует?

— Не можем, — говорили они.

— Тогда, — говорил я, — перестаньте отрицать Бога, ведь вы отрицаете Бога по той же самой причине.

Только такой человек, как Гаутама Будда, имеет право отрицать Бога, потому что он нашел его. И он нашел его не где-нибудь еще, а в себе самом. Теперь Бог уже не объект, а его собственная субъективность.

И удивительно, что эти двое, Гаутама Будда и Махавира, — единственные люди в целом мире, которые проповедовали ненасилие. Ненасилие — это их название любви. Они избегали слова любовь, потому что любовь попала в дурную компанию. Вы идете к проститутке и говорите: «Я люблю тебя». Любовь упала в сточную канаву. Вот почему им пришлось найти нечто девственное, чистое. Но это означает любовь: «ненасилие».

И в то же самое время я должен напомнить вам, что люди, которые верили в Бога на небесах, не были ненасильственны. Мохаммед не является ненасильственным; также ни Моисей, ни Иисус.

За двадцать столетий христиане убили столько людей, что невозможно сосчитать их. Мусульмане убивали непрерывно в течение четырнадцати столетий; и люди, ставшие мусульманами, не были обращены по истине; они обратились по своему малодушию.

Ислам приходил к людям с мечом в одной руке и Святым Кораном в другой: «Можете выбирать. Не нужно никаких аргументов, меч — вот аргумент». Те, у кого было хоть какое-то мужество, умирали быстрее, чем выбравшие ислам от страха.

Любовь не может возникнуть от страха. Христиане изменили тактику, потому что времена переменились, но сказка одна и так же: Святая Библия в одной руке и каравай хлеба в другой: «Можете выбирать». Вы видели кого-нибудь, обращенного в христианство благодаря его более высоким ценностям, великой истине, более глубоким прозрениям? Вы видели кого-нибудь богатого, культурного, образованного, обратившегося в христианство? Нет, это необходимо нищим, это необходимо сиротам, ведь это им нужна пища. Они голодны. Они не проголодались за истиной; они проголодались за хлебом, они проголодались за приютом, они проголодались за одеждой. И это обращение?

Христианская церковь в Америке была возмущена мною только из-за того, что хорошо образованное, талантливое молодое поколение приходило ко мне. А мои руки пусты — ни меча, ни хлеба, ни Святого Корана, ни Святой Библии.

Я могу давать вам только свою любовь, потому что знаю — она возвратится.

Христиане возмутились. Они не были возмущены Вивеканандой, потому что Вивекананда был политиком. Он рассказывал им: «Все это одно и то же: христианство, индуизм, их учения все одинаковы». С ним не было проблемы. Они не боялись Раматиртхи...

Отчего же им так возмущаться мною? Уже почти год мои саньясины в Италии — цитадели католического христианства — добиваются всего трехнедельной туристической визы для меня, а Папа продолжает препятствовать правительству. Как раз сегодня я получил сообщение, что это уже стало насущным вопросом в Италии — что правительство не говорит «нет». Если они скажут «нет», тогда мои саньясины подают в суд. А «да» они не могут сказать из-за Папы и голосов...

В конце концов, одна политическая партия, радикальных революционеров, увидела всю игру: уже целый год — беспрерывно! — требуется ответ, либо «да», либо «нет», — но они все время продолжают говорить «завтра», а завтра никогда не приходит. Теперь радикальная революционная партия настойчиво потребовала от премьер-министра Италии: «Или вы даете визу, или вы отказываете в ней».

Если Папа может приехать в Индию, то кто вы, чтобы препятствовать мне? И когда Папа прибыл в Индию, я приветствовал его, и осудил людей, швырявших в него камни и требовавших, чтобы он убирался. Я осудил тех людей, индуистских шовинистов. Это признаки слабости. Если Папа приходит, пригласите его — добро пожаловать на дискуссию. У вас есть свои шанкарачарьи — начинайте открытые дискуссии по всей стране. И если он окажется прав, позвольте этой стране стать христианской, ведь вопрос не в том — индуизм или христианство; вопрос в том, чтобы всегда быть с истиной.

Я постоянно вызывал Папу — я готов прийти в Ватикан, его родной город, к его собственным людям. Я готов дискутировать — о католическом христианстве и ни о чем ином. И у меня простое условие: если вам удастся победить меня, я стану католическим христианином, но если вы будете разбиты — тогда вы должны стать саньясином! А Ватикан должен стать моим штабом.

Но люди так бессильны... они не скажут ничего, а будут продолжать давление на премьер-министра: «Голоса... если пустить этого человека, то голоса католиков не будут отданы за вас».

Сейчас вся страна католическая, и вам не найти политиков, у которых есть хоть какой-нибудь позвоночник. Это беспозвоночные создания.

Один молодой человек, Сурадж Калмадхи из Пуны, оппозиционный лидер в парламенте, послал мне сообщение: «Возвращайтесь в Индию, я буду сражаться за вас в парламенте». И я прибыл в Пуну; теперь ему нужно сразиться — хотя бы с полицейским комиссаром. Но беспозвоночность...

Да, есть немногие люди, которые не попадают в категорию этих беспозвоночных: Баласахиб Р. Борад из Муниципального молодежного конгресса написал мне: «Мы будем бороться за вас». А сегодня пришел мэр Пуны, Улхас Дхол Патил, и сказал так: «Все происшедшее настолько безобразно, что я пришел просто извиниться. Простите нас; этого не должно было произойти». Он написал мне письмо, где заявил: «Приглашаем вас в город Пуну; я хочу, чтобы вы остались здесь навсегда». Недавно он приходил снова и сказал моему секретарю, Нилам: «Я собираюсь передать резолюцию в Акционерное общество Пуны, чтобы Акционерное общество извинилось и уговорило вас не уезжать из Пуны, а оставаться здесь».

Есть немного людей, похоже, все еще живых в этом городе мертвых. Возможно, еще немного мертвых людей поднимется из своих могил, потому что я не намерен терпеть этого полицейского комиссара здесь. Либо я буду здесь, либо он будет здесь! Я не верю в компромисс.

Я человек ненасильственный; я никогда не убил даже муравья. Но в день, когда я обнаружил ранним утром в темноте своей комнаты орущих, взламывающих двери... я открыл глаза. Еще полусонный, я увидел двух похожих на привидения людей. Я удивился: с каких это пор привидения стали носить мундиры? Я спросил их: «Кто вы? И по какому праву вы вошли ко мне в спальню?» И те глупые парни не ответили, они просто бросили бумагу мне в лицо. Я не знал, что это было; я порвал ее и отшвырнул прочь. Это был единственный момент в моей жизни, когда я подумал о револьвере; те двое привидений не ушли бы из моей спальни живыми.

Мне хотелось бы сказать Улхасу Дхол Патиму: если вы на самом деле подразумеваете то, что говорите, — а я думаю, что подразумеваете, — тогда этот полицейский комиссар и те два идиота должны быть немедленно переведены отсюда. Они становятся поводом к осуждению всего города и грядущих поколений на все времена.

Вы посмотрите, что за идеи он предлагал и навязывал. И этих людей Раджив Ганди думает брать в двадцать первое столетие! — в воловьих телегах, надеюсь. Было бы неплохо заменить волов этими людьми.

Его условия... а у него кишка тонка сказать: «Это мои условия». Он убедил управление, заведующего ашрамом, Свабхаву, поставить подпись, и тем самым сказать: «Это наши идеи, мы будем твердо следовать нормам». Вы только посмотрите на эти нормы.

Относительно двух норм я говорил этим утром. Но, кроме того, я обнаружил еще длинный перечень. Вы должны ознакомиться с ним, вы должны ознакомить с ним весь город.

Первое: позволяется только двухчасовая лекция, и это свобода, ради которой тысячи людей погибли? Это свобода, ради которой Бхарат Сингх был распят? Это свобода, ради которой уже в течение целого столетия страна была отстающей? Это же противоречит конституции Индии. Третьесортный правительственный служащий нарушает конституцию Индии — кто он такой, чтобы говорить мне, что мои лекции должны продолжаться только два часа? Этого не будет никогда.

Но его глупость не знает пределов.

Второе: только пять медитаций, по одному часу каждая. В стране, где медитация родилась, в стране, где существует сто двенадцать медитаций, в стране, где все гении уже почти десять тысяч лет не занимаются ничем, кроме медитации, — полицейский комиссар указывает нам, чего мы должны придерживаться, и повелевает нам проводить только пять медитаций, по одному часу на каждую.

Что же знает он о медитации? Если у него есть какое-то мужество, он должен прийти сюда и сначала позволить нам определить, известно ли ему, что такое медитация. Я не думаю, что он знает хотя бы названия ста двенадцати медитаций; знать же сами медитации — дело совершенно другое.

Конституция дает нам религиозную свободу. Почему только нам? — если вы сделали это законом, тогда это должно быть для всей страны; для всех храмов, для всех мечетей, для всех гурудвар.

Здесь храм Божий. Никто не имеет права говорить нам, что мы не можем медитировать больше одного часа.

Сегодня он говорит... Я предостерегаю людей Пуны: этого ненормального следует отстранить немедленно, потому что сегодня он навязывает свое небольшой ненасильственной группе людей, которые никому не вредят: «Вам следует медитировать только один час». Мои лекции должны быть только двухчасовыми. Скоро он станет навязывать это и вам: «Ваше общение должно быть только двухчасовым». А как насчет половых сношений? Как там у него самого? Какой предел он установил для себя — три минуты? [Игра слов: intercourse — общение, половое сношение].

Третье: лекции будут открыты для полицейских офицеров. Почему? Лекции — для учеников; это не полицейская академия. И вы думаете, ваши полицейские офицеры сумеют понять лекции? Только идиоты идут на службу в полицию. И почему лекции должны быть открыты полицейским офицерам? — если им интересно, пусть приходят сюда как ученики: вход свободен. Но мы не можем давать специальное разрешение полицейским офицерам — они могут приходить сюда как человеческие существа. Они что, совсем потеряли свою человечность?

И не только полицейские офицеры — с сопровождающими лицами... Что это за «лица»? Люди Шив Сены? Индуистские шовинисты? Что это за «лица», которые будут сопровождать полицейских офицеров? Почему они не могут прийти сами? Они и в прошлый раз — когда тот человек, Вилас Тупе, бросил кинжал в меня, — предложили двадцать полицейских офицеров для моей защиты. Удивительно... Теперь-то, глядя ретроспективно, все намного яснее. Сама полиция информировала нас: «Кто-то собирается бросить кинжал в Бхагвана, поэтому двадцать полицейских офицеров должны быть допущены на лекцию — для защиты».

Кинжал был брошен, а двадцать офицеров полиции просто стояли — они не делали ничего! Абсолютно ясно: они пришли, чтобы защитить Виласа Тупе. В противном случае десять тысяч саньясинов могли бы уничтожить Виласа Тупе, так что даже частей его не нашли бы нигде. Это был, разумеется, сговор полиции и Виласа Тупе.

И кроме того, полиция утверждала, что нам не нужно беспокоиться: «Это будет делом полиции». Двадцать полицейских офицеров, очевидцев; десять тысяч саньясинов, очевидцев, — а магистрат просто аннулировал дело. Кажется, заговор был глубже — даже магистрат был вовлечен в это. Это было такое ясное дело, настолько определенное, что, даже если бы мы захотели не заметить, это было бы невозможно.

Стратегия стала ясной. Они сказали: «Вам не нужно беспокоиться, мы берем это в свои руки. Полиция заберет Виласа Тупе в суд». А полиция не сделала ничего. Кинжал был в руках полиции, но полиция молчала. В течение пяти минут Вилас Тупе был освобожден.

Подобный человек, подобная группа — и снова то же число полицейских, просящихся войти сюда. Простой логический вывод: лица, сопровождающие их, — не кто иной, как Вилас Тупе и его группа. Он, должно быть, еще и попросил, чтобы, по крайней мере, одному из них было позволено пронести кинжал!

Пятое: лекции не должны быть провокационными. Тогда какова же цель лекции? Она должна провоцировать ваши спящие души, она должна провоцировать ваш потенциал. Она обязана быть провокационной; в противном случае она напрасна.

Это не детский сад. Это школа мистицизма и попытка спровоцировать в вас стремление, огромное желание увидеть истину.

Но кто этот человек, который пытается разрушить мою свободу и вашу свободу?

Шестое: они не должны быть направлены, против какой бы то ни было другой религии.

Индуисты могут быть против мусульман; иначе, почему они не идут в мечети со своими молитвами? Мусульмане могут быть против индуистов, христиане могут быть против остальных.

Я против всех религий, потому что я религиозная личность, а религиозная личность не является ни индуистом, ни мусульманином, ни христианином, ни буддистом. Я буду говорить против всех религий, потому что они псевдо — они не истинные религии. А если он обладает хоть каким-то разумом, чтобы доказать обратное, добро пожаловать. Если он может доказать, что организованные религии — это истинные религии... но разрушать свободу людей быть религиозными — против всех человеческих ценностей.

Я буду выступать против всех религий.

Я должен, ибо я стою за религиозность, но не за религии.

Седьмое: число иностранцев, пребывающих в ашраме, не должно превышать ста.

Мы не верим в страны и не верим в нации. Для нас никто не является иностранцем. Мы — дети одной вселенной, одной земли — кто же иностранец? И какое он имеет право? Где в конституции дано право полицейским комиссарам ограничивать число иностранцев, слушающих мастера? Откуда он взял это число — сто? Почему не десять тысяч? Как он принял решение относительно ста? Это произвол.

А что касается меня и моих людей, то здесь никто не является иностранцем. В тот миг, когда вы входите в этот дом Божий, вы просто человеческие существа.

И я не намерен меняться, ведь эти глупцы — обыкновенные служащие, которым ничего не известно о религии, которые не знают ничего о человечестве, — и все же у него хватило нахальства. Но я собираюсь проучить его. Он полез в ссору без нужды. Кто бы ни лез со мной в ссору, будет раскаиваться всю свою жизнь.

И их имена нужно сообщать полиции.

Здесь у каждого саньясинское имя, все корни этих имен — из санскрита. Как же вы собираетесь определять, что это имя иностранца? У меня свои собственные пути...

Девятое: число иностранцев, ежедневно посещающих ашрам для лекций, не должно превышать одной тысячи.

У этого человека, похоже, либо что-то разболталось в голове, либо слишком затянуто. Но ему не нужно беспокоиться; у нас в ашраме есть специалисты по механическим умам. Он может приходить — либо мы подтянем ему гайки, либо отпустим.

Только одна проблема меня беспокоит: а вдруг там внутри вообще ума нет? — вот тогда будет неприятность. Ну, да что-нибудь придумаем.

Он не понимает. Есть демократия; это свободная суверенная страна. И если правительство позволяет людям со всего мира въезжать в страну... он, похоже, превосходит правительство.

Мы не намерены придерживаться всякой чепухи, и если этого человека не отстранят, ему придется встретиться со мной в суде. И в суде я не собираюсь нанимать адвоката; я сам буду защищать дело.

Десятое: ни одному из посетителей ашрама не позволяется носить огнестрельное оружие.

А как же насчет двадцати полицейских офицеров? Им придется оставлять свое огнестрельное оружие снаружи, согласно его собственным предписаниям. У него, похоже, ночные кошмары — ни у кого нет здесь никакого огнестрельного оружия, и он хочет, чтобы двадцать полицейских офицеров принесли огнестрельное оружие.

Мой поверенный, Тотхагат, уже говорил ему: «Обычно бывало от семи до десяти тысяч людей со всего мира. Вы не можете сократить число до одной тысячи».

А он сказал: «У нас не хватит людей проконтролировать десять тысяч человек». И это сказано комиссаром! Он может проконтролировать целый округ и у него достаточно людей во всем комиссариате, но для земли площадью всего в шесть акров у него недостает людей для контроля. А кто просил его контролировать?

Мы находимся здесь с 1974 года, и никогда не требовалось контролировать наших людей. В ашраме не было драк. Он даже не понимает, что люди, которые приходят сюда, приходят не затем, чтобы драться. Они приходят сюда, чтобы стать более любящими, чтобы быть более искренними, более честными, более истинными, — они искатели. Нет нужды ни в каком контроле. Никто здесь не контролирует.

Так что он должен запомнить: всякому, кто приходит к дверям этого храма — как искатель, не как полицейский офицер — белая у него кожа или черная, длинный у него нос или короткий, — добро пожаловать. Если у комиссара есть какая-то проблема с этим, он может прийти сюда... либо, если он поднимет этот бессмысленный вопрос снова, я потащу его в суд. И пусть не думает, что судьями Пуны можно будет манипулировать таким же образом, как это было прежде. Пока это было дело полиции, мы не вмешивались. Теперь это будет прямая борьба со мной, и дело не закончится в Пуне — оно дойдет до Верховного Суда в Дели. Если справедливость не будет восстановлена, я обращусь к народу всей страны. Это правительство — не что иное, как служащие. Кроме того, я собираюсь просить людей страны вышвырнуть всех этих идиотов. Лучше ему собрать свои чемоданчики. У него есть те двое ослов — пусть кладет чемоданчики на тех двух ослов и бежит! Чем скорее он сделает это, тем будет лучше.

Одиннадцатое: членам ашрама запрещается предаваться любому непристойному поведению в ашраме или снаружи ашрама,

Известно ли ему, что означает слово «непристойность»? Храмы Каджурахо должны быть разрушены по приказу комиссара Пуны, потому что они непристойны. Храмы Пури должны быть разрушены, храмы Конарак должны быть разрушены. Прекрасные пещеры Аджанты и Эллоры должны быть разрушены.

Эти феномены привлекают весь мир; если они не являются непристойными, то ему придется показать перед моими людьми, что такое непристойность.

У вас есть обнаженные джайнские монахи, и это не является непристойным. И по всей стране у вас шивалинги. Шивалинга изображает пенис Шивы и вагину Парвати, и их можно найти по всей стране — везде, в каждом городе, под любым деревом. Они не являются непристойными.

Мне хотелось бы знать: родился ли этот полицейский комиссар от женщины, и не был ли его отец непристойным; не была ли его мать непристойной? И что если бы в то время, когда его отец занимался всеми видами непристойностей с его матерью, мои саньясины вошли в комнату, чтобы передать ему приглашение: «Вы приглашены на лекцию...».

Он говорит: «...внутри ашрама или снаружи ашрама». Вся Индия непристойна. Их письмена непристойны. Он должен отправиться в какую-нибудь библиотеку и просто заглянуть в Шивапураны — он обнаружит, что такое непристойность. А Шива — это один из богов индуизма.

И эти люди собрались учить меня? Нет ничего непристойного в мире, все естественно. Это ваша интерпретация. Да, я еще мог бы понять, если бы он говорил: «Они не должны предаваться какому-нибудь поведению, которое непристойно снаружи ашрама». Меня не интересует то, что снаружи ашрама. Это их индивидуальная ответственность, что им делать или не делать.

Придется полицейскому комиссару и его полиции отправиться в суд и получить четкое определение непристойности. До сих пор во всем мире не было суда, способного решить, что является непристойным, а что нет. Но, я думаю, вам достался полицейский комиссар, который знает, что такое непристойность. Мы бы хотели увидеть его, пусть покажет небольшой пример своей непристойности — мы тоже смогли бы понять, что такое непристойное поведение, и не делать этого снаружи ашрама.

Двенадцатое: полицейские офицеры должны иметь право посещать ашрам в любое время дня и ночи. Их законные распоряжения должны исполняться неукоснительно.

А моим саньясинам тоже позволено входить в ваши дома в любое время дня и ночи? Нет нормального человека, который бы просил, чтобы полицейских офицеров пускали ночью. Для чего? Мы не нуждаемся в них даже днем! Их лица, их мундиры, их тугодумие — что нам делать с ними? Нет, это храм Божий, и вам придется действовать согласно нашим указаниям. Вы не можете приказывать нам, ведь мы не совершали никакого преступления. Если бы мы убивали людей, разумеется, было бы законным требовать для вас разрешения на вход в помещение.

Вы видели, что произошло в гурудваре Амритсара. В течение трехсот лет британцы были более разумны: они никогда не вступали в храм сикхов. Храм следует уважать.

Это наш храм. Вы хотите еще один Амритсар? Тогда, конечно, нам понадобится десять тысяч лицензий на пулеметы. Естественно, они будут законными. Но если полиция ведет себя таким образом, то я не гандист. Я не верю в насилие, но я также не верю в того, кто применяет насилие к моим людям.

Мы люди ненасильственные. Нам не нужна никакая полиция. И нет необходимости им входить на территорию ашрама без разрешения и вести себя как в своих собственных храмах. Они могут подойти к воротам, но не дальше. По другую сторону — то, что принадлежит Богу и не входит в компетенцию полицейского комиссара.

Любовь ничем не владеет... Мы верим в любовь, мы не верим в пулеметы. Но если вы вынуждаете нас, мы сами добьемся уничтожения вашей конституции, вашей демократии, вашего престижа во всем мире.

И не хочет, чтобы кто-нибудь владел ею.

Ибо любовь довольствуется любовью.

Если ты любишь, не говори: «Бог — в моем сердце», — потому что это может стать вашим эго. Потому Альмустафа говорит: скажи лучше: «Я — в сердце Божием».

Он усовершенствовал первое утверждение, но и второе утверждение, хотя оно и лучше, можно усовершенствовать. Я предлагаю, чтобы вы говорили: «Любовь есть, а меня нет».

И не думай, что ты можешь направлять пути любви, ибо если любовь сочтет тебя достойным, то она будет направлять твой путь.

Расслабьтесь и доверьтесь любви, и позвольте любви взять вас. Как каждая река движется к океану, каждый небольшой ручей любви, возникший из вашего сердца, движется ко всеобщему, к окончательному, к Богу.

У любви нет другого желания, кроме как обрести саму себя.

Но если ты любишь и нуждаешься в желаниях, пускай твоими будут желания...

Но если вы недостаточно сильны, чтобы всецело сдаться любви, и у вас есть также другие желания, тогда, говорит Альмустафа, по крайней мере, пусть будут такие желания:

Таять и походить на бегущий ручей, который напевает ночи свою мелодию.

Познавать боль от слишком сильной нежности.

Ранить себя собственным постижением любви; и истекать кровью добровольно и радостно.

Подниматься на заре с окрыленным сердцем и возносить благодарность за еще один день любви.

Отдыхать в полуденный час, размышляя о любовном экстазе.

Возвращаться вечером домой с благодарностью.

Если вам не удается отдаться всецело, тогда мало-помалу, шаг за шагом, двигайтесь к благодарности.

И засыпать с молитвой о возлюбленном в сердце своем и с песней хвалы на устах.

И не беспокойтесь ни о каких полицейских комиссарах!

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

8. ПУСТЬ БЛИЗОСТЬ ВАША НЕ БУДЕТ ЧРЕЗМЕРНОЙ.

12 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом вновь заговорила Альмитра: «Что скажешь ты о браке, Мастер?».

И отвечал он: «Вы родились вместе и вместе пребудете вечно.

Вы будете вместе, когда белые крылья смерти развеют ваши дни.

Вы будете вместе даже в безмолвной памяти Божией. Но пусть близость ваша не будет чрезмерной, и пусть ветры небесные пляшут между вами. Любите друг друга, но не превращайте любовь в оковы:

Пускай лучше она будет волнующимся морем между берегами ваших душ.

Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши. Давайте друг другу свой хлеб, но не ешьте от одного каравая. Пойте, танцуйте вместе и радуйтесь, но пусть каждый из вас будет одинок, как одиноки струны лютни, хотя они трепещут единой музыкой.

Отдайте ваши сердца, но не во владение друг другу. Ибо лишь рука Жизни может вместить ваши сердца. Стойте вместе, но не слишком близко друг к другу: Ибо колонны храма стоят порознь, И дуб и кипарис растут не в тени друг друга».

Альмустафа уже говорил о любви; теперь надлежит рассмотреть, очевидно, брак — но не тот брак, который знаете вы. Не тот брак, которому подчинился весь мир, потому что он не по любви. Он не коренится в любви; фактически, наоборот — это уловка хитрого общества, священников и политиков для того, чтобы обойти любовь.

Поэтому в прежние дни — а в древних восточных странах даже сегодня — существовали детские браки. Дети не знают ничего о жизни. Они не знают ничего о браке. В их невинности все культуры и цивилизации нашли хорошую возможность эксплуатировать их. Прежде чем любовь появляется в их сердцах, они попадают в крепостную зависимость.

Нынешний брак не только не за любовь, он против любви. Он так разрушителен, что невозможно найти ничего более разрушающего человеческий дух, человеческую радость, игривость, чувство юмора.

В детском браке детей, которых собираются поженить, даже не спрашивают. Спрашивают астрологов, спрашивают хиромантов, советуются с Ицзин, заглядывают в карты Таро. Решающий фактор не жизни детей, которых собираются поженить, решающий фактор — это родители обеих сторон. Любовь вообще не принимают во внимание. У них есть свои собственные соображения — семья, престиж семьи, их респектабельность в обществе, деньги, которые собираются передать родители девушки родителям юноши. Странно, что людей, которых собираются поженить, которым предстоит прожить долгую жизнь, исключили полностью. Это бизнес; все другое принято в расчет.

Например, королевские семьи позволяют своим детям состоять в браке только с другими королевскими семьями. Это политика — чистая политика. Просто взгляните на европейские королевские семьи: все они связаны, так или иначе, через брак. Это предотвращает конфликты, это предотвращает вторжение, — и это делает их крепче. Когда четыре или пять королевских семей связаны через своих детей, они в пять раз сильнее. И хоть это абсолютно противоречит психологии, противоречит находкам медицины, тем не менее, все продолжается так, будто в королевской крови есть еще какое-то особое качество, которого нет в крови человека из народа.

Здесь есть Турья. Ее муж, Вималкирти, тоже был одним из моих самых близких саньясинов. Он был правнуком германского императора; хотя империя и потеряна, но королевское достоинство остается.

Вималкирти был мятежным духом. Он женился по любви — Турья человек из народа. Вся семья была против этого, и не только его собственная семья, но и многие семьи в Европе, королевские семьи, — ведь это против их традиции. И, естественно, поскольку все они связаны, Вималкирти стал почти отверженным.

Если бы империя еще существовала, Вималкирти был бы императором Германии. Его мать — дочь королевы Греции. Она также сестра мужа английской королевы Елизаветы, принца Филиппа. У нее, очевидно, есть другие сестры, другие братья, которые вошли в другие королевские семьи. Все они были против, они упорно старались помешать Вималкирти жениться на Турье. Но он был человеком целостным и разумным; он не понимал суеверий. Если бы взяли несколько образцов крови, то не нашлось бы эксперта, который сумел бы обнаружить среди них королевскую кровь. Кровь есть кровь.

А когда Вималкирти и Турья пришли сюда, это был, в самом деле, скандальный случай — правнук германского императора, из старейшей королевской семьи в Европе, станет саньясином и будет телохранителем нищего, вроде меня, у которого нет ничего своего собственного. Они были настолько взбешены, что когда королева Греции умирала, — а она стала королевской матерью, ведь у нее было столько детей, почти все королевские семьи породнились благодаря ее детям, — ее последними словами было: «Как угодно верните Вималкирти, Турью и их дочь, заберите их от этого опасного человека».

Но Вималкирти умер — из-за этой глупой идеи бракосочетания королевских семей. Так вы действительно вступаете в брак со своими сестрами, со своими братьями — все близко связаны. А чем ближе связь, тем более она опасна; так говорит современная наука, медицина, психология, химия. Браки должны заключаться между как можно более далекими людьми — тогда дети здоровее, умнее, красивее. В противном случае определенные болезни ходят по кругу в двенадцати или пятнадцати семьях.

Когда умер Вималкирти, мы подумали, что это была случайность, потому что он упражнялся, внезапно упал и потерял сознание. Все возможное было сделано, в лучшем госпитале... Здесь есть Зарин, моя саньясинка, — Вималкирти лечился у ее мужа, доктора Моди. Но все доктора пришли к заключению: «Мы бы могли продолжать поддерживать его на искусственном дыхании, но он фактически мертв. Это кровоизлияние в мозг, ничего не удастся сделать». Через четыре дня они настояли, ведь у них есть другие пациенты, и только одна аварийная комната для человека, который в коме: «Вималкирти мертв. В момент, когда вы уберете искусственное дыхание, вы увидите — это труп».

Однако я настоял, чтобы они, по крайней мере, позволили прибыть его матери и отцу, его братьям. Те приехали. Мать и брат пришли, и доктор сказал: «Это уже бессмысленно». И как только искусственное дыхание выключили, это был труп.

Отец опоздал — и это королевская семья, старик, который мог бы быть императором Германии! Его не волновала смерть, близкая смерть сына, будущее невестки и их ребенка — он отправился веселиться со своей подружкой. Он простой начальник почтового отделения, но королевская кровь и в почтмейстере...

Мы оказали Вималкирти наивысшие почести. Ему не посвятили бы столько любви, такого прекрасного празднования, даже если бы он был императором Германии, — и все же его мать, а позже отец рассердились на меня. Весь их гнев против Вималкирти обратился на меня. Они консультировались с юристами — нельзя ли привлечь меня к суду за смерть их сына. Им пришлось прекратить это, ведь они дали бы мне шанс доказать всему миру, что этот абсурд королевских браков должен быть запрещен.

Они перестали преследовать меня через суд, потому что Вималкирти умер от болезни, которую он унаследовал. Буквально через несколько дней его дядя умер точно так же — внезапная потеря сознания, кровоизлияние в мозг и конец. А позднее я узнал, что их дедушка тоже умер таким же образом. Без причины, не болея — просто из ниоткуда: кровоизлияние в мозг, и человека нет.

Они перестали судиться со мной, увидев ситуацию, которую я смог бы привести в суде: ваш отец не был моим саньясином, дядя Вималкирти не был моим саньясином. Лучше не судитесь со мной, а позаботьтесь о себе, потому что вы умрете таким же образом; это только вопрос времени, болезнь наследственная.

И все королевские семьи Европы унаследовали болезни. Только вдумайтесь: ни один человек из этих королевских семей не проявил никакой изобретательности, никакой одаренности. В чем причина? Они должны быть самыми разумными людьми в мире, однако, они самые отсталые. Это просто научный факт: не должно быть брака между близкими родственниками.

Если вы индиец, не вступайте в брак с индианкой; мусульманка лучше, христианка лучше. Если вы еврей, найдите индианку. И не беспокойтесь, ведь они тоже были близки в далеком прошлом. Теперь вы видите их отдельными, как видите отдельными ветви большого дерева — а небольшие ветки еще больше разнесены. Но как только вы пойдете глубже, вы обнаружите ствол — они все выходят из одного источника.

Мое видение таково: если человек хочет стать суперменом — пусть ищет, нет ли людей на Марсе или на какой-то другой планете. Брак между ними и людьми Земли создаст супермена. Его жизнь будет долгой, его здоровье будет великолепным. Его разум будет высочайшим. Но решают родители, советуясь с идиотами-астрологами; какое дело звездам до вас? Вы живете на такой маленькой планете, что звезды, может, даже и не знают о ней... они так далеко. Некоторые звезды настолько далеки, что они никогда не будут знать, что какие-то планеты, вроде Земли, вообще существовали.

У лучей света огромная скорость — предельная скорость. Когда Земли не было — ведь Земле только четыре миллиарда лет, — четыре миллиарда лет назад начали движение лучи от тысяч звезд — не ради Земли, это их естественное излучение. Но они так далеко... хотя скорость их лучей предельна — нет другой скорости, большей, чем эта; луч проходит сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду. Просто представьте себе одну минуту; вам придется увеличить число в шестьдесят раз. Представьте целый день; вам придется увеличить это число в двадцать четыре и еще в шестьдесят раз. Представьте себе целый год! Вам придется увеличить это число в триста шестьдесят пять раз.

У нас не было подходящего понятия, ведь мили не могут служить мерой: вам придется исписать целую книгу! Тысячи и тысячи нулей, просто чтобы сказать о ближайшей звезде. Ближайшая звезда присылает свои лучи за четыре года, поэтому там, где вы видите ее, помните — ее уже нет. Она находилась там четыре года назад. Поэтому ночью вы видите полную иллюзию — нет звезды там, где вы видите ее. Может быть, тысячу лет назад, миллион лет назад, четыре миллиона лет назад она была там. За это время она могла переместиться на миллионы миль...

А есть звезды еще более далекие, их лучи до сих пор не достигли Земли, и, быть может, ко времени, когда их лучи подойдут, ее здесь не будет вообще.

(Тут электричество погасло, и остановились аудио- и видеозапись. После нескольких мгновений молчания, Бхагван возобновляет разговор.) Возможно, кто-то пытается следить за нами — это похоже на полицейского комиссара, ведь, по его приказам, нам не дозволено делать перерывы в наших лекциях!

В этой огромной Вселенной Земля так мала, ничтожна. Даже по сравнению с Солнцем она очень маленькая, Солнце в тысячи раз больше, чем Земля, — а наше Солнце само по себе весьма посредственно. Есть солнца в тысячи раз большие, их вы видите как звезды. Они выглядят маленькими из-за того, что они так далеко. Такая небольшая Земля, а мы поделили ее на сотни мелких частей и сделали человека иностранцем для других людей.

Только посмотрите на всю эту глупость: до 1947 года некоторые люди, живущие в Пакистане, не были иностранцами — теперь они иностранцы. Люди, живущие в Бангладеш, не были иностранцами — теперь они иностранцы.

Политики не могут прожить, не создавая конфликты, борьбу, войну. Для этого и нужны все эти деления, и каждая часть пытается удержать своих людей внутри своего загона. Это и есть причина, почему вы не можете вступить в брак с мусульманской женщиной или мужчиной индуистом. Ваше общество возжаждет крови — один мужчина или одна женщина выходит из загона, это одним голосом меньше. Истина не в счет, как и благополучие человека. Все, что учитывается, это власть, — а власть нужна самым худшим людям.

Человек не может есть власть, не может пить власть — зачем столько усилий? Зачем он хочет быть наверху, контролировать все? Он страдает комплексом неполноценности. В глубине ему известно, что он никто, и он боится, что если не покажет себя чем-то особенным, необычайным, то перед людьми откроется его ничтожность, его заурядность.

Настоящая личность высшего порядка не имеет жажды власти. Жажда власти возникает от внутренней нищеты; страсть к деньгам — от внутренней нищеты. Родители не заинтересованы в радостной жизни своих детей, они заинтересованы в их богатстве, больших связях, потому что те связи, те контакты полезны в восхождении по лестнице власти.

Поэтому уже тысячи лет брак был одной из отвратительнейших вещей, изобретенных власть имущими людьми.

Альмустафа не ведет речь о браке, известном вам. Он не говорит даже о браке по любви — этом последнем достижении в развитых странах. Детские браки исчезли, и люди вступают в брак, когда влюбляются. Но любви они не знают; тайна любви абсолютно неведома для них. Фактически, они зовут любовью нечто другое. Они называют страсть любовью — ваши так называемые браки по любви — не что иное, как слепая страсть.

Любовь не бывает слепой. Из-за того, что существует путаница и не разграничены понятия, люди начали говорить о «слепой любви». Любовь дает вам кристальное зрение, свежие глаза. Страсть без сомнения слепа, ведь она биологична, у нее нет ничего общего с вашей духовностью.

Потом вновь заговорила Альмитра: «Что скажешь ты о браке, Мастер?».

Впервые она обращается к Альмустафе как к Мастеру... потому что время разлуки близится. А все, что он сказал о любви, может сказать только Мастер — тот, кто знает, тот, кто знает из своего собственного опыта.

И отвечал он: «Вы родились вместе...» Не поймите неверно это утверждение. Он не говорит, что каждый мужчина рождается одновременно с возможной женой где-то в другом месте. Он говорит нечто совершенно иное. Он говорит: Вы родились вместе. Вы рождены вместе в любви, ибо вы стали обновленными, вы стали свежими, вы стали молодыми, вы превратились в песню, вы превратились в танец, которого у вас никогда не было. И вместе вы пребудете вечно.

Если вы рождены из любви, если ваша совместность не от страсти, ваша любовь будет углубляться день ото дня. Страсть все уменьшается, ведь биологию не интересует, остаетесь ли вы вместе или нет. Она заинтересована в воспроизведении; для этого любви не нужно. Вы можете продолжать производить детей без всякой любви.

Я наблюдал все виды животных. Я жил в лесах, в горах, и меня всегда озадачивало: всякий раз как они занимались любовью, они выглядели очень печальными. Я никогда не встречал животных, занимающихся любовью радостно; будто какая-то неведомая сила принуждает их делать это. Это не их собственный выбор; это не их свобода, а их зависимость. Поэтому они грустны.

То же я видел и у человека. Встречали вы мужа и жену на улице? Вы можете не знать, что они муж и жена, но если оба они грустят — можете быть уверены, это так и есть.

Я путешествовал из Дели в Шринагар. В моем купе с воздушным кондиционером было только два места, и одно было резервировано для меня. Пришла пара, прекрасная женщина и молодой красивый мужчина. Оба они не могли разместиться в этом небольшом купе, так что он оставил женщину и ушел в другое купе. Но он приходил на каждой станции, принося конфеты, фрукты, цветы.

Я наблюдал всю сцену. Просто был свидетелем. Я спросил женщину: «Сколько вы были замужем?».

Она сказала: «Пожалуй, уже лет семь».

Я сказал: «Не лгите мне! Вы можете провести кого-то другого, но вам не удастся провести меня. Вы не замужем за ним».

Она была шокирована. От незнакомца, который не разговаривал, который просто наблюдал... Она сказала: «Как же вы узнали?».

Я сказал: «Здесь все просто. Если бы он был вашим мужем, он бы сразу исчез, и если бы возвратился на станции, где вы собрались сходить, то вам бы здорово повезло!».

Она сказала: «Вы не знаете меня, я не знаю вас. Но то, что вы говорите, верно. Это мой любовник. Он друг моего мужа».

Я сказал: «Тогда все верно».

Что же не так между мужьями и женами даже после брака по любви? Брак — не любовь, но каждый принимает его, как будто знает, что такое любовь. Это чистая страсть. Скоро вы уже сыты по горло друг другом. Биология обманула вас для воспроизводства, и скоро здесь не будет ничего нового — то же лицо, та же география, та же топография. Сколько раз вы все это исследовали? Весь мир печален из-за брака, и все же до сих пор не понимает причины.

Любовь — одно из самых непостижимых явлений. Об этой любви говорит Альмустафа.

Вы родились вместе в тот миг, когда любовь возникла в вас. Это было ваше настоящее рождение.

И вместе вы пребудете вечно, потому что это не страсть. Вам не может быть скучно, потому что это не страсть.

Раз вы произвели детей, биология оставила вас и перед вами открывается странная жизнь с посторонним человеком. Женщина не узнает вас, мужчина не узнает вас. Вам остается только ссориться, придираться, изводить друг друга. Это не любовь.

Любовь — это цветение медитации.

Медитация приносит много сокровищ, но, пожалуй, любовь — это самая замечательная роза, растущая на кусте медитации.

Вы будете вместе, когда белые крылья смерти развеют ваши дни.

Вы будете вместе даже в безмолвной памяти Божией.

Но пусть близость ваша...

Запомните эти утверждения: пусть близость ваша не будет чрезмерной. Будьте вместе, но не пытайтесь доминировать, не пытайтесь владеть и не разрушайте индивидуальность другого. А это делается повсюду.

Почему должна женщина брать фамилию мужчины? У нее есть собственная фамилия, у нее есть своя индивидуальность. Только представьте: мужчина, берущий фамилию женщины, — нет, мужчина не готов к этому. Но вы разрушили женщину, ведь она хрупка, нежна, покорна.

Почему должна женщина идти в дом мужчины? Почему мужчина должен идти в дом женщины? Время от времени случается так, что мужчина приходит, потому что он женился на женщине с условием, что будет жить в ее доме; из-за отца женщины, у которого нет сына, присматривать за собственностью, имуществом. Но вы замечали? — всякий раз как мужчина идет жить в дом своей жены, его осуждают все. Над ним потешаются, как будто он потерял свое мужское достоинство... но никто не смеется над женщиной.

Фактически, мужчине более пристало идти в дом женщины. Она более слабая. Забирать ее из сада, где она выросла, вырывать ее с корнем, — это начало разрушения. Ей никогда не удастся быть индивидуальностью в доме мужчины. Она станет просто рабыней — разукорененной, разъединенной со всеми. Просто как прислуга. И так с ней обращались всегда и везде в мире.

Мое предложение таково: в момент, когда мужчина и женщина решили жить совместно, у них должен быть свой собственный дом. Никому не следует идти в чей-то дом, ведь всякий, кто идет в чей-то дом, становится невольником. А невольники не бывают радостными. Они лишились своей целостности, своей индивидуальности. Они продали себя.

Но когда вы живете вместе, пусть близость ваша... Муж приходит домой поздно; нет нужды, нет необходимости для жены расследовать, где он был, почему он опаздывает. У него есть свое собственное пространство, он свободная индивидуальность. Две свободные индивидуальности живут совместно, и никто не покушается на пространство другого. Если жена приходит позже, нет нужды спрашивать: «Где ты была?» Кто вы такой? У нее есть свое собственное пространство, своя собственная свобода.

Однако это происходит каждый день в каждом доме. Они сражаются из-за незначительных вещей, но глубинная проблема в том, что они не готовы позволить другому иметь свое собственное пространство.

Вкусы различны. Вашему мужу может нравиться что-то, а вам нет. Это не означает, что в этом начало сражения, что если вы муж и жена, то и ваши вкусы должны совпадать. А все эти вопросы... Каждый муж по дороге домой обдумывает: «О чем она будет спрашивать? Как мне ответить?» А женщина знает, о чем ей спросить, что он ответит и что все те ответы фальшивы, вымышлены — он обманывает ее.

Что это за любовь, которая всегда подозрительна, всегда напугана ревностью? Если жена видит вас с какой-то другой женщиной — просто смеющимся, беседующим, — этого довольно, чтобы испортить всю ночь. Вы будете злиться: из-за легкого смеха — это уж слишком. Если муж видит жену с другим мужчиной, и она кажется более радостной, более счастливой, — этого довольно, чтобы поднять скандал.

Люди не догадываются, что, и понятия не имеют о любви. Любовь никогда не подозрительна, любовь никогда не ревнива. Любовь никогда не препятствует свободе другого. Любовь ничего не навязывает другому. Любовь дает свободу, а свобода возможна, только если есть пространство в вашей близости.

В этом красота Халиля Джебрана, потрясающее прозрение. Любовь будет счастлива, увидеть женщину счастливой с кем-то, ведь любовь желает женщине счастья. Любовь желает мужу радости. Если он просто беседует с какой-то женщиной и радуется, жена будет счастлива, нет и речи о ссоре.

Они вместе, чтобы сделать свои жизни счастливее; однако происходит прямо противоположное. Как будто жены и мужья находятся вместе для того, чтобы сделать друг другу жизнь несчастной, разрушить ее. Причина в том, что они не понимают даже смысла любви.

Но пусть близость ваша не будет чрезмерной... В этом нет противоречия. Чем больше пространства вы дадите друг другу, тем больше вы вместе. Чем больше свободы вы позволите друг другу, тем более вы близки. Не близкие враги, а близкие друзья.

И пусть ветры небесные пляшут между вами.

Это фундаментальный закон существования: чересчур тесная жизнь, без пространства для свободы, разрушает цветок любви. Вы раздавили его, вы не предоставили ему пространства для роста.

Как раз недавно ученые сделали открытие о животных: территориальный императив. Вы, очевидно, видели собак, задирающих ногу на столб, — думаете, бесполезно? Отнюдь, это они чертят границу: «Это моя территория». Запах их мочи будет запрещать другой собаке войти. Если другая собака пройдет совсем рядом с границей, то собака-хозяин не обратит никакого внимания. Но лишь одним шагом больше — и начнется сражение.

Все животные на воле поступают одинаково. Даже лев, если вы не переходите его границу, не будет нападать на вас, — вы джентльмен. Но если вы пересечете его границу, тогда, кем бы вы ни были, он убьет вас.

Нам еще предстоит открыть территориальный императив человеческих существ. Вы, конечно, ощущали его, но он все еще не получил научного обоснования. Местный поезд в городе вроде Бомбея так переполнен — все люди стоят, очень немногие находят сиденья. Но посмотрите на людей, которые стоят: хоть они и очень близко, они стараются всеми силами не касаться друг друга. Как только мир становится переполненным, все больше и больше людей сходят с ума, совершают самоубийства, убийства — по той простой причине, что у них нет никакого пространства для себя.

По крайней мере, любящие должны чувствовать, что жене необходимо свое собственное пространство, так же как и муж нуждается в собственном пространстве.

Одна из моих наиболее любимых книг — Акхари Кавита, «Последняя Поэма» Рабиндраната Тагора. Это не стихи, это новелла — но очень необычная новелла, очень глубокая.

Молодая женщина и мужчина влюбляются, и как только это случилось, тотчас же хотят пожениться. Женщина говорит: «Только при одном условии...» Она очень культурная, очень искушенная, очень богатая. Мужчина сказал: «Любое условие принимаю, я не могу жить без тебя».

Она сказала: «Сначала выслушай условие, потом обдумай его, это необычное условие. Условие таково: мы не будем жить в одном доме. У меня есть обширная земля, прекрасное озеро, окруженное красивыми деревьями, садами и лужайками, — я сделаю дом для тебя на другой стороне, прямо напротив того места, где я живу».

Он сказал: «Тогда какой смысл в браке?».

Она сказала: «Брак — это разрушение друг друга. Я даю тебе твоё пространство, у меня есть свое собственное пространство. Время от времени, катаясь на лодке по озеру, мы можем встречаться — случайно. Или иногда я смогу пригласить тебя на чай к себе, или ты пригласишь меня».

Мужчина сказал: «Эта идея просто нелепа».

Женщина сказала: «Тогда забудь совсем о браке. Только эта идея правильна — только так может наша любовь, продолжать расти, потому что мы всегда будем свежими и новыми. Мы никогда не примем друг друга как само собой разумеющееся. Я имею полное право отказаться от твоего приглашения, как и у тебя есть все права отказаться от моего приглашения; наши свободы нерушимы. Между этими двумя свободами растет прекрасное явление — любовь».

Разумеется, мужчина не сумел понять и отбросил идею. Но у Рабиндраната то же понимание, что и у Халиля Джебрана, они и писали почти в одно и то же время.

Если такое возможно — иметь и пространство, и близость обоих, — тогда ветры небесные пляшут меж вами.

Любите друг друга, но не превращайте любовь в оковы. Она должна быть свободным даром, отданным или полученным, но не должна быть требованием. Иначе очень скоро вы будете еще вместе, но так же далеки друг от друга, как звезды. Понимание не соединит вас, вы не оставили пространства даже для моста.

Пускай лучше она будет волнующимся морем между берегами ваших душ.

Не делайте ее чем-то неподвижным. Не превращайте ее в рутину.

Пускай лучше она будет волнующимся морем между берегами ваших душ. Если свобода и любовь одновременно смогут быть вашими, вы не нуждаетесь больше ни в чем. Вы получили то, ради чего вам дана жизнь.

Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши.

Он просто старается заставить вас понять как эти противоречивые вещи — пространство и близость — возможны: Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши. Различие совсем неуловимо, но поистине прекрасно.

Давайте друг другу свой хлеб, но не ешьте от одного каравая.

Пойте, танцуйте вместе и радуйтесь, но пусть каждый из вас будет одинок.

Не притесняйте другого никоим образом.

Как одиноки струны лютни, хотя они трепещут одной музыкой. Струны лютни одиноки, но они трепещут одной музыкой. Разделение, пространство — в индивидуальности струн. А встреча, растворение, слияние — в музыке.

Та музыка есть любовь.

Отдайте ваши сердца, но не во владение друг другу. Отдача велика. Любовь отдает безусловно, но она не отдает своего сердца во владение другого.

Ибо лишь рука Жизни может вместить ваши сердца.

Стойте вместе, но не слишком близко друг к другу... Нужно быть очень, очень бдительным. Стоять рядом, но не разрушая другого, не слишком близко — оставив пространство. И колонны храма стоят порознь...

Взгляните на эти колонны. Они стоят порознь, и тем не менее поддерживают одну и ту же кровлю.

И дуб и кипарис растут не в тени друг друга.

Так много пространства необходимо, чтобы другой не был у вас в тени.

Иначе роста не будет.

Почему люди, которые любят, постоянно сердиты, печальны? — потому что не происходит их собственного роста. Один из двоих занял все небо и не оставил даже маленького пространства солнцу, ветру, дождю для другого. Это не любовь, это собственничество, имущество.

Любви хотелось бы, чтобы вы росли с одной скоростью, к одной высоте, чтобы вы вместе танцевали на солнце, ветре, дожде. Ваша близость должна быть искусством. Любовь есть величайшее искусство существования.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

9. ВАШИ ДЕТИ НЕ ДЕТИ ВАМ.

12 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просила женщина, державшая ребенка на руках: «Скажи - нам о Детях».

И он сказал:

«Ваши дети — не дети вам. Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе. Они приходят благодаря вам, но не от вас, И хотя они с вами, они не принадлежат вам. Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли, Ибо у них есть свои мысли.

Вы можете дать пристанище их телам, но не их душам, Ибо их души обитают в доме завтрашнего дня, где вы не можете побывать даже в мечтах.

Вы можете стараться походить на них, но не стремитесь сделать их похожими на себя.

Ибо жизнь не идет вспять и не задерживается на вчерашнем дне.

Вы — луки, из которых ваши дети, как живые стрелы, посланы вперед.

Стрелок видит цель на пути бесконечности и сгибает вас Своей силой, чтобы стрелы летели быстро и далеко.

Пусть ваш изгиб в руке стрелка станет вам радостью;

Ибо как любит Он летящую стрелу, так любит Он и лук, остающийся на месте».

Почти невозможно найти книгу, сравнимую с «Пророком» Халиля Джебрана, — по той простой причине, что она обладает потрясающей внутренней согласованностью: сначала он говорит о любви, затем он говорит о браке, а потом он говорит о детях. Так же течет река жизни: от любви — к браку, к детям.

И просила женщина, державшая ребенка на руках: «Скажи нам о Детях».

Прежде чем я начну свои размышления о Халиле Джебране, еще одну деталь нужно отметить: все эти три вопроса исходили от женщин. Мужчины тоже задают вопросы, но они всегда абстрактны: о Боге — что за черт этот парень? — да просто выдумка мужского ума, ничего больше; это не подлинный вопрос — насчет небес, ада и тысяч других вещей, — все это абстрактно. Это не касается вашей жизни никак. Вы сумеете прекрасно прожить и без Бога. Фактически, вы и живете прекрасно, есть Бог или нет — вам безразлично.

Я видел теистов, и я видел атеистов. Если вы разговариваете с ними, их идеи диаметрально противоположны, но если вы посмотрите на их жизнь — это одно и то же. Их настоящие проблемы вы сможете увидеть, наблюдая их жизнь: любовь, брак, дети. Но в своих книгах, в своих философиях они говорят о вещах, которые не имеют никакого значения.

Вы видите разницу? Женщина более реалистична, более прагматична, более земная. У нее есть корни. Ее вопросы не просто игры и головоломки из пустых слов. И столетиями женщине не позволяли даже спрашивать. Это из-за того, что умы людей наполнены отбросами всех видов, их жизни пусты. Они не знают ничего о реальных проблемах, которые необходимо проживать каждый миг, от колыбели до могилы.

Один великий философ Индии, современный человек, доктор Ранаде, был самым уважаемым и самым знающим ученым, логиком; он был профессором философии Аллахабадского университета. В те дни философское отделение Аллахабадского университета стало самым известным отделением философии в Индии, а в Индии около тысячи университетов.

Я видел его всего за несколько дней перед тем, как он умер. Он был совсем старым, отошел от дел, но все же люди обычно приходили к нему отовсюду — не только из этой страны, но и со всего мира — задать вопросы, выяснить что-нибудь.

Я сидел с ним. Он сказал мне: «Что у вас за вопросы?».

Я сказал: «Не знаю».

— Тогда зачем вы пришли ко мне?

Я сказал: «Просто посмотреть на вас и на людей, которые непрерывно идут к вам с утра до вечера».

Я наблюдал за ним около шести часов, и все люди, которые приходили, шли с абстрактными вопросами: «Существует ли Бог? Действительно ли есть душа? Есть ли жизнь за смертью?» И он отвечал им.

Через шесть часов я сказал ему: «Вы стары, а я слишком молод; мне не подобает говорить такое, скорее всего мы не увидим друг друга снова; простите меня, если это обидит вас, — вы бесполезно растратили всю вашу жизнь. За эти шесть часов я увидел, как вы растратили ее. Я не услышал ни одного вопроса и ни одного ответа, который действительно относится к жизни. Эти люди пришли из далеких мест, а вы прожили долгую жизнь, однако что касается меня... не думайте, что я не почтителен к вам, я потому и говорю это, что уважаю вас. Каким бы кратким ни было оставшееся у вас время, не расточайте его. Хоть на закате своей жизни исследуйте что-нибудь подлинное».

Он был шокирован, потому что никто никогда не говорил ему такого. Но он был искренним человеком. Он сказал: «Я стар, а вы молоды, но правы вы».

Настоящий вопрос не в том, существует ли жизнь после смерти; настоящий вопрос в том, живы ли вы до смерти.

Настоящий вопрос не в том, является ли Бог любовью — справедливой, совершенной, сострадательной. Настоящий вопрос в том, известно ли вам, что такое любовь? Известно ли вам, что такое справедливость? Известно ли вам, что такое сострадание? Действительно ли вы жили и испытали все эти сокровища существования?

Настоящий вопрос не в том, существует душа или нет. Настоящий вопрос таков: входили вы когда-либо в себя, чтобы увидеть — есть ли там какая-нибудь внутренняя реальность, или вы просто сосуд без всякого содержимого?

Халиль Джебран — не абстрактный философ. Люди, которые так сильно заинтересованы в абстрактном, на самом деле убегают от реальных проблем жизни. Это трусы, а не философы. Но эти трусы доминируют в мышлении всего мира.

Все те вопросы задавали женщины. А там была большая толпа людей — были ученые люди, были священники, были философы. Но когда они спрашивали, Альмустафа — представляющий Халиля Джебрана — не отвечал им. Спрашивающий может быть идиотом, и вы вовсе не обязаны отвечать на его глупые вопросы.

Но когда Альмитра вышла из храма, Альмустафа начал отвечать так, как, наверное, еще никто никогда не отвечал.

Если вы спросите великих философов, вроде Мартина Хайдеггера, Жана Поля Сартра или Эммануила Канта, о детях, они рассмеются. Они скажут: «Мы философы, и нас не интересует обыденное. Дети? — и это философский вопрос? Брак? — и это философский вопрос?» Ну-ка, просмотрите содержимое великих философских трактатов мира — вы не обнаружите там ни любви, ни брака, ни детей.

Но я говорю вам: все те великие трактаты — просто бегство от реальностей жизни. Эммануил Кант заинтересован в существовании Бога, но не способен любить никого.

Он не был другом никому — что за пустяковые вещи! Эти люди — великие философы... Но я повторяю снова: они трусы.

Женщина спросила Эммануила Канта... Она ждала уже долго, ведь это не свойственно женскому сердцу — проявлять инициативу; это выглядит неподобающе. Но жизнь коротка, и нет сил, ждать слишком долго. А юность еще короче, и красота — цветок, который расцветает утром и вянет вечером. В конце концов, женщина — вопреки женской природе, вопреки себе — обратилась к Эммануилу Канту: «Я люблю тебя. Любишь ли меня ты? Просто короткое «да», и я смогу ждать всю жизнь».

Однако Эммануил Кант не мог сказать «да». Он сказал: «Сперва я должен обдумать это». Это заняло у него три года — нужно было проконсультироваться во всех книгах разных народов, стран, разных веков, собрать данные о браке — за и против. И он был сильно озадачен, ибо все они находились в равновесии. Там были причины, благоприятствующие браку, и были причины против брака, и их вес был одинаков.

Его слуга — он жил со слугой всю жизнь — наблюдал за ним все эти три года. Он сказал: «Послушайте меня: я не философ, я бедный человек, ваш слуга, и это совсем не мое дело, но это уже слишком. Я боролся с искушением сказать что-то вам, но сегодня я решил высказать это. Когда вы уходили в университет, я заглядывал в ваши записи — за и против брака. Они равны; выходит, вы не можете принять никакого решения. Всего одну вещь я хочу сказать вам: вы не испытывали любви. А все эти аргументы бессильны, они не могут дать вам никакого переживания. Мой скромный совет таков: если обе стороны уравновешены и решение затруднительно, всегда решайте в пользу «да», потому что это открывает дверь к переживанию. «Нет» будет закрывать дверь к переживанию».

Эммануил Кант был потрясен: такая мысль еще никогда не приходила ему в голову. Он бросился к двери женщины, постучался. Дверь открыл старик. Философ представился: «Я — Эммануил Кант; а вы, наверное, отец женщины? Я пришел сказать — «да»».

Старик произнес: «Слишком поздно. Она уже замужем, и у нее двое детей. Идите, постучитесь в какую-нибудь другую дверь».

Однако Кант был так труслив, что у него так и не набралось смелости обратиться еще к одной женщине. Вся его великая философия... и то же самое происходит со всеми другими философами. Но никто не заглядывал в психологию — почему они заинтересованы в нелепых, бессмысленных вопросах, а не в реальных проблемах жизни? Потому что реальные проблемы нуждаются в отваге.

Мир не знал ни одной женщины, которая была бы великим философом. И как может женщина быть великим философом? Она просит: Скажи нам о детях... она хочет узнать о браке, о любви. Женщина обладает несомненной достоверностью просто потому, что весь ее интерес сосредоточен на небольших делах жизни, сокровенных делах жизни, — на делах, с которыми ей приходится сталкиваться каждое мгновение.

Увы, это великая потеря. Мир полон глупых философий, коренящихся в страхе и трусости. Человечество обрело бы неоценимую помощь, если бы к женщине прислушались, если бы ее вопросы уважали и отвечали не просто из головы, но сердцем.

Мужскому вопросу сердце не нужно. Каким образом Бог или жизнь по ту сторону смерти связаны с вашим сердцем? Все это — мысли в голове.

Запомните: «Пророк» Халиля Джебрана, открывает совершенно новое измерение философии, с доверием и уважением к мелочам жизни — потому что жизнь соткана из мелочей, и если вам не под силу разрешить их, забудьте совсем о великих проблемах. Как вы сможете решать их? Вы спрашиваете о них потому, что не хотите и знать о реальных, практических проблемах жизни.

И он сказал... Слушайте очень внимательно, потому что существует совсем немного утверждений во всей мировой литературе, в которых есть такая красота, такая истина, такая искренность:

Ваши дети — не дети вам.

Ребенок не вещь. Вы не можете владеть ребенком. Говорить: «Это мой ребенок» — значит, отстаивать свое невежество.

Жизнью невозможно завладеть. Она может быть в ваших раскрытых руках, но в тот самый миг, когда ваши руки сжались в кулаки, жизнь вырывается из них. Почти все родители в мире разрушали своих детей, потому что претендовали на право собственности. Владеть ребенком? Вы не в силах создать жизнь, как можете вы владеть ею? Это дар от изобилия сущего, будьте благодарны, что вы избраны в качестве средства.

Ребенок приходит благодаря вам, но это не означает, что он принадлежит вам. Вы — не больше чем проход. Если бы родители запомнили эту небольшую и простую истину, мир был бы совершенно другим. Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе. Это вечная жизнь — текущая через горы, через леса, через равнины. Ребенок, который пришел благодаря вам, приходит благодаря многим другим людям прежде вас. Вечность у него позади, и вечность впереди него. Он побывал во многих жилищах, во многих городах, во многих удивительных местах. Среди тех миллионов средств — и вы одно. Будьте скромны и будьте почтительны к ребенку. До сих пор в мире не было общества, почтительного к детям. Все уважение старшим, все уважение старым, почти умершим. Все уважение кладбищам — и нет уважения колыбелям. А ребенок — это чистейшая жизнь, незамутненная. Альмустафа прав, когда говорит: Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе.

Они приходят благодаря вам, но не от вас... Они пришли от самого начала. И хотя они с вами, они не принадлежат вам.

Эти небольшие изречения потрясающе многозначительны, если вы понимаете, что ребенок — это тоска жизни по самой себе. Это означает, что ребенок ближе к истинному истоку жизни, чем самый старый человек. Старый человек ближе к смерти... Но удивительно — смерти поклонялись, уважали, а жизнь разрушали, уничтожали всеми возможными способами.

Если вы знаете, что они пришли от вас, но не принадлежат вам, тогда родитель не будет навязывать свою религию, свою политику, свои идеи невинному ребенку. Он приходит как чистый лист — ничто не записано на нем — а родители так торопятся сделать его христианином, сделать его индуистом, сделать его буддистом.

Я вспоминаю свое детство. Мои родители, естественно, хотели, чтобы я был с ними, когда они шли в храм той религии, к которой принадлежали; но я был немножко безумным с самого начала. Я говорил им: «Это ваша религия, это ваш храм. У вас должно быть немного больше терпения. Дайте мне время. Я найду свою религию, свой храм».

Они говорили: «Что за ерунду ты говоришь? Каждый ребенок принадлежит религии, в которой рожден».

Я говорил: «Любой другой ребенок может принадлежать, может не принадлежать — это их дело. Что же касается меня, то я не принадлежу ни к какой религии. Я даже не искал ее. Позвольте и помогите мне стать на свои собственные ноги. Не калечьте меня. Не разрушайте меня. Если истина есть, я найду ее; но она не может быть заимствована — вы не в силах дать ее мне».

Конечно, они не были счастливы. Я никогда не писал вместе с моим именем название религии. Хорошо, что я пошел в школу немного позже, чем другие дети; это случилось из-за того, что у дедушки была только одна дочь — моя мать. Жил он в далекой деревне, где люди не видали железнодорожного поезда, автомобиля, автобуса, — туда не было дороги.

Он просил моего отца: «Я совсем одинок с тех пор, как ты взял мою дочь в жены. Пусть твой первый ребенок побудет с нами. Все опустело для нас, радость нашей жизни померкла».

А моей матери было только семь лет, когда она вышла замуж. Вот какие вещи бывали в Индии — и до сих пор случаются в деревнях.

Старики сказали: «Наша дочь была нашей радостью, она была нашей песней. Она была нашей жизнью... она так молода. Она, наверное, не в состоянии как следует позаботиться о ребенке. Пусть ребенок растет у нас, а позже, конечно, вы заберете его обратно. У вас будет еще много детей...».

Это было великое благословение для меня, потому что мать моего отца умерла, когда он женился; ему тогда было только десять лет. Когда я родился, ему было двадцать лет, а моей матери семнадцать. И они сами понятия не имели, как растить ребенка. Так что мне здорово повезло. Я рос у дедушки и бабушки, родителей моей матери. Но там не было и школы — мне повезло во всем: там не было храма, там не было священника. Я рос почти как дикий ребенок, и я остался диким ребенком до сих пор.

Мой дедушка по матери умер, когда мне было семь лет. Этого было достаточно, чтобы сформировать собственные идеи, поэтому, когда я вернулся к родителям, мы были чужими. Я никогда не знал мою мать как мою. Я знал мою бабушку.

Первые семь лет — самые важные в жизни, потому что они дают основу. Поэтому когда мой отец привел меня в школу и заполнял анкету, где от него требовалось написать, к какой религии я принадлежу, я остановил его.

Я сказал: «Напиши внизу так: пока что он не принадлежит ни к какой религии. Он будет искать, он постарается найти».

Мой отец сказал: «Но это будет выглядеть очень странно».

Я сказал: «Нет, истина, какой бы странной она ни была, никогда на самом деле не странная. А ложь, какой бы знакомой ни была, никогда не знакома. Она не существует вообще».

И это оказывалось проблемой каждый раз, когда я переходил из одной школы в другую, из колледжа в университет, — повсюду. Считается само собой разумеющимся, что каждый рожден в какой-то религии; но это же абсолютная глупость. Как можно быть рожденным в религии? Вы можете родиться у отца, доктора, — вы же не стали доктором из-за того, что появились на свет у доктора. Ваши отец и мать, оба могут быть докторами - это тоже не имеет значения. Если вы хотите быть доктором, вам предстоит пройти через все образование, экзамены — только тогда вы сможете стать доктором.

Что касается вещей обыкновенных, вы знаете прекрасно: ребенок не рождается доктором, не рождается профессором, не рождается ученым. Как же может он родиться мистиком?

Заполнение анкет всегда создавало проблемы. Секретарь обычно говорил: «Анкета должна быть заполнена вся. Вы пропустили одну графу».

Я говорил: «Я вынужден пропускать ее, поскольку еще не знаю своей религии». И меня отправляли снова и снова к директорам: «Что делать с этим мальчиком? Он говорит, что еще не нашел свою религию, но положение таково, что анкета должна быть совершенно заполненной. Ничто не должно быть пропущено».

Я говорил: «Вы можете отвергать мою анкету, вы можете отказаться принимать меня в ваш институт, но я не могу лгать. У меня нет религии».

Они уговаривали меня. Они ласково уговаривали: «Это же просто анкета. У вашего отца должна быть религия».

Я говорил: «Эта анкета относится ко мне, не к моему отцу. Что касается моего отца, я помещаю его религию вместе с его именем. Но у меня нет никакой религии».

Им приходилось принимать это. Я говорил: «Фактически, вам следовало бы отменить такой тип анкет, где требуется религия».

Даже когда я закончил университет... Министр образования прекрасно знал меня, потому что он был проректором, а я бывал в его университете много раз на конкурсных дискуссиях. Я забирал все их грамоты и кубки, так что он был хорошо знаком со мной.

Существовало положение, по которому вы должны выиграть грамоту в течение трех лет подряд, и тогда она становится вашей. В противном случае вы храните ее один год и возвращаете на следующий, когда снова проводится дискуссия. Но я все время побеждал. Он говорил мне: «Вы необычный человек. Эти грамоты, эти кубки оставались у нас с тех пор, как университет был основан — пятьдесят лет назад, — потому что никому не удавалось побеждать три года подряд. И вот мы обеспокоены: каждый год мы вынуждены приобретать новую грамоту, новый кубок, и мы уже знаем, что если вы появитесь снова...».

Он стал министром образования, поэтому я пошел прямо к нему. Я сказал: «Я сдал свой кандидатский экзамен, я превзошел всех в университете, и теперь я хочу быть назначенным немедленно в любой университет, который вы сочтете подходящим».

Он сказал: «Так не делается. Сначала заполните анкету». И снова та же проблема: «Какова ваша религия?».

Я сказал: «Что общего у религии с моей квалификацией преподавателя? У меня нет никакой религии. А если вы отказываете мне, я собираю свою первую пресс-конференцию».

Он сказал: «Не делайте ничего такого. Просто напишите что угодно, любую религию. Напишите это так, чтобы никому не удалось прочесть этого. Но анкета должна быть заполненной».

Я сказал: «Я не могу этого сделать».

С той поры, как я впервые поступил в школу, эта строка в моих анкетах оставалась пустой. Она до сих пор пуста. Я нашел религиозность, но я не нашел никакой религии. И я безмерно счастлив, что никому не удалось навязать мне свою идею, своего бога, свою концепцию сущего.

Каждый ребенок по праву рождения не должен быть искажен и обусловлен своими родителями, ибо самое основное право каждого — это поиск, исследование, паломничество.

И хотя они с вами, они не принадлежат вам.

Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли... А делается как раз противоположное.

Вы помните своих родителей? Были они заинтересованы в том, чтобы отдать вам свою любовь безоговорочно? Или они стремились воспользоваться любовью для заражения вашего ума своей религией, своей политической идеологией, своей национальностью? Как же иначе человечество могло так разделиться? Кто повинен в этом? Зачем должно быть так много наций? Зачем должно быть так много религий?

Человечество одно. Истина одна. Но людям не позволялось искать свое подлинное лицо. Им выдавались маски, и люди всю жизнь верили, что это и есть их подлинное лицо.

Как вы узнаете, что вы христианин? Вы никогда не были с Христом. Вам не предоставлялось выбора, благоприятной возможности выбирать, нравится ли вам любить Христа, Гаутаму Будду, Махавиру, Лао-цзы или Заратустру.

Ваша религия — это ваше рабство. Это ваша тюрьма. Ваше христианство, ваш индуизм, ваш ислам, ваш джайнизм — все это цепи, которые вы не в силах увидеть, поскольку они не сковывают ваше тело, они сковывают саму вашу душу. Любой человек, который воспринял идеологию от других, продал себя. Он раб, несмотря на то, что с каждой кафедры в каждой стране утверждается, что рабство исчезло.

Я говорю, что это не верно. Да, рабство изменило свою форму; оно сделалось более опасным. Если вы надеваете на меня наручники, то все же мой дух свободен; если вы сковываете цепями мои ноги, мой дух свободен. Вы можете уничтожить мое тело; однако мой дух свободен. Но загрязнять ваш ум индуизмом, буддизмом, исламом, христианством — это сковывать невидимыми цепями сам ваш дух. Это и есть настоящее преступление, и все родители мира до сих пор ответственны за него.

Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли, Ибо у них есть свои мысли.

Их мысли еще не созрели, они пока в форме зерна. Это все еще только возможности, но получив свободу и любовь, они станут реальными, они будут актуализированы. А когда ваша собственная мысль становится реальностью, это приносит такую радость вашему существу, такое осуществление, такое блаженство, о каком вы не в силах и мечтать. У вас не могло быть никакого представления об этом, постичь это — за пределами способности вашего ума, ибо оно созревает в вашем сердце, оно расцветает в вашем сердце.

Вы можете дать пристанище их телам, но не душам...

С лучшими намерениями все родители убивают своих собственных детей. Вы видите, как по всей земле ходят только мертвые люди, которые лишились своих душ даже прежде, чем получили хоть какое-то представление, что это такое.

Ибо их души обитают в доме завтрашнего дня, где вы не можете побывать даже в мечтах.

Вы принадлежите прошлому; ваши дни окончены. Родители не могут представить себе будущего — но дети не собираются жить в прошлом, так что не обременяйте их вашими мертвыми писаниями. У них будут свои собственные писания, у них будут свои собственные святые. У них будут свои Будды, у них будут свои Христы. Зачем взваливать на них прошлое? Для них открыто будущее.

И если вы любите ваших детей, вы должны убрать свои руки. Помогите им стать крепкими, помогите им быть способными продолжить поиск неведомого, но не давайте им своих идей; они абсолютно бесполезны. Из-за них они упустят свою собственную судьбу — вы отвлекаете их.

Просто понаблюдайте за малыми детьми, и вы увидите ясность их видения.

Я слышал: в небольшой школе христианский священник учил детей, что Бог создал все вещи, целую вселенную за шесть дней, а на седьмой он отдыхал.

Один маленький мальчик встал и сказал: «А как насчет железнодорожных поездов?».

Священник растерялся. Разумеется, ни в Новом Завете, ни в Ветхом Завете нет упоминания, что Бог создал железнодорожные поезда. Еще один маленький мальчик начал тянуть свою руку. Учитель сказал: «У тебя тоже есть вопрос?».

Он сказал: «Нет, я хочу ответить».

Он не мог поверить, что ответ удалось найти не ему, а этому маленькому мальчику... Он сказал: «Ладно, попробуй. Что же ты ответишь? — этот мальчик спрашивает насчет железнодорожных поездов».

Второй мальчик сказал: «Написано, что Бог сотворил всех ползучих тварей — железнодорожные поезда включительно!».

У маленьких детей есть понимание и ясность. По мере того как вы становитесь старше, вы начинаете покрываться пылью. И каждый дает вам совет; совет — это единственная вещь в мире, которую каждый дает и никто не берет; но это развращает зависимые от вас умы маленьких детей.

Альмустафа прав: ...дать пристанище их телам, но не душам. Ибо их души обитают в доме завтрашнего дня. Вы принадлежите вчерашним дням, они принадлежат завтрашним. Отдавайте так много любви, как можете. Настоящее является пунктом встречи, а также и пунктом отправления. Из настоящего, где вы встречаетесь, вы уйдете. С каждым днем разрыв между вами и вашими детьми будет становиться все больше и больше.

Рассказывают о разрыве поколений. Это одна из самых замечательных вещей, происшедших в этом столетии, — разрыв поколений. Приложите все усилия, чтобы расширить его, сделайте его почти несоединимым. В противном случае вам придется нести трупы всю вашу жизнь.

Гаутама Будда умер двадцать пять столетий тому назад. Иисус умер две тысячи лет тому назад. Человек в своем уме? Зачем продолжать нести мертвые тела?

Вы же на двадцать пять столетий впереди. Эволюция не остановилась с Гаутамой Буддой; Гаутама Будда — это двадцать пять столетий тому назад. Но из-за того, что вы обременены этим прахом, вы не в состоянии создать своих собственных будд.

Если вы абсолютно свободны от прошлого, вы обнаружите более высокие пики сознания — выше, чем любой Христос, выше, чем любой Будда. Мы не опускаемся книзу. Наше сознание простирается к звездам, но как же трудно понять такую очевидную истину.

Прошлое является величайшим барьером в вашей жизни.

Полицейский комиссар... запомните, я могу простить его, но не могу забыть. Я буду продолжать стучать по его голове — даже в могиле мой молоток будет бить его.

Он требовал от управляющего ашрамом, чтобы я не критиковал никакую религию. Что это означает? Это означает, что я не должен критиковать прошлое, — но прошлое было так безобразно, что оно нуждается во всей возможной критике, чтобы его можно было стереть с ваших умов, чтобы ваши умы могли стать доступными для будущего.

Вы чреваты многими Буддами и многими Христами. Зачем вам возвращаться? Только из-за того, что вы уже обременены, я вынужден осуждать их и я вынужден критиковать их — так же, как я принимаю свободу каждого критиковать меня. Но я никогда не думал, что мне придется обратиться к такому бессильному человечеству. Это не что иное, как бессилие, которое требует: «Не критиковать никакую религию».

Мусульмане женятся на четырех женах. Если вы критикуете это, вы критикуете их религию, потому что в их священной книге, Коране, Мохаммед позволяет им жениться на четырех или больше женщинах. Женщина для вас — только объект сексуальной страсти; и вы хотите, чтобы я не критиковал этого? Я не критиковал бы этого, я не говорил бы об этом, если бы Мохаммед давал такое же право и женщинам тоже, так чтобы каждая женщина могла выйти замуж за четырех мужей. Это было бы справедливо. Но сейчас мужчина — самец-шовинист. И в этом одна из причин появления сексуальных извращений в мире, ведь природа создает равное число мужчин и женщин... К счастью, природа не знает ничего об исламе и святом Коране.

Почему я говорю «к счастью»? Потому что и одной женщины довольно, чтобы прикончить вас! Четыре женщины для каждого мужчины... тогда вы увидите в каждом доме одного Иисуса Христа, распятого на кресте.

Я слышал, что вора поймали на месте преступления, на воровстве в доме. Судья спросил: «В котором часу вы вошли в дом?».

Он сказал: «Около десяти вечера».

Судья сказал: «Но чем же вы занимались целую ночь? Ведь вас схватили рано утром, в шесть часов».

Он сказал: «Это долгая и грустная история. Я только хочу, чтоб вы помнили: любое наказание, какое угодно, можете назначить мне — даже распятие приемлемо — только не наказывайте меня женитьбой на двух женщинах».

Судья сказал: «Вы, похоже, странная личность. Целую ночь вы находились в доме. Вы не украли ничего, однако вас обнаружили в доме, а теперь вы просите, чтобы я не наказывал вас, заставив жениться на двух женщинах? Такого наказания не существует, не волнуйтесь об этом. Но что же это за история?».

Тот сказал: «Вот эта несчастная история... Я вошел в дом; у этого мужчины две жены. Одна жена живет на первом этаже, а вторая жена живет на втором этаже. И каждая тащила мужчину к себе на этаж по ступеням; одна женщина пыталась втащить мужчину наверх, а другая женщина пыталась стащить его назад, вниз. Это было так интересно, что я совершенно забыл о собственном деле, ради которого пришел сюда. Во всяком случае, воровать было невозможно, потому что мужчина вопил, а женщины визжали... пожалуйста — только не это наказание!».

Природа создает равное число мужчин и женщин.

Мусульманское представление противно природе, и никто не может помешать мне осуждать его, критиковать его. Да, каждый имеет право ответить на мою критику. Эти люди бессильны — ведь они не в состоянии ответить, они хотят помешать кому-то своими винтовками!

Сам Мохаммед был женат на девяти женщинах. За кого вы принимаете женщин? Они вещи? Товар? Скот? И если бы это было только тем, что произошло четырнадцатью столетиями раньше, историей — не нужно было бы беспокоиться об этом. Уже в нашем веке Низам из Хайдерабада имел пятьсот жен — и вы хотите, чтобы я не критиковал это? Но бедному Низаму не сравниться с индуистским богом Кришной — у того было шестнадцать тысяч жен!

И по крайней мере, в защиту Низама и Мохаммеда можно сказать, что они брали в жены женщин с согласия их родителей. Кришна, которого индуисты считают богом, просто забирал себе любую женщину, которая была красивой. Эти женщины — почти все — были замужем за другими мужчинами. У них были свои дети, у них были свои мужья, они заботились о своих жилищах, о собственных семьях.

Это преступное поведение — просто благодаря тому, что он имел власть, войска, его солдаты могли войти, в чей угодно дом и вытащить женщину, которую он хотел. Таким путем он собрал шестнадцать тысяч женщин — великий коллекционер женщин.

Но как же насчет тех шестнадцати тысяч семей? Их детей, их мужей, старого свекра и старой свекрови?

И мне не критиковать никакую религию!

Если у вас есть хоть какой-то ответ, я готов уделить ему все мое внимание. И если вы сумеете убедить меня, что такой тип поведения религиозен, морален, достоин человека, которого вы считаете богом, я приму его. Но сначала докажите это. Из-за того что вам не удается доказать этого, чтобы скрыть свое бессилие, вы предупреждаете меня, заявляя, что я не должен критиковать никакую религию.

Все прошлое человечества — это и мое прошлое тоже, мое наследие; я имею полное право критиковать свое прошлое, свое наследие.

Везде, где я вижу нечто безобразное, бесчеловечное, варварское, я обязан критиковать как можно резче. А те, кто не хочет, чтобы их религии критиковали, должны оставить эти религии, они не стоят того.

Я никогда в своей жизни не говорил, что все сказанное мною не должно критиковаться. На самом деле я приглашал людей — критикуйте меня; ибо я знал: в том, что я говорю, есть истина. А если я не имею права критиковать прошлое — безобразное прошлое, гнилое прошлое, — то как же мы будем создавать лучшее будущее?

Вы слышали поговорку, что история повторяется. Она повторяется из-за людей вроде этого полицейского комиссара. Если прошлое критиковать, оно не повторится снова, но если вы способны продолжать заниматься чем угодно во имя религии...

Например, сикхам разрешено носить меч, поскольку это их религиозный предмет. Странно — если сикхам позволено иметь опасное оружие, которое может уничтожить любую жизнь, тогда где же гарантия и защита для других людей? Либо каждому следует позволить, либо никому не следует позволять. Двойная мораль просто показывает, что это политическая игра, следствие вашей боязни. Британцы боялись; в течение трехсот лет они позволяли сикхам носить мечи.

Но тогда мы можем создать свои собственны религиозные идеи — никто не имеет права критиковать их. Я могу ввести правило: каждый саньясин должен иметь автомат. Это наше религиозное право. Что здесь не так? Полицейский комиссар приказал нам, чтобы не было огнестрельного оружия внутри ашрама. Пусть бы он посмотрел на себя в зеркало. Тогда почему сикхам позволено? И я не говорю, что сикхам не должно быть позволено, я только говорю, что должна быть единая норма для всех человеческих существ.

Эта двойная мораль безобразна, безнравственна, развращающа. Он потребовал, чтобы полицейским офицерам разрешалось присутствовать на лекциях. Может ли он потребовать того же от мусульман, чтобы полицейским офицерам позволялось присутствовать на их молитвах, на проповедях, в мечетях? А если не может, то он не имеет права делать этого и с нами.

Он требует, чтобы внутри ашрама или снаружи ашрама не было «непристойного поведения» саньясинов. Все писания индуизма непристойны, и всякого, кто имеет хоть какое-то мужество, я приглашаю: я покажу ему, что написано в его писаниях. В священной Библии пятьсот страниц абсолютной непристойности. И тем не менее это «священная Библия». Вам не найти более отвратительной книги в целом мире.

Один из моих друзей собрал все пятьсот страниц и опубликовал книгу. Нет правительства, которое позволит этой книге попасть в свою страну, она будет запрещена. Но удивительно — те пятьсот страниц слово в слово из Библии. Если вы запрещаете все, Библия должна быть запрещена. Но удивительно... двойная мораль повсюду.

Родители не должны передавать детям свои мысли, потому что их мысли уже устарели. У детей будут собственные мысли. Даже деревья знают лучше. Каждый листопад старые листья сбрасываются и исчезают в земле, давая место новым листьям — зеленее, моложе, свежее. Если бы они продолжали цепляться за свои старые листья, не было бы ни пространства, ни возможности появиться новым листьям.

Вас когда-нибудь удивляло, отчего в современном мире люди, подобные Будде, Лао-цзы, Чжуан-цзы, Басе, Кабиру, Иисусу, Заратустре, — не рождаются? Что произошло? Человечество обессилело? Нет — человечество более могущественно, имеет больше энергии, чем когда-либо. Но прошлое становится все больше и больше. Естественно, ежедневно еще один день присоединяется ко вчерашним дням. И вот уже прошлое стало почти как Гималаи на хрупкой груди человеческих существ. В этом состоит причина, почему у вас нет таких прекрасных существ. А если время от времени человек появляется, он выглядит таким чужим, таким посторонним, что вы не в силах выносить его. Вы забыли вкус мира, наполненного тысячами просветленных людей. Никто не был раздражен, люди были полны благодарности.

Но сегодня ситуация совершенно иная. Все отягощающе ум мешает вам увидеть новое. И новое должно повелеть прошлому, мертвому убираться. Я заглядывал в священные писания всех религий — они все непристойны. Тем не менее, правительство не смеет запрещать их. И они требуют, чтобы мои люди не вели себя непристойно.

Сначала позаботьтесь о своем собственном жилище. Сперва очистите свой ум, а если вы не можете сделать этого — я здесь, мои люди здесь. Приходите сюда, мы делаем сухую промывку мозгов! Только одна вещь необходима — вам следует принести свои мозги с собой, потому что я слышал...

Политик был на хирургическом столе — фактически, каждый политик должен быть там, но этот стал психом. Даже другие психи начали говорить ему: «Ты перешел границу!» Так что, в конце концов, он пришел в мозговую хирургию. Они заглянули в его мозг и сказали: «Боже мой! Это, похоже, мозг политика — все неправильно».

Поэтому они вынули весь мозг, чтобы прочистить его. Они ушли в другую комнату, потому что чистка потребовала около шести часов. Когда они чистили его мозг в другой комнате, вбежали два человека и встряхнули политика, лежащего одиноко в операционной. Он открыл глаза.

Они сказали: «Что вы здесь делаете? Вас выбрали премьер-министром страны!».

Он вскочил и умчался со своими друзьями, а когда доктора прочистили мозг и возвратились, человек пропал. Они никогда не делали такой тяжелой работы. Они воскликнули: «Господи, куда он подевался — без мозга!».

Они разыскивали, расспрашивали... кто-то сказал: «Мы видели его с двумя сопровождающими, они шли к дому премьер-министра».

Хирурги отправились туда и нашли его. Он стал премьер-министром страны. Хирурги сказали: «Вы забыли свой мозг у нас в хирургии!».

Он сказал: «Не беспокойтесь, просто храните его в сейфе. Пока я премьер-министр, мозги не нужны».

Не передавайте ваше гнилое прошлое по наследству своим детям. У них есть свое будущее. Позвольте им, расти в соответствии с их собственным потенциалом. Вы можете стараться походить на них... Здесь Халиль Джебран просто превосходит сам себя: Вы можете стараться походить на них, но не стремитесь сделать их похожими на себя.

А что говорит Библия? «Бог создал человека по своему собственному подобию». С тех пор каждый отец старается сделать родного ребенка своим собственным подобием. Альмустафа говорит совсем противоположное:

Вы можете стараться походить на них, ведь они из будущего, и они невинны. Они ближе к сущему, чем вы. Для вас ничего уже не случится, кроме смерти, но с ними произойдут миллионы вещей: любовь придет, медитация придет, благодарность придет. Пожалуйста, сопротивляйтесь искушению сделать вашего ребенка вашей копией. Это возможно, сделать из ребенка свою копию, но вам придется убить его. Это и есть то, что говорю я: все родители убивают своих детей, просто чтобы сделать из них копию. А у детей есть возможность обрести свое подлинное лицо. В подлинном лице — красота, в подлинном лице нечто божественное. У подлинного лица есть харизма — у копии нет ничего.

Ибо жизнь не идет вспять и не задерживается на вчерашнем дне.

Вы — луки, из которых ваши дети, как живые стрелы, посланы вперед, по направлению к неведомому и непостижимому. Не мешайте им. Дайте им силу, дайте им любовь, чтобы они могли достичь самых дальних звезд.

Вы — луки, из которых ваши дети, как живые стрелы, посланы вперед.

Стрелок видит цель на пути бесконечности и сгибает вас Своей силой, чтобы его стрелы летели быстро и далеко.

Сущее хочет согнуть вас, подобно луку, перед вашими собственными детьми, потому что они должны идти далеко, а вы должны дать им силу.

Пусть ваш изгиб в руке стрелка несет радость.

Радуйтесь, когда ваш ребенок начинает удаляться от вас, когда он становится самостоятельным. Будьте счастливы, что он не послушный идиот. Кроме идиотов, никто не бывает послушным.

Разум — это восстание. Будьте счастливы и благословляйте ребенка, которому вы дали рождение к мятежному духу. Это должно быть вашей гордостью, а стало человеческой тревогой.

Пусть ваш изгиб в руке стрелка станет радостью;

Ибо как любит Он летящую стрелу, так любит Он и лук, остающийся на месте.

Сущее любит вас обоих.

Вы тоже дети того же сущего.

Просто ваше время окончено; дайте место новым стрелам и благословите их.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

10. КОГДА ВЫ ДАЕТЕ ОТ САМИХ СЕБЯ.

13 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Тогда попросил богатый человек: «Скажи нам о Даянии».

И он ответил: «Вы даете лишь малую толику, когда даете от своего достояния. Вы истинно даете, лишь когда даете от самих себя. Ибо, что есть ваше достояние как не вещи, которые вы храните и стережете из страха, что они могут понадобиться вам завтра?

А завтра? Что принесет завтра самой сметливой собаке, которая зарывает кость в песок пустыни, идя вслед за паломниками в святой город?

Что есть страх перед нуждой, как не сама нужда?

Разве боязнь жажды, когда ваш колодец полон, не есть неутолимая жажда?

Есть такие, которые дают мало от многого, чем владеют, — они дают с тем, чтобы прославиться, и это тайное желание делает их дары отвратительными.

И есть такие, которые дают все то малое, что есть у них.

Они верят в жизнь и в щедрость жизни, и их казна никогда не скудеет.

Есть такие, которые дают с радостью, и эта радость — награда им.

Есть такие, которые дают с болью, и эта боль — их крещение.

И есть такие, которые дают и не знают при этом боли, они не ищут радости и не дают в надежде, что им зачтется;

Они дают так же, как мирт, вон там в долине, струит свое благоухание в пространство.

Руками подобных им говорит Бог, и их глазами Он улыбается земле.

Хорошо давать, когда просят, но лучше давать без просьбы, предугадывая.

Для щедрого искать того, кто получит, — радость большая, чем само даяние. Есть ли такое добро, которого вы могли бы не дать?

Все, чем вы владеете, будет однажды отдано;

Поэтому давайте сейчас, чтобы время даяния было вашим, а не временем ваших наследников».

Альмустафа вступает в мир человека, в частности человека, который богат. Прежде чем я скажу кое-что о его изумительных изречениях, совершенно необходимо сделать несколько замечаний.

Жизнь до сих пор была испорчена амбицией. Нет другой отравы, более сильной, чем амбиция, потому что она убивает вас, оставляя, однако, вам дыхание. Амбиция превращает вас в растение; и соблазн амбиции достается каждому ребенку с молоком матери. С самого первого мгновения вся его жизнь основывается на принципах разрушения. Ничто не разрушает больше, чем честолюбие.

Всем вам твердили — родители, учителя, священники, соседи, все эти так называемые доброжелатели, — что вы обязаны стать кем-то особенным, значительным, могущественным. И деньги дают большую власть, чем что-либо еще, ведь даже политики — это товар на рынке: вы можете купить их.

Фактически, каждый политик продан в руки супербогача. Но супербогач — несчастнейшая личность на земле. Он преуспел в важности, в могуществе, однако утратил свою душу. Внутри только пустота и темнота.

Почему так случается? Каков механизм происхождения этого?

Честолюбие — это лестница, и вы всегда видите кого-то впереди себя. Это соперничество. Весь ваш ум непрерывно обдумывает пути и средства, праведные и неправедные, чтобы достичь большей высоты, чем другие. И если вы достаточно ловки, вы можете преуспеть, однако в мире честолюбия успех является окончательным крахом. Но человек становится бдительным и осознает крах, только когда достигает последней ступени лестницы. Он растратил впустую всю свою жизнь, силясь стать выше других, святее других, богаче других. И вот его желание осуществилось.

Прокляты те люди, которые достигли финального этапа своего честолюбия. Успех этот снился и грезился им днем и ночью — и это нелегко, ведь каждый другой тоже старается ради того же успеха. Но к моменту достижения последней ступени лестницы вы в великом замешательстве и шоке: дальше идти некуда, а все, чему вы научились в жизни, — только состязание, борьба.

Это состязание необычное, оно не на жизнь, а на смерть; не имеет значения, сколько людей вы уничтожите. Ваши глаза фиксированы на далекой конечной цели.

Вы слышали поговорку — ее, очевидно, придумали идиоты: «Успех ведет к успеху». Это не поговорка человека, который действительно преуспел. Поэтому я говорю вам: успех ведет к краху. Вы достигли цели, но вся ваша жизнь ускользнула. Не было времени ни для чего — ни дышать, ни улыбаться, ни любить. Какой жизнью вы жили? Подобно роботу — механической; и теперь, когда вы достигли желанной цели, все ваше существо стало громадной руиной, в нем не осталось ничего.

Только очень немногим достало смелости заявить, что такова стратегия общества — упрятать людей от жизни. Все общество против жизни, против любви, против песен, против танцев. Деревья гораздо счастливее, цветы более радостны. Восприимчивые могут услышать поучения даже от камней... Но это не люди какой-то цели, ибо цель — это всегда завтра, а тем временем вы несчастны. Кто знает, достигнете вы цели или нет? Вы поставили на карту всю свою жизнь ради успеха, но даже если у вас все богатство мира, вам не съесть его. Оно не может служить питанием вашей жизни и вашему духу. Напротив, оно сделало вас богатым нищим, окруженным богачами, однако в самом центре вашего существа — чаша для подаяний.

Я вспомнил небольшую историю, очень древнюю. Один великий король вышел из дворца, чтобы немного прогуляться по своему замечательному огромному саду. Во время прогулки он повстречал нищего с чашей для подаяний. Нищий произнес: «Как хорошо, что мне посчастливилось повстречать тебя. Я месяцами ожидал приема, но кто станет назначать прием нищему?».

Король спросил: «Чего же ты хочешь?».

Тот сказал: «Мое желание невелико. Вот небольшая чаша для подаяний — наполни ее всем, что ты полагаешь достойным тебя, великого короля. Не думай о моем достоинстве, я никчемный нищий. Подумай о себе — наполни ее тем, что ты полагаешь достойным тебя».

Король никогда еще не встречал такого нищего, — который просит не от голода, не от жажды, не потому что ему не на что жить. Напротив, он говорит: «Думай о себе. Твой дар должен иметь знак великого короля... чем бы он ни был».

Это был великий вызов, и король призвал своего премьер-министра. Прежде чем он заговорил с премьер-министром, нищий сказал: «Но помни одно условие: чаша должна быть наполнена до краев».

Король сказал: «Не волнуйся. У меня столько всего, такая обширная империя, а твоя чаша для подаяний так мала. Неужели тебя беспокоит, что я не сумею заполнить ее чем-нибудь доверху?» И просто чтобы показать это нищему, он велел премьер-министру: «Наполни его чашу драгоценными камнями — пусть запомнит на всю свою жизнь, что он встречался с императором».

Проблемы не было, так как королевский дворец был полон бриллиантов и драгоценных камней всех сортов. Но тотчас же появилась проблема: премьер-министр наполнял чашу для подаяний, но как только что-то попадало в чашу, оно исчезало. Заполнить ее, видимо, было невозможно.

Но и король был непреклонен — эгоист, завоеватель многих земель. Он сказал: «Даже если потребуется вся моя империя, — я дал свое слово, и оно должно быть исполнено».

Мало-помалу все драгоценные камни исчезли. Затем золото, затем серебро... все продолжало исчезать. К вечеру король сам оказался нищим, а чаша была так же пуста, как и утром. Нищий сказал: «Я изумлен. Такой великий император — и не в состоянии наполнить жалкую нищенскую чашу?».

Люди наблюдали за этим весь день, молва пошла по стране. Собралась вся столица. Люди пришли из дальних мест, чтобы увидеть. Король опустился к ногам нищего и попросил: «Я оказался не в состоянии исполнить свое обещание, прости меня. Но я буду считать, что ты простил меня, только если ты откроешь мне секрет своей чаши для подаяний, где исчезла целая империя. Все мое богатство — куда оно пропало? Это волшебная чаша? Ты что, волшебник?».

Бедный нищий рассмеялся. Он сказал: «Нет, я не волшебник. По случаю — ведь у меня не было никаких денег, даже на чашу для подаяний, — я нашел этот череп умершего человека. Я отполировал его и разрезал по форме чаши для подаяний. Секрет в том, что человеческий череп так невелик... но даже величайшей империей не заполнить его. Он будет продолжать требовать большего. Я не волшебник, волшебство в человеческой голове. И из-за этой чаши я целыми днями голодал. Все исчезает, а желание остается неизменным».

Когда человек достигает высшей ступени лестницы, вся его жизнь уже прошла; что же он находит там? Ничего — но нужна смелость, чтобы сказать это другим, кто позади него прилагает все силы, чтобы достичь вершины.

Гаутама Будда отрекся от своего королевства не без причины. Махавира отрекся от своего королевства не без причины. Двадцать четыре тиртханкары, великие мастера джайнов, — все отреклись от королевств. Они не могли все быть сумасшедшими. Но они увидели действительность: их отцы добились успеха, но только в глазах других. Другие не могли заглянуть к ним внутрь — а внутри отцы все еще были нищими, более нищими, чем когда начинали это путешествие честолюбия. Приходит момент, когда вы начинаете чувствовать, что вся ваша система образования, ваши благонамеренные родители, — все крепко спит.

И невозможно вернуться; невозможно вернуть свою юность. Невозможно цветам любви расти в вас — вы стали сухими, твердыми и мертвыми, потому что конкуренция жестока, и, достигая успеха, вы становитесь жесткими. Эта жесткость разрушает все ваши прекрасные ценности — любовь, радость, экстаз. Вы никогда не думаете о медитации. Деньги — ваша единственная медитация.

Первый вопрос — от богатого человека: Тогда попросил богатый человек: «Скажи нам о Даянии».

Он просит: «Я прилагал все усилия и разрушил себя в достижении большего и большего, и вот я вижу, что моя жизнь с самого начала на ложном пути. Пожалуйста, Скажи нам о Даянии.

Я не хочу получать ничего больше. Вся эта глупая идея получать и получать все больше и больше была гибельной. Возможно, через даяние я снова почувствую немного больше жизни. Быть может, ветерок любви войдет в мою темную душу, быть может, луч света. Получать и получать я пробовал — научи меня даянию; может быть, это правильный путь».

Люди на Востоке, отказавшиеся от всего мира, унаследовали мудрость столетий: если вы хотите танца в своем сердце и мира в своей душе, если вы хотите стать более сознательным и пробужденным, отдайте все. Это не против мира, как продолжают учить людей так называемые религиозные учителя всех религий. Они не понимают основы психологии этого. Они увидели великих мастеров, отвергающих все, всю свою собственность, и они сделали логический вывод, что секрет заключается в отказе. Поэтому столетиями они учили выступать против богатства, против жизни, против мира. Окончательный результат можно видеть на Востоке. Восток становится все беднее и беднее — ведь если вы будете отказываться, тогда что за смысл сначала собирать? Восток становится нищим.

Но я говорю вам: если вы не имеете, как можете вы отказаться? Итак, Махавира был безмерно счастлив, Гаутама Будда пребывал в постоянном экстазе, — но не думайте, что нищий, которому вроде бы не от чего отказываться... Может, он и выглядит как религиозная личность, но глубоко под спудом желания большего — удовольствия, быть особенным — продолжают таиться в темноте. Гаутама Будда и люди его типа не ошибались. Но видя их ликование, их спокойствие, их безмятежность, абсолютно неправильный вывод сделали ученые, священники. Они продолжают учить антижизненным ценностям.

Это простая арифметика: вы можете отказаться, только если обладаете чем-то. Если же у вас нет этого... по-видимому, обе личности выглядят одинаково — один отказался, другой не имеет этого — оба в одной и той же ситуации, но не в одной и той же психологии, не в одном и том же духовном пространстве. Поэтому меня неверно понимали во всем мире, когда я учил людей: сначала имейте; потом, если вы разумны, вы непременно откажетесь от этого.

Религия не для бедного. Бедный может претендовать на религиозность, однако внутри все те желания большего будут расти. Он говорит, что отказывается, но не знает ничего об отказе. Отказ — это второй шаг.

Радоваться — это первый шаг. Религия случается только с теми, которые пришли к точке, где они могут увидеть абсурдность своих желаний, увидеть, что они ведут в никуда. Это должно стать вашим собственным переживанием. В самом этом переживании психология собственничества исчезает; тогда есть красота.

Двадцать пять столетий минуло, а Восток не был способен создать еще одного Будду. Почему? Потрясающе ошибочная логика. Богатый человек, и только богатый человек, может просить: «Научи нас давать». Бедный может просить только: «Научи нас получать». Другими словами, пока вы просите больше и больше — вы бедны.

В тот день, когда пробуждение случается с вами, и вы осознаете, что эта безумная идея — получать больше и больше — не ведет вас никуда, и ваша жизнь ускользает из ваших рук, тогда только вопрос обретает подлинность:

Скажи нам о Даянии.

И он ответил: Вы даете лишь малую толику, когда даете от своего достояния.

Слова Халиля Джебрана должны быть написаны чистым золотом. Если вы будете давать от своего достояния, в вашей жизни не будет революции. Подумайте об отказе от самого своего желания собственничества. Собственность — это не проблема: вы можете жить во дворце, дворец не может помешать вам. Дворец даже не осознает вас. Проблема в том, что: «Это мой дворец!» Нужно отказаться от такого собственничества; отказываетесь вы от дворца или нет, к делу не относится. Вы даете лишь малую толику, когда даете от своего достояния. Вы истинно даете, лишь когда даете от самих себя.

Амбиция — это путь эго. Она делает вас все более и более самостными.

Случилось так. Первый премьер-министр Индии Пандит Джавахарлал Неру отправился на запад на государственную встречу. Его заместителем по кабинету был Мевляна Абул Калам Азад. Он получил место заместителя не за какое-то особое качество, а потому что в его руках была политическая власть. Мусульмане разделились на две части: большинство были приверженцы Мухаммадали Джиннах и требовали отделения земли Пакистана. Мевляна Азад оставался с Национальным Конгрессом, а из-за его религиозной учености (мевляна — высшая ученая степень у мусульман) значительное число мусульман не были приверженцами Мухаммадали Джиннаха.

Дословно yourself -- вашими собственными.

Мевляна Азад был великим оратором, но он знал только урду, арабский. И таково удивительное безумие человеческих существ — то, что вы понять не можете, вы причисляете к самому высокому рангу. Все священники мира постарались, чтобы было так. Рабби будет говорить на иврите — и евреи под впечатлением, хотя и не понимают ничего. В переводе получается чушь. Я всегда чувствовал, что слово «rubbish» (чушь), очевидно, происходит от «рабби»; я не нахожу другого объяснения. Индусский пандит будет говорить на санскрите, но ни вам, ни, возможно, ему не известно значение того, что он повторяет: в переводе это выглядит весьма глупо.

Все религиозные учители были против переводов своих священных писаний, потому что как только их переводят на языки, понятные людям, власть священников тает. Если вы слушаете индуистского священника, декламирующего Веды, вы будете под впечатлением; но, заглянув в переводы, вы почувствуете, что пробудились ото сна. От силы два процента предложений во всех четырех Ведах важны, девяносто восемь процентов — просто чепуха. И та же ситуация с буддизмом, джайнизмом и другими религиями.

Мевляна был высоко почитаем, и благодаря нему Индия до сих пор — величайшая мусульманская страна в мире, даже после отделения Пакистана. Нет другой страны с таким большим количеством мусульман, как в Индии. Конечно, его власть над мусульманами была велика. Но сам он был таким же глупым, каким надлежит быть каждому священнику.

Его поставили вторым, и он был очень сильно раздосадован; он хотел быть премьер-министром Индии. Было трудно убедить его: «Какой это будет иметь вид: страну поделили на две части из-за того, что индуисты и мусульмане не хотят жить вместе, и после этого обе стороны назначают мусульман премьер-министрами? Индуисты никогда не потерпят этого. Вы получили большую часть страны во имя религии, теперь оставьте Индустан большинству — индуистам».

Он с неохотой согласился быть номером два, так как знал, что в Пакистане ему не удалось бы даже это. Здесь, по крайней мере, он номер два. Но желание быть премьер-министром страны было таким, что когда Джавахарлал выехал, он тотчас приказал шоферу Джавахарлала: «Сейчас, пока Джавахарлал вне страны, я премьер-министр. Я номер два в кабинете — исполняющий обязанности премьер-министра». Так что автомобиль премьер-министра с личной охраной премьер-министра, с флагом премьер-министра на автомобиле, другой автомобиль впереди, еще несколько автомобилей позади... целое шоу премьер-министра — и целый день он развлекался этим.

Другие министры кабинета подсказывали ему: «Нет такой вещи, как исполняющий обязанности премьер-министра, ведь премьер-министр не является формальным главой правительства. Если выезжает президент, тогда вице-президент становится исполняющим обязанности президента на это время, но премьер-министр остается премьер-министром, где бы он ни находился. В конституции страны нет положения об исполняющем обязанности премьер-министра. Так что это глупо, не делайте этого».

Но он не стал прислушиваться. Джавахарлала проинформировали в Лондоне, и он немедленно позвонил по телефону Мевляне: «Не делайте такую глупость, весь мир будет смеяться. Такого не бывало. Если вы исполняющий обязанности премьер-министра, тогда чем же я занимаюсь здесь на конференции премьер-министров? И есть президент, который является номинальным главой страны. Возвращайтесь в свое бунгало и ведите себя разумно».

Но очень трудно вести себя разумно, если ваш бессознательный ум наполнен желаниями, амбициями.

Гаутама Будда свободен от любых амбиций. Он увидел шоу. Но поскольку двадцать четыре джайнских тиртханкары, Гаутама Будда, индуистские воплощения Бога — Рама, Кришна — все выходцы из королевских семей, богатейших в стране, — это оказалось бедствием для всей страны. Люди стали поклоняться бедности. Если Восток беден, то причина этого — в неправильном понимании. Столетиями люди были скованы этой глупой логикой.

Поэтому я говорю: чтобы быть действительно религиозными, вы все должны интенсивно жить жизнью мира, и однажды вы сможете увидеть, что все это — просто сновидение. Когда у вас возникнет ваше собственное понимание, что это только сон — пустой, бессмысленный, — само желание обладать исчезнет.

Вы не станете спрашивать о даянии, потому что в даянии все еще есть эго и незнание настоящего. Кто вы, чтобы давать?

Альмустафа указывает на очень важный факт: немногое вы даете, если даете от своего достояния. Вы истинно даете, лишь когда даете от самих себя. В тот миг, когда вы не владеете, эго исчезает. Вы отдали себя. Ибо, что есть ваше достояние, как не вещи, которые вы храните и стережете из страха, что они могут понадобиться вам завтра?

Все собственничество — «это мое, то мое» — коренится в вашем опасении: а что же завтра? Если вы не цепляетесь за достояние, завтра вы можете оказаться в затруднении.

А завтра? Что принесет завтра самой сметливой собаке, которая зарывает кость в песок пустыни, идя вслед за паломниками в святой город?

Таково же положение всех тех, кто цепляется за свое достояние. Собака, следующая за паломниками, прячет кости в песке, не сознавая, что завтра ей не удастся найти их: паломники, караван будут двигаться, а она движется с караваном. Сегодняшнего дня достаточно самого по себе.

А завтрашний день позаботится о себе сам.

Это и есть доверие — не верить в этого бога, в того бога, в эту святую книгу, в ту святую книгу.

В тот день, когда полицейский комиссар прислал своих людей сюда — неправомочно, — они вошли в мою спальню. Я спал; я прибыл сюда около четырех часов ночи. Было все еще темно, и в полусне я не мог сообразить: из-за чего происходит весь этот шум? Они вламывались своим способом — силой.

Мои люди говорили: «Он приехал поздно, он спит. И зачем вам нужно видеть его? Все его полномочия у Нилам; его юрисконсульт, Татхагат, здесь, — все, что угодно, можно уладить. Не беспокойте его. У вас нет никакого ордера на обыск, вы не имеете права входить в частную спальню».

Но власть слепа. Они вломились по-своему, силой, в мою комнату.

Услыхав шум, я не мог поверить: с каких пор привидения стали наряжаться как полицейские? Мне пришлось протереть глаза, чтобы увидеть, что же именно стряслось. То были отвратительные дни.

Я и понятия не имел, что они подавали мне уведомление, — они просто швырнули мне кусок бумаги в темноте рано утром. Только позже я узнал, что это было предупреждение мне от комиссара полиции: покинуть город в течение тридцати минут. Полицейский комиссар — просто слуга людей, и они принялись звонить ему снова и снова, а в ответ одно: «Он занят богослужением». Хотел бы я знать, какой вид богослужения он выполняет, — всякое богослужение глупо, а особенно в этой стране.

Скорее всего, он занят был поклонением богу-слону, Ганешу. А вы знаете, как Ганеш вошел в сущее? Человек со слоновьей головой, с таким большим брюхом, будто он беременный, верхом на несчастном мышонке. Мышонок, должно быть, умер много веков назад, в день, когда его поймал Ганеш как средство передвижения.

А как был создан Ганеш? Не только христиане глупы, говоря, что Иисус был рожден девственницей Марией... Это абсолютно ненаучно; такое невозможно. Без мужчины, сама женщина не может дать рождение ребенку. Но история Ганеша еще более диковинна. Шивы, отца Ганеша, не было, а Парвати, мать Ганеша, принимала ванну. Очищая свое тело, она собрала столько грязи... похоже, Парвати только раз в своей жизни приняла ванну. Ведь для того, чтобы сделать из этой грязи статую Ганеша с таким большим брюхом, женщина должна быть покрыта слоями грязи. И, конечно же, у нее не было больше ни одного сына; простая логика подсказывает, что она никогда больше не принимала ни одной ванны.

Ганеш — самый любимый бог в этой части Индии. И когда она увидела, что создала прекрасную статую из всей грязи, собранной в ванне... Больше всего удивляет: что же за женщина была эта Парвати? И вот, посредством своих божественных сил она оживила статую. А поскольку она все еще мылась, то сказала Ганешу: «Посиди снаружи и не позволяй никому войти».

Возвратился Шива. Ганеш понятия не имел, что это был его отец, поэтому остановил его. Подумайте только об этих богах — только из-за этой остановки он так разгневался, что отрубил голову Ганешу. Вбежала Парвати: «Что ты наделал? Это же был наш сын!».

Шива тут же кинулся повсюду разыскивать голову — они жили в Гималаях, и голова могла скатиться вниз на тысячи футов, к тому же это была просто грязь. Не обнаружив ничего, он наткнулся на слона, отрубил ему голову — и прилепил ее к телу.

И теперь Ганеш — самый любимый бог в этой части страны. Вероятнее всего, этот полицейский комиссар поклонялся Ганешу. Он поклоняется столь глупой идее, однако в предупреждении он не написал мое полное имя. Он пишет: «Любезнейший Раджниш», — лишь бы избежать «Бхагван».

Нигде — а я бывал всюду в мире — ни члены магистрата, ни судьи, ни полицейские офицеры не были так невоспитанны. Все они обращались ко мне так же, как мои люди обращаются ко мне. Только в моей родной стране всем видам глупых и идиотских идей поклоняются как «Бхагвану», и Ганеш самый значительный среди них. Всякий раз как начинают что-то новое, первым делом вспоминают Ганеша: Шри Ганеш Намах. И никого не волнует — кто же этот парень? И как это возможно?

Он приказывает мне не критиковать никакую религию. Здесь очевидно его собственное опасение: если я узнаю, какому богу он поклоняется и в какого рода священные книги он верит, я буду критиковать обоих и уничтожу их обоих.

Но я готов спорить с ним: эти вымышленные истории даже не разумны... А люди поклоняются.

Настоящий религиозный человек не поклоняется, он верит в сущее, а поклонение — это жалкий, пластиковый суррогат. Он верит в сущее, он знает: «Если сущее позаботилось обо мне сегодня, завтра будет то же самое. Оно придет как сегодня, и если сущее нуждается во мне, оно позаботится обо мне». Это и есть подлинная отдача.

Что есть страх перед нуждой, как не сама нужда?

Разве боязнь жажды, когда ваш колодец полон, не есть неутолимая жажда?

Есть такие, которые дают мало от многого, чем владеют, — они дают с тем, чтобы прославиться, и это тайное желание...

Все религии эксплуатировали ваши скрытые желания.

Я участвовал в религиозной конференции в Праяге. Я слышал одного шанкарачарью, говорящего тысячам людей: «Если вы даете одну рупию в дар, в другом мире вы получите одну тысячу рупий». Хороша сделка! Хорош бизнес! Но все индуистские писания полны таких обещаний: «Дайте немного здесь, и вы получите большое вознаграждение в небесах».

Это не есть доверие. Это не принесет избавления от вашего безумного желания собственности. Вот вы даете одну рупию, и люди видят: это человек очень религиозный, он дал одну рупию нищему. Но им невдомек его скрытое желание: он дает ее как гарантию, что сможет получить тысячу рупий после смерти. Он делает вклад в банк Бога. Но процент ставки, похоже, совершенно абсурдный!

Люди отдают совсем немного для уверенности, что в другом мире они получат много. А в этом мире они достигнут признания, уважения; люди будут считать их религиозными.

Один из помощников Махатмы Ганди, Виноба Бхаве, ходил по стране, прося людей пожертвовать землю, всего шестую часть их земли, для бедных. И он получил миллионы акров земли в дар бедным. Только позднее обнаружилось, что почти вся эта земля никуда не годна, бесплодна. Но те люди получили признание, получили места в ассамблеях и парламенте. И они не отдали испорченную, бесполезную землю, они лишь упомянули о ней; на самом деле они никогда не давали ее. Она не была передана бедным: что бедному человеку делать с такой землей? Она просто ничего не стоит. Но таким способом человеческое эго придумало получить признание, уважение, почет.

...они дают с тем, чтобы прославиться, и это тайное желание делает их дары отвратительными.

Халиль Джебран истинно религиозный человек, редкой искренности и подлинности. Он говорит: «Эти дары не религиозны. Они отвратительны».

И есть такие, которые дают все то малое, что есть у них.

Они верят в жизнь и в щедрость жизни, и их казна никогда не скудеет.

Это люди, которые доверяют. Если Бог, или сущее — как бы вы назвали это, — может дать вам жизнь, то его щедрость, его изобилие всегда будут доступны тем, кто доверяет.

Когда я оставил университет и ушел в отставку, естественно, мой отец был очень сильно взволнован. Он примчался из деревни, которая находилась в ста двадцати милях от университета, и спросил меня: «Ты подумал о завтрашнем дне? Ты подумал о болезни? Ты подумал о старости?».

Я сказал: «Я никогда не думал о своем рождении, я никогда не думал о своей юности. Тот же источник жизни, который позаботился об этом, будет заботиться и дальше. А если я не нужен, тогда нет и необходимости в заботе обо мне; тогда меня нужно устранить, а место должно быть предоставлено кому-то нужному. Не беспокойся».

Но это очень трудно. Ему не удалось убедить меня, но он сделал все возможное. Я сказал ему: «Запомни, я не возьму ни единой рупии в наследство от тебя. Ты дал мне достаточно: твоя любовь, свобода, которую ты давал мне, — это редкость». Но отец есть отец. Он немедленно пошел домой и перевел большую собственность на мое имя, не информируя меня, — он знал, что я не приму этого, — и мне стало известно об этом, только когда он умер. Налоги на собственность должны быть оплачены, и я неожиданно получил письмо, где сообщалось: «Вы не оплатили налоги».

Я сказал: «Неужели мне платить налоги за свое тело? Даже моя одежда не принадлежит мне, ничто не принадлежит мне; я не владею ничем, все приходит ко мне от моих саньясинов. И я никогда не принимаю навсегда, я принимаю только в пользование — они могут все забрать в любое время, это их. Я не пользуюсь часами двадцать четыре часа в сутки, они нужны только на время лекции — ведь у меня нет никакого ощущения времени. Я могу говорить безостановочно, и время от времени, когда я забываю посмотреть на часы, я продолжаю говорить. Мои люди спрашивали: «Может, нам подавать тебе какой-то знак?» Я объяснил им: «Никогда не делайте этого, потому что я не люблю никаких помех».

Я сказал моему отцу: «Я доверяю сущему». И я убедился, что сущее заботилось обо мне лучше, чем я мог справиться сам.

Есть такие, которые дают с радостью, и эта радость — награда им.

Все религии лгали вам, а комиссар полиции говорит мне, что я не должен критиковать никакую религию. Они солгали вам. Они говорят, что если вы даете здесь, вы будете вознаграждены на небесах. И сами они не имеют никакого свидетельства небес, и никакого свидетельства не получали от миллионов людей, ушедших раньше, — ни одного письма, ни открытки: «Да, то, о чем говорят эти священники, верно».

Все те деньги, которые вы даете, идут священникам. Однако желание быть вознагражденным затмевает простую истину: само даяние несет вам столько радости — какая еще награда нужна?

Это один из принципов, на котором я настаиваю больше всего: каждый поступок приходит либо со своей наградой, либо со своим наказанием. Нет необходимости ни в каком Боге, который двадцать четыре часа записывает факты в свои книги о миллионах людей на этой земле — а ученые говорят, что есть, по крайней мере, пятьдесят тысяч планет, где жизнь существует.

Помилуйте несчастного Бога, не обременяйте его понапрасну. У жизни есть свой собственный автономный механизм. Само ваше действие либо награда, либо наказание. Вот еще что может дать вам критерий: если это награда, это правильно; если это наказание — ошибочно. Если это награда, то это добродетель; если это наказание, то это грех. Не нужно идти ни к кому спрашивать. Каждое действие, двадцать четыре часа в сутки, — это наука для вас.

Есть такие, которые дают с радостью, и эта радость — награда им.

Есть такие, которые дают с болью, и эта боль — их крещение.

Это замечательно у Халиля Джебрана: даже боль становится религиозной трансформацией. Если даже вы даете не с радостью, а с болью, эта боль будет очищать вас. Та боль — огонь, он сожжет все неправильное, что есть в вас. Вы выйдете из него более искренними, более человечными, более религиозными. В этом и состоит смысл крещения — но не крещения христианских священников.

И я буду критиковать: брызгать немного воды на головы маленьких детей — это не крещение, а просто глупость.

Я слыхал такую историю. Один великий епископ жил напротив великого рабби, и, естественно, конкуренция между ними шла непрерывно. Даже у духовных особ происходит одно и то же.

Однажды рабби вышел утром и увидел, что в гараже епископа стоит прекрасный шевроле последней модели, а епископ окропляет его водой. Рабби не мог совладать с искушением — чем этот идиот занят? Он подошел и спросил: «Уважаемый, что это вы делаете?».

Епископ сказал: «Крещение; теперь автомобиль христианский».

Рабби был сильно задет новым шевроле, но рабби — еврей, а евреи очень изобретательны в денежных вопросах. Он ухитрился тем же вечером собрать достаточное количество денег и приобрести прекрасный линкольн-континенталь — автомобиль намного более высокого класса, чем шевроле. В Америке шевроле — автомобиль бедного человека, а линкольн-континенталь, их лучший автомобиль, — автомобиль богача.

Епископ увидел его из своего дома. Он произнес: «Боже мой, вот так рабби!».

Он пошел к дому рабби и спросил: «Чей это автомобиль?».

Рабби сказал: «Чей? — Я купил его. Это самая последняя модель линкольн-континенталь».

Епископ воскликнул: «Что вы делаете?» — рабби в это время садовыми ножницами резал выхлопную трубу.

Рабби сказал: «Я делаю обрезание, теперь он — еврейский».

Эти идиоты — не только в анекдотах, они действительно распространены повсюду в мире.

Настоящее крещение — это огонь, через который вы проходите, боль, через которую вы проходите. Вы не избегаете этого. Вы по-прежнему верите в сущее: если оно дает вам страдание, то в этом должна быть какая-то причина, что-то в вашем сердце должно быть сожжено, чтобы вы могли стать чистыми.

И есть такие, которые дают и не знают при этом боли, они не ищут радости... Это чистейшие, самые религиозные.

...и не дают в надежде, что им зачтется. Они дают не из-за того, что даянию как добродетели обучала каждая религия.

Они дают так же, как мирт, вон там в долине, струит свое благоухание в пространство.

Они отдают, как цветы отдают свой аромат ветру, куда бы ветер ни направлялся. Они никогда не приходят узнать, кому они отдали. Их это не интересует. Они дают просто от своей любви, не для награды, не ради заслуги. Это высшие дающие. Они даже не осознают даяния.

Руками подобных им говорит Бог, и их глазами он улыбается... Они стали одними с сущим. Их руки — Божьи руки, и их глаза — глаза Бога... Руками подобных им говорит Бог, и их глазами Он улыбается земле.

Это высочайшие пики сознания, красоты, любви. У каждого есть возможность стать руками Бога, глазами Бога. И если вы не станете ими, вы упустите саму суть своей жизни.

Хорошо давать, когда просят, но лучше давать без просьбы, предугадывая.

Зачем унижать человека и принуждать его просить? Это безобразно. Когда вы видите, что существует какая-то нужда, и вы способны удовлетворить ее по своему собственному разумению — сделайте это.

Когда я был студентом университета, я постоянно получал двести рупий в месяц — я не знал, от кого. Я всеми способами пытался выяснить, что же это за человек. Первого числа каждого месяца денежный перевод был здесь, но там не было ни имени, ни адреса. Лишь когда человек умер... то оказалось, что это был не кто иной, как основатель университета, в котором я был студентом.

Я пошел к нему домой. Его жена сказала: «Я обеспокоена. Не из-за того, что мой муж умер — каждому приходится умирать. Но я не знаю, где достать двести рупий, чтобы послать вам».

Я сказал: «Боже мой, ваш муж присылал это? Я никогда не просил, и в этом не было нужды, ведь я получал стипендию от университета, бесплатную квартиру, бесплатный стол — все бесплатно».

Жена сказала: «Я тоже спрашивала его много раз: "Зачем ты посылаешь ему эти двести рупий?" А он говорил: "Ему они необходимы. Он любит книги, но у него нет денег на книги. А его потребность в книгах больше, чем его потребность в пище"».

Но это был редкостный человек. Всю свою жизнь он жертвовал все, что зарабатывал, на создание университета в родном городе.

В Индии есть почти тысяча университетов, я видел многие. Его университет маленький, занимает немного места. Однако это самый прекрасный университет. Он расположен на вершине холма, в окружении огромных деревьев, а ниже — большое озеро, полное цветов лотоса... озеро так велико, что другой берег не виден. И я узнал, что он отдавал все университету. Никто не просил — никто даже не подозревал, что в таком небольшом месте может быть такой великолепный университет.

Он был правовым экспертом с мировой известностью. У него были ведомства в Лондоне, Нью-Дели, Пекине; он постоянно находился в разъездах.

Я спросил его: «Почему вы выбрали это место?».

Он сказал: «Я объездил весь мир, но никогда не видел такого замечательного небольшого храма среди огромных деревьев и с таким прекрасным озером, покрытым множеством лотосов...».

Все озеро покрыто цветами и листьями лотоса. Рано утром на всех лепестках лотоса — капли росы, собирающиеся за ночь... утром вы видите: это богатейшее озеро в мире — каждая капля сверкает как бриллиант.

Он повел меня вокруг этого места и сказал: «Дело не в моем городе, дело в красоте этого места».

Но я никогда не мог представить, что это он посылает мне двести рупий ежемесячно, без подписи. Так мне не пришлось даже поблагодарить его.

Хорошо давать, когда просят, но лучше давать без просьбы, предугадывая.

Для щедрого искать того, кто получит, — радость большая, чем само даяние.

Что можем мы дать? Все это мирское.

Альмустафа прав, когда говорит, что истинно дающий не стремится достичь какой-то радости через даяние. Его радость — в поиске того, кому он сможет отдать, — кто восприимчив, кто открыт, кто не станет обижаться.

Есть ли что-нибудь, чего вы могли бы не отдать?

Все, чем вы владеете, будет однажды отдано;

Потому давайте сейчас...

Смерть отнимет все, никогда не будьте озабочены даянием. Жизнь давала вам, жизнь отберет. Зачем упускать шанс, радость даяния? Зачем упускать шанс стать руками Бога и глазами Бога?

...чтобы время даяния было вашим, а не временем ваших наследников.

Люди собирают для своих наследников. Это неправильно по двум причинам: во-первых, вы упускаете шанс отдать; во-вторых, всякий, кто наследует ваши деньги, упустит шанс заработать их самостоятельно. Вы разрушите две личности — свою и своего ребенка.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

11. ЖИЗНЬ ДАЕТ САМОЙ ЖИЗНИ.

13 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Часто вы говорите: «Я бы дал, но только достойному».

Деревья в вашем саду и стада на ваших пастбищах не говорят так.

Они дают, чтобы жить, ибо удержать — значит погибнуть. Истинно, тот, кто достоин получить свои дни и ночи, заслуживает от вас всего остального.

И тот, кто удостоился испить из океана жизни, достоин наполнить свою чашу из вашего малого ручья. Какая награда* может быть больше той, что скрыта в мужестве, доверии, даже милосердии приятия?

Кто вы есть, чтобы люди раскрывались перед вами и снимали покровы со своей гордости, чтобы вы увидели достоинство их наготы и их гордость, свободную от смущения?

Посмотрите сначала, достойны ли вы сами давать и быть орудием даяния.

Ибо воистину, только жизнь дает самой жизни, а вы, считающие себя дающими, — лишь свидетели.

Вы, принимающие даяния, — а вы все принимаете, — не возлагайте на себя бремя благодарности, дабы не надеть ярмо на себя и на дающего.

Лучше поднимайтесь вместе с дающим на его дарах, как на крыльях;

Ибо сверх меры печься о своем долге — значит усомниться в великодушии того, для кого мать — щедрая земля, а отец — Бог.

[* Игра слов: desert — 1) награда, 2) пустыня.].

Все религии мира учат милосердию, служению, даянию. Но посмотрите на мир, созданный ими: нет ничего — ни милосердия, ни служения, ни даяния. Они пользовались прекрасными словами, но их прекрасные слова подобны словам слепца, говорящего о свете. Его слова, быть может, и прекрасны, но они не несут никакой истины.

Альмустафа сообщает вам один из самых важных секретов трансформации вашей жизни: Часто вы говорите: «Я бы дал, но только достойному». Это и есть то, чему обучали все религии. Буддийские писания полны наставлений о том, что вы должны давать только буддистам, потому что они достойны. И браминские писания полны наставлений, они обучают каждого давать, делиться и служить — не тем, кто нуждается, кто голодает, кто умирает, — но давать браминам, потому что они достойны этого. Они ввели в заблуждение все человечество; отсюда этот беспорядок повсюду в мире.

Альмустафа приносит вам нечто от самого подлинного прозрения — свежее, незагрязненное. Оно не может быть заимствованной истиной, так как в мире нет писаний, из которых это можно позаимствовать. Это — выстраданное сердцем переживание.

Деревья в вашем саду и стада на ваших пастбищах не говорят так. Они просто раздают свое изобилие. Если дерево обременено плодами, даже если некому взять те плоды, дерево все-таки вернет их земле. Оно не может продолжать жить таким отягощенным, под бременем изобилия.

Раздавайте свое изобилие.

Они дают, чтобы жить, ибо удержать — значит погибнуть.

Жизнь — это постоянное движение. Всякий раз, как только течение прекращается, наступает смерть. Все полные остановки относятся к смерти; жизнь не знает никакой полной остановки.

На самом деле подлинно религиозный человек отдает то, что он имеет; он отдает, ибо в противном случае оно погибнет, а с его гибелью погибнет и человек. Религиозный человек делится. И не из-за обязательства по отношению к кому-либо. Напротив, принимающая личность оказывает вам услугу, спасая вас от бремени, которое могло убить вас. Они дают, чтобы жить, ибо удержать — значит погибнуть.

Загляните в свой собственный опыт. Мгновения отдачи — самые приятные мгновения. Величайшая радость приходит к тем, кто может отдавать безо всяких различий. Дело не в том, кому вы даете, дело в том, что вы настолько полны, что ваше даяние — это ваш разлив. А разлив — это танец жизни, песня существования.

Цепляйтесь за него, удерживайте его — и он погибнет. Ему нужна постоянная динамика жизни, совсем как вашему дыханию. Попробуйте удержать дыхание из страха — кто знает, возвратится оно или нет? — и вы совершите самоубийство. Вы продолжаете отдавать свое дыхание... это и есть отдача, осознаете вы это или нет. И чем больше вы даете, чем полнее ваша отдача, тем вы здоровее, тем вы моложе.

Хорошо известен факт, что обычно мы дышим очень поверхностно. В наших легких около шести тысяч небольших отверстий, но очень редко кто-либо дышит своими легкими полностью. Самая здоровая личность, известная вам, дышит только через две тысячи небольших отверстий. А другие четыре тысячи отверстий остаются безо всякого кислорода, являющегося вашей жизнью. Вот почему зарядка, бег, бег трусцой, плавание помогают вам — вы дышите глубоко. Но прежде чем вы сможете дышать, вы должны опорожнить свои легкие от всей двуокиси углерода, которая продолжает накапливаться. Если ваши легкие наполнятся двуокисью углерода, вы умрете.

Деревья вокруг вас здесь тоже дышат, но они дышат двуокисью углерода. Так что когда вы выдыхаете, вы отдаете деревьям. Им нужна двуокись углерода — без вас они умрут. А они выделяют кислород — без них вы не сможете жить. Но в своей слепоте человек продолжает рубить деревья, не зная, что рубит свою собственную жизнь.

Я внимательно наблюдал все разновидности людей. Скупец дышит наиболее поверхностно. Он цепляется даже за двуокись углерода, которая является его смертью. Мы выработали странные понятия, странные идеи о человечестве, а из-за того, что их повторяли так часто, вы совершенно забываете подвергать их сомнению.

Известно ли вам, что за всю историю человечества не было ни одного случая, чтобы человек умер от сердечного приступа во время любовного акта? Это не может быть просто совпадением. У людей бывают сердечные приступы во всевозможных ситуациях. Единственная ситуация, когда сердечного приступа не бывает, — это то время, когда вы занимаетесь любовью. Причина проста: когда вы занимаетесь любовью, вы начинаете дышать более полно, более глубоко. Вы отдаете, а в вашей отдаче — ваша жизнь.

Не тревожьтесь о том, заслуживает этого человек или нет. Это вопрос скупца.

Я наблюдал за людьми, которые не являются скупцами. У них не будет сердечных приступов. Вся ваша жизнь — это органичное целое. Все, чем вы занимаетесь, отображает всю вашу личность во всех направлениях.

Альмустафа прав.

Истинно, тот, кто достоин получить свои дни и ночи, заслуживает от вас всего остального.

Если сущее желает дать этому человеку жизнь, то неужели вы не можете дать ему чашку чая? Если сущее готово сохранять ему жизнь семьдесят, восемьдесят или более лет; если сущее никогда не думает, заслуживает он этого или нет, — почему же вы так сильно озабочены тем, что отдаете? В действительности вы не хотите давать. Вам нужно какое-то оправдание: «Я не даю не потому, что я скупец, — я не даю потому, что нет никого, кто заслуживает».

И тот, кто удостоился испить из океана жизни, достоин наполнить свою чашу из вашего малого ручья.

Но браминские писания говорят: «Давайте только браминам. Тогда это милосердие, тогда это добродетельно». Они никогда не скажут: «Давайте шудрам, неприкасаемым». Они действительно нуждаются. Но согласно безобразной классификации индуизма, они не достойны.

А мы так слепы, мы никогда не видим, что по-настоящему достойный человек — это тот, кто нуждается. Он может быть вором, он может быть убийцей — кто вы, чтобы судить? Самим своим осуждением вы продемонстрировали вашу бесчеловечность.

Я слыхал историю о том, как в небольшой домик мастера вдали от города однажды лунной ночью забрался вор.

Мастер проснулся. У него была только одна вещь — шерстяное одеяло; половину он использовал как матрац, а половиной укрывался. Днем он пользовался тем же одеялом, чтобы прикрыть свою наготу, потому что другой одежды у него не было.

Увидев человека лунной ночью, он узнал его — ведь двери и окна были открыты настежь, и свет луны падал внутрь... Это был хорошо известный вор. Мастер прикрыл свои глаза, ведь если держать глаза открытыми и вор это заметит... это будет непочтительно к нему как к человеку. Если он пришел из города, за несколько миль, воровать в бедном жилище мастера — он, очевидно, в большой нужде.

Мастер заплакал, накрывшись одеялом... «Что же он найдет в моем доме? Он снова пройдет восемь миль с пустыми руками. Если бы он предупредил меня за два или три дня, я смог бы просить подаяние по всему городу, чтобы собрать что-то для него, а так... Бесполезно приходить в дом к бедному человеку».

Его не интересует, что это вор. Он озабочен тем, что не имеет ничего, что человек смог бы украсть и удовлетвориться.

В доме было темно и мастер забеспокоился — он может споткнуться, упасть, может ушибиться. Поэтому он зажег свечу и вошел внутрь следом за вором.

Внезапно темнота рассеялась, вор оглянулся и, увидев мастера, застыл от страха: «Если этот человек скажет хоть одно слово — весь город поверит ему».

Но мастер произнес: «Не бойся. Я пришел просто помочь тебе. В доме очень темно. Кроме того, вот уже тридцать лет я живу в этом доме и не обнаружил ничего. Относись ко мне просто как к партнеру: все, что мы найдем, мы сможем поделить пополам. Или, если хочешь, бери все — так тоже пойдет, ведь я не сумел найти ничего. Это твое; нашел ты».

Сердце вора было тронуто. Он уже слышал слово «сострадание», но сейчас он узнал его впервые в своей жизни. Нет осуждения, нет наказания. Напротив, человек собирался помочь ему воровать в собственном жилище.

Вор сказал: «Простите меня, мастер. Я не знал, что это был ваш дом, иначе я не посмел бы войти».

Мастер произнес: «Но ты не можешь уйти с пустыми руками, а у меня есть только это одеяло. Снаружи слишком холодно. Пожалуйста, прими это одеяло».

Он отдал свое одеяло, и вора изумило, что он был обнаженным под ним — это было все, чем он владел. Вор пытался отговорить его...

Мастер сказал: «Не расстраивай меня больше. Когда придешь в следующий раз, дай мне знать заранее, я все устрою; и если тебе нужна определенная вещь, упомяни это тоже. В этом городе столько любящих, столько учеников и почитателей, я уверяю тебя. Мне неловко из-за того, что у меня старое одеяло. Не годится дарить его... но взгляни на мою беспомощность и будь добр принять его. Я останусь благодарным тебе на всю свою жизнь».

Вор был перед дилеммой: что же делать? Он никогда не видал такого человека. Он коснулся стоп мастера, взял одеяло — потому что теперь было слишком трудно отказать — и бросился из дома, так как становилось чересчур тяжело оставаться в его присутствии. Он видел императоров, он видел генералов, но он никогда не видывал человеческое существо.

Когда он выходил, мастер произнес: «Помни, не забудь. Ты сделал меня столь счастливым! Всю свою жизнь я был нищим. Я никогда не знал радости даяния. Ты превратил меня из нищего в императора, принимая мое старое, ветхое одеяло. У тебя большое сердце, глубокое понимание. Приходи снова и снова».

Когда вор ушел, мастер сел, дрожа. Было так холодно... он увидел полную луну из своего окошка и написал небольшое хайку, которое гласило:

Почему Сущее создало меня таким бедным? Только сейчас, когда встретился вор, я ощутил свою бедность. Если бы я мог дать ему эту прекрасную луну, я бы отдал и ее.

Вопрос не в том, заслуживает ли человек, которому вы что-то даете. Вопрос в том, нуждается ли он. Давайте ему с любовью, давайте с уважением. Не разрушайте ничье достоинство.

Бывает ли награда больше той, которая лежит в смелости, доверии, даже милосердии приятия?

Это просто девственное изречение. Никто — ни Кришна, ни Будда, ни Иисус — не были способны сказать столь глубокую истину: милосердие приятия. Все они говорили о милосердии даяния.

Чувствуйте себя обязанными перед теми, кто принимает от вас. Взгляните на их смелость и доверие — они могли и отказать. Взгляните на их милосердие. Они позволили вам излиться на себя, подобно дождевой туче. А когда туча, полная дождя, изливается, — вы полагаете, она ходит повсюду, разыскивая достойных? Бывает ли дождь сильнее на полях браминов и слабее на полях несчастных шудр? Он не заинтересован. Он просто благодарен жаждущей земле, которая с радостью принимает его. И отовсюду исходит радость — от зеленой листвы, от душистых цветов. Внезапно сухая земля больше не суха — она полна соком, полна жизнью.

Но все же жаждущая земля исполнила акт милосердия: она разгрузила тучу. Она освободила тучу — теперь та может с легкостью двигаться, куда бы ветер ни подул.

Однако нет религии, когда-либо думавшей об этом. Фактически религии были озабочены деньгами и властью, которые могут прийти от богатых. Они и в самом деле старались убедить богатых отдавать... но таким окольным путем.

Читая буддийские писания о милосердии, я изумлялся, как ловок ум людей, которых вы считаете религиозными. Я не считаю, что эти слова произносил сам Гаутама Будда, ведь они были собраны после его смерти. А он разговаривал в течение сорока двух лет непрерывно, поэтому существует так много школ — тридцать две школы — с различными писаниями, где утверждается: «Так говорил Будда». Теперь уже нет возможности выяснить это.

Но читаем... сначала говорится о красоте милосердия, достоинстве милосердия, награде, которую вы получите в другом мире, если вы милосердны. А в конце говорится: «Но помните, давайте лишь тем, кто достоин». И определяется, какие люди достойны. Определение таково, что только буддийский монах подходит для этого. Давайте бхикку, буддийскому монаху — не говорится именно буддийскому монаху, однако дается определение, которое применимо только к буддийскому монаху.

И то же самое — для индуистов, мусульман, христиан. Но никто из них в действительности не думал о милосердии приятия, потому что они не заботились о самих себе, они были озабочены деньгами — как получить их, как склонить людей к даянию, как убедить их, что отдавать — хороший бизнес, поскольку они получат намного больше в другой жизни.

Здесь Альмустафа восходит к высшему возможному сознанию.

Кто вы есть, чтобы люди раскрывались перед вами и снимали покровы со своей гордости, дабы вы увидели достоинство их наготы и их гордость, свободную от смущения?

Кто вы? Вы отдаете нечто мирское — деньги, хлеб, одежду, ночлег.

Случилось однажды, что я путешествовал из одного села в другое. В этой области не было железной дороги, а мой шофер был новичком, и там было два города с очень похожими названиями. Так что он прибыл среди ночи не в тот город. Это был мусульманский город. Мне требовалось просто переночевать.

Первый вопрос был: «Вы мусульманин?».

Я сказал: «Это обязательно — быть мусульманином? Мне нужен лишь приют для сна в вашем доме».

Они ответили: «Если вы мусульманин, добро пожаловать. Если вы не мусульманин, просим прощения». — Но ведь это и есть то, что рассказывали им их проповедники!

По счастью, мой шофер был мусульманином, поэтому он сказал: «В следующем доме вы не разговаривайте вообще. Вы выглядите совершенно как мусульманин, проблемы нет. Вы просто не говорите, а я управлюсь. Я скажу: "Мой мастер, мой хозяин в молчании!"».

Я сказал: «Попытайся», — и это сработало! Я получил все ж гостеприимство, и даже больше того, ведь я соблюдал молчание. Но утром, когда мы уезжали, я сказал: «Будет единственно верным заставить вас осознать, что я не мусульманин и я не храню молчание. Разумеется, мой шофер мусульманин».

Они были по-настоящему сердиты и раздражены. Собрался весь город. Мой шофер сказал: «Что вы натворили? Дела было всего-то минуты на две. Если бы вы промолчали, они все приглашали бы вас и считали бы, что великий святой, мудрец осчастливил их дом, их город».

Я сказал: «Но это была бы неправда. Я согласился с тобой, потому что был слишком уставшим и сонным».

Однако обстановка накалялась. Мой шофер сказал: «Вы должны предпринять что-то, ведь это все фанатики». Любой, кто принадлежит организованной религии, предубежден и фанатичен, поскольку его основное понимание состоит в том, что только его религия права, а все другие религии ошибаются. Он может говорить это, но может и не говорить.

Видя ситуацию — а я должен был достичь нужного места вовремя, и шутка зашла уже слишком далеко, — я рассмеялся и сказал: «Вы такие простые и наивные люди. Сумеете ли вы узнать мусульманина, когда увидите его?».

Они сказали: «Мы же видим, ты выглядишь как мусульманин».

А я сказал: «Что касается моего молчания, то это была моя последняя ночь молчания. Вот почему я разговариваю сейчас».

Все они смеялись, все они обнимали меня и говорили: «Всегда, когда ты пожелаешь, — добро пожаловать. Когда бы ты ни проезжал этим маршрутом, все дома открыты для тебя».

Кто вы есть, чтобы люди раскрывались перед вами и снимали покровы со своей гордости, дабы вы увидели достоинство их наготы и их гордость, свободную от смущения?

Разве это акт милосердия? Это не милосердие. Милосердие не навязывает условия, милосердие не знает условий. Милосердие просто отдает и чувствует благодарность, что вы приняли, что вы не отвергли.

Посмотрите сначала, достойны ли вы сами давать — это должно стать вашей заботой: достойны ли вы давать? — и быть орудием даяния.

Ибо воистину, только жизнь дает самой жизни, а вы, считающие себя дающими, — лишь свидетели.

Удастся ли вам найти что-то более прекрасное, утверждавшееся когда-либо? Жизнь дает жизни, в то время как вы напрасно тешите свое эго, полагая, что вы дающий. Как вы можете быть дающим?

Вы пришли нагим, без чего бы то ни было, и вы уйдете из этого мира нагим и без чего бы то ни было. И как раз между двумя этими наготами вы становитесь владельцем, дающим.

Все принадлежит сущему.

Тот, кто понимает, видит себя только инструментом, через который жизнь дает жизни. А он — просто свидетель.

Как раз сегодня Нирвано принесла мне небольшую газетную вырезку: «Станем мудрее, чтобы спасти человечество».

Премьер-министр, мистер Раджив Ганди, сегодня поставил вопрос: способен ли человек, развивший достаточно знаний для уничтожения человечества, быть достаточно мудрым, чтобы спасти его.

И Раджив Ганди обманул всю страну, сказав: «Если вы проголосуете за нашу власть, мы введем всю страну в двадцать первое столетие».

Похоже, его зуб мудрости слишком запаздывает с ростом. Осознавал ли он тот факт, что человек недостаточно мудр, даже чтобы называться человечным? Он даже не современник — особенно в этой стране, — он позади на сотни лет. Когда он обещал, что возьмет вас в двадцать первое столетие, он дурачил вас. Он хорошо подшутил над вами.

И вот: «Открывая пятидневную международную конференцию в память Индиры Ганди под названием "К новым началам", мистер Ганди сказал: "Люди не изменили основ мышления, хотя они и поменяли дубину первобытного человека на ядерные ракеты для уничтожения друг друга!"».

Когда он обращался к стране и говорил людям, что собирается ввести страну в двадцать первое столетие прежде, чем кто-нибудь еще войдет туда, главный редактор «Иллюстрированного еженедельника» приходил брать у меня интервью в Америке. Его последним вопросом было: «Есть ли у вас какое-нибудь послание для Раджива Ганди?».

И мое послание было таким: «Скажите ему, что просто введением большей технологии вы не в силах привести двадцать первый век в свою страну. Сначала должны быть изменены человеческие умы. Их предрассудки прогнили; они живут в прошлом, не в настоящем, — а вы говорите о будущем. Да, у вас может быть вся технология, которая есть на Западе, но это не означает, что у вас хватит мудрости пользоваться ядерными бомбами для созидательных целей. Вы сражаетесь по пустякам: мусульмане воюют с индуистами, индуисты воюют с сикхами...».

Он был раздражен моим посланием. Но теперь он понимает его смысл, потому что новые выборы приближаются. Сейчас он нашел несколько новых лозунгов. Он повторяет мои слова, но когда я посылал их, он раздражался. Ведь в целой стране никто не спрашивал его: «Что за ерунду вы говорите?».

Люди этой страны думают вернуть ту старую эпоху, когда правил Рама, — Рам Раджа, королевство Рамы. Махатма Ганди, один из самых ловких политиков, когда-либо созданных миром, постоянно говорил об этом: «В тот миг, когда страна достигнет независимости, ткацкое колесо станет единственной технологией». Он был против железных дорог, он был против телефонов. Он был против телеграмм, почты. Всю свою жизнь он утверждал, что ткацкое колесо было последним изобретением человечества. Все, что бы ни происходило после этого, должно быть выброшено; тогда только человек сможет жить мирно.

Я согласен с ним. Только тогда человек сможет жить мирно, ведь только тогда человек окажется в своей могиле! Разумеется, кладбища — это самые мирные места; призраки не воюют, и призраки не относятся к индусам, мусульманам, христианам. Призрак есть призрак. Даже призраки гораздо мудрее, чем ваши живые люди.

«Премьер-министра интересовало, было ли настоящее поколение хоть в чем-то лучше, чем поколение, которое уже ушло». Теперь в нем проявилась великая мудрость. Он должен сначала попытаться изменить характер и сознание своего кабинета, своего парламента, своего правительства с его бюрократией.

Один из членов парламента задал вопрос: «Выступает ли индийское правительство против учеников Бхагвана, приезжающих из других стран, чтобы увидеть его и быть с ним?» И кабинет министров Раджива Ганди категорически отрицал это: «Это абсолютно не так. Добро пожаловать всем».

Но это же совершенная ложь — сейчас я получаю вести со всего мира: саньясинам отказывают во всех индийских посольствах. И вы узнаете, что же происходит в Пуне. Что бы ни происходило в Пуне, у полицейского комиссара, мелкого служащего, кишка тонка сделать это. Его, очевидно, поддерживало правительство Махараштры и центральное правительство Нью-Дели.

Если всем добро пожаловать, тогда почему моим саньясинам отказывают в каждом посольстве?

Кабинет министров обманывает парламент, а обмануть парламент — это обмануть всю нацию, ведь парламент — представитель целой страны. Лгать парламенту — значит лгать всему миру. Стало быть, одно говорилось в парламенте, и прямо противоположные распоряжения отдавались всем посольствам.

Сейчас я отменил оранжевую одежду, малы, видя глупость политиков. Они не могут узнать моих саньясинов, поэтому начинают расспрашивать: «Зачем вам нужно в Индию?».

И я получил из многих стран одно и то же сообщение: всякий раз, как они говорили, что едут в Индию, чтобы учиться искусству медитации, послы отвечали: «Сейчас Индия больше не принимает людей для обучения медитации. Вы можете приезжать, чтобы увидеть Тадж Махал, — добро пожаловать в страну, — что же касается медитации, то виза не может быть выдана». Мои люди просты и невинны — это весь подход, которому я обучаю их. Им вообще было невдомек, что индийское правительство может быть против медитации.

Мне хочется спросить мистера Раджива Ганди: «Существует ли какой-нибудь другой путь создания мудрости, кроме медитации?» Это мой ему вызов — либо он может прийти сюда, либо я готов идти к нему в парламент; есть только один способ быть мудрым, и исходит он из безмолвного ума. Но безмолвный ум — это еще одно название для медитации.

Он сознает, о чем говорит? Мудрость... ему следует начинать с изменений в своем кабинете, который состоит из бесхарактерных, лживых людей, и ему необходимо полностью осознать это. Он присутствовал, когда министр сказал: «Мы не препятствует никому. Ученикам Бхагвана добро пожаловать». Но, похоже, это вообще ничего не значит.

Сотни саньясинов получили визы, только когда поняли, что лучше не упоминать медитацию, поскольку медитация теперь стала синонимом моего имени. И они начали говорить: «Мы просто туристы, мы приехали, чтобы увидеть прекрасные города Индии». Они получили визы, но в Бомбейском аэропорту есть имена саньясинов, которые проживают со мной непрерывно уже семь лет здесь, в этом городе мертвых.

Разумеется, мертвые слегка забеспокоились, ведь живые люди не могут вести себя соответственно мертвецам. Видали вы когда-либо двух покойников, обнимающих друг друга? — а когда два покойника видят двух живых, радостно обнимающихся друг с другом, — просто жест любви, — они чувствуют зависть. Они чувствуют, что упускают жизнь. Они раздражены, они начинают беспокойно метаться и вертеться в своих могилах.

Сотни саньясинов были возвращены назад из Бомбейского аэропорта. Кто же теперь собирается возместить им стоимость проезда, их трудовые деньги? Они зарабатывали деньги, чтобы просто прийти повидать меня и побыть здесь в течение нескольких недель, а их вышвырнули назад.

Мне хотелось бы сказать мистеру Радживу Ганди, что его правительство должно эти деньги моим саньясинам. Эти деньги следует возвратить. На каком основании вы отправляете их назад из аэропорта? Они никогда не совершали преступления в вашей стране, они приходят сюда не совершать преступления. Они могли бы совершать преступления и в своих собственных странах.

А если они приходят сюда, чтобы посидеть молча и послушать меня, или просто тихо побыть в моем присутствии, разделить мою любовь, — кто вы такие, чтобы выдворять их из аэропорта? И кто же все-таки возвратит им их трудовые деньги?

Индийскому правительству следует понять, что если они не прекратят всю эту бессмыслицу, я отправлюсь в суд, или верховный суд, и приведу туда мистера Раджива Ганди. Все настолько ясно, что мне даже не нужен юридический эксперт — вполне достаточно здравого смысла.

Газетные заметки сообщают, что он торжественно открывал пятидневную международную конференцию. На его конференцию приглашены люди из других стран, слушать его мусор. Что он знает? Если бы это была конференция по механике самолетов или конференция пилотов, конечно, он имел бы право выступать или участвовать в ней. Но что касается мудрости... какую мудрость он приобрел?

А конференция была устроена в память Индиры Ганди. Что же совершила Индира Ганди? Я очень надеялся на нее, но она полностью обманула мои надежды. Фактически, она положила начало насилию. Как же те тысячи индусов и сикхов, которые были убиты и убивали? Нет, конференцию нужно проводить ради них, они были невинными людьми, они не вредили никому. Чего нельзя сказать об Индире Ганди.

Но я всегда любил ее; я был единственным человеком в целой Индии, который благословил ее, когда она боролась за возвращение власти. Я благословил ее, потому что хотел избавить эту страну от Морарджи Десая. Мое благословение было на стороне Индиры Ганди, но это был косвенный способ сказать, что все эти ветхие люди должны быть отстранены. Однако у нее не было мужества даже публично признать мое благословение. Она сказала своему секретарю: «Бхагван — единственный человек». Виноба Бхаве не благословил ее, а он был ее духовным гуру, ее духовным мастером. Когда она пошла к нему за благословением, люди его ашрама сказали: «Он соблюдает молчание. Так что вы можете увидеть его, но он не может разговаривать».

У политиков гуру не могут быть иными, чем сами политики. Всего днем раньше он не был в молчании, и вдруг через день он ушел в молчание. Ту же самую стратегию выбрал шанкарачарья. Туда она тоже ходила за благословением, а он пребывал в молчании.

Она говорила моему личному секретарю, Лакшми, снова и снова: «Я хочу прийти в Пуну и встретиться с Бхагваном. У меня много вопросов относительно будущего этой страны». Много раз встречи назначались — она приходит к такому-то числу — и прямо за день перед этим отменялись. Это происходило так часто, что я сказал Лакшми: «Когда увидишь ее снова, скажи ей, что со стороны Бхагвана это отменяется навсегда».

Что это за глупость такая... уже в течение девяти месяцев она все шла, и шла, и шла. И она пришла в Пуну. Лакшми вышла к ней, и она сказала: «Очень сожалею. Я хотела прийти в ашрам, но у меня столько встреч» — встреч с мертвыми людьми.

Встреч с кем? Она не смогла найти времени совершить круг от дома к ашраму, но поехала в Колхапур, потому что еще один шанкарачарья посещал Колхапур. Она бесполезно потратила шесть часов, а шанкарачарья пребывал в молчании — ведь все это политики под различными масками. Никто не желает высказывать что-либо спорное. Естественно, вы понимаете, почему они не могут сказать ничего против...

Я не совершал никакого преступления, за исключением того, что противоречу. Всякий целостный человек, всякий человек понимания вынужден быть противоречащим. Если я вижу что-нибудь неправильное, я намерен сказать, что это неправильно. Лучше умереть ради истины, чем жить в компромиссе с ложью.

Факт состоит в том, что сорок лет свободы были бесполезно растрачены одной семьей — семьей Неру. От Джавахарлала Неру до Раджива Ганди, сорок лет этой великой страны были просто зря потрачены. Их личный интерес заключался в продолжении созданной ими семейной династии. А если это не так, то какой такой квалификацией располагает Раджив, чтобы стать премьер-министром страны, перегруженной проблемами? Ей не нужны трусы.

Я могу изменить всю судьбу этой страны в течение десяти лет безо всяких проблем. И для этого нужно не так уж много, просто нужно быть достаточно смелым, чтобы разрушить все суеверия — принадлежат ли они индуистам, мусульманам или христианам, не имеет значения.

Вы должны остановить нарастание толпы... это сделать совсем не трудно. В моей коммуне в Америке, где жило пять тысяч человек, в течение пяти лет не родился ни единый ребенок. И там не было никакого принуждения. Ясное понимание позволило людям увидеть ситуацию.

Но вместо того, чтобы заставить людей понять ситуацию, вы продолжаете восхвалять Мать Терезу, которая против контроля рождаемости. Всякого, кто против контроля рождаемости, следует удалить за решетку! — Мать Тереза это, или отец Папа, безразлично. Все эти отцы и матери могут пережениться и убираться! В чем их бизнес? Бизнес в том, что если придет контроль рождаемости, где тогда набрать еще сирот? А без сирот как же продолжать наращивать число католиков? Это явная политика, а вовсе не религия.

Если Раджив Ганди действительно хочет сделать страну хоть немного мудрее, начать нужно с дома премьер-министра. Они должны научиться медитировать. Каждую сессию парламента следует начинать с одночасовой медитации.

Им предстоит изменить весь бюрократический аппарат, унаследованный от британских империалистов. Этот бюрократизм был создан не для того, чтобы дать людям свободу, свободу выражения. Этот бюрократизм создавали из прямо противоположных соображений: разрушить людей, их свободу, их индивидуальность, уничтожить все разумное. И этот же бюрократизм продолжается.

Если Раджив Ганди на самом деле подразумевает то, о чем говорит, ему следует начать со своего правительства. Оно наполнено идиотами всех сортов. Вся их функция состоит в том, чтобы не позволять стране расти.

Когда полицейский комиссар создал ненужные неприятности в религиозном храме, куда он не должен был вмешиваться... Даже если он входит, ему следовало бы делать это с разрешения, и он должен оставить свою обувь за воротами, и все свое оружие, и свое представление о себе как о полицейском комиссаре. Эти люди были созданы жестокими, бесчеловечными. Они до сих пор у власти.

Если Раджив Ганди искренен и честен, полицейский комиссар должен быть понижен в должности и отстранен незамедлительно. Таких вещей терпеть нельзя вообще.

Когда мы снова и снова звонили ему в его ведомство, нам говорили: «Он еще не пришел в управление». Когда мы попросили: «Тогда, пожалуйста, просто дайте нам его телефон», — они ни за что не давали нам его. Наши люди затратили почти целый час, чтобы просто получить в комиссариате номер его домашнего телефона. Ведь его нет в управлении, а это служебное время...

А когда мы позвонили ему домой, нам ответили: «Он занят богослужением». Снова и снова, все время он занимался «богослужением». И это называется — правительство? Которое платит правительственные и народные деньги людям за богослужение у себя дома, в то время как им положено быть на службе?

Радживу Ганди необходимо что-нибудь предпринять для изменения своего бюрократического аппарата. На небольшое дело уходят годы разбирательства; обычный вопрос, который можно решить за несколько минут, отнимает жизненное время. Дело движется с одного стола на другой, и движется, только если вы даете человеку взятку. Затем оно движется к другому столу. Затем вы должны подкупить другого человека. Далее оно движется к следующему столу... длинный ряд столов, отсюда до Нью-Дели.

Чего можно ожидать от страны, где девяносто восемь процентов людей не имеют образования... Они не знают, что происходит. Измените сначала правительство. Стране должны быть даны надлежащие ориентиры, которых, разумеется, вы и ваши коллеги дать не могут.

В каждом университете должны быть классы медитации — не только для студентов, но также и для других граждан. Всякому, кто захочет научиться медитации, нужно позволить учиться. А ваши послы ставят преграды людям именно из-за слова «медитация». Как только они говорят: «Мы собираемся учиться медитации», — следует отказ в визе.

Мне хотелось бы знать — существует ли иной способ стать мудрым? Что, Раджив Ганди нашел какой-то другой ключ, который упустил Будда, упустил Махавира, упустил Патанджали, упустил Лао-цзы? За десять тысяч лет все великие мастера не заметили того, что обнаружил Раджив Ганди, ключи к мудрости. Тогда, по крайней мере, раздайте эти ключи людям.

Очень легко, используя громкие слова, произвести впечатление на людей. Ни они, ни вы не знаете смысла этих слов. Вероятнее всего, речь была написана секретарем. Так заведено у всех лидеров — кто-то пишет им речи. Они — просто граммофонные пластинки, особенно фирмы «His Master's Voice» («Голос Его Хозяина»). Вы видели товарный знак этой фирмы? Эта собака кажется и в самом деле мудрой — она слушает так внимательно, сидя перед громкоговорителем.

Это Индира Ганди в ответе за все смерти, которые случились. И случится еще больше смертей, потому что проблема осталась до сих пор. Индира Ганди поддержала отделение Бангладеш от Пакистана. Она послала войска в Бангладеш — что было не ее делом, — чтобы поддержать пандита Муджибура Рахмана. Кажется, он принадлежит все к той же семье Неру.

Если вопрос об отделении — это вопрос Пакистана и Бангладеш и у них есть законные основания, — то зачем нужна двойная мораль? Сикхи желают свободы — это право каждого.

Эти политики продолжают повторять, что «демократия для людей, за людей, у людей». Но всякий раз, когда люди просят: «Мы хотим управлять сами», — тотчас же демократия и определение демократии забываются.

В чем проблема? Если Пенджаб желает независимости... Теория отделения была принята, мистер Раджив Ганди, вашим дедом! Это не моё предложение. Это Махатма Ганди и Пандит Джавахарлал Неру признали раздел Индии на Пакистан и Индию. А почему они допустили это? — по простой причине: все они старились и были озабочены: успеют ли они прийти к власти при жизни или нет. Так что даже если им не удастся заполучить всей Индии, — часть лучше, чем ничего: они охотно допускают раздел. А потом Индира Ганди повторила ту же тактику снова: она способствовала отделению Бангладеш.

Моё понимание просто: раз определенная группа людей хочет быть свободной, никто не должен создавать никаких препятствий. Свобода — это такая высокая ценность. Индира Ганди была бы любима и почитаема сикхами, она могла бы остаться в памяти грядущих веков, если бы с готовностью и любовью приняла идею: хотите быть свободными — это ваше право по рождению, «будьте свободны, а если вы нуждаетесь в помощи, то мы готовы дать вам ее».

Ее бы не убили. Возможно, сикхи отбросили бы идею отделения от страны, которая так доброжелательна, так заботлива, так любяща. Что за смысл отделяться? Но Индира Ганди натворила беды, которая будет продолжаться, пока кто-то не сможет дать свободу всякому, кто ее желает.

Нет закона выше свободы.

Но никто не будет вспоминать те тысячи и тысячи индусов и сикхов, которым устроили резню. Это она послала войска в храм сикхов — совершенно безобразно, вопреки индийской конституции. Она нарушила святость священного места. Теперь полицейский комиссар хочет сделать то же самое здесь. Он хочет, чтобы у нас не было оружия, — у нас его нет. Это может быть для них и в самом деле легкой работой: принести все свои пулеметы и расстрелять всех моих людей.

Но этим будет увековечено для грядущего человечества: все эти политики — враги демократии, свободы, человечества, — враги рождения нового человека.

Вы, принимающие даяния, — а вы все принимаете, — не возлагайте на себя бремя благодарности...

Альмустафа все время показывает вам так много прекрасных роз, как только возможно.

Вы, принимающие даяния, — а вы все принимаете, — потому что все мы приняли жизнь. Мы все принимаем жизнь — дающую воздух каждое мгновение. Мы принимаем жизнь из плодов; жизнь из воды. Мы все принимающие. Не облачайтесь в эгоистическую идею «Я дающий». В тот миг, когда вы рассуждаете в том смысле, что вы — дающий, вы обременяете человека, которому даете. И он будет продолжать нести бремя своей благодарности вам.

Не возлагайте на себя бремя благодарности, дабы не надеть ярмо на себя и на дающего.

Лучше поднимайтесь вместе с дающим на его дарах, как на крыльях;

Ибо сверх меры печься о своем долге — значит усомниться в великодушии того, для кого мать — щедрая земля, а отец — Бог.

Нет необходимости ни для кого чувствовать, что «я — дающий», и нет необходимости ни для кого благодарить этого дающего.

Это жизнь дает.

Оба вы крылья одной и той же птицы.

Поднимайтесь высоко вместе, не разделяйтесь на дающего и принимающего.

Следует помнить постоянно: делитесь, и навсегда забывайте об этом. Дающий должен забыть, принимающий должен забыть. Оба должны быть благодарны жизни, ведь это жизнь дает.

По отношению к жизни вы только свидетель.

Я хотел бы добавить только одно, о чем Альмустафа забыл. Не только дающий, но и принимающий — тоже свидетель. Они оба свидетельствуют потрясающую драму существования и жизни.

Если случится такое, что нет дающего и нет принимающего, а только жизнь движется непрерывно между двумя берегами океана, — тогда вы впервые попробуете то, что я называю божественностью.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

12. ВИНО И ТОЧИЛО.

14 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Тогда попросил старик корчмарь: «Скажи нам о Еде и Питье».

И он сказал: «О, если б только вы могли жить благоуханием земли и, как воздушные растения, питаться светом.

Но раз вынуждены вы убивать, чтобы насытиться, и лишать детеныша материнского молока, чтобы утолить свою жажду, пусть тогда это будет актом поклонения,

И пусть стол ваш станет алтарем, на который чистых и невинных из леса и равнины приносят в жертву еще более чистому и невинному в человеке.

Когда вы убиваете зверя, скажите ему в своем сердце:

Та же сила, что сразила тебя, сразит и меня, и меня тоже поглотят.

Ибо закон, который отдал тебя в мои руки, отдаст меня в руки еще более могущественные.

Твоя кровь и моя кровь — не что иное, как сок, питающий древо небес.

Когда вы надкусываете зубами яблоко, скажите ему в своем сердце:

Твои зерна будут жить в моем теле, бутоны твоего завтрашнего дня распустятся в моем сердце, твой аромат станет моим дыханием.

И вместе мы будем радоваться во все времена года.

Осенью, когда вы собираете виноград в своих виноградниках, чтобы точить из гроздий сок, скажите в своем сердце:

Я тоже виноградник, и мои плоды попадут в точило, и, как молодое вино, меня будут хранить в вечных сосудах.

И зимой, когда вы черпаете вино, воспевайте в своем сердце каждую чашу:

И пусть будет в песне память об осенних днях, о винограднике и о точиле».

Существенно, что этот вопрос — от старика. Все это метафоры, ведь Халиль Джебран поэт. У него есть проблески мистицизма, однако, сам по себе он не мистик. Поэтому я согласен не со всем, что он отвечает старику.

Старик — представитель традиционного ума, ортодоксального прошлого, всего мертвого. Но все же не было необходимости отвечать ему так, как отвечал Альмустафа. Здесь выявляется разница между поэтом и мистиком.

Эти слова исходят от самого Халиля Джебрана. Он больше не руки, через которые говорит Бог, не глаза, которые улыбаются вам улыбкой Бога. Окошко, открытое вечному, на мгновение закрылось.

Я уже говорил о различии между поэтом и мистиком: мистик всегда один и тот же, на той же высоте, на тех же освещенных солнцем вершинах, но поэт всегда падает с них обратно на землю.

Тогда попросил старик корчмарь:

«Скажи нам о Еде и Питье».

И он сказал:

«О, если б только вы могли жить благоуханием земли и, как воздушные растения, питаться светом...».

Но теперь значительность ушла. Слова все еще прекрасны, но что-то упущено. До сих пор он говорил с вершин, теперь он находится среди толпы, просто один из них.

Но раз вынуждены вы убивать, чтобы насытиться, и лишать детеныша материнского молока, чтобы утолить свою жажду, пусть тогда это будет актом поклонения...

Это компромисс. И в этом одна из причин, почему мир не был раздражен Халилем Джебраном. Он достигает высоких пиков — через вымышленный образ, Альмустафу, — но он будет много раз отступать, не найдя в себе мужества, чтобы пойти против традиции, традиционного ума, общества и своего прежнего, глубоко укорененного безобразного поведения.

Странно, что такой человек, как Халиль Джебран, согласился с убийством живых зверей для еды.

Он родился в невегетарианском обществе; он был не в состоянии полностью освободиться от крепостной зависимости, от своей обусловленности. В противном случае он бы не смог сказать, что можно убивать животных для еды и лишать детеныша материнского молока, чтобы утолить свою жажду.

Человек тысячи лет был охотником. И если вы родились в обществе, где едят живых зверей, у вас, конечно, не будет никакого благоговения перед жизнью. Он позволяет старику в себе говорить эти вещи.

Насилие не может исходить от божественного. Насилие — это варварство. И только из-за того, что все человечество почти уснуло, вы никогда не задумываетесь о простой вещи: если вы едите живые существа, убиваете живые существа для своей пищи, то отсюда не так уж далеко и до убийства живых людей. В чем разница?

Жизнь одна, существует ли она в певчих птицах, в прекрасном олене или в великолепии льва — они тоже наши братья и сестры.

Какая разница между каннибалом и едоком мяса?

Одного из моих друзей поймали в Африке — там до сих пор существуют небольшие группы каннибалов, которые питаются человеческой плотью, убивают человека просто, чтобы съесть. Случилось так, что у них не было ничего другого, чтобы предложить ему поесть... Они имели вдоволь человеческого мяса, поэтому не было нужды убивать его сразу же; они сохраняли его таким же образом, как все питающиеся мясом люди хранят свой рогатый скот — до нужного момента, когда пора будет убивать.

Он проголодался и хотел поесть чего-нибудь. Не оставалось ничего другого, как только разделить с ними то, что они ели. И он рассказал мне — ему удалось бежать ночью в полной темноте — очень странную вещь. Он ест мясо, однако питаться мясом других людей было шоком. Но, голодный и усталый, он смог съесть... и был поражен: человеческое мясо — самое вкусное.

В начале этого столетия в Африке насчитывалось три тысячи каннибалов. Теперь их только три сотни, потому что если им не удается поймать кого-нибудь еще — а в те края никто не заходит, — то они начинают поедать собственных детей, жен. С трех тысяч они сократились до трехсот. По всему миру проблема с населением — демографический взрыв. А те несчастные каннибалы сокращаются в численности и обречены на исчезновение.

Но я хочу, чтобы вы приняли во внимание тот факт, что в момент, когда вы убиваете, не имеет значения, кого вы убиваете, — это всегда разрушение жизни. Была ли она в форме человека или животного — разницы нет.

Эта глупость все продолжается, мы игнорируем тот факт, что с новой технологией есть возможность производить в достаточном количестве необходимые продукты, и нет нужды убивать ни птицу, ни животное, ни человеческое существо.

Но из-за того, что Халиль Джебран родился в невегетарианском обществе, эта обусловленность все еще задерживается где-то в его бессознательном. Он очень легко допускает это:

Но раз вынуждены вы убивать, чтобы насытиться, и лишать детеныша материнского молока, чтобы утолить свою жажду, пусть тогда это будет актом поклонения. Скрывать это трудно — пусть это будет актом поклонения.

Сможет ли Халиль Джебран сказать то же самое каннибалам: «Когда вы едите человека, пусть это будет актом поклонения?».

Я слыхал весьма примечательную историю о первом христианском миссионере, который отважился пойти к африканским каннибалам, чтобы учить их христианству, обращать их в христианство.

Его схватили, и он увидел большой чан с кипящей водой над огнем. В нем стал подниматься страх. Его друзья говорили ему: «Не ходи туда; невозможно обратить тех людей в христианство. Во всяком случае, они исчезают сами по себе. Возможно, к концу этого столетия каннибалы исчезнут с лица земли». Но миссионер был очень тверд. Он хотел быть пионером, который обратил даже каннибалов.

Когда они опускали его в кипящую воду, он спросил: «Что вы делаете?».

Они отвечали: «Скоро увидишь».

Прибегая к последнему средству, он сказал: «У вас есть хоть какое-то представление о христианстве?».

Они ответили: «Пока еще нет, но сейчас мы собираемся попробовать — пусть только суп сварится».

Я не вижу никакой разницы между невегетарианцами и каннибалами.

Человек любви, сострадания, понимания может быть только вегетарианцем.

Деревья доступны, они раздают свое изобилие. Нет необходимости убивать. Это явный пережиток прошлых охотничьих дней, когда не было земледелия.

Вы удивитесь, узнав кое-что о джайнах, которые являются единственной вегетарианской общиной во всем мире... даже буддисты не вегетарианцы, хотя Будда и проповедовал вегетарианство. Так что же произошло? Как могла вся буддийская Азия превратиться в едоков мяса? Это продемонстрирует вам ловкий ум человека — если ему удается обнаружить какую-то незначительную лазейку, он не упустит удобного случая, чтобы остаться прежним «я». Он не намерен изменяться.

Предание говорит, что Будда, безусловно, приказывал своим ученикам не есть мяса. Потому что вопрос не только в благоговении перед жизнью; вопрос также в том, что, если вы не преисполнены благоговения к жизни, само ваше сердце ожесточается. Ваша любовь делается фальшивой, ваше сострадание остается просто словом.

Согласно Махавире и Гаутаме Будде, человеку следовало бы есть не только для того, чтобы жить; человек должен есть, чтобы становиться чище сознанием. Мясоед остается в бессознательном, привязанный к земле. Он не может летать в небе сознания. Так не бывает, чтобы вы одновременно становились все более и более сознательными и при этом не осознавали, что вы делаете просто ради вкуса; а ведь можно обойтись без убийства: вам доступна самая вкусная пища, какая только возможна, и нет нужды поддерживать этот совершенно ненужный пережиток прошлого.

Но однажды произошел инцидент — а по учению Будды было так, что его саньясины должны были есть только один раз в день, этого довольно. И наука готова сказать вам то же самое — питайтесь только один раз в день. Сейчас стало известно, что если вы едите меньше — вы дольше живете, а если вы едите больше — вы скорее умираете.

Причина в том, что еда ради вкусовых ощущений становится манией; вы желаете больше и больше. Американцы едят, по крайней мере, пять раз на день. И это лишь в среднем; я не говорю о настоящих американцах.

Когда я оказался в Америке, я почувствовал, что Чарльз Дарвин пришел действительно рановато. Так бывает со всеми гениями. Он доказал доступным для того времени способом, что человек происходит от обезьяны. Вы видели обезьян? — они постоянно что-то жуют. Но ему не удалось отыскать недостающее звено, потому что обезьяны и человек... между ними большой разрыв.

Между ними, очевидно, было некое звено, и он работал всю свою жизнь, чтобы найти его — некое животное, частично обезьяна, частично человек. Это дало бы его гипотезам совершенно определенное обоснование. Увидев американцев, я очень расстроился за Чарльза Дарвина, ведь это и есть недостающие звенья! Либо они едят, либо, если нет возможности вместить больше... тридцать миллионов американцев умирает из-за переедания, и все же они продолжают есть! Это настоящая мания.

Вы не в состоянии вести себя как обезьяна весь долгий день, когда вы бодрствуете, иногда вы, в крайнем случае, жуете жевательную резинку — просто суррогат, — чтобы ваш рот продолжал чувствовать еду. Даже во сне можно продолжать работать всеми своими зубами; существуют люди — я знаю их персонально, — которые заняты едой весь день, между жевательной резинкой и курением сигарет. Ночью вы не можете отбросить дневную практику только из-за того, что спите. Они, должно быть, смотрят сны о восхитительной пище; поэтому они работают своими зубами непрерывно.

Странное совпадение: в Америке тридцать миллионов людей умирает из-за того, что им нечего есть. Их называют в Америке «уличные люди». Большинство из них — почти все — черные. У них нет никакого приюта, нет еды. И точно такое же число людей, тридцать миллионов других американцев, — все они без исключения белые — умирает от переедания. Проблема для шестидесяти миллионов людей может быть решена за минуты, просто нужно немного понимания. Но Америка продолжает отправлять своих миссионеров в бедные страны.

Логика ясна. Они приходят сюда и в другие бедные страны давать пищу, кров, одежду, потому что этих несчастных можно обратить. Те тридцать миллионов американцев уже христиане, поэтому нет нужды заботиться о них. Все дело, кажется, в том, как увеличить количество, ибо, в конечном счете, количество решает, чья власть.

Еще одно — он говорит о детенышах, лишенных материнского молока. Я выступал на конференции джайнов, которые являются единственной вегетарианской общиной во всем мире. И я сказал им: «Если вы хотите быть настоящими и полными вегетарианцами, вы должны прекратить пить молоко, а также употреблять молочные продукты». Ведь корова рождает детеныша, и молоко принадлежит детенышу. Корова не дает молоко для вас.

Вы замечали? Все другие животные, спустя короткое время, прекращают пить молоко и переходят на твердую пищу. Только человек продолжает пить молоко до самого конца своей жизни. Это должно иметь физиологические и психологические последствия; их нельзя избежать.

Во-первых, молоко предназначено для теленка, а теленок вырастает в быка; следовательно, молоко содержит все химические элементы, необходимые для создания сильного быка. И если человек пьет это же молоко, он станет больше похожим на быка, чем на человека! И, в довершение этого, моногамия, безбрачие... быкам неизвестно безбрачие. Фактически, одного быка достаточно для сотен коров.

Слепота такова, что индуисты, джайны, буддисты считают молоко чистейшим питанием. Это не так. А они еще и поклоняются тому, кто питается исключительно молоком.

Я прежде жил в городе, в котором был большой ашрам... Я поинтересовался: «Что за аттракцион?» — потому что я увидел человека, который показался мне обыкновенным идиотом.

Они ответили: «Это великий святой. Он живет только на молоке. Его прозвали Дундадари Баба — пьющий-молоко святой».

Я сказал: «Если он пил только молоко, его следовало бы назвать опасным быком!».

И в конце концов обнаружилось, что он и был опасным быком — ведь молоко было не от человеческой матери, а от коровы; это продукт животный. Оно исходит из тела животного, как и кровь. Те, кто считают себя вегетарианцами, должны прекратить употребление всех молочных продуктов.

Иначе это подделка, и цена этой подделки — те малые детеныши животных. Это молоко для них, а не для вас. Джайны были очень сильно разгневаны на меня, но они ничего не могли возразить на это.

Буддисты стали едоками мяса из-за незначительного инцидента. По учению Будды, не следует просить, когда ходишь нищенствовать. Каждый саньясин был обязан ежедневно ходить нищенствовать — просить нельзя, иначе саньясины станут бременем для людей. Все, что дано, — принимать с благодарностью.

Но однажды пришел монах и обратился: «Я в затруднении», — а другим правилом было то, что все, положенное вам в чашу для подаяний, вы должны съедать. Это не так много, ведь вы едите один раз в двадцать четыре часа. Нет жевательной резинки, нет сигарет... И еще одна причина — пищи недостает, люди дают вам из уважения к вам. Вы не можете выбрасывать их пищу. Ничего нельзя выбрасывать из чаши для подаяний.

Этот саньясин пришел со своей чашей для подаяний и сказал: «У меня дилемма. Когда я шел домой, пролетающая птица уронила сверху кусок мяса в мою чашу для подаяний. Что ты посоветуешь мне? Должен ли я выбросить его? Это идет вразрез с твоим учением, ведь ничего не следует выбрасывать или оставлять недоеденным; нужно уважать пищу, потому что это сама наша жизнь. Или мне съесть этот кусок мяса? Это тоже против твоего учения, мы не должны есть мяса».

Даже Гаутаме Будде пришлось закрыть глаза и подумать, что сказать этому человеку. Оба варианта были опасны. Если он позволит выбросить, то это сделается примером для других. Все, что им не понравится, они смогут выбрасывать. Если же он разрешит съесть, то позволит человеку есть мясо. Он взвесил все доводы за и против, а потом подумал: «Такая случайность не происходит каждый день. За мою восьмидесятилетнюю жизнь это впервые. Так что лучше пусть он ест».

Он позволил тому съесть, и это стало уловкой. Когда буддизм распространился по всей Азии... они не хотели просить прямо, но косвенно они показывали своим друзьям, близким ученикам, сочувствующим, что хотят мяса... и по всей Азии буддисты едят мясо из-за этой одной глупой птицы. Они последовали птице, а не Будде.

Но Гаутама Будда и Махавира приложили все свои силы, пытаясь сделать человеческое существо настолько полным благоговения перед жизнью, чтобы животных не убивали.

Человек может производить овощи и другое вегетарианское разнообразие плодов, а с современной технологией возможны чудеса. В Советском Союзе есть плоды, о которых человек никогда не слыхал. Это гибридные плоды. Время от времени вы тоже едите что-нибудь такое, что не производилось природой, но вы не знаете, что это от гибридизации. Все вы едите апельсины, а это не натуральные фрукты. Это помесь лимона с моссамби. А узнать, является ли какой-нибудь плод гибридным, очень просто: его семена никуда не годятся. Вы не сможете размножить его, просто посеяв семена; оно всегда рождается через гибридизацию. Апельсины подобны англо-индийцам!

В этом нет никакой ошибки. И в России созданы тысячи плодов таким же способом. Вы можете сделать их сколь угодно питательными и восхитительными на вкус. Так что теперь вообще никому нет нужды быть каннибалом, — а, по-моему, всякий, кто ест мясо, — каннибал. Мы все дети одной природы — почему же мы должны ограничиваться осуждением каннибалов, и не осуждать самих себя?

Но Халиль Джебран попал в старую западню традиции, обусловленности, воспитания. Вот почему я не могу причислить его к категории просветленных. Он подошел очень близко, но все же не вступил в храм. Великий человек, полный потрясающих прозрений, он остановился всего в нескольких шагах от храма.

Он говорит: Пусть это будет актом поклонения. Я чувствую, что он сам понимал, что говорит. Именно поэтому понадобилось и прикрытие — Пусть это будет актом поклонения. Но все варвары в мире совершали в прошлом человеческие жертвоприношения — и поскольку это было «актом поклонения», их никогда не считали каннибалами. Даже сегодня в великом храме Калькутты, храме Божественной Матери Кали, каждый день животных приносят в жертву — как «акт поклонения». А когда они принесены в жертву, их раздают поклоняющимся как прасад — дар Божий.

Когда я вошел туда, то не мог поверить своим глазам — каким же ловким бывает человек! Он хочет есть мясо, поэтому он сделал это «актом поклонения». Я спросил первосвященника великого храма Кали в Калькутте: «Вы действительно верите, что это акт поклонения? Что происходит с душой животного?».

Он сказал: «Животное, которое принесено в жертву, благословенно, потому что идет прямо в рай».

Я сказал: «Тогда почему бы вам, не принести в жертву своего отца, свою мать, своих детей и не отправить их прямо в рай?» Это очень просто: вы не жертвуете. Почему вы не принесли в жертву самого себя? Если вы нашли такой краткий путь, тогда зачем приносить в жертву животное, которое не просилось в рай! А здесь миллионы людей, которые денно и нощно думают, как бы попасть в рай и получить там все удовольствия. Приносите в жертву их!

В Бенгалии основная пища людей — рис и рыба. Даже такой человек, как Рамакришна, не мог избежать прежней обусловленности. Совсем как Халиль Джебран, но снова та же хитрость. Они не называют рыбу рыбой. Они называют ее джалданды — растение, водяной цветок. Вы думаете, что можете обманывать сущее, просто меняя слова?

Я пошел в храм Рамакришны, где он обычно жил и где жили многие саньясины, последователи Рамакришны. У них было соответствующее предписание Рамакришны для саньясинов. Я сказал: «Что за смысл в перемене слова? Вы думаете, что, называя рыбу водяным растением или водяным цветком, вы что-то измените?» И все это продолжает происходить в бессознательном.

И пусть стол ваш станет алтарем, на который чистых и невинных из леса и равнины приносят в жертву еще более чистому и невинному в человеке.

Я абсолютно осуждаю эти утверждения. Он говорит: «Дикие животные невинны — приносите их в жертву еще большей невинности, которая есть в вас». Насколько я это вижу, верно обратное. Животные гораздо более невинны, чем человек. Вы слыхали, чтобы какое-нибудь животное развязало мировую войну? Какое-нибудь животное стало Рональдом Рейганом, Адольфом Гитлером? Вы слыхали о животных, озабоченных деньгами, собирающих денежные расписки? Вы слыхали, чтобы какое-нибудь животное воровало под покровом ночи? Вы слыхали о каком-нибудь животном-насильнике? Стучалось какое-нибудь животное в дверь любого психоаналитика, говоря: «Я схожу с ума»?

Животное не совершает убийства, самоубийства. В природе нет животного, ставшего когда-либо сексуально извращенным, — там нет священников, которым совершенно необходимо сделать людей сексуально извращенными. Пользуясь самыми искушенными философскими стратегиями, они учат безбрачию, а безбрачие — против природы. С одной стороны, они говорят, что Бог создал человека по своему собственному подобию, — если бы он хотел сделать мужчин и женщин холостыми, кто помешал бы ему? И даже теперь, спустя столько тысячелетий... священники учат безбрачию, — а ведь это те самые люди, которые придумали все виды извращений, гомосексуализм...

Гомосексуализм привел к СПИДу, самому опасному заболеванию, с которым когда-либо сталкивался человек, так как нам, похоже, не удастся найти никакого средства против этой болезни. Но ни у кого недостает смелости сказать, что безбрачие должно стать преступлением, потому что СПИД — побочный продукт безбрачия. Это родилось — гомосексуализм родился — в монастырях, куда они не позволяли войти никакой женщине, в женских монастырях, куда они не позволяли войти никакому мужчине.

В старейшем монастыре Европы — ему тысяча лет, это самый строгий монастырь в мире — основное правило таково, что если вы входите туда, то не сможете выйти до самой смерти. Второе: даже шестимесячная девочка, ребенок, не может быть допущена внутрь монастыря. За тысячу лет ни одна женщина не вошла в монастырь. Так что же этим монахам делать?

Учить безбрачию так же глупо, как учить, что мочиться нерелигиозно, — прекратите мочиться, только тогда Бог будет доволен вами. И я уверяю вас, вы обнаружите глупцов, которые будут готовы выполнять даже это. Но тогда у них будет раздвоенная личность. Миру они будут показывать, что не мочатся, а внутри монастыря, куда никто не может войти, они будут мочиться — как же человеку прожить без этого? Если он в самом деле не хочет мочиться, ему придется прекратить пить воду.

Если человек хочет быть холостым, он должен будет полностью прекратить питаться пищей, водой, воздухом... другими словами, ему придется совершить самоубийство. Только мертвый человек целомудрен. Чем больше вы живы, тем больше у вас энергии, а энергия должна расходоваться, потому что каждый день вы собираете больше и больше энергии с питанием.

Безбрачие — одна из безобразнейших вещей, которые религии проповедовали человеку. Для них в этом был определенный резон. Убедив вас — а они убедили все человечество, что безбрачие замечательно, — они сделали две вещи. Те, кто не целомудрен, почувствовали вину, слабость: «Мы недостаточно сильны».

С другой стороны, те, кто принял безбрачную жизнь, превратились в подобие шизофреников. Одна их часть желает оставаться холостыми, а другая, потому что она более естественна, должна искать какой-то способ высвободить энергию. Но и они тоже чувствуют виновность, поскольку нарушают свой собственный обет.

Все религии мира имеют общую черту: они заставляют каждого человека чувствовать вину. Эта великая стратегия имеет целью поработить человека, растоптать его достоинство, разрушить его индивидуальность, сделать его хотя бы извращенным.

В Англии они все время молятся — на каждом публичном собрании, в кино, везде, где собираются люди, первым делом: «Боже, храни Королеву». Я все думал: «От кого они хотят хранить королеву?» Теперь только я узнал, что они хотят хранить королеву от короля, принца Филиппа, потому что он «голубой» и, кто знает, вдруг он страдает СПИДом. Естественно, Бог должен вмешаться.

А может быть, это просто молва, что он «голубой». В этом у меня нет никакой уверенности... Но молва идет по всей Англии.

Папа, бывший перед нынешним Папой, был всемирно известным гомосексуалистом. Прежде чем стать Папой, он был кардиналом в Милане, и об этом ходили городские слухи, потому что он всегда ездил с прекрасным молодым человеком. Мало-помалу стало известно, что он «голубой».

Но он был сеньором, влиятельным, — его выбрали Папой. Как только его избрали Папой, немедленно был вызван его дружок из Милана и стал его секретарем. Люди держат секретаршами прекрасных девушек — просто чтобы изменять старой безобразной жене. А он держал секретарем своего дружка; каждый знал это, и никто не возражал.

Это и есть причины, по которым все религии раздражены мною, но я тверд. Мне безразлично, кто досадует, раздражен, делается моим врагом, я намерен говорить правду. У меня нет никаких пережитков прошлого. Я отбросил все это.

Возможно, я и есть первый новый человек, начало нового человечества, которое будет естественным, искренним и правдивым.

Этими изречениями Халиль Джебран определенно удостоверил мое мнение, что он еще не мистик и не полностью просветленная личность, хотя и очень близок к этому. Однако не имеет значения, находитесь вы близко к храму или далеко от храма. Если вы не в храме, то какая разница, в скольких ярдах, милях или световых годах от него вы находитесь?

Когда вы убиваете зверя, скажите ему в своем сердце: «Та же сила, что сразила тебя, сразит и меня; и меня тоже поглотят.

Ибо закон, который отдал тебя в мои руки, отдаст меня в руки еще более могущественные.

Твоя кровь и моя кровь — не что иное, как сок, питающий древо небес!».

Эти слова... если бы он избежал их, его книга была бы совершенно свободной от всякой грязи.

Когда вы убиваете зверя — но почему вы должны убивать зверя? Это удивительно: когда вы убиваете зверя, это игра, охота, но когда зверь убивает вас, никто не скажет, что это игра, охота. Тогда это бедствие. Двойная мораль всегда от ловкого ума — хоть он и пытается выразить ее таким способом, чтобы она могла обмануть любого, в особенности невегетарианцев. Они будут безмерно счастливы, что Халиль Джебран или человек, подобный Халилю Джебрану, поддерживает их самое безобразное действие в жизни.

Когда вы надкусываете зубами яблоко, скажите ему в своем сердце: «Твои зерна будут жить в моем теле...».

Очень странно: почему бы вам, не пойти ко льву и не сказать: «Съешь меня, пожалуйста, мои зерна будут жить в твоем теле?».

...бутоны твоего завтрашнего дня распустятся в моем сердце...

Когда вы собираетесь расцвести в сердце у льва?

...твой аромат станет моим дыханием...

Ну просто для разнообразия, время от времени, пусть ваш аромат будет дыханием прекрасного льва! Если бы он прибавил это, я не сказал бы ему, что он упал с вершин.

...И вместе мы будем радоваться во все времена года!

Совершенно прекрасно! Быть съеденным зверем и наслаждаться вместе во все времена года. Но фактически зверь будет наслаждаться больше, чем человек.

Осенью, когда вы собираете виноград в своих виноградниках, чтобы точить из гроздий сок, скажите в своем сердце: «Я тоже виноградник...».

Но когда вы собираетесь отправиться в точило?

...и мои плоды попадут в точило, и, как молодое вино, меня будут хранить в вечных сосудах.

Это пустые слова. Он должен доказать это, придя на виноградник, смешиваясь с грязью, сделаться удобрением, чтобы виноградник стал богаче. И ваша жизнь будет виноградом, а если тот виноград станет вином, вы будете в вине. Но почему такая односторонность, что виноград должен думать так? Это же явная эксплуатация, украшенная прекрасными словами.

Я отрицаю эту часть полностью.

И зимой, когда вы черпаете вино, — но это всегда вы, либо убивающий зверя, либо черпающий вино, — воспевайте в своем сердце каждую чашу;

Это легко — слишком легко.

И да будет в песне память об осенних днях, о винограднике и о точиле.

Но сперва пройдите через точило! И так не только в этом отдельном сюжете. Где угодно, когда вы обнаруживаете двойную мораль, вы стоите лицом к лицу с лицемерием.

Вчера я говорил о нескольких заявлениях, сделанных премьер-министром Индии, Радживом Ганди.

Ко мне попало еще кое-что из другой газетной вырезки. Он сказал: «Человеческий инстинкт насилия отразился в актах терроризма, концепции силовых блоков, гонке вооружений и практике апартеида. Мы обменяли примитивную дубину на ядерные ракеты; мы не изменили своего мышления».

Инстинкт насилия, говорит он, «отразился в актах терроризма». А что же отражено в ваших армиях? И почему такая бедная страна, как Индия, продолжает расходовать семьдесят пять процентов своего общего дохода на гонку вооружений? И только двадцать пять процентов остается для девятисот миллионов человек. Что за инстинкт проявляется здесь?

И Индия просит Америку, уже почти пять лет непрерывно: «Дайте нам больше урана, потому что мы тоже хотим сделать ядерное оружие». А сам Раджив Ганди ездил в Америку с той же целью. Но странно... люди говорят что-то одно, а делают другое. Индия уже атомная держава — для чего? Пятьдесят процентов индийцев недоедают. В ближайшие два или три года они умрут от истощения. Вы накормите их своим атомным оружием, своими атомными бомбами?

Это и было моим посланием, отправленным ему: что вообще нет смысла в создании атомных бомб и ядерного оружия, ведь что бы вы ни делали, вам не стать мировой силой, сравнимой с Америкой или Советским Союзом. Они слишком далеко впереди. Для Индии потребуется лет триста, чтобы стать великой мировой державой, но вы полагаете, те великие мировые державы будут ждать вас? За триста лет они уйдут снова, по меньшей мере, на шестьсот лет вперед.

Сейчас небольшие нации должны просто забыть об атомном оружии, ядерных ракетах. Для чего вам сохранять большую армию, кормить и готовить тех людей убивать или быть убитыми? И запомните: ваша основная нужда — это пища для страны, одежда для людей. Я знал людей, которые ели траву, корни деревьев. Я знал людей... они настолько голодны, что спали, привязывая кирпич к своим животам, чтобы не чувствовать голода.

И эта страна хочет создавать ядерное оружие.

Но когда я отправил послание, он был по-настоящему раздражен. Теперь время пришло — он должен принести извинения.

Он говорит, что человеческое насилие отражено в терроризме, — но откуда берется терроризм? Наш опыт говорит, что индийское правительство вынуждает нас быть террористами. Вся моя философия основана на любви и ненасилии, однако, это не от трусости. Если полицейского комиссара не переведут из этих мест далеко в Нагарлэнд, со всеми теми полицейскими офицерами, которые проникли ко мне в комнату, вломившись насильно... Кого винить за возникновение терроризма?

И если Раджив Ганди продолжает поступать так глупо... ведь этот полицейский комиссар не может ничего; все они знают меня, и если у них не будет указания из Нью-Дели, они не будут подставлять свои шеи и влезать в лишнюю неприятность. А если этот полицейский комиссар приходит в ашрам с оружием и требует, чтобы у нас не было никакого оружия — а у нас его и нет, — вы хотите нас просто притеснять? унижать? убивать? резать?

Я люблю моих людей. И я не тот человек, с которым вы можете поступать таким образом. Мы тихо занимаемся нашими медитациями, и нет нужды в пребывании здесь каких-то полицейских офицеров. Но если вы вынуждаете, у меня найдется много террористов, которых я трансформировал в мирных медитирующих. Если меня вынудят, я отнюдь не буду колебаться. Тогда эта страна увидит другую борьбу за свободу, потому что прежняя борьба за свободу провалилась. Во имя свободы мы не достигли ничего. Мы находимся в гораздо худшем состоянии, чем когда-либо прежде.

Терроризм не падает внезапно с неба. Что могут сделать одиночки, когда правительство, у которого вся власть, начинает разрушать их индивидуальность, свободу, свободу их выражения? Они вынуждены молчать, простые люди, которые не занимаются насилием, которые не являются политиками... но если притеснять слишком сильно... есть предел.

Во имя свободы одна семья правит уже сорок лет. Раджив говорит: «Концепция силовых блоков...» А ваши послы не дают моим людям приезжать сюда медитировать и просто слушать меня. Вы занимаетесь дискриминацией. Вы рассказываете о силовых блоках и в то же время продолжаете спрашивать, почему иностранцы должны быть допущены сюда. Что за идея «иностранцев»? Именно это создает дискриминацию и силовые блоки.

В Америке сделали все, чтобы уничтожить мою коммуну, которую мы создали огромным трудом. Люди работали по двенадцать, четырнадцать часов в день, создавая оазис в пустыне. Пустыня продавалась уже почти полстолетия, и не было ни одного покупателя... потому что кто купит такую пустыню?

Мы обнаружили письмо от одного из крупнейших торговцев недвижимостью, которое было прислано перед приобретением этой пустыни. Обычно агент по недвижимости расхваливает имущество, в котором вы заинтересованы, поскольку он намерен получить свои два процента комиссионных. А это было немало, ведь мы покупали пустыню за шесть миллионов долларов. Но у человека было, очевидно, человеческое сердце. Он написал в письме: «Пожалуйста, не покупайте этот участок; хоть площадь и большая, восемьдесят четыре тысячи акров, он абсолютно бесплоден, и вам придется вложить в него миллионы долларов, чтобы сделать пригодным для жизни».

Это письмо никогда не показывали мне; иначе я бы отказался от покупки.

Мы преобразили пустыню. Все американцы вокруг смеялись, говоря, что все напрасно: «Вы будете продолжать вкладывать в это деньги, труд, но все же пустыня есть пустыня». Они не беспокоились вначале. Они забеспокоились, лишь когда мы достигли цели, мы ведь вложили туда почти триста миллионов долларов. Со всего мира саньясины присылали свои трудовые деньги, и мы создали из нее оазис. Пять тысяч саньясинов жили там, а во времена праздников, четыре раза в году, население обычно увеличивалось до двадцати тысяч человек.

У нас было все устроено на двадцать тысяч человек. Там был холм, где двадцать тысяч человек могли сидеть и слушать меня, и мы создали специальные палатки, которые могли быть кондиционированы, которые можно было нагревать и использовать круглый год без всяких хлопот. Потому что для двадцати тысяч человек мы хотели сделать лучшее, что могли. Они приезжали издалека; а кто слыхал когда-либо, чтобы в Америку ехали в поисках истины?

Мы создали первое святое место в Америке. Мы создали новую Каабу, новый Каши. В десять раз более дорогой ценой. А американское правительство делало все — незаконное, преступное, — чтобы уничтожить коммуну. Они никогда не думали, что мы сможем преуспеть, поэтому они выжидали. Но когда мы достигли цели, они были шокированы.

А всего несколько недель назад прокурор Соединенных Штатов на пресс-конференции сказал правду, когда один журналист спросил его: «Почему вы не посадили Бхагвана в тюрьму? Почему вы выслали его? Если он совершил какое-нибудь преступление, он должен быть в тюрьме».

Он сказал: «Было три причины: первым, по порядку, было — уничтожить коммуну; второе, мы не хотели сажать Бхагвана в тюрьму, потому что не хотели делать из него мученика; и в-третьих, было невозможно посадить его в тюрьму, ведь он не совершил никакого преступления, он не сделал ничего против закона. У нас не было никаких доказательств, не было улик против него».

И этот же самый человек... принес в суд тридцать шесть обвинений против меня.

Кто же создает террористов?

Мне было приказано покинуть Америку в течение пятнадцати минут, поскольку они боялись, что если я возвращусь в коммуну — а там было пять тысяч саньясинов, — то нелегко будет снова арестовать меня. Те пять тысяч саньясинов не собирались спокойно смотреть на это.

Эти пять тысяч саньясинов теперь рассеяны во всем мире, с ранами в сердцах. Радживу Ганди следовало бы поступить так: удалить этого полицейского комиссара отсюда и не ущемлять наше право свободы, свободы выражения, наше право искать истину, наше право медитировать. Мы не вредим никому. Но, я думаю, все эти политики слепы.

Раджив Ганди высказывался против гонки вооружений, но он занимается тем же самым в Индии — хоть я и предупреждал, что Индия никогда не сможет стать мировой державой, мы слишком отстали. Уже две тысячи лет мы находимся в рабстве. Те страны, которые стали великими державами, жили в свободе. Они выработали громадную способность разрушать.

И это несложно понять: во времена его деда, Джавахарлала Неру, Китай напал на Индию, и Джавахарлал был разъярен, полагая, что его армии должны быть в состоянии отбросить врага, по крайней мере, с нашей земли. Но нет, тысячи миль прекрасных Гималаев все еще во власти Китая. И это было принято безропотно. Теперь никто не говорит о том, что они потерпели поражение, однако если Китай захочет, то может прийти и забрать даже больше, всю Гималайскую цепь.

Вот уже сорок лет беспрерывно индийские войска находятся в состоянии готовности в Кашмире: сразу после получения независимости Пакистан напал на Кашмир и отобрал большую часть — одну из самых уникальных в мире. Как и на Кавказе, в той части Кашмира люди очень долго живут: сто пятьдесят лет — самое обычное явление; стовосьмидесятилетних, двухсотлетних вы тоже найдете кое-где. И те люди в возрасте ста восьмидесяти лет все еще работают в полях, они все еще молоды.

Вы приняли поражение от Пакистана безо всякого стыда, а Пакистан меньшая страна, чем ваша. Это так глупо — держать большую армию в Кашмире.

Политики хотят, чтобы люди никогда не оставались в мире. Вот почему я сказал, что за десять лет смогу уничтожить все проблемы, ведь я не политик. Кашмир дело простое: девяносто процентов Кашмира мусульмане, и они хотят отойти к Пакистану. Страх не из-за Пакистана, страх из-за девяноста процентов мусульман, живущих в Кашмире. Так что вы, на самом деле, держите Кашмир в заключении уже сорок лет. Несложным делом было бы голосование с нейтральными наблюдателями из ООН — где Кашмир захочет жить. Если кашмирцы захотят жить в Индии, пусть они живут там. Не нужно создавать стену из армий. Однако вы боитесь, что голосование пройдет в пользу Пакистана.

Но если кашмирцы хотят жить в Пакистане, — то кто вы, чтобы препятствовать им? Пусть они отходят к Пакистану, здесь не нужно никакой борьбы. Повсюду в Индии продолжаются беспорядки. Сегодня это Ахмедабад, завтра где-то еще. В Пенджабе это продолжается... даже службам новостей запрещены публикации о том, что происходит в Пенджабе. Мы не знаем точно, чем занимается индийская армия в Пенджабе.

И этот человек даже не стыдится констатации таких фактов. Индия непрерывно расширяет свою гонку вооружений, а он высказывается так, будто весь мир, кроме нас, занимается этими вещами. Политики — самые отвратительные люди в мире.

А Махатма Ганди, который ответствен за отдачу Индии семье Раджива Ганди... Просто несколько фактов, и вам станет ясно, почему я говорю, что он был самым ловким политиком, когда-либо известным миру. Один американский писатель, который работал над биографией Махатмы Ганди, спросил его: «Вы против оружия, армии. Если страна станет независимой, — что вы сделаете со всеми армиями и всем оружием, которое у вас есть?».

И он ответил, не моргнув глазом: «Армии исчезнут. Они должны пойти работать в поля, производить продукцию на фабриках. А оружие будет выброшено в океан. Мы ненасильственные люди».

А потом независимость пришла, Пакистан атаковал Кашмир, и Махатма Ганди был первым — потому что его считали отцом нации, — кто благословил три аэроплана, летящих над его домом. Это нельзя назвать «домом», это дворец. Богатейший человек Индии того времени, Джугал Кишор Бирла, жил в этом дворце; это был его дворец, и Махатма Ганди остановился здесь. Он вышел в сад благословить аэропланы, потому что они двигались вперед, сопровождаемые другими аэропланами, чтобы атаковать Пакистан.

Ганди позабыл все о ненасилии. Он никогда больше не упоминал ни единым словом о выбрасывании оружия в океан, исчезновении армий, отпускании этих людей на работу на поля... и эта непродуктивная куча армий, что они создали, пожирает семьдесят пять процентов дохода от земли. Они просто паразиты.

И Раджив Ганди говорит, что человек должен стремиться к мудрости!

А когда я заметил в одном из своих заявлений, что в индийском парламенте есть недоразвитые члены, — мне немедленно прислали предупреждение: «Вы нанесли оскорбление величайшему институту страны». Я никогда не слышал такого; с самого детства я слышал, что это народные слуги и парламент существует для людей, а не люди для парламента.

Я провел в ожидании почти два месяца, потому что в ответе я сказал: «Я готов прийти в парламент и повторить все то, что говорил раньше, с еще большей силой. И это не оскорбление парламента. Если вы думаете, что это оскорбление, я могу привести моих терапевтов, психологов — или вы приведите своих терапевтов и психологов, — и пусть все, и каждый член парламента будет проверен, чтобы убедиться, отсталый он или нет. Без такого осмотра вы не можете сказать, что я оскорбил вас». Называть лопату лопатой — не оскорбление для лопаты.

Но эти политики одинаковы во всем мире. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: я не намерен оставлять Америку, так или иначе. Они должны более чем триста миллионов долларов моим саньясинам. И если у них есть хоть какое-то чувство достоинства, деньги должны быть возвращены людям, которые вложили их сюда, людям, которые проработали непрерывно пять лет. Еще совсем немного времени... потому что Итальянская радикальная партия заявила, что они будут очень счастливы, если я приму президентство в их партии, а я ответил, что полностью готов. Когда я стану президентом Итальянской радикальной партии, тогда я посмотрю, кто помешает мне приехать в Италию. А потом я намерен подать иск в международный суд на Америку, ограбившую нас на триста миллионов долларов; деньги должны быть возвращены незамедлительно.

Как вам известно, они разрушили коммуну, а теперь они заявили, что прежде всего собирались уничтожить коммуну. Но зачем? Коммуна не делала им никакого вреда. Коммуна находилась в двадцати милях от любого американского города, и никто даже не собирался ходить в те города. Мы были на самообеспечении, мы производили свою пищу, мы производили собственные молочные продукты, мы производили все, в чем нуждались. И мы не использовали денег в обиходе. Если кто-то в чем-то нуждался, коммуна обеспечивала это. Деньги вы могли дарить, но вы не могли ничего покупать. Деньги были нужны, когда коммуна хотела купить что-либо за своими пределами. Это была уникальная коммуна, единственная в своем роде.

Все были равны, просто потому что нельзя было пользоваться своими деньгами. У вас мог быть миллион долларов, а кто-то мог быть без единого доллара, но оба вы были равны во всем, что касалось существования внутри коммуны. Это была высшая форма коммунизма, которая когда-либо существовала в мире, и это был не просто коммунизм. Это было к тому же невероятное чудо — это была анархия. Никто не управлял.

Вы можете увидеть это здесь: никто не принуждает вас чем-нибудь заниматься. Это ваше желание — если хотите делать что-нибудь, делайте это. Выбирайте все, чем вы хотите заняться. Это было великим синтезом из двух противоположных философий, коммунизма и анархии.

И чем больших успехов достигала коммуна, тем более угрожающей становилась Америка. Президент Рональд Рейган — христианский фундаменталист; это еще одно наименование для фанатика-христианина. Так вот, все фанатичные христиане вместе с Рональдом Рейганом уничтожили коммуну. Кто же создает терроризм?

Из-за того, что я не был гражданином Америки, я промолчал. Но я гражданин Индии; я не стану молчать здесь. Я покажу вам новую борьбу за свободу всей нации. Я не заинтересован в политике, но если я замечу, что они продолжают мешать мне в моей работе, тогда неизбежно одно: Раджив.

Ганди не сможет стать премьер-министром снова. Я буду следовать за ним в его избирательной компании повсюду — не как кандидат против него, поскольку я не собираюсь становиться премьер-министром Индии, — но чтобы разоблачить его и заставить людей осознать, что это снова будет рабство. Единственная семья продолжает вот уже в продолжение сорока лет править страной — и не делает ничего.

Возможно, нам нужна еще одна революция в стране. Революция, за которую мы сражались, и свобода, которая пришла, оказались фальшивыми, поддельными.

В Америке — пример глупости — они воздвигли мраморный монумент в округе Дэллз, на месте, где существовала наша коммуна; мемориал гласит: «Мы достигли цели, вышвырнув врагов; мы достигли цели, разрушив коммуну, которая была опасностью для нации». Я попросил кого-нибудь прислать мне точные слова и фотографию, потому что мы тоже собираемся установить здесь монумент — Америке, задолжавшей нам триста миллионов долларов: «В священную память о Раджнишпураме»; так что история помнит. Я не собираюсь оставлять Рональда Рейгана так легко. Он должен заплатить все деньги, и он должен также принести извинения. Потому что его собственный прокурор заявляет: «Прежде всего, мы должны были уничтожить коммуну».

Но почему? Сам же он признает, что я не совершал никакого преступления и не было улик. И все же я был оштрафован на четыреста тысяч долларов — что-то около шестидесяти лакхов рупий. А у меня нет ни единой рупии.

Но как я уже повторял вам много раз, я доверяю сущему. Я люблю людей. За десять минут они ухитрились собрать четыреста тысяч долларов — шестьдесят лакхов рупий. Даже магистрат был удивлен, поскольку они полагали, что мы не сможем предъявить таких денег, и мне не удастся выйти из тюрьмы.

Эти деньги к тому же были возвращены, когда ваш прокурор публично признал, что против меня нет доказательств. Тогда почему я наказан? Наказание также состоит в том, что в течение пяти лет я не имею права въезда в Америку. Но если я не совершил никакого преступления, тогда этот судья должен быть наказан. Ваш судебный процесс продажен, как и всякий другой.

И не только пятилетний запрет на въезд в Америку, но еще и отсроченный пятнадцатилетний тюремный приговор. Это означает, что в случае моего вступления в Америку не будет нужды ни в каком судебном разбирательстве — меня просто бросят в тюрьму на пятнадцать лет.

И этим занимается такой человек, как генеральный прокурор Америки... Он близкий, закадычный друг Рональда Рейгана. Они вместе учились, они вместе были ковбоями в третьеклассных голливудских фильмах. И как только Рональд Рейган стал президентом, тотчас же этого человека назначили высшим авторитетом закона, генеральным прокурором Америки. Но если, как утверждает должностное лицо — высший авторитет закона Америки, — у них нет никакого доказательства, что мною совершено какое-либо преступление, тогда почему я наказан?

Но я немного подожду. Когда я стану президентом Радикальной партии Италии, я буду преследовать судебным порядком Рональда Рейгана, судью и просить ООН вмешаться по существу. А в Италии лучшие и самые разумные люди — в Радикальной партии.

У меня много итальянских саньясинов — бывших террористов. Я убедил их бросить это занятие. Стоит только подать сигнал — по всей Индии, по всему миру, — и индийскому правительству придется повернуться ко мне лицом. Пусть не думают, что я одинок. У меня тоже есть друзья, у меня тоже есть возлюбленные, у меня тоже есть симпатизирующие — миллионы.

- Хорошо, Вимал?

- Да, Мастер.

13. СКАЖИ НАМ О ТРУДЕ.

14 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом просил пахарь: «Скажи нам о Труде».

И сказал он в ответ:

«Вы трудитесь, чтобы не отрываться от земли и души ее.

Ибо быть бездельником — значит стать чужим для времен года и выйти из шествия жизни, движущегося к бесконечности в величии и в гордом смирении.

Когда вы трудитесь, вы — флейта, в сердце которой шепот минут превращается в музыку.

Кто из вас хотел бы стать тростинкой, немой и безмолвной, когда все вокруг поет в унисон?

Всегда говорили вам, что труд — проклятье, и работа — тягость.

А я говорю вам: когда вы трудитесь, вы исполняете часть самой ранней мечты земли, уготованную вам в те времена, когда эта мечта родилась,

И, работая, вы истинно любите жизнь.

А возлюбить жизнь через работу — значит приблизиться к глубочайшей тайне жизни.

Но если вы в своем страдании называете рожденье горем и заботу о плоти — проклятьем, начертанным на вашем челе, то я отвечу: ничто, кроме пота на вашем челе, не сотрет начертанного.

Говорили вам также, что жизнь есть тьма, и вы в усталости своей вторите тому, что было сказано уставшими.

А я говорю: жизнь на самом деле есть тьма, но только когда нет стремления.

Всякое стремление слепо, когда нет знания, Всякое знание тщетно, когда нет труда, Всякий труд бесполезен, когда нет любви.

И когда вы трудитесь с любовью, вы связываете себя с самим собой, с другими и с Богом».

Этими словами Альмустафа передает глубочайший опыт созидания. Жизнь принадлежит тем, кто созидателен, ибо жизнь — не что иное, как долгая, вечная процессия созидания большей красоты, большей истины... созидания более высоких состояний сознания и, в конечном итоге, созидания бога в своем собственном существе.

Есть люди, которые думают, что не будучи творческими, они смогут быть счастливыми. Это невозможно, ведь творчество — единственная возможность соединиться с экстазом существования.

Поэтому прислушивайтесь к его словам не своим умом, но своим сердцем — ибо они исходят от сердца и могут быть поняты, только если вы воспринимаете их сердцем. Это не словесная связь одного ума с другим умом. Это — сопричастие, глубочайшее взывание к вашим глубинам, которые вы совершенно позабыли.

Потом просил пахарь:

«Скажи нам о труде».

И сказал он в ответ:

«Вы трудитесь, чтобы не отрываться от земли и души ее».

Вы замечали? — повсюду вокруг вас все существование непрерывно созидает. Библейская история, что Бог создал все за шесть дней, а потом на седьмой день отдыхал, — абсурд. И с того времени о нем ничего не было слышно; он все еще отдыхает. Что это за отдых? Он, очевидно, умер! Сама идея, что Бог создал существование и все его содержимое за шесть дней, — сущая ерунда.

Раньше я путешествовал по всей стране, почти двадцать лет непрерывно. У меня был старый портной, который готовил для меня одежду. Я сказал ему: «У меня есть срочный заказ — на этот раз, пожалуйста, не поступай как портной! Мне нужна готовая одежда через шесть дней, потому что на седьмой день я уезжаю из города».

Тот старый портной посмотрел на меня и сказал: «Я не возражаю. Она будет готова. Но погляди на мир: Бог создал его за шесть дней, и что за беспорядок в нем! То же самое будет с твоей одеждой, но говорить будет поздно».

За шесть дней, все это существование?

Я говорю вам, что созидание — это непрерывность, седьмой день никогда не приходит. Вы видели выходной у деревьев, выходной у рек? В воскресенье, которое является днем Солнца, оно не должно восходить; это выходной. Даже Бог отдыхал, почему же бедное Солнце должно все восходить и восходить?

Сущее — это непрерывное созидание. Оно не было создано никем, оно само по себе божественно. Поэтому я бы хотел, чтоб вы заметили в своих умах и в своих сердцах следующее: слово «бог» не означает создатель, оно означает созидание. И мой опыт состоит в том, что самые счастливые люди в мире те, которые могут что-нибудь создавать. А самые несчастные те, которые неспособны творить, потому что чем менее созидателен человек, тем дальше он от природы — от земли, от неба, от звезд, — чей танец не ведает ни начала, ни конца.

Альмустафа совершенно прав:

Вы трудитесь, чтобы не отрываться от земли и души ее. Если же ваш труд просто в тягость вам — кое-как отбыть, — то вы не шагаете вровень со всем сущим. Вы отстаете. Быть в ладу с сущим — единственное блаженство, не существует другого, а оторваться от земли и неба — единственное страдание.

Человек несчастен и будет оставаться несчастным из-за того, что он утратил контакт с созидающими силами, которые дали ему рождение, которые сохраняют его в живых. Он стал пустым. Кажется, он получит удовольствие скорее от отдыха в могиле, чем от труда, творчества и танца со всем сущим.

Ибо быть бездельником — значит стать чужим для времен года...

Мы получили столь прекрасное существование с такими восхитительными временами года. Осенью, когда с деревьев начинают опадать листья, вы слыхали пение? Когда ветер проходит сквозь мертвые листья, покрывающие землю... даже мертвые листья не настолько мертвы, насколько мертвым стал человек; они все еще могут петь. Они не жалуются, что дерево сбросило их. Они следуют природе, куда бы она ни повела. И это путь подлинно религиозного сердца: ни жалобы, ни недовольства — просто блаженное бытие во всем, что сущее дало вам — чего вы не просили, чего не заработали.

Вы танцевали под дождем? Нет, вы придумали зонтики. И не только от дождя... вы создали много зонтиков, чтобы оградить себя от постоянного созидания сущего.

Когда я был студентом в университете, всякий раз, когда надвигался дождь, у меня была полная уверенность, что я должен оставить класс, и даже моим профессорам стало ясно, что «во время дождя его не остановить. Он уйдет».

Я отыскал самую уединенную улицу с высокими деревьями, достигавшими и касавшимися облаков. На этой тихой и пустынной дороге было лишь несколько бунгало, принадлежавших профессорам, деканам и проректору. Это было тихое место и уличный тупик.

Последнее бунгало принадлежало заведующему кафедрой физики. Его семья уже привыкла к тому, что если я здесь, дождь обязательно пойдет, а если идет дождь — обязательно появлюсь я. Для семьи мы стали нераздельными.

Вся семья обычно смотрела: «Что это за странный мальчик?» Намокший под проливным дождем, пляшущим ветром... а поскольку это был тупик, я обычно оставался под деревом столько, сколько продолжался дождь. Семье, конечно, было любопытно. Они хотели узнать, «что это за мальчик». Но заведующий кафедрой физики заинтересовался мною по другим причинам. Он был любителем книг и всегда находил меня в библиотеке. Случались дни, когда только мы вдвоем и были в библиотеке.

Постепенно мы подружились, и однажды он обратился ко мне: «Вы немного странный; вы должны быть в своем классе, а я чаще вижу вас в библиотеке».

Я ответил: «В классе профессор почти всегда отстает от времени. Он рассказывает вещи, которые прочел тридцать лет назад, когда учился в университете. За эти тридцать лет все переменилось. Я не хочу отставать от растущей мудрости, познаний, науки. Фактически в библиотеке я более современен, когда соприкасаюсь с самыми последними открытиями. Поэтому я хожу в класс время от времени, когда чувствую желание поспорить. Мои преподаватели счастливы, когда я остаюсь в библиотеке, потому что всякий раз, когда я посещаю их классы, возникают хлопоты. У них пробел в тридцать лет, а у меня вся самая последняя информация».

Тогда он сказал: «Мне хотелось бы как-нибудь привести вас к себе домой. Я хочу познакомить вас с моими детьми, моей женой, показать им, что здесь есть студент, который пришел в университет не за учеными степенями, а учиться; не за сертификатом и золотыми медалями, а соответствовать взрыву познаний во всех направлениях и измерениях. Иногда, даже несмотря на то, что я заведующий кафедрой физики, а вы не имеете с физикой ничего общего, вы знаете больше, чем известно мне. Теперь уже слишком поздно закрывать пробел в тридцать лет; я потерял контакт».

И однажды он пригласил меня. Он чувствовал, что его семья будет безмерно счастлива встретиться со мной, поговорить со мной, послушать, что скажу я. Но он был очень сильно шокирован — как только мы вошли к нему в дом, все рассмеялись и убежали вглубь дома!

Он сказал: «Это очень странно. Они никогда не поступали так прежде. Моя жена аспирант, все мои дети получили воспитание. Так себя повести...».

Я ответил: «Вам не известно, что я знаю вашу семью, мы прекрасно знакомы. Хоть мы и не разговаривали между собой, мы знаем друг друга уже два года».

Он заметил: «Это странно. Я даже не знал об этом».

Я сказал: «Не беспокойтесь, и не нужно досадовать, сожалеть и обижаться из-за поведения вашей семьи. Они поступили совершенно естественно».

Мы вошли, семья собралась, и он спросил их: «В чем причина, что вы все начали смеяться, и почему вы все убежали? Разве так приветствуют гостя? Я ведь сообщал вам, что веду гостя, который всем понравится».

Они ответили: «Но мы уже почти влюблены в гостя. Это самый безумный парень в твоем университете. Он не только тратит попусту свое время, когда идет дождь, он тратит и наше время тоже, ведь мы не можем уйти до тех пор, пока не уходит он. Он интересный парень».

Тогда я рассказал ему, что люблю пробегать мили против ветра — чувствуешь такую жизнь! — и совершать долгие прогулки безо всякого зонтика, особенно под дождем. Даже когда день жаркий, и солнце мечет огонь, в этом есть своя прелесть — вспотев, с разбега прыгнуть в озеро. Вода кажется такой прохладной — просто по контрасту.

Тому, кто понимает жизнь, отставание не грозит.

Фактически, то, о чем говорит Альмустафа, очень умеренно — не отставать от жизни. Я учу моих саньясинов танцевать впереди жизни. Зачем ожидать движения жизни? Пусть жизнь постарается не отстать от вас — это принесет вам огромную радость и блаженство, которые миллионам людей на земле совершенно недоступны.

...и выйти из шествия жизни, движущегося к бесконечности в величии и гордом смирении.

Жизнь непрерывно движется к вечному, бесконечному, окончательному. Если вы утратили контакт, вы будете чувствовать себя словно живой труп. У вас не будет смеха, у вас не будет слез радости. Вы умерли прежде смерти; вы можете прожить еще пятьдесят лет, но это будет посмертное существование. Вы больше не часть прекрасного каравана жизни, всегда движущегося в неведомое.

Это приключение, постоянный — от мгновения к мгновению — вызов.

Когда вы трудитесь, вы — флейта, в сердце которой шепот минут превращается в музыку.

Дело не в какой-нибудь особой работе — пусть будет любая работа, которую вы любите. Вам не нужно быть президентом страны, чтобы быть счастливым. Возможно, просто делая туфли — но делая их с такой интенсивностью и полнотой, что вы совершенно теряетесь в действии, — вы гораздо более благословенны, чем любой президент.

В тот миг, когда вы потерялись в работе, вы становитесь почти как флейта на устах самого сущего. Каждый ваш жест грациозен, и каждый ваш миг приносит небесную музыку земле. Вы становитесь проводником.

Кто из вас хотел бы стать тростинкой, немой и безмолвной, когда все вокруг поет в унисон?

Почти немыслимо огромна вселенная. И самые последние открытия физики говорят, что эта вселенная не статична, у нее нет границы. Она постоянно расширяется, становится все больше и больше. Со скоростью света все звезды разбегаются от центра. Вселенная сегодня гораздо больше, чем была вчера. Завтра вы будете жить в еще большей вселенной. Похоже, нет пределов сущему и его расширению. Но находятся люди, которые не в ладу с этой огромной вселенской гармонией.

Даже здесь я вижу двух или трех человек каждый день: когда вы все поете, радуетесь, они сидят как мертвые, которых только что привели из их могил. Если они не могут быть частью танца и музыки, они не должны находиться здесь. Даже когда я оказываю почтение им своими сложенными руками, они сидят мертвые и жесткие.

Вы должны наблюдать: всякий раз, когда вы видите какого-нибудь мертвого человека здесь, — не позволяйте ему находиться в этом храме живых. Я не трачу свое время на мертвых, ведь есть много кладбищ, куда я мог бы пойти и безо всяких хлопот, без чьих-либо помех, без любых споров поговорить с мертвыми к своему полному удовлетворению.

Это живой храм бога. Если вы не можете пребывать в общении с моими людьми, пожалуйста, не входите сюда. Здесь не место для вас. Возможно, это агенты мертвого полицейского комиссара! Так или иначе, я оказываю почтение их достоинству, сложив руки, а они даже не в силах проявить такой же вежливости. И когда вы все поете и радуетесь, я смотрю на них — они выглядят так безобразно, так неуместно.

Так что каждый из вас должен быть бдительным. Если вы обнаружите какого-то мертвого человека, сидящего рядом с вами, убедите его никогда больше не переступать порог этого храма. И что весьма странно — те мертвецы всегда сидят на стульях! Я знаю, нужно уважать мертвых, но и у мертвых тоже должно быть какое-то уважение по отношению к живым.

Так что запомните: с завтрашнего дня, если я замечу кого-нибудь несозвучного с вами, мне придется пройти к вам, взять этого человека и вышвырнуть его. Довольно — значит довольно; я ожидал достаточно — этих людей нужно тщательно обыскивать; может быть, они носят с собой оружие. И если кого-нибудь обнаружите с оружием, сообщите о нем в полицию. Даже.

Если он говорит, что он полицейский в штатской одежде; даже если он показывает свое удостоверение личности, — все может оказаться фальшивым. Если надпись можно отпечатать, то почему вы думаете, что удостоверение личности не может быть отпечатано?

Оружия не должно быть в этом храме. Это святотатство. Это против разума, против любви, против молитвы. Они могут приходить, даже если они агенты полиции, если они приходят как ученики. У каждого есть какая-нибудь профессия... сюда даже ворам и убийцам добро пожаловать.

В действительности, психологический факт состоит в том, что люди, состоящие на службе в полиции, — это такие же люди, как и те, которые превратились в преступников. Преступники заняты той же самой работой, что и полицейские; они относятся к той же категории, к той же психологии. Они как две стороны одной монеты. Преступники более отважны — они занимаются своим делом в одиночку. Более слабые преступники не способны заниматься своими преступлениями в одиночку; они нуждаются в поддержке правительства, вооружении. Но то, чем они занимаются, — в точности то же самое, иногда даже более преступно.

Каждому добро пожаловать сюда, кроме мертвых. Так что вы должны понять — не затрудняйте меня необходимостью выходить и брать какого-то осла за уши. Не вынуждайте меня к этому.

Не позволяйте им приходить. Ведь вы можете смотреть, просто смотреть вокруг себя. Если сидит кто-нибудь мертвый, просто скажите ему: «Здесь не место для тебя. Существуют кладбища — христианские, индуистские, мусульманские. Иди куда захочешь, только проваливай!».

Всегда говорили вам, что труд — проклятье, работа — тягость.

Человека воспитывали такой огромной ложью, что удивительно: почему мы все продолжаем и продолжаем воспитывать наших детей на той же лжи, которая не принесла ничего хорошего. Ваше безумие, ваша бессознательность, ваша слепота, должно быть, чудовищны.

В нашей стране вы можете найти множество примеров. Страна разделена вот уже пять тысячелетий благодаря одному из самых преступных умов в мире. Однако индуисты считают его великим пророком. Его имя Ману, а его книга называется Манусмрити. Он делит человечество на четыре категории: высшие — это брамины; брамин никогда не работает, он только поклоняется, только молится, и он высочайший. А низший — это шудра, тот, кто работает и служит опорой всему обществу. Вы можете прожить без браминов бесхлопотно: именно из-за них всегда и бывают хлопоты. Но без шудр вам не прожить.

Кто еще готов чистить ваши улицы, ваши канавы, ваши совершенно негигиеничные, отвратительные туалеты?

На самом деле в большинстве индийских домов нет никаких туалетов. Люди пользуются голой землей, мочась и справляя нужду где попало. И эти люди считают себя самыми культурными людьми на земле.

В Бомбее я увидел, что целый город плавает в моче и дерьме! Меня всегда удивляло, почему Морарджи Десай выбрал Бомбей своей резиденцией. Теперь я понял — из-за аромата, который окружает великий город Бомбей... кроме Морарджи Десая, никто другой не смог бы наслаждаться этим.

Насколько же бесчеловечными мы были — и есть — к одной четверти наших людей, которые составляют самую основу нашего общества; без них вам не прожить и дня. Однако они осуждены, их даже не признают за человеческие существа.

Они не имеют права жить в пределах города, они вынуждены жить вне города. Их другое название на санскрите: антъяджа — живущие снаружи города. И были времена, когда даже их тень считалась оскверняющей, поэтому каждый шудра должен был передвигаться с колокольчиком в руке — это было на севере Индии, — так чтобы люди могли расступиться, заслышав его колокольчик. Вы думаете, Запад изобрел гудок? Вы ошибаетесь, это изобретение индуистского общества тысячелетней давности. Шудре не позволялось передвигаться по всему городу — лишь в некоторых частях, но и там он должен был непрерывно звонить в колокольчик, чтобы каждый знал — идет шудра.

До какой степени вы отняли достоинство человеческого существа, как вы унизили его! Собакам можно двигаться, буйволам можно двигаться, ослам можно двигаться, полицейским офицерам можно двигаться, — но шудра не имеет права двигаться, ибо, даже если его тень коснется вас, вам придется принимать ванну, чтобы немедленно очиститься.

На юге это стало еще большим абсурдом. У каждого шудры была длинная щетка, закрепленная поясом на спине, а в руке колокольчик. Для чего была привязана эта длинная щетка? — чтобы земля не оставалась нечистой. Во время движения щетка продолжает очищать ее. И вы считаете эту страну цивилизованной?

Брамин имеет право жениться на любой женщине — она может относиться к воинам, второй категории; она может относиться к вайшья, деловым людям, третьей категории. Она может относиться даже к четвертой категории, шудрам — хотя если он женится на шудре, его выгонят из высшей касты. Он станет шудрой, это является единственным наказанием. Но шудра не имеет права жениться ни на какой женщине вне своей касты; это более ужасное преступление, согласно Ману, чем убийство. И Ману до сих пор — законодатель индусов.

Меня все время просят никого не критиковать.

Ответьте мне: если никто не критикует этих идиотов из прошлого, тогда как же нам избавиться ото всей этой чепухи?

Шудре не позволено иметь никакого образования, ему не позволено читать никакое религиозное писание. Ясно, что он и не может читать, ведь он никогда не бывал в школе.

Это британское правительство издало закон, что шудры могут и должны быть допущены в школы. Когда я был ребенком и впервые вошел в школу, меня удивило, что несколько детей сидело под дверью класса. Я спросил: «В чем дело? Почему эти дети сидят вне класса?».

И учитель сказал мне: «Они шудры. Хотя закон и настаивает, мы не можем отбросить нашу культуру. Они должны сидеть снаружи».

Даже если какой-нибудь шудра как-то ухитряется выучиться читать, он не может читать никакое религиозное писание. Наказание одно — смерть. Забудь о чтении религиозных писаний — ты не имеешь права даже слушать. Если брамины где-то декламируют Веды, шудру не допускают даже послушать.

Это и есть то уважение, которое вы оказали рабочим. Паразиты — брамины — высшая каста; вы должны касаться их стоп. Всегда говорили вам, что труд — проклятье... Конечно же, когда религиозные священники говорили, что труд проклятье, это казалось безусловным фактом, потому что вот уже тысячи лет вы проклинаете рабочих. Это порочный круг. Сначала вы отнимаете достоинство у трудяги, рабочего; сначала вы уничтожаете его гордость, его целостность. Он не может делать ничего другого.

В индуизме нет движения: вы рождаетесь брамином, иначе вы не в силах стать брамином. Даже если вы более учены, более мудры... даже Гаутама Будда не может стать брамином.

И брамины не смогли дать ни одного Гаутамы Будды. Но вы будете удивлены: шудры давали людей, почти равных Гаутаме Будде, — разумеется, не признанных обществом. И вот посмотрите... Кабир, который был ткачом, а ткачи относятся к шудрам. Он не образован; стало быть, у него нет изысканного красноречия Гаутамы Будды; но то, о чем он говорит на простом, обычном человеческом языке, — того же полета. А иногда — из-за того, что это необработанные, неразрезанные алмазы, — оно обладает большим потенциалом, большей возможностью, большим значением.

Будда — прекрасно ограненный алмаз, хорошо отполированный, но теперь вы с ним не в силах сделать больше ничего. Кабир — это Кохинор, прямо из рудника. Позвольте мне напомнить вам: когда был найден Кохинор, он был втрое больше теперешнего, того, что в короне королевы Англии. Разрезать его, огранить, придать прекрасные очертания, отполировать его, — и две трети было утрачено. Кабир — это неразрезанный, только что добытый алмаз; он обладает намного большими возможностями, чем Кохинор.

Райдас был башмачником, но у него такое же высокое сознание. Он был необразованным, никогда не слышал никаких религиозных писаний. Его случай подтверждает, что все религиозные писания бесполезны, в них нет нужды. Райдас, просто делая туфли, смог взойти на ту же высоту, что и Гаутама Будда, — тогда что за нужда понапрасну обременять себя религиозными писаниями?

Гора... он был гончаром. Он тоже относился к шудрам, неприкасаемым, — к ним нельзя касаться. Но поэзия Кабира, Райдаса, Горы так прекрасна, подлинна, не обременена излишними украшениями — совершенно чистая и простая. Ни один брамин никогда не смог стать таким, как Райдас, Гора или Кабир, а брамины до сих пор считаются самыми уважаемыми людьми в обществе. И самыми непродуктивными, ведь они не трудятся вовсе; они не создают ничего.

Я повторяю: они паразиты, кровососы. Их нужно привести назад к земле и заставить осознать, что, если вы не созидаете и не трудитесь, вы не заслуживаете ничего. Почему они не были в состоянии дать Кабира или Будду? Причина проста: потому что они далеко выпали из природы и сущего. Оставаясь несозидателъным, никто не сможет танцевать в созвучии, в гармонии со звездами.

Всегда говорили вам, что труд — проклятье, и работа — тягость. А я говорю вам: когда вы трудитесь, вы исполняете часть самой ранней мечты земли...

Вы участвуете, когда трудитесь, созидаете с любовью, преданностью и радостью. Вы становитесь, сами не зная, частью созидания всего сущего, и в вашу жизнь входит великое блаженство и великое благословение.

У сущего есть мечта для осуществления: создать, в конце концов, в каждом живом существе божественные качества. И эта мечта была уготована вам в те времена, когда эта мечта родилась... с самого начала.

Вы — стрелы сущего, посланные, чтобы достичь самых дальних звезд.

И, работая, вы истинно любите жизнь.

Как вам проявить свою любовь к жизни? Есть прекрасная суфийская легенда. Один великий император обычно объезжал город на своем коне каждый день ранним утром, с восходом солнца. Это было замечательное упражнение для него, а также возможность почувствовать, как вырастает город, как его столица становится все более и более прекрасной.

У него была мечта — сделать ее самым прекрасным местом на земле. Однако одно всегда приводило его в недоумение, и он всегда останавливал своего коня и наблюдал — старик, которому, наверное, было сто двадцать лет. Тот всегда работал в саду, засевая семена, поливая деревья, — деревья, которым требовались сотни лет, чтобы стать юными; деревья, которые живут по четыре тысячи лет.

Император был в недоумении: этот человек наполовину в могиле; для кого он сеет те семена? Ему никогда не увидеть плодов и цветов. Невозможно представить, чтобы этот человек надеялся увидеть результат своей работы.

Однажды ему не удалось справиться с искушением. Он сошел с коня и спросил старика: «Я проезжаю каждый день, и один и тот же вопрос возникает каждый раз. Я не удержался, но я помешаю твоей работе всего на минуту — скажи, для кого ты сеешь эти семена? Эти деревья станут зрелыми, возмужают, когда тебя уже не будет здесь».

Старик взглянул на императора и рассмеялся. Он сказал: «Если бы такая логика была у моих предков, то мне не удалось бы получить плоды, цветы и этот прекрасный сад. Я из династии садовников — мой отец и мои предки сажали семена, я ел плоды. А как же мои дети? А как же дети моих детей? Если бы все придерживались твоего мнения, сада не было бы. Люди приходят издалека увидеть это место, ведь у меня есть деревья, которым тысячи лет. Я просто делаю все, что могу, в благодарность.

А что до посеянных семян... видеть, как весной показываются зеленые листочки, — такая радость, что я полностью забыл о моем возрасте. Я молод, как всегда. Я остался молодым, потому что продолжал созидание. Смерть уносит прочь людей, которые стали бесполезны; быть может, поэтому я и жил так долго, и до сих пор молод. Смерть снисходительна ко мне, ведь я не отрываюсь от сущего. Сущее будет скучать по мне; сущее не в силах заменить никого. Быть может, поэтому я все еще жив. Но ты молод, а задаешь вопросы словно человек, который умирает. Причина в том, что ты несозидателен».

Единственная возможность любить жизнь — это создавать еще больше жизни, делать жизнь более прекрасной, более плодотворной, более колоритной. Не оставляйте эту землю, пока не сделали ее немного лучше, чем она была, когда вы родились, — вот единственная религия, которую я знаю. Все другие религии — просто подделка.

Я учу вас религии созидания. И через созидание большей жизни вы будете преображены, ибо тот, кто может созидать жизнь, уже стал частью Бога, божественности.

А возлюбить жизнь через работу — значит приблизиться к глубочайшей тайне жизни.

Что же это такое, самая сокровенная тайна? — то, что жизнь никогда не умирает. Только формы изменяются: старая листва опадает, новая листва появляется; старые деревья исчезают, но перед исчезновением они разбросали миллионы семян повсюду.

В Индии есть такое дерево... возможно, прямо за нашим лагерем. Называется дерево семал, это самое разумное дерево. Оно огромно, в его тени могут сидеть тысячи людей. Естественно опасение, что если его семена упадут вниз, без солнца они погибнут. Оно должно было найти такой способ, чтобы семена смогли падать как можно дальше в сторону.

Поэтому дерево семал создает семя, окруженное ватой... это замечательная вата. Благодаря вате семя не падает прямо на землю: ветер уносит его далеко прочь. Дерево обеспечило своих детей местом, где они смогут расти. Сущее — не глупо. Его истинный разум — еще одно имя Бога. Это дерево семал однажды умрет, но прежде чем умереть, оно, несомненно, сделает так, что тысячи деревьев семал, его детей, заживут той же чудесной жизнью танца в дожде, солнце и ветре.

Но если вы в своем страдании называете рожденье горем и заботу о плоти — проклятьем, начертанным на вашем челе, то я отвечу: ничто, кроме пота на вашем челе, не сотрет начертанного.

Все религии наговорили столько лжи людям. Видимо, сама профессия священника — это лгать, и так лгать, что люди начинают верить ему. Они говорили: «Что бы вы ни делали, вам не изменить своей судьбы. Она записана на вашем челе».

Ничего не записано там. Вам предстоит написать это тем, что вы делаете, тем, чем вы становитесь.

Каждый создает свою собственную судьбу. И даже если там записано что-то, Альмустафа говорит: «Не беспокойтесь. Пот, испарина сотрут это. Созидайте с такой интенсивностью, чтобы даже если что-то и записано там, оно было стерто», — хотя истина в том, что там нет ничего записанного.

Вы приходите в мир абсолютно свободными.

То, чем вы становитесь, — на вашей ответственности.

Только дураки ходят к астрологам, только дураки озабочены своими диаграммами рождения. Разумная личность создает собственную судьбу, собственную жизнь. Не растранжиривайте свое время на астрологию, диаграммы рождения, карты Таро, И Цзин. Учитесь любить жизнь и усиливать жизнь своим сердцем. Все, что вы можете делать, делайте.

Говорили вам также, что жизнь есть тьма, и вы в усталости своей вторите тому, что было сказано уставшими.

Это утверждение более значительно, чем все религиозные писания мира, потому что все они гласят: «Жизнь есть тьма, жизнь есть наказание. Вы терпите все эти несчастья, страдания и беспокойства из-за своих злых действий в прошлых жизнях».

Есть люди, которые сами по себе несозидательны; стало быть, они выпали из созвучия. Они несчастны.

Взгляните на ваших святых — христиане они или индуисты, мусульмане или джайны — безразлично: они все против жизни, антижизнь. Вы должны отвергнуть эту жизнь; только своим отказом вы будете в состоянии обрадовать Бога.

Но если вы отвергаете жизнь, вы, естественно, становитесь несозидательными. Вот отчего ваши святые — самые несозидательные люди на свете, без них этот мир обязательно был бы раем. Однако из-за того, что они выпали из созвучия и сделались несчастными, из-за того, что они устали от страдания, из-за того, что они утомлены, — они полагают, что с жизнью что-то не так.

На самом деле все как раз наоборот: с жизнью все в порядке — что-то не так с теми святыми. Все ваши святые — больные люди, они нуждаются в психологическом лечении. А вы, вместо того чтобы предоставить им психологическую помощь, поклонялись им, усиливая их эго. Они становятся еще более печальными, потому что печаль дает возможность без всякого усилия удовлетворить эго.

Политик борется, сражается, чтобы осуществить свое эго. Для человека, который добивается денег, это нелегкое дело, так как здесь миллионы конкурентов. Но для святого конкуренции не бывает. Только в его деле не существует конкуренции. Вы можете стоять на своей голове столько, сколько пожелаете; никто не захочет стать конкурентом. Вы можете истязать свое тело, вы можете поститься месяцами; люди будут приходить поклоняться вам. Они будут нести цветы, касаться ваших стоп и воспринимать ваше учение, которое обязательно будет больным, поскольку оно от больного ума.

Человечество истязали психологически больные люди, и они до сих пор властвуют, а люди, слушающие их, не задумаются даже на мгновение, что в сущем ни дерево никогда не становится святым, ни гора, ни океан, ни река, ни звезда — только человек может стать психологически больным. А если вы начинаете поклоняться больному человеку, он примется учить той же болезни и вас.

Жизнь — свет. Жизнь — радость. Жизнь — празднование.

Но спрашивайте тех, кто живет, а не тех, кто отвергает жизнь. Как раз своим отказом они навсегда закрыли двери к познанию глубочайших секретов и тайн сущего. Я видел идиотов всех сортов, но ваши святые несравненны. Они достигли высшего пика сущности идиота.

Послушайте певцов, послушайте танцоров, послушайте художников, послушайте поэтов. Послушайте тех, кто создает что-то прекрасное, кто возвеличивает жизнь. Перестаньте слушать людей, которые против жизни. Если они против жизни, это их дело — оставьте их! Не поклоняйтесь им, ведь ваше поклонение поддерживает их болезнь. Если же вы перестанете поклоняться им, скоро они поймут: «Со мной что-то не так».

Я слышал сказку. Одна собака стала святой, и начала она непрерывно учить всех городских собак одной вещи: «Мы не развились к вершинам сознания из-за того, что растранжиривали свою энергию в ненужном лае друг на друга. Лай — вот наша проблема. Перестаньте лаять!».

И каждая собака подумала: «Наверное, есть что-то благоразумное в том, что она говорит, мы все-таки лаяли понапрасну — лаяли на луну».

Сейчас людей, которые летают к луне, называют астронавтами. Как же назвать собак? — скажем, астропсихи*. Но собаки — самые древние астропсихи: с самого начала они были против луны. В ночь полнолуния они не могут спать.

Так что это выглядит логичным: «Вся наша энергия бесполезно расточалась на лай». Они все начали поклоняться этой собаке, и чем больше они поклонялись, тем авторитетнее становилась собака. Их убежденность придавала ей убежденность в том, что все, о чем она говорит, должно быть правильным. Иначе столько собак не стало бы слушать, потупив головы от стыда... «Наш великий учитель, великий святой, наш первый святой за всю историю — и никто не слушает его. В тот момент, когда он уходит, лай возобновляется».

Но всему есть предел. Однажды в ночь полнолуния они решили: «По крайней мере, одну ночь, какие бы искушения ни приходили — проезжает полицейский, проходит незнакомая собака из другого города, — мы будем держать свои глаза закрытыми. И по крайней мере одну ночь каждый год мы посвятим учению нашего святого». Поэтому они все замолчали.

Учитель не мог поверить в то, что произошло. Целый город был тих, ни одна собака не лаяла. Он прошелся по городу. Собаки попрятались везде, где только смогли найти укромное место, — с закрытыми глазами и сжатыми зубами. Это было очень напряженное и очень трудное дело, но только одну ночь... — «Утром мы сможем лаять вовсю, но если мы решили, значит должны держаться решения».

Но святой очень сильно забеспокоился: что будет с его святостью? Все собаки перестали лаять — что же делать ему? Его единственным делом было учить их, что лаять — ошибочно. Когда настала полночь, учитель почувствовал в первый раз странное раздражение у себя в горле. Он сказал: «Боже мой, что происходит? Все собаки молчат, и огромная потребность залаять возникает во мне».

Игра слов: astronaut — astronut.

Фактически, его потребность залаять должна была найти выход, ведь он постоянно лаял под видом обучения повсюду в городе, двигаясь туда и сюда, — его горло никогда не оставалось без дела. Это было впервые — уже шесть часов он не разговаривал. Разумеется, он был собакой, и поэтому он ушел в темный угол и принялся лаять.

Когда другие собаки услыхали, что одна собака нарушила обещание, они не смогли совладать с искушением. Весь город прорвало, собаки лаяли как никогда прежде. А учитель вышел из темноты и начал говорить: «В этом проклятие нашего племени; не будь его — и мы могли бы взойти выше человечества. Прекратите лай! Лай — это единственная проблема, единственный грех!».

Если вы не пойдете к вашим святым, уверяю вас: они окажутся в том же положении, что и святой пес. Они бросятся и сделают все вопреки тому, чему обучали вас. Просто дайте им маленький шанс.

Но вы беспрерывно поклоняетесь им. Вокруг них всегда толпа. Это такое удовлетворение! Политики приходят к ним за благословением перед выборами — президенты, премьер-министры. А в чем их квалификация? Их квалификация состоит в том, что они против жизни.

Я учу вас жизни, любви, смеху.

А я говорю: жизнь на самом деле есть тьма, лишь когда нет стремления...

Если ваше стремление достичь звезд умерло, жизнь есть тьма.

Всякое стремление слепо, когда нет знания.

Всякое стремление слепо, если оно не возникает из мудрости и вашей медитативности, из вашего безмолвия.

Всякое знание тщетно, когда нет труда...

Знание, если оно несозидательно, непродуктивно, является бесплодным и бессмысленным. Оно напрасно.

Всякий труд бесплоден, когда нет любви.

Если вы трудитесь без любви, вы трудитесь как раб. Когда вы трудитесь с любовью, вы трудитесь как император. Ваш труд — это ваша радость, ваш труд — это ваш танец. Ваш труд — это ваша поэзия.

И когда вы трудитесь с любовью, вы связываете себя с самим собой, с другими и с Богом.

Труд, основанный на любви, приводит вас ближе к себе, ближе к другим, и в конечном счете ближе к самому Богу.

Запомните, я повторяю снова: если здесь до сих пор есть кто-нибудь, кто не намерен принимать участие в песне, еще есть время — убирайтесь!

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

14. ТРУД ЭТО ЛЮБОВЬ, СТАВШАЯ ЗРИМОЙ.

15 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

А что значит трудиться с любовью? Это — ткать одежды из нитей своего сердца, как будто те одежды наденет твой возлюбленный.

Это — сеять зерна с нежностью и собирать урожай с радостью, как будто те плоды будет вкушать твой возлюбленный.

Это — наполнять все, что ты делаешь, дыханием своего духа. И знать, что все благословенные усопшие стоят подле и взирают на тебя.

Часто я слышал, как вы говорили, будто во сне: «Тот, кто ваяет из мрамора и обретает в камне образ своей души, благороднее того, кто пашет землю. И тот, кто ловит радугу, чтобы перенести ее на холст в облике человека, — выше того, кто плетет сандалии для наших ног».

Но я говорю, не во сне, а в ясном бодрствовании полудня, что ветер беседует с могучим дубом так же нежно, как и с тончайшими стебельками травы;

И лишь тот велик, кто превращает голос ветра в песню, становящуюся нежнее от его любви.

Труд — это любовь, ставшая зримой.

Если вы не можете трудиться с любовью, а трудитесь лишь с отвращением, то лучше вам оставить ваш труд, сесть у врат храма и собирать милостыню у тех, кто трудится с радостью.

Если вы печете хлеб равнодушно, то ваш хлеб горек, и он лишь наполовину утоляет голод человека.

Если вы точите из гроздий сок с недобрым чувством, то оно отравляет вино.

Если даже вы поете, как ангелы, но не любите петь, то вы не даете людским ушам услышать голоса дня и голоса ночи.

Альмустафа говорит безмерно прекрасные вещи, но самая важная вещь упускается. В этом несчастье поэта: он приходит к познаниям глубоким насколько это возможно, — но он никогда не достигает самой сердцевины. Только мистик способен достичь самого центра. Поэтому, хотя все эти утверждения и прекрасны, помните о том, что нечто важное упускается. И я хочу дать вам осознать то, что упускается.

Я не поэт. Я могу понять красоту поэзии, потому что я мистик, я укоренен в своем центре, в собственной сущности. Я бы очень хотел, чтобы вы поняли утверждения Альмустафы, — быть может, они помогут вам достичь центра, которого он сам не осознает.

А то, что я говорю об Альмустафе, я на самом деле говорю о Халиле Джебране. Я не говорил о нем. Уже многие годы, снова и снова, я возвращаюсь к мысли о том, чтобы дать новую кровь и новую жизнь его изречениям; но всякий раз, когда я вижу, что здесь было нечто упущено, я спрашиваю себя: справедливо ли будет по отношению к вам, если я просто стану комментировать Халиля Джебрана, не говоря вам о том, что он не просветленный человек. Он очень близок к этому, но даже близость — это дистанция. Если вы не стали единым, дистанция остается. И в конце концов я решил, что лучше сделать Халиля Джебрана и его представителя, Альмустафу, завершенным и единым целым.

А что значит трудиться с любовью?

Это — ткать одежды из нитей своего сердца, как будто те одежды наденет твой возлюбленный.

Это самая любящая позиция по отношению к труду, но все еще не труд, который возникает из любви, потому что возлюбленный отделен. А тот, кто сегодня возлюбленный, может не быть им завтра. Любовь, которая известна человечеству, может легко обернуться ненавистью. Обычная любовь — это обоюдоострый меч. Если вы любите кого-нибудь... — это может быть Бог, — то это не означает, что ваша любовь не может обернуться ненавистью в любой миг.

Однажды ко мне пришел человек и сказал: «Я великий верующий в Бога».

Я сказал: «Я видел вас раньше. Вы всегда выражали недовольство Богом, что произошло?».

Он ответил: «Я был недоволен, потому что не имел ребенка. И я молился уже десять лет беспрерывно, а Бог не откликался на мои молитвы. Я перестал молиться, я перестал ходить в храм. Я чувствовал себя обобранным, обманутым. Мне стало ясно, что Бога нет.

Но я был нетерпелив. Как раз вчера ребенок родился. Я захотел сначала сообщить вам — вы ведь знаете мое десятилетнее страдание, — что я неимоверно счастлив. Бог есть. Однако он может задерживать свои решения по своим причинам, которые нам неведомы, молитва же всегда будет услышана — не сегодня, так завтра».

Я сказал: «Вы все еще нетерпеливы. Ребенок может еще и умереть, — что тогда случится с вашей любовью, вашим доверием и вашей верой в Бога? Со смертью ребенка ваш Бог тоже умрет. Он родился с ребенком и с ребенком он уйдет, и вы возненавидите его больше, чем когда-либо. Прежде он просто не слушал ваши молитвы, но теперь он отнял вашего долгожданного ребенка».

Он воскликнул: «Не говорите такого!».

Я ответил: «Мне приходится говорить это, чтобы заставить вас осознать, что ваша любовь к Богу — на сезон. Совсем как сезонные цветы — в течение нескольких недель они танцуют на ветру, затем исчезают. Ваша любовь не произошла из центра вашей сущности. Это не переживание, это просто взятка».

И, между прочим, мне хотелось бы, чтобы вы знали, что очень трудно уничтожить безобразное существование взяточничества на этой земле, потому что эта земля подкупает даже Бога вот уже тысячи лет.

Люди ходят в храмы и говорят: «Если наши желания исполнятся, мы пожертвуем тебе сладости, фрукты. Мы будем верить в тебя. Исполнение наших желаний — вот единственное доказательство, что ты существуешь».

Вот почему я говорю, что Халиль Джебран еще не мистик. Сначала давайте послушаем то, что говорит Альмустафа: Это — ткать одежды из нитей своего сердца...

Сердце лучше, чем голова, но вы — не сердце. Вы еще глубже: вы сущность, вечная сущность. В тот миг, когда ваша голова умрет, ваше сердце тоже перестанет биться. Ваша голова и ваше сердце принадлежат телу и миру.

Только вы, в своей полной чистоте сознания, принадлежите вечному течению жизни. Только вы принадлежите Богу. И если вы основываете свою веру на каких-то желаниях, которые исполняются... — это лучше, чем верить, когда определенные аргументы убедили вашу голову; но это все еще не настоящее.

Вы способны любить без всякой причины; вы способны любить просто из-за того, что любовь переполняет вас. Ее незачем направлять к возлюбленному. И вам всем известно — ваша любовь то возрастает, то убывает. Враг может стать вашим другом, друг может сделаться вашим врагом. Вы не вольны: она зависит от объекта.

Ваша любовь — свобода только тогда, когда она не зависит ни от какого объекта, а просто струится из вашего существа, совсем без причины. Вот почему она не может измениться. Она — вечна. Существует Бог, или его нет — безразлично, есть какой-нибудь возлюбленный или нет — безразлично. Вы по-прежнему будете любить.

Это не проблема, любить кого-то, проблема — быть любовью самому. Любовь исходит не из сердца, она исходит из самого глубокого источника — предельной глубины вашей сущности — и изливается на все: заслуживающее, незаслуживающее, достойное, недостойное. Она не делает различий.

Но такой вид любви возникает не потому, что у вас есть возлюбленный; такой вид любви возникает потому, что вы достигли своего самого сокровенного центра. Он исходит из медитации; это и есть недостающий пункт. Иначе это прекрасная поэзия; и то, что он говорит, так выразительно: Это — строить дом с усердием, как будто в том доме поселится твой возлюбленный.

Это и есть нищета поэта... время от времени он совершает попытку достичь звезд, однако падает на землю снова и снова. Его поэзия перемешана — иногда она на крыльях достигает открытого неба, а иногда ползает по земле. И если вы не медитирующий, вы не в состоянии различить, ведь его слова всегда прекрасны. Посмотрите: он говорит это — строить дом с усердием... Но откуда же вам все-таки взять усердие?

И он говорит: как будто... Запомните эти два слова: как будто. Все это воображение: как будто в том доме поселится твой возлюбленный. Как будто — вы пытаетесь создать галлюцинацию вокруг себя. Когда вы видите прекрасный солнечный закат, вы не говорите: «Смотри, как будто закат очень прекрасен». Ваше «как будто» — это ваше сомнение, ваше «как будто» — это просто ваши предположения.

Только представьте: вы любите женщину (или мужчину) и говорите: «Как будто я люблю тебя». Вы думаете, это будет убедительно для женщины? Если она в самом деле женщина, а не поддельная леди, она непременно стукнет вас как следует! — Как будто?

Итак, различие ясно: мистик говорит авторитетно. Поэт же почти никогда не может обойтись без «если» и «но».

Есть замечательная книга одного очень известного философа; она называется «Как будто». Искренний человек. Он не говорит: «Бог существует». Он говорит как будто: «Я думаю, Бог существует».

Остерегайтесь этих никудышных слов, вроде «как будто». Либо вы любите, либо вы не любите — здесь нет среднего.

Это — сеять зерна с нежностью и собирать урожай с радостью, как будто те плоды будет вкушать твой возлюбленный.

Слова прекрасны, но содержимое, основа — на зыбкой почве. Это как будто означает, что вы строите замок на песке, надеясь, что ветер все-таки не разрушит его. Но ветры не следуют вашим распоряжениям.

Религиозный человек никогда не пользуется словами «как будто». Это философ, поэт, это слепая личность думает, что как будто есть свет. Он не видел его, он слыхал о нем. О нем говорит каждый, быть может, они и правы. Но это не его собственное прямое переживание, а если переживание не прямое и не ваше, то оно и не освобождает. Оно создает крепостную зависимость. Оно сделает вас мечтателем, но грезам нужен сон и бессознательность.

Это — наполнять все, что ты делаешь, дыханием своего духа, и знать, что все благословенные усопшие стоят подле и взирают на тебя,

Видимо, в этом есть какая-то истина, по крайней мере, в этом городе мертвых. Но я не буду называть их «благословенными мертвыми». Благословенно только одно, и это — жизнь. Это чистая манерность, этикет — то, что вы называете мертвых «благословенными». Тогда что вы делаете здесь? Почему не умрете и не станете благословенными? При жизни вас проклинают, — а когда проклятый человек умирает, он становится «благословенным».

Как раз на днях я говорил вам, что здесь храм живого бога. Если вы приходите сюда, приходите всем своим существом, и разделяйте с людьми их радость, их песню. Но до сих пор я видел на стульях — вы что, убрали стулья? — одну леди... Я не назову ее женщиной, ведь «женщина» слово почтенное; это просто леди, подкупленная самцами-шовинистами для того, чтобы функционировать в качестве почти неживой. Я заметил одну женщину, не принимающую участия в вашей песне и в вашей радости. Я вижу не много мертвых людей здесь; всего одна несчастная женщина держится особняком, боится радоваться, боится соединиться, встретиться с вами в духе.

Я посмотрю еще раз, когда буду уходить: происходит чудо или нет. В прошлом такое было не в диковину — Иисус позвал Лазаря, и тот, уже четыре дня мертвый, сразу же ожил. В распоряжении мертвой леди еще целых два часа, чтобы стать живой женщиной.

Известно ли вам, что слово «леди» — отвратительно? Оно значит «хорошо лежащая». И леди полагается лежать внизу во время занятий любовью, почти мертвой — без движения, не проявляя своей радости, не вскрикивая. Это очень хитрая стратегия мужчины, ведь ему известно: у женщины может быть многократный оргазм. У одного мужчины может быть только один оргазм; его любовь проходит за две-три минуты. За это время леди даже не разогреется достаточно, что уж говорить о горячих сосисках...

В течение тысячелетий женщину эксплуатировали такими ловкими способами. Ей внушили, что «это так грациозно — лежать мертвой и сносить всю агонию». Вот отчего все женщины, когда вы занимаетесь с ними любовью, закрывают глаза. Они не хотят видеть, что происходит, потому что они — не участники. А ведь это может быть самым прекрасным танцем встречи, слиянием двух любящих в единстве.

Я не могу поддержать утверждение: И знать, что все благословенные усопшие стоят подле и взирают на тебя.

Но в христианской обусловленности... Халиль Джебран — обращенный христианин; его предки переменили свою религию, ислам, на христианство. Все религии, рожденные вне Индии, верят, что у вас есть только одна жизнь, а потом сидите на деревьях — благословенные усопшие — или стойте, как вам угодно, и вечно наблюдайте, пока не придет последний день, судный день.

Иисуса спрашивали снова и снова: «Когда же придет судный день?» Так как его апостолы были алчны, они хотели вступить в рай как можно скорее. И Иисус обманул их — или, возможно, он и сам жил в иллюзии. Он сказал: «Очень скоро. В вашей теперешней жизни вы увидите врата рая распахнутыми. Я буду стоять с моим отцом, Богом, указывая, кто следовал мне — тому будет дозволено войти. А тот, кто не следовал мне, упадет в вечную тьму ада».

Это небольшое изречение повергло Бертрана Рассела, который родился христианином, в сильное раздражение и досаду. Он отверг христианство и написал книгу «Почему я не христианин». Из всех причин, которые он указал, самая значительная такова: вся религия полностью лишена чувства справедливости.

За одну жизнь, сколько грехов вы можете совершить? Если вы будете совершать грехи каждое мгновение — без пищи, без питья, без сна, семьдесят лет безостановочно, — даже тогда вам за этот срок не совершить достаточное количество грехов, чтобы заслужить вечный адский огонь. Вечный! Должна же быть какая-то справедливость.

Бертран Рассел сказал о себе: «Я совершил много такого, что христиане могут осудить как грех, и многое мне снилось такое, что тоже можно осудить как грех. Если мои действия и мои сны собрать вместе — самый строгий судья не сможет отправить меня в тюрьму больше чем на четыре или пять лет».

Вечное осуждение на адский огонь безвыходно, нет способа избавиться от явной глупости, чепухи, неблагоразумия. Но даже такой человек, как Халиль Джебран, все еще обременен этими представлениями.

(Человек из аудитории, посетитель, поднимается, чтобы покинуть холл.).

Посмотрите на этого человека... куда вы идете? Если вы собирались покинуть это место, зачем вы приходили? Эти люди мертвы! Взгляните на его лицо... и на женщину, на которую я указывал; им не следовало позволять входить. Здесь братство, а не демонстрация фильма!

Все же религии, которые родились в Индии, более рациональны в этом смысле. Они верят не в одну жизнь, а в реинкарнацию. Вы продолжаете возрождаться снова и снова. Целая вечность предоставлена вашей жизни — без всякого начала, без всякого конца.

Вот я следил утром — я не увидел ни одной мертвой души, наблюдающей за нами с деревьев. Однако несколько мертвых душ вошло из любопытства — а возможно, это просто полицейские ищейки в штатском. Но я не потерплю никого, кто здесь из любопытства, кто здесь наблюдатель, кто здесь детектив, кто здесь информатор. И вы все должны понять: всякий раз, когда вы увидите кого-нибудь непричастного, — это должен быть последний раз, когда он вошел в этот храм Бога.

Часто я слышал, как вы говорили, будто во сне... Но это как будто продолжается. Он не уверен в том, что говорит. Он просто предполагает — говорили, будто во сне: «Тот, кто ваяет из мрамора и обретает в камне образ своей души, благороднее того, кто пашет землю».

Нобелевские премии присуждаются художникам, поэтам, скульпторам, танцорам. Слыхали вы, чтобы садовник, который создает жизнь, прекрасную жизнь, получил Нобелевскую премию? Крестьянин, который вспахал поле и кормит всех вас, — его когда-нибудь награждали? Нет, он живет и умирает, словно его никогда и не было здесь.

Это безобразное разграничение. Каждая творческая душа — не имеет значения, что она творит, — должна быть уважаема и почитаема, и это будет почитанием творчества. Но даже политики получают Нобелевскую премию — а они не что иное, как ловкие преступники. Все кровопролитие, которое бывало в мире, случалось из-за политиков, и они до сих пор готовят все больше и больше ядерного оружия, чтобы совершить глобальное самоубийство.

В настоящем, честном человеческом обществе творчество будет почетно, уважаемо, потому что творческая душа принимает участие в работе Бога.

И тот, кто ловит радугу, чтобы перенести ее на холст в облике человека, — выше того, кто плетет сандалии для наших ног.

Наше эстетическое чувство не очень богато.

Мне вспоминается Авраам Линкольн. Он был сыном башмачника, а стал президентом Америки. Естественно, все аристократы были ужасно обеспокоены, раздосадованы, раздражены. И это не случайно, что вскоре Авраам Линкольн был убит. Они не могли перенести, что президентом страны стал сын башмачника.

В первый же день, когда ему предстояло выступить по случаю инаугурации в Сенате, как раз когда он собрался встать, один безобразный аристократ поднялся и сказал: «Мистер Линкольн, хоть вы и стали по какой-то случайности президентом страны, не забывайте, что вы обычно приходили со своим отцом в мой дом делать обувь для нашей семьи. И многие сенаторы носят обувь, сделанную вашим отцом, так что никогда не забывайте свое происхождение».

Он полагал, что сможет унизить его. Но нельзя унизить человека, подобного Аврааму Линкольну. Лишь немногие люди, страдающие от неполноценности, могут быть унижены. Величайшие из людей выше унижения.

Авраам Линкольн ответил то, что следовало бы запомнить каждому. Он сказал: «Я очень благодарен вам за напоминание об отце как раз перед моим первым обращением к Сенату. Мой отец был столь прекрасным и творческим мастером, что не было другого человека, который мог бы создать такие превосходные башмаки. Я хорошо знаю: как бы я ни старался, мне никогда не стать столь же великим президентом, сколь великим творцом был он. Я не в силах превзойти его.

И, кстати, я хочу напомнить всем вам, аристократам, что если ботинки, сделанные моим отцом, жмут вам ноги — ничего, я тоже учился его искусству. Я не великий башмачник, но, по крайней мере, смогу исправить вашу обувь. Только дайте мне знать, и я приду к вам домой».

В Сенате настала мертвая тишина. Сенаторы поняли, что невозможно унизить этого человека. Зато он показал им свое огромное уважение к творчеству.

Не имеет значения, пишете ли вы красками, занимаетесь скульптурой или делаете башмаки; садовник ли вы, крестьянин, рыбак или плотник — это несущественно. Имеет значение, вкладываете ли вы саму свою душу в то, что вы создаете. Тогда в созданных вами продуктах есть нечто от божественного качества.

За исключением творчества, нет ничего божественного.

Но я говорю, не во сне, а в ясном бодрствовании полудня, что ветер беседует с могучим дубом так же нежно, как и с тончайшими лепестками травы.

Сущее обращается со всеми одинаково. Солнце не всходит лишь для богатых людей; так же и ночь полнолуния не посвящается президентам и премьер-министрам мира. Когда дует ветер и приносит благоухание, его не интересует, известный вы человек или совсем никто.

Сущее — это чистый коммунизм, оно обращается с каждым одинаково. Святой и грешник не разграничены. Вода не скажет грешнику: «Ты не имеешь права утолить свою жажду, ведь ты грешник. Я здесь ради святых». Поучитесь кое-чему у сущего, ибо это единственное святое писание. Я не знаю никакого другого писания, которое свято, — только природа невинна, чиста, священна. Если бы мы послушали природу, человек стал бы частью этого огромного равенства, уважения ко всему, благоговения перед жизнью. Но человек забыл пути природы, он стал абсолютно неестественным. Его страдание — это побочный продукт его неестественной жизни.

И лишь тот велик, кто превращает голос ветра в песню, становящуюся нежнее от его любви.

Однако вам не найти имен этих людей в своих книгах по истории, потому что они не были убийцами большого масштаба — вроде Александра Великого, который убивал без всякой причины, просто из-за идиотского желания завоевать весь мир. Такие завоеватели не могут быть созидателями. Это самые деструктивные люди в мире.

Весь мир давит на Рональда Рейгана, чтобы он прекратил дальнейшую разработку ядерного оружия. Но он, видимо, совершенно безумен. Он не слушает никого. И эти американские политики беспрерывно осуждают Советский Союз. Но именно Советский Союз, видя упрямую позицию Рональда Рейгана, прекратил создание новых ядерных вооружений десять месяцев тому назад. Для этого требуется мужество.

А Рональд Рейган и его компания — это компания трусов. Какой сейчас смысл в такой позиции? Когда Советский Союз тоже создавал ядерное оружие, в этом был какой-то смысл — «Не оставаться позади». Советы, как могли, пытались убедить их: «Мы готовы сократить наше ядерное оружие; начинайте сокращать свое в той же пропорции». Видя, что от такого предубежденного религиозного и политического фанатика, как Рональд Рейган, ожидать нечего, они сами остановились — одни. Это подняло их престиж во всем мире.

Рональд Рейган, вы уже пропащая душа. Вы продемонстрировали свою трусость, и вся ваша пропаганда против Советского Союза, очевидно, не что иное, как ложь.

Вы будете удивлены, узнав, что меня выгнали из Америки без причины, а Советский Союз пригласил меня на международную книжную ярмарку и предложил — если я не смогу приехать, — чтобы я прислал кого-нибудь со всей моей литературой: «В Советском Союзе хотят знать всю лучшую литературу мира».

Ежегодно в Америке продавалось моих книг на сумму около одного миллиона долларов. И вдруг ни книжные продавцы, ни универмаги — те самые, которые все повторяли: «Ваше предложение не удовлетворяет наш спрос», — не могут поместить мои книги в своих витринах. Кто же фашистская страна сегодня? Америка превратилась в гораздо более фашистскую страну, чем когда-то были Советский Союз или Германия.

Рональд Рейган — очень религиозная личность, он фундаменталист-христианин. Что это за вид религиозности? Он обманывает замечательных американских людей и пытается уничтожить весь мир. Мир никогда еще не видел худшего преступника у власти. Адольф Гитлер оставлен на мили позади.

И эти имена создают историю: Чингисхан, Тамерлан, Надир-шах. Они только разрушали.

Я вспоминаю о Надир-шахе — он захватил Индию, и каждую ночь он требовал прекрасных женщин и вина. Целый день он убивал людей, а ночью был праздник.

Однажды ночью его солдаты привели проститутку, которая была поистине прекрасна. Она танцевала, и Надир-шах был очень счастлив. В полночь он сказал: «Я чувствую усталость, а завтра утром мы намерены захватить еще одну страну. Так что хватит танцевать».

Но хрупкая молодая и прекрасная женщина сказала: «Темной ночью, лесом, мне придется идти к себе в деревню. По крайней мере, позволь мне остаться переночевать. Утром, когда рассветет, я смогу уйти».

Он ответил: «Не беспокойся. Ты гостья не обыкновенного человека; ты гостья Надир-шаха. Я сделаю твой путь светлым сейчас же!» И он приказал своим солдатам поджечь все села на пути, все деревья, чтобы проститутка могла идти при полном освещении. Двадцать деревень со спящими живыми людьми были подожжены, и весь лес был охвачен огнем — ради того, чтобы создать утро среди темной ночи для проститутки, — потому что она была гостьей необыкновенного человека.

И это имена, которые делают историю. Вы никогда не встретите в ваших книгах по истории имена тех, кто скромен, тих, умиротворен.

Но Халиль Джебран прав: И лишь тот велик, кто превращает голос ветра в песню, становящуюся нежнее от любви.

Кроме любящего сердца, величия нет нигде.

И у всех вас есть любящее сердце. Просто кто-то должен рассказать вам, что нужно быть открытым, стать доступным сущему, жизни, людям, деревьям, океанам — всему, что окружает вас.

Труд — это любовь, ставшая зримой...

Всякий раз как вы творите, вы делаете свою любовь к сущему зримой. Но ваши религиозные святые приказывают вам отвергать мир.

В Индии тысячи и тысячи монахов — индусов, джайнов, мусульман, — но все они несозидательны. Они даже не занимаются живописью или поэзией. Нет, труд осуждается, а тем людям, которые осуждают жизнь и ее созидание, поклоняются.

Я спрашивал людей: «Куда вы идете?» А в Индии ходить к святому называется сэва — служение. Они будут служить святому. Святой не может трудиться, не может творить, это самая бесполезная личность — ненужное бремя несчастной страны, — и ему необходимо служить.

Я знал прежде поистине замечательного человека, Магга Бабу. Его чрезвычайно утомили эти люди, непрерывно служащие ему, ведь всему есть предел. Бывало, они не давали ему уснуть! Десять человек массировали его... он был такой простой, невинной душой, что не хотел говорить ничего. «Пускай занимаются...».

Но как-то ночью он исчез. Он обычно исчезал не по своей воле. Он был, наверное, единственным человеком, которого беспрерывно похищали. Потому что когда одно село послужило ему достаточно, какое-то другое село, воспользовавшись случаем, обязательно похищало его, а ему не хотелось ничего говорить. Если ему говорили: «Садись в рикшу», — он обязательно садился.

Много раз его находили в разных деревнях и приводили назад. Но в конце концов, он так устал...

Я был студентом университета в те дни и время от времени наведывался к нему — просто посидеть около этого молчаливого человека, ведь он обычно никогда ни с кем не разговаривал. Но я был счастлив, потому что если рядом больше никого не было, он шептал что-нибудь мне на ухо. И последнее, что он прошептал мне на ухо, было: «Слезы наворачиваются на мои глаза, потому что я не смогу увидеть тебя снова».

Я спросил: «Что случилось? Какое-нибудь указание на похищение?».

Он сказал: «Нет, я так устал от всех этих людей, которые служат мне. Я не могу заснуть, поэтому я собираюсь просто исчезнуть в горах. И я не возвращусь, потому что человечество — это не место, где можно жить молча».

Он был просветленным существом, но ни одна книга по истории никогда не упомянет о нем. История, по-видимому, одержима убийцами, власть имущими — людьми, которые сотворили всевозможные беды в мире и стали не помощью или благословением, а проклятьем.

Если возникнет новое человечество, первым делом надо будет сделать костры из всех этих исторических книг. Избавьтесь от Александра Великого, Наполеона Бонапарта, Ивана Грозного, Адольфа Гитлера, Иосифа Сталина, Бенито Муссолини, Рональда Рейгана. Пусть ваши детские умы не отравляются этими людьми!

Истории следовало бы отмечать созидателей, людей, которые — никто; но из-за того, что они никто, они превратились во флейты — полый бамбук. Дует ветер — и флейта превращает ветер в песню. Это те люди, кого любит сущее, потому что они украшают его.

Но все религии против жизни. Они говорят: «Отвергайте жизнь», — а жизнь включает труд, жизнь включает любовь, жизнь включает все. «Отвергайте жизнь, ибо ваше отвержение жизни станет после вашей смерти входом в рай». Но это всегда после смерти.

Все эти религиозные люди и политики сердиты на меня просто потому, что я говорю людям, что жизнь здесь и сейчас — не после смерти, не ждите. И жизнь — в любви, жизнь — в созидании, жизнь — в понимании своей сокровенной сущности. Ибо только так сможете вы стать постоянно переполняющимся источником красоты, любви и радости.

Кому нужна жизнь после смерти? Жизнь существует перед смертью, а если вы можете жить всей полнотой, для вас смерти нет. Это опыт всех тех, кто вошел в безмолвие. Они были свидетелями величайшего чуда: их сокровенная сущность, их сознание — вечно. Жизнь может забрать одежду, тело, но жизнь не может уничтожить вас. Но только созидатель — и созидатель от любви — превосходит смерть.

Труд — это любовь, ставшая зримой.

Если вы не можете трудиться с любовью, а трудитесь лишь с отвращением, то лучше вам оставить ваш труд, сесть у врат храма и собирать милостыню у тех, кто трудится с радостью.

Если вы не можете быть созидателем, если вы не можете любить труд, если вы не можете любить жизнь, тогда единственная возможность для вас — это просто быть нищим. Любящий — это император, созидатель — это император — без завоевания всего мира. Он пленил целую вселенную чистым, любящим созиданием. Но если вы не способны на это, то, по крайней мере, садитесь перед храмом, как нищий.

Почему же он предлагает именно храм? Потому что если храм является живым храмом, — а я подразумеваю под живым храмом такой, где мастер все еще жив, — туда будут приходить искатели, любящие, созидатели, и вы постоянно будете видеть, что они такие же человеческие существа, как и вы. Возможно, вы начнете стыдиться нищенствования. Возможно, однажды вы сможете пробудиться и войдете в храм не как нищий, но как искатель истины, как искатель любви, как обучающийся созиданию.

Если вы печете хлеб равнодушно, то хлеб ваш горек,

И он лишь наполовину утоляет голод человека.

Если вы точите из гроздий сок с недобрым чувством, то оно отравляет вино.

Если даже вы поете, как ангелы, но не любите петь, то вы не даете людским ушам услышать голоса дня и голоса ночи.

Пение беспрерывно. Птицы поют, цветы поют. Слышите вы это или нет, дело другое. Вы думаете, цветы не поют? Можете считать себя глухими! Потому что я слышал их пение, танец. Даже темной ночью тишина — это песня. Если вы не способны делать что-нибудь, то по крайней мере позвольте сущему войти в ваше существо. Оно трансформирует вас.

Я называю науку трансформации медитацией.

Просто сидя здесь, слушая птиц, вы наполняетесь вечным созиданием.

Я пробыл в этом саду семь лет, прежде чем уехать в Америку. Мои люди посадили небольшие саженцы, а сейчас это настоящие джунгли, такие прекрасные, что вам не нужно делать ничего — просто сидите тихо в тени дерева и слушайте, что деревья шепчут друг другу. Между небом и землей есть постоянное общение.

И если вы услышали этот шепот, ваше сердце начнет плясать от радости. Этот шепот станет вашей песней жизни. Этот шепот позволит вам понять Песнь Соломона.

Странно, но в Ветхом Завете, святой книге евреев — а они не приняли Новый Завет в свою святую книгу; Новый Завет посвящен Иисусу и его поучениям... Так вот, в Ветхом Завете есть только одно произведение, которое имеет какое-то духовное значение, — это Песнь Соломона. Но евреи очень боятся, что люди могут узнать об этой песне. Она не обсуждалась в их синагогах, потому что это песня жизни — не отречения, но радости. Это песня любви. Это единственная часть Ветхого Завета, которая действительно религиозна. Ветхий Завет без Песни Соломона не имеет вообще ни ценности, ни значения.

Но рабби, синагоги, ученые — все, кто интересовался Ветхим Заветом, — так или иначе стыдились, что там есть Песнь Соломона, — что с нею делать? А это единственная красота во всем Ветхом Завете, самая суть духовности.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

15. ПО ТУ СТОРОНУ РАДОСТИ И ПЕЧАЛИ.

15 ЯНВАРЯ 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом просила женщина:

«Скажи нам о Радости и Печали».

И он ответил:

«Ваша радость — это ваша печаль без маски. Тот источник, из которого доносится ваш смех, часто бывал полон вашими слезами.

А разве бывает иначе?

Чем глубже печаль проникает в ваше естество, тем большую радость вы можете вместить.

Разве чаша, что хранит ваше вино, не была обожжена в печи гончара?

И разве лютня, что утешает ваш дух, не была вырезана из дерева ножом?

Когда вы радуетесь, вглядитесь в глубину своего сердца, и увидите, что ныне вы радуетесь именно тому, что прежде печалило вас.

Когда вы печалитесь, снова вглядитесь в свое сердце, и увидите, что воистину вы плачете о том, что было вашей отрадой.

Некоторые из вас говорят: «Радость сильнее печали», — а другие говорят: «Нет, печаль сильнее».

Но я говорю вам: они нераздельны.

Вместе они приходят, и, когда одна из них сидит с вами за столом, помните, что другая спит в вашей постели. Истинно, вы как чаши весов колеблетесь между своей печалью и радостью.

Лишь когда вы пусты, вы в покое и уравновешены. Когда же хранитель сокровищ возьмет вас, чтобы взвесить свое золото и серебро, ваша радость или печаль непременно поднимется или опустится».

Халиль Джебран иногда, почти касается центра вашего существа, а иногда он совершенно упускает цель. И те, кто понимает только поэзию, не смогут отличить — когда он на залитых солнцем вершинах, а когда он, совсем как вы, во тьме долин.

Да, даже когда он с вами во тьме долин, он великий поэт. Он способен изрекать слова, которые звучат очень глубоко. Но они абсолютно пусты. Сегодняшние изречения относятся к этой категории — прекрасная поэзия, но крайне бессодержательная.

Мои комментарии на Халиля Джебрана положат начало новому типу комментариев. Есть почти одна тысяча комментариев на Шримад Бхагавад-Гиту, священное писание индусов. Все они отличаются друг от друга. То же и в случае с другими писаниями — вроде Брахмасутр Бадараяны. Их комментировали столетиями.

Но во всем мире нет ни одного комментария, обнаружившего неправильные или поверхностные изречения. Все это комментарии последователей, а последователи всегда слепы. Они считают, что все написанное в Шримад Бхагавад-Гите обязано быть правильным.

Поэтому я и говорю, что это начало нового способа комментировать. Я не следую никому. Когда я вижу истину, я готов умереть за нее. Не имеет значения, от кого она исходит — от Райдаса, башмачника или Бадараяны, великого пророка, быть может, величайшего индуиста, который нес в себе некую истину; но если я увижу, что сказанное поверхностно, я не буду скрывать это от вас. И если я увижу нечто фальшивое, я обязательно разоблачу это перед вами.

Все прежние комментарии фальшивы в некотором роде. Все считается правильным — по-видимому, действует идея: «Как может Бадараяна ошибаться?». Поэтому комментаторы старались манипулировать словами, придавать им новые значения, новые оттенки, — просто отстаивая ту идею, что Бадараяна неизменно прав.

Я не могу делать так. Я могу согласиться с каждым, если истина есть, и я буду противоречить любому в противном случае. Невзирая на древность и невзирая на почтение, я все-таки не соглашусь, так как, по-моему, вопрос не в человеке, который написал книгу. Вопрос в том, чтобы всегда быть с истиной и никогда не допускать неправды из преданности.

Халиль Джебран не может быть последовательным, ведь он великий поэт — но только поэт; он не мистик. Он не видел реальности во всей ее полноте. У него не было переживания себя, своей собственной индивидуальности.

Но он маг во всем, что касается слов. Даже в этих изречениях его магия глубока; однако смысл упускается.

Потом просила женщина: «Скажи нам о Радости и Печали». И он ответил: «Ваша радость — это ваша печаль без маски. Тот источник, из которого доносится ваш смех, часто бывал полон вашими слезами».

Красота слов, выразительность поэзии, но нет глубины смысла. Это изречение верно лишь для тех, кто крепко спит и бессознателен. Утверждение не истинно; оно просто демонстрирует вашу сонливость, вашу бессознательность.

Что касается бессознательного человека, то его радость — не что иное, как его печаль без маски, поскольку бессознательный человек живет в противоречиях. Его радость и его печаль — лишь две стороны одной медали. Его смех и его слезы внутренне не различны, они исходят из одного и того же источника...

Я вам приведу одно из самых значительных изречений Фридриха Ницше... а в этот момент хорошо вспомнить Фридриха Ницше, поскольку Халиль Джебран испытал влияние Фридриха Ницше больше, чем чье-либо еще. Фактически, он написал книгу «Пророк» под влиянием книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

В «Заратустре» Фридрих Ницше говорит: «Я смеюсь из-за страха, что если не буду смеяться, то начну плакать. Мой смех — это только способ скрыть мои слезы».

Вы замечали, что очень толстые люди кажутся всегда более улыбчивыми, счастливыми, радостными? С чего бы это? — ведь толщина не может создать радость. Истинная причина в том, что толстый человек становится все более и более безобразным, и его глаза полны слез. Он знает о своем безобразии, ему известно, что он упустил шанс быть прекрасным. Чтобы скрыть этот факт, он больше улыбается, больше смеется, кажется всегда радостным. Он может и не осознавать этого феномена, потому что чем бы ни занимались бессознательные люди, им не дано знать, почему они ведут себя так.

Просто чтобы подчеркнуть этот факт, я хотел бы напомнить вам, что у евреев — лучшие и самые замечательные шутки в мире. А это те люди, которые пострадали больше всех. Я разыскивал годами хоть одну индийскую шутку, но не преуспел в этом; все шутки заимствованы откуда-нибудь еще. Их источники не в Индии. Большинство из них приходит от евреев.

Это выглядит очень странно: раса, которая страдала так сильно почти четыре тысячи лет, подвергалась мучению всеми возможными способами, жила без родины, миллионы были убиты, зарезаны... и, тем не менее, у них самые утонченные шутки. Психологическая причина в том, что они хотят скрыть свои раны. Они хотят забыть свое несчастье, свою муку.

Я слышал рассказ одного из моих саньясинов, который был в концентрационном лагере Адольфа Гитлера в Германии. Война окончилась, он выжил просто случайно. Он рассказывал мне... — он не еврей, но когда миллионы людей сжигаются в газовых камерах, кому какое дело, кто вы? Он проживал с еврейской семьей, и его тоже схватили. Он отрицал, что он еврей, но кто мог услышать?

Он рассказывал мне: «Самый странный феномен я увидел в концентрационном лагере, где были тысячи евреев, — подавленные, униженные такими жуткими способами, каких до этого никогда не бывало. Сначала все их имущество обязательно отбиралось; даже наручные часы не позволяли оставить. Отбирали одежду. Они вынуждены были стоять голыми — мужчины, женщины и дети — в длинных очередях для медицинского обследования, стоять часами. Однако они острили и смеялись. Они шутили друг с другом».

Они знали, что пришло их время умирать. Завтрашний день никогда не был более неопределенным. Даже когда они входили в газовые камеры... а они знали, что каждый, кто вступал в те камеры, уже никогда не возвращается. Они уже видели тысячи людей, входящих в газовую камеру, и через минуты трубы газовой камеры выпускали дым. Так быстро технология убивала всех тех людей.

За пять минут перед входом в ту камеру они знали, что в последний раз видят прекрасный мир, деревья, цветы, людей, своих детей, свою жену, мать, старого отца, — и тем не менее, они шутили.

Он был озадачен. Он был не в силах понять, ведь он индус. Он приехал в Германию учиться. Совершенно случайно богатая еврейская семья проявила интерес к нему; он был гениальным человеком — и они попросили его: «Не останавливайтесь ни у кого другого. Будьте нашим гостем». Там его и схватили.

Но больше, чем газовая камера, концлагерь и всевозможные унижения, его озадачило другое: «Что же, в конце концов, за люди эти евреи? Как можно смеяться в такое время?».

Индия не имеет своих собственных шуток по определенной причине. Она никогда не страдала так, как страдали евреи. Есть еще одна причина — ее религия учит принимать страдание как наказание от Бога за злые действия в прошлом.

«Будьте терпеливы, примите это — и вы будете хорошо вознаграждены после смерти».

Но у евреев нет никакого «после смерти». Это единственная жизнь, известная им. Это единственные люди, единственные деревья, единственные солнце и луна, известные им. И они постоянно подвергались мучению.

Сначала их мучили в Египте как невольников. Моисея следует признать одним из величайших революционеров мира: он призвал их к восстанию. Это было очень трудно, ведь они уже привыкли к страданию. Вы видели все те великие пирамиды? Их создали не египтяне — да, они были созданы для египетских королей и королев, но их создали еврейские невольники.

Современная наука не в состоянии понять, как такие громадные каменные блоки — даже сегодня у нас нет таких кранов — были водружены на вершину высоко стоящей пирамиды. Как же египтяне управлялись четыре тысячи лет тому назад? Честь эта не принадлежит египтянам. Напротив, те пирамиды стоят как осуждение египетским королям и королевам. Это их могилы, но прежде чем могила для короля или королевы была готова, умирали тысячи евреев — сооружая могилу, пирамиду.

Египетские солдаты шли следом, когда евреи переносили те огромные камни на своих плечах. А ноша была такой, что многие гибли под ней, раздавленные камнем, валуном. Мертвое тело отбрасывали на обочину дороги, и другой еврей занимал место, чтобы нести камень. Даже если тысяча жизней требовалась, чтобы водрузить камень на вершину пирамиды, — колебаний не было. А по обеим сторонам египетские солдаты непрерывно били людей: «Лентяй! Не из-за тяжелого валуна ты так неповоротлив, ты просто ленив!» Многим пришлось умереть от побоев. С ними обращались гораздо хуже, чем когда-либо обращались даже с животными.

И в такие времена Моисею кое-как удалось убедить их: «Вы Богом избранные люди, и я пришел освободить вас». Я знаю, это была фикция, но она, конечно же, была необходима, ведь те евреи уже полностью лишились человеческого достоинства. Кто-нибудь должен был убедить их: «Вы — человеческие существа; и не только человеческие существа, но самые высокие человеческие существа, истинные избранники Божьи. Следуйте за мной из Египта, и я покажу вам, что Бог подготовил для вас прекрасную землю, Израиль».

Все это было чудесным вымыслом. Но это сработало, евреи ушли из Египта. Израиля не было нигде. Сорок лет они скитались по Среднему Востоку в огромной пустыне, без пищи, без воды — как нищие, спрашивая снова и снова: «Где же Израиль? И сколько еще ждать?».

Я думаю, что было так: разочарованный и усталый Моисей, в конце концов, указал им место, к которому у него хватило сил довести их, — «Вот Израиль». Там была бесплодная земля. За те сорок лет почти девяносто процентов первых людей, которые оставили Египет, умерли. Сорок лет — немалый срок. А когда вы страдаете, он становится еще дольше.

Время очень растяжимо. Когда вы счастливы, оно течет быстро: вы сидите со своим другом несколько часов, а кажется, прошли только минуты. Но когда голод, жажда, вокруг пустыня, и насколько видит человеческий глаз — никакого Эдемского Сада... не было сомнений, что этих людей ожидает гибель.

Когда Моисей добрался до места, которое он назвал Израилем, его окружали почти сплошь новые люди, которые родились в пути; был огромный разрыв. Разрыв поколений, о котором вы говорите сегодня, впервые ощутил Моисей и его люди. У тех новых людей не было понятия, кто этот парень Моисей, и не было возможности взаимопонимания.

Потому Моисею пришлось оставить землю и новое поколение под предлогом: «Я собираюсь разыскать одно из наших племен, которое сбилось с пути где-то в пустыне». Это была правда: одно племя евреев сбилось с пути и достигло Кашмира — а Кашмир больше походит на Божий сад, чем Израиль. Поэтому они и осели там, полагая, что это они уже достигли цели, а все другие сбились с пути в пустыне.

Моисей обнаружил их под самый конец своей жизни. Он умер в Кашмире. Я побывал на его могиле... потому что в Индии есть только две могилы — одна Моисея, а другая Иисуса, — на которых древнееврейские надписи. И обе могилы в одном месте, в Пахалгаме в Кашмире. Слово Пахалгам означает «деревня пастуха». Ведь Иисус обычно говорил: «Я пастух, а вы овцы. Следуйте за мной: я провожу вас к вашему истинному дому, к вашей истинной земле».

Пахалгам по-кашмирски значит «деревня пастуха». Удивительно, что Моисею и Иисусу пришлось умереть в Индии, где нет евреев. Оба были евреями. Помните, Иисус никогда не слышал слова «христианин». Он никогда не знал, что будет известен как «Иисус Христос», ведь в древнееврейском нет такого слова, как «Христос». Он обычно называл себя «мессия». Христос — это греческий перевод слова мессия. И, разумеется, его последователи стали известны как христиане. Так или иначе, Иисус родился евреем, жил евреем, умер евреем. Два великих еврея... Удивительные тайны сущего должны были прийти на землю, где не было других евреев. И это было хорошо — иначе их бы обязательно распяли.

Евреи не могли простить Моисею, что он обманул их, — несмотря на то, что этот человек освободил их от долгого-долгого рабства. Но он остановился в плохом месте, а потом сбежал. Видя, чем закончились эти сорок лет... и, естественно, он был так измучен.

Они не смогли простить также и Иисусу, ведь это во имя его было основано величайшее и богатейшее предприятие — христианство. Как же могут евреи простить? Их собственный сын основал величайшее учреждение, и оно в чужих руках.

С того времени евреи в беде. Израиль окружен сейчас мусульманами. Четырнадцатью столетиями раньше он был окружен разбойниками, единственным занятием которых было убивать и грабить, потому что земля не приносила никакого пропитания. Караваны, проходящие через пустыню, подвергались грабежам, убийствам — это было единственное занятие людей пустыни. Сначала они мучили евреев, как только могли, а потом пришли мусульмане. Мохаммед дал тем же самым кочевникам исламскую религию.

После Мохаммеда Израиль оказался в окружении. Небольшой островок в огромном океане мусульман. Они подвергались мучениям — их так терзали, что, в конце концов, прогнали с собственной земли и даже изменили название Израиля. До 1947 года он назывался Палестиной, это была мусульманская страна.

И вот самым отвратительным политикам Америки и Британии после Второй мировой войны удалось, оккупировав Палестину, возвратить евреям их землю. Евреи подумали, что это христианское великодушие, — это было не так. Истина в том... хотя никто не высказывает этого, — истина в том, что американские политики снова поставили их в ту же ситуацию, и мусульмане непрерывно будут притеснять их. Израиль не сможет существовать.

Теперь это становится проблемой престижа. Они вложили все свои деньги в Израиль, они приходят со всего мира жить на своей родной земле, а мусульмане заставляют их возвращаться: «Это не ваша страна». Американская хитрость никогда не достигала такой высоты. Таким милым способом они уговорили евреев, которые и сами просили: «Нам нужна земля, наша собственная страна». Теперь они зависят от Америки; Израиль — не суверенная страна, и никогда не сможет ею быть. Если Америка перестанет снабжать их оружием, на другой же день они будут перебиты. Так что это хорошая сделка и хорошая политика. Америка избавилась от своих собственных евреев. Это фанатичный христианский ум, но они нашли очень ловкий способ избавляться от евреев, не убивая их.

Адольф Гитлер убил шесть миллионов евреев, но он был, по крайней мере, откровенным. Америка ставит всех евреев на грядущие века в положение непрерывного пребывания в газовой камере. И в любой день Америка может решить: «Мы больше не можем разбазаривать оружие, мы помогли достаточно». А они не помогают задаром — американские евреи платят. Они — величайшие покупатели всего старого, негодного оружия, которое не нужно Америке. Его продают евреям, и те будут оставаться в постоянной нужде, и в постоянной паранойе.

И все же до сих пор они смеются лучше всех. Они продолжают находить замечательные шутки. Психология проста: все их существо наполнено слезами, и они не хотят выставлять этого перед миром. Любого предлога посмеяться им достаточно. Вот поэтому-то я и говорю, что утверждение Халиля Джебрана — поверхностно.

Это противоречие между смехом и слезами, между радостью и печалью — просто часть ума. Ум не может жить без противоречий.

Но Халиль Джебран не знает ничего за пределами ума. Время от времени у него бывают проблески сердца, но это — лишь остановка в середине пути. Это не ваша подлинная сущность. Разумеется, это лучше, чем ум, но не обманывайтесь этим, ведь это тоже часть того же самого тела, что и ум. И ваш ум, и ваше сердце умрут со смертью тела.

Найдите то, что не собирается умирать, — тогда вы будете знать, что противоречия нет. Когда улыбается Гаутама Будда, он не скрывает слезы. Фактически, если Гаутама Будда плачет, льет слезы, вы найдете в тех слезах тот же смех, ту же улыбку, то же благоухание. Они не от печали; они появляются от переполняющей радости.

Смех — это радость, и слезы — тоже радость для человека, познавшего запредельное, для человека, который просветлен.

А разве бывает иначе? Халиль Джебран спрашивает: «Это бывает единственным способом. Как еще это может быть?».

Чем глубже печаль проникает в ваше естество, тем большую радость вы можете вместить.

Это абсурд, абсолютно неверно.

Халиль Джебран всю свою жизнь прожил в Америке. Хотя он родился в Ливане, но жил в Америке. В этом одно из исторических бедствий, что только Восток знает тайну медитации; Запад не понимает ее.

Если бы Халиль Джебран был на Востоке, он бы обязательно коснулся тех же высот сознания, что и Лао-цзы или Бодхидхарма. А ведь он более ясно выражал свои мысли, чем Гаутама Будда или Махавира. Если бы он соприкоснулся со всеми теми высотами и оставался на них, он бы обязательно стал величайшим человеком на земле, потому что ни у Гаутамы Будды, ни у кого-либо другого нет такой поэзии. Но они знают истину.

Он говорит: А разве бывает иначе? Бывало!

Я говорю вам: и может быть! И это может быть с каждым, кто готов искать и исследовать. Это не вопрос поэзии. Поэзия — талант, так же как талантом является живопись или скульптура. Но знать себя — вот ваше основное право, единственное основное право, которому не в силах воспрепятствовать никакое правительство, никакая атомная энергия, никакое ядерное оружие. Они могут уничтожить вас, но им не разрушить ваше запредельное. Ваше запредельное — часть единого сущего, и здесь никогда не бывает противоречия. Слова Гаутамы Будды гласят: «Возьмите воду из океана где угодно, и вкус будет одним и тем же, всегда одним и тем же».

Из-за того, что Халилю Джебрану ничего не известно о медитации, он полагает, что чем глубже печаль проникает в ваше естество, тем большую радость вы можете вместить. Если вы не осознаете возможностей медитации, вам будет трудно не согласиться с ним. Но я не согласен в этом пункте, и не согласен совершенно. Здесь не может быть никакого компромисса или обсуждений — он ошибается. Он не знает, что в вашем существе есть место, которого нельзя достичь через углубление вашей печали, но которое достигается молчанием вашего ума, наполнением вашего сердца любовью.

Тогда только — в этой тишине, в этой наполненной любовью тишине, — распускаются цветы вечной радости, жизни, красоты. Вы достигаете реализации своего потенциала. Тогда вам не страшна Хиросима или Нагасаки, вам не страшны газовые камеры Адольфа Гитлера, вам не страшно ядерное оружие Рональда Рейгана. Потому что они могут отобрать только то, что не является вашим.

Они не могут уничтожить того, что действительно ваше. Ваше тело, ум, ваше сердце — все было дано вам вашими родителями, другими телами. То, что не дано родителями, — это ваше существо, у которого есть своя собственная история пребывания во многих телах, обладания многими умами и многими сердцами и которое будет иметь свою собственную историю. Даже если эту планету уничтожат те идиоты, которые находятся у власти, ваше существо будет на какой-то другой планете.

Во вселенной пятьдесят тысяч планет, где существует жизнь.

Человек медитации абсолютно бесстрашен.

Разве чаша, что хранит ваше вино, не была обожжена в печи гончара?

Прекрасные слова. Больно критиковать Халиля Джебрана, но я беспомощен. Вы видите заблуждение? Он говорит: Разве чаша, что хранит ваше вино, не была обожжена в печи гончара? Чаша была обожжена в печи гончара, не вы. Как же это способна печаль чаши, обжигаемой в печи гончара, создавать в вас глубину, которая сможет вместить радость?

Вы должны быть обожжены в печи гончара, не чаша. Какая здесь связь? Чашу можно разбить — вы не будете разбиты. Чашу можно выбросить — вы не будете выброшены. Вы не чаша. Странно, что вы пытаетесь достичь радости через страдание и боль чаши!

Никто не хочет идти через огонь, а медитация — это, несомненно, прохождение через огонь, потому что он должен сжечь мусор, которым заполнена ваша голова. Он должен будет очистить ваше сердце, за которое вы цепляетесь, как за сокровище. Он должен будет обнажить вас, ведь одежда, которую вы носите, не что иное, как ваша боль и страдание, тревога и мука.

В огне медитации все, что не является вашей подлинной реальностью, все заимствованное будет сожжено. Тогда то, что останется, и есть самое существенное, бессмертное: даже смерть не в силах уничтожить это. Но никто не хочет идти через огонь.

Мне вспомнилось кое-что, что полицейский комиссар должен знать. Индуистская реинкарнация Бога, - Рама, сражался против своего врага Раманы, потому что Рамана похитил его прекрасную жену Ситу и держал ее в заключении в прекрасном саду.

Он не поступал с ней дурно. Со всем подобающим уважением все ее нужды исполнялись, с ней обращались как с королевой — она была королевой. Борьба шла с Рамой, не с Ситой.

После трех лет беспрерывной войны Рама победил врага, Сита была освобождена... и вы сталкиваетесь с одной из самых безобразных сцен в индуистских писаниях. Потому что первый вопрос, заданный Рамой, — это вопрос, который будет задавать каждый самец-шовинист: «Ты чиста по-прежнему? А если ты чиста, то должна будешь пройти испытание огнем. Тебе, придется идти сквозь огонь, и если ты выйдешь живой из огня, я приму тебя. Если же ты не выйдешь живой, то нет и речи о принятии».

Но, я говорю, это одна из безобразнейших сцен в этом самом любимом индуистском писании, Рамаяне, истории Рамы, — ведь он спрашивает о чистоте Ситы; он не дает никакого доказательства своей чистоты. А это хорошо известный факт: женщине очень легко оставаться целомудренной, потому что у нее каждый месяц бывает периодическое освобождение сексуальной энергии. Однако мужчина в затруднении, он не располагает такого же рода освобождением. Его сексуальная энергия продолжает накапливаться и становится все более и более обременительной. Она должна быть высвобождена.

Если бы он был на самом деле человеком понимания... Индуисты считают его воплощением Бога. Я говорю, что, если бы он был только человеком понимания, он бы обязательно последовал за Ситой, рука об руку через огонь, чтобы предоставить ей доказательство своей чистоты.

Но это шовинистическое общество самцов, и все ваши религии - шовинистические, они созданы самцами, и там господствуют самцы. А невинная Сита даже не спрашивает: «А как же ты? Так же как я была три года вдали от тебя, ты был три года вдали от меня. Мы в одинаковом положении. Фактически, я находилась в заключении, и человек, державший меня в заключении, твой враг, — один из самых ученых людей, известных Индии.

Он даже не коснулся моего тела. Со мной обращались как с королевой. Он предоставил мне свой лучший сад, свой лучший дворец для жилья. Но ты был свободен — как насчет твоей чистоты?».

Нет, Сита не спросила этого. В этом и состоит ее скромность, ее красота и изящество. Рама опускается гораздо ниже Ситы. Она прошла через огонь, ни о чем не спрашивая.

Я говорю это с тем, чтобы полицейскому комиссару стало ясно, почему я критикую другие религии: ведь они — это также и мое прошлое; все прошлое человека — это и мое прошлое. Я имею право оглянуться и посмотреть, где человек сбился с пути; и не третьеразрядному правительственному служащему мешать мне.

И даже после испытания огнем, когда Рама возвратился с Ситой в свою столицу в Айодхью, он опять повел себя жестоко. Жена мойщика белья не вернулась ночью домой, а когда утром она пришла домой, тот заявил: «Убирайся! Я не Рама, чтобы принимать жену, которая была три года в руках врагов».

Раме доложили: «Мойщик белья критиковал тебя!» Сита дает доказательство перед тысячами очевидцев, но всего лишь критика мойщика белья... и хотя она теперь беременна, Рама оставляет ее в лесу, в общине учеников браминов. Как говорилось столетиями в этой стране, «Какую великую жертву он принес!».

Я изумлен. Это жертва, или просто жадность из-за королевства? Это жертва, или просто жажда почестей? Он трус! Он не последовал за ней ни в огонь, ни в лес. Он мог сказать: «Если люди моей столицы не доверяют мне — я отказываюсь от этого королевства, но я не могу отказаться от женщины, которая прошла испытание огнем перед тысячами очевидцев».

Ему жалко королевства, ему жалко почестей. И кто же оказался жертвой? Сита жертва. А люди говорят: «Посмотрите, какую великую жертву принес Рама».

Принести в жертву кого-нибудь другого очень легко. Если бы он пожертвовал собой, королевством, почестями, я любил бы его как одного из великих людей, великую душу. Но если мне предлагают, чтобы я, зная все факты, признал его реинкарнацией Бога, — я отказываюсь. Он даже не человеческое существо. Он — недочеловек, просто политик.

И вы говорите мне, что я не должен критиковать? Я критикую, потому что хочу очистить путь человечеству, будущему. В противном случае мы будем продолжать повторять одни и те же идиотские идеи.

Я не против кого-либо. Я попросту забочусь, чтобы нового человека не обременяло гнилое прошлое. По существу, я не критикую прошлое, моя критика — в поддержку нового человека, с целью подготовить почву для нового человечества. Никто не может помешать мне.

И разве лютня, что утешает ваш дух, не была вырезана из дерева ножом?

Потому что он не понимает и не способен заявить: «Я не знаю ответа на ваш вопрос...» Было бы гораздо замечательней, если бы Альмустафа сказал женщине: «Ответа на ваш вопрос я не знаю — вам придется поискать кого-то другого, кто сможет ответить на него». Но он старается скрыть свое неведение за прекрасной поэзией.

И разве лютня, что утешает ваш дух, не была вырезана из дерева ножом?

Лютня, вырезанная ножом, — не ваше сердце, не ваше существо. Так что если она успокаивает... — это не духовный рост. Это не утешает ваш дух, как говорит он: это утешает только вашу голову. И не благодаря ножу, не благодаря боли, через которую проходит лютня. Какое вы имеете отношение к лютням и чашам?

Меня просто изумляет, что такой человек, как Халиль Джебран, не осознает, о чем говорит, и что никто никогда не возразил ему. Ведь если Халиль Джебран не осознает, то что же говорить о людях, которые читают Халиля Джебрана по всему миру? Красота, замечательная поэзия — они загипнотизированы всем этим.

Но ничто не может загипнотизировать меня. И я не делаю никакого различия: если я увижу, что что-нибудь не так с Рамой, я непременно скажу об этом. Если я увижу, что что-нибудь не так с Иисусом, я не собираюсь просто промолчать, чтобы христиане не гневались на меня, чтобы не разрушали мои коммуны, чтобы моим саньясинам не препятствовали, чтобы меня не изводили, не мучили любым возможным способом, не наказывали без всякой вины.

И вот двери всех стран закрыты, я не могу войти. Я не прихожу с армией, но не вынуждайте меня — ведь я могу ухитриться прийти и с армией тоже, а армиям не нужны визы.

Халиль Джебран никогда не был учеником. Поэтому он не понимает многих вещей, которые может понять только ученик. Он никогда не был мастером, поэтому он не осознает полную истину. Он никогда не был мистиком, он был только великим поэтом. И я избрал его для своих комментариев, чтобы показать вам, как не обмануться прекрасными словами. Всегда смотрите вглубь, содержат ли они что-нибудь. Не беспокойтесь о сосудах — сосуды могут быть прекрасными, очень эстетичными, — а внутри? Там нет ничего, только тьма и пустота.

И Халиль Джебран — подходящая личность для выбора, потому что иногда он летит, как орел к солнцу, а иногда просто сидит в своем гнезде; вы не способны будете провести границу. И мои усилия направлены на то, чтобы заставить вас осознавать так, чтобы даже величайший поэт не смог обмануть вас, чтобы даже величайшее имя не смогло испугать вас: «Как можно сказать, что Махавира мог ошибиться, Гаутама Будда мог упустить суть?».

Когда вы радуетесь, вглядитесь в глубину своего сердца, и увидите, что ныне вы радуетесь именно тому, что прежде печалило вас.

Это слишком заурядно. Было бы хорошо, если бы он не говорил этого, это ниже его. Всем известно — когда вы теряете то, что радует вас, это приносит печаль. Что за великое открытие?

Когда вы печалитесь, снова вглядитесь в свое сердце...

Не нужно заглядывать снова и снова в сердце, это такие очевидные факты: и вы увидите, что воистину вы плачете о том, что было вашей отрадой.

Я говорю вам, никогда не заглядывайте в сердце без необходимости! Потому что это может сделаться вашей привычкой — какая-нибудь глупость, и вы начнете заглядывать в сердце. Для таких поверхностных вещей даже просто заурядного ума, отсталого ума довольно. Поэтому заглядывайте в свою отсталость, если уж вам хочется, — иначе не стоит. Эти вещи так поверхностны; но если вы чувствуете, что должны заглянуть, тогда загляните в свой отсталый ум. Оставьте сердце для тех случаев, когда ваш ум бессилен, когда даже величайший ум беспомощен. Тогда, и только тогда, заглядывайте в свое сердце.

Здесь Халиль Джебран заставляет заглядывать в свое сердце точно так же, как всякий раз, когда, нервничая, вы заглядываете к себе в карман за сигаретой, чтобы закурить, и в курении забыть проблему, тревогу и возбуждение. Люди курят из-за своего возбуждения.

Сердце — это святыня. Стучитесь в двери сердца только в те мгновения, когда ваш ум чувствует, что его возможности исчерпаны.

Но ни разу он не упоминает: «Загляните в свое существо». Он даже не осознает того, что все эти глубокие истины и секреты не содержатся в сердце. Придет момент, когда даже сердце не сможет помочь вам. Тогда у Халиля Джебрана не будет ответа для вас. Но у меня есть ответ:

В этом случае двигайтесь дальше, за пределы сердца, загляните в свое собственное существо. Только это должны быть весьма редкие случаи, они не должны сделаться привычными: то, что печалит вас, то, что радует вас...

Когда вы печалитесь, снова вглядитесь в свое сердце, и увидите, что воистину вы плачете о том, что было вашей отрадой.

Некоторые из вас говорят: «Радость сильнее печали», — а другие говорят: «Нет, печаль сильнее».

Да, в мире есть только два вида философии. Есть языческие философы, которые исчезли из мира. Они говорят: «Ешь, пей и веселись, потому что радость сильней печали. Пусть твоя жизнь будет постоянным удовольствием; женщины и вино, и нет другой истины. Не трать попусту свое время».

Но эти языческие философы исчезли, потому что все священники мира против них. Если правы они, то кому же слушать священников в храмах, в мечетях, в церквах. Зайдите в церковь и посмотрите — вас будет окружать печаль. Несчастный Иисус Христос, висящий на кресте, — конечно, вам не до танцев в храме. Это было бы совсем неуместно. Вы не сможете петь песню любви в церкви, у вас не может быть утробного хохота в церкви. Церковь — это почти кладбище. Вы сидите там как мертвые — грустные и печальные. И это считается религией!

Вот почему вы не видите ваших святых улыбающимися. Вы будете удивлены, если обнаружите вашего святого, который занимался богослужением, за игрой в карты. Вы скажете: «Боже мой, а я прежде считал этого человека великим святым».

Но я не вижу никакого противоречия. Почему не может великий святой играть в карты? Да, он будет играть в карты без жульничества, это я понимаю... Но вы не позволите вашим святым танцевать.

А я говорю вам: если святой не способен танцевать, он не значит ничего. Он просто труп, который умер давным-давно. Не ходите возле таких людей, потому что они могут быть заразными. Они могут нести множество болезней; грусть — это болезнь, скорбь — это болезнь.

Вам никогда не стать молодым, если вы не сможете смеяться, если не сможете любить, если не сможете танцевать, если не сможете петь.

Я был в городе, когда маленького мальчика, лет десяти наверное, инициировали как джайнского монаха. Сейчас джайнские монахи — самые больные люди во всем мире. Я спросил родителей ребенка: «Вы сошли с ума? Сами по-прежнему производите детей, и в то же время очень довольны и горды тем, что ваш десятилетний молодой мальчик собирается стать джайнским монахом. Неужели вы не понимаете, о чем речь? Вы отбираете у своего мальчика его юность. Из десяти лет он просто совершит квантовый скачок,| ему сразу станет семьдесят. Шестьдесят лет вы уберете из его жизни.

Он никогда не сможет любить, он никогда не сможет видеть красоту существования. Он никогда не будет молодым. Вы делаете его стариком! Все вы убийцы — и очень гордитесь этим. Из-за вашей гордости этот невинный мальчик готов, совсем не понимая, что происходит, стать монахом».

Но они разгневались на меня. Они сказали, что я должен оставить их храм. Я ответил: «Это не храм. Я собираюсь сообщить в полицию, что несколько человек убивают молодого мальчика десяти лет и их нужно остановить. Позвольте ему расти. Позвольте ему найти свое собственное небо, и если однажды он найдет что-то более прекрасное, что-то более юное, что-то более животворное, нечто такое, что принесет песню его устам и танец его ногам, тогда он будет святым».

Но люди так слепы, так до крайности слепы — они не способны увидеть простые факты жизни. Все эти религии говорят: «Нет, печаль сильнее», — потому что ваши слезы отмоют ваши преступления. Что за преступления вы совершили?

У меня была постоянная проблема с моим отцом — он обычно говорил мне: «Ты уже не ребенок. Ты должен начать ходить в храм, ты должен начать богослужение. Ты должен начать молиться». Но я говорил: «Зачем?».

Он отвечал: «Просто чтобы отмыть все свои преступления». Я говорил: «Это странно. Я не совершал никакого преступления и все же должен мыться?».

Я рассказал ему: В небольшой школе перед малыми детьми христианский священник говорил, что, если вы живете безгрешно, если вы отойдете и откажетесь от всего, что противно религии, награда ваша будет безмерной в другом мире. А потом он спросил мальчиков: «Каков же путь в царство Божье?».

Поднялся малыш и заявил: «Сначала совершить грехи». Священник возмутился: «Что? Я потратил все свое время, говоря вам: "Откажитесь от грехов!"».

«Но, — сказал мальчик, — я не совершал никакого греха. Как же я могу отказываться от чего-то, чего у меня нет? Сперва позвольте мне совершить все грехи. Пожалуйста, научите нас грешить. Когда мы нагрешим достаточно, мы откажемся от этого, и войдем в царство Божье».

Это было в последний раз. Мой отец сказал: «Я сказал все. Не изводи меня».

Я ответил: «Странно... это ты изводишь меня! Я никогда не принуждал тебя ходить в какой-нибудь храм. Я не забочусь о том, что произойдет после смерти. Я озабочен тем, что же происходит сейчас? А если ты совершил преступление, грехи, это твоя проблема. Ты должен идти в храм, ты должен молиться, но дай мне жить моей жизнью. И если я почувствую, что это неправильная жизнь, я откажусь».

Лет тридцать, сорок, должно быть, прошло после этого диалога с моим отцом, но я тем не менее не обнаружил, что жизнь — это преступление или грех. Я жил дальше, я жил глубже, я обнаружил, что люди, отказавшиеся от жизни, — несчастны, потому что царство Божье не в отказе от жизни, а в том, чтобы радоваться жизни, обнажаясь... совсем как луковица, когда вы чистите ее. Продолжайте очищать — и вы обнаружите, в конце концов, чистую пустоту в своей руке; ведь луковица — не что иное, как слой за слоем, слой за слоем — такова и жизнь. Продолжайте очищать ее. Продолжайте жить глубже, глубже и глубже, и в конце концов у вас в руках будет пустота Будды, называемая окончательной истиной. Вы уже вступили в царство Божье.

Но я говорю вам они нераздельны.

Опять он приходит к той же точке зрения — что радость и печаль неотделимы. Поэтому ни радость, ни печаль не является более сильной; они нераздельны.

И это верно для слепого, для сонного, для бессознательного. Но те, кто хоть немножечко бдительны, могут превзойти обеих. Они нераздельны — поэтому в тот миг, когда вы превосходите печаль, вы также превосходите и радость. В их трансценденции — тишина, мир, блаженство, благословение.

У Халиля Джебрана есть способность превзойти это поверхностное интеллектуальное понимание — существуют моменты, когда он поднимается над этим; однако он неизменно снова падает.

Вместе они приходят, и когда одна из них сидит с вами за столом, помните, что другая спит в вашей постели.

Он прав в отношении заурядного, спящего человечества. Но он не прав в отношении Гаутамы Будды, или в отношении Махавиры, или в отношении меня.

Истинно, вы как чаши весов, колеблетесь между своей печалью и радостью.

Лишь когда вы пусты, вы в покое и уравновешены. Когда же хранитель сокровищ возьмет вас, чтобы взвесить свое золото и серебро, ваша радость или печаль непременно поднимется или опустится.

И я говорю вам, что ум может быть уравновешен — если ваша печаль и ваша радость уравновешены, вы обнаружите себя в покое; однако не о танце я говорю и не об экстазе. Этот покой — разновидность смерти. Вы не превзошли — просто чаши весов уравновешены.

Когда же хранитель сокровищ возьмет вас, чтобы взвесить свое золото и серебро, ваша радость или печаль непременно поднимется или опустится, — а я говорю вам: это абсолютная бессмыслица. Так будет происходить, если вы в покое просто из-за равновесия — пятьдесят процентов радости, пятьдесят процентов печали. Естественно, вы ни радостны, ни печальны. Вы почувствуете некое равнодушие, тупость.

Эта тупость не духовна. Вы обнаружите таких тупых людей повсюду. Они выглядят чрезвычайно скучными. Ведь даже если они печальны, по крайней мере, что-то происходит; даже если их глаза полны слез, они подают признак жизни. Или если они радуются, улыбаются, смеются — хоть все это и поверхностно, — это лучше, чем пребывать в покое.

Всякий раз, как вы в покое, вы признали, что жизнь — не что иное, как скука. Вот почему Жан Поль Сартр говорит: «Жизнь — это скука». Он, должно быть, пришел к покою. Это не имеет ничего общего с жизнью, это имеет нечто общее с внутренним равновесием между радостью и печалью. Если вам скучно, то самое время начинать движение. Значит, вы остановились; вы больше не дышите, ваше сердце больше не бьется.

Если вы хотите оставаться поверхностными, тогда выбирайте что-нибудь — либо радость, либо печаль, ведь что бы вы ни выбирали, вы выбираете также и другое. Сегодня вы можете быть радостными, завтра вы будете печальными, так как жизнь всегда сохраняет равновесие. Но это не имеет ничего общего с духовным ростом.

Духовный рост происходит по ту сторону радости и по ту сторону печали. Другими словами, духовный рост означает движение по ту сторону всех противоречий.

Только в этом пространстве — непротиворечивом, недуальном — вы переживаете истину, бога, который скрыт внутри вас. Это очень близко. Совсем немного разума...

Но вы будете удивлены: ни одна религия не придавала значения тому факту, что у разума есть нечто общее с религией. Я бесполезно потратил свое зрение, разглядывая всевозможный хлам по всему миру, но я не нашел ни одного места ни в каком священном писании, которое гласило бы, что разум — самое важное религиозное качество. Они все говорят, что вера и преданность — самое основное качество. И то, и другое против разума.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

16. ОТ ЖИЛИЩА К ДОМУ, ОТ ДОМА К ХРАМУ.

16 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Тогда вышел вперед каменщик и просил: «Скажи нам о Жилищах».

И сказал он в ответ:

«Постройте в пустынном месте беседку из своих мысленных образов, прежде чем строить жилище в стенах города.

Ибо, как вы возвращаетесь домой в своих сумерках, так возвращается странник в вас, вечно далекий и одинокий.

Жилище ваше — это ваше увеличенное тело.

Оно растет под солнцем и спит в ночной тиши, и ему снятся сны. Разве не спит ваше жилище и не уходит оно во сне из города в рощу или на вершину холма?

Если б я мог собрать ваши жилища в свои ладони и, как сеятель, разбросать их по лесам и лугам!

Если бы долины были вашими улицами и зеленые тропы — аллеями, чтобы вы могли искать друг друга в виноградниках и приходить с ароматом земли в своих одеждах!

Но этому не настал еще срок.

В страхе своем ваши праотцы собрали вас слишком близко друг к другу. Не сразу исчезнет этот страх. Не сразу перестанут городские стены отделять очаги ваши от ваших полей».

Тогда вышел вперед каменщик и просил: «Скажи нам о Жилищах». Первое, что мне хотелось бы, чтобы вы помнили: жилище и дом — две абсолютно разные вещи. Вопрос исходит от каменщика — ему известно только строительство жилищ. Жилища мертвы. Если они не наполнены вашей любовью, вашей тишиной, вашей песней, если ваше жилище не становится отражением вашего танцующего сердца, оно остается мертвым.

Но в тот момент, когда появляется любовь, когда появляется благодарность, празднование, — жилище больше не жилище: оно становится домом. Оно живое. Оно начинает дышать. Оно наполняется всем ароматом, который вы создаете.

Есть еще один шаг — когда дом становится храмом. Но бедный каменщик не может задать эти вопросы.

Когда ваша медитативность уходит к таким глубинам, что вы начинаете чувствовать себя беременными Богом, дом становится храмом. Но миллионы людей так несчастны, они продолжают жить в жилищах. Даже преобразить жилище в дом для них кажется трудным. А из-за того, что они не могут преобразить свой дом в храм, они вынуждены создавать храмы, создавать церкви, создавать соборы как место пребывания Бога.

Но я говорю вам: ни церковь, ни храм, ни синагога не смогут стать местопребыванием Божьим, если сначала вы не станете местопребыванием божественности.

Если произойдет эта серия трансформаций — от жилища к дому, от дома к храму, — миру не понадобятся ни церкви, ни храмы, ни мечети. Люди ходят в храм — это же абсурд. Храм должен прийти в их сердце и трансформировать все место их пребывания в священное, святое, божественное место.

Говорят, когда на Моисея слишком уж наседали его последователи: «Сколько еще нужно, чтобы достичь града Божьего, божественной земли, Израиля? Почему ты не пойдешь и не спросишь самого Бога? Ведь ты рассказывал нам, что ты просто посланник, и послание не твое, а Божье. На этот раз довольно, похоже мы на неверном пути».

Тогда Моисей сказал: «Я пойду, но ни один не должен следовать за мной, потому что Бога можно встретить только в абсолютном одиночестве».

Поэтому весь караван евреев ожидал в долине, когда Моисей отправился на вершину горы Синай. Там он столкнулся с удивительным феноменом. Он не увидел Бога, но он увидел сверхъестественную вещь: зеленый куст, окруженный пламенем, — и все же зеленый. Он, должно быть, горел давным-давно, и тем не менее куст был усыпан благоухающими цветами.

Он не мог поверить своим глазам. Чтобы рассмотреть получше, он двинулся ближе к кусту. Когда он приблизился, послышался голос — он не смог увидеть, чей это был голос. А голос произнес: «Моисей! Оставь свою обувь и себя самого снаружи этого священного места. Только после этого можешь входить».

Это, может быть, и притча — скорее всего, так оно и есть, — но она содержит глубокую истину. Огонь Божий никогда не уничтожает. Он прохладен, он животворящ. И во-вторых, там, где создана такая тишина, прохлада, живительная атмосфера, место становится священным — храмом. И, разумеется, вы должны оставить свою обувь и себя самого снаружи священного места. Это показывает дорогу к цели: если вы оставляете обувь снаружи своего жилища, оно становится домом. Но если вы сможете оставить и самого себя тоже, вместе с обувью, — дом становится храмом. И тогда вы ходите по святой земле.

Меня не интересует историческая достоверность рассказанного. Меня интересует сущностная истина, которую оно содержит. Странно, что Альмустафа не делает различия между жилищем, домом и храмом. Может он, и сам не осознает.

И сказал он в ответ:

«Постройте в пустынном месте беседку из своих мысленных образов, прежде чем строить жилище в стенах города».

Вместо того чтобы заставить каменщика осознать науку трансформации, он начинает рассказывать о строительстве жилья в пустынном месте. Но это по-прежнему будут жилища, а если каждый построит свое жилище в пустынной местности, то это уже не будет пустынная местность. Вскоре там появятся рестораны, дискотеки, кинотеатры, проститутки и политики. Вся шайка, которой он опасается, живет в городе, она будет создавать город вокруг вас.

В Индии на протяжении столетий люди путешествовали к подножию Бадри Кедарнатха — Гималаи так девственны, чисты, не осквернены человеком и его дуростью. И поскольку так много людей ходит — а это опасно, тропинка узка, многие погибли или навеки потерялись, — решено было сделать дорогу.

Дорога сделана. Теперь люди не ходят к подножию, они путешествуют автобусом. На каждой остановке есть ресторан, чайные, продавцы и все, что угодно. Они уничтожили красоту. Теперь Бадри Кедарнатх уже не то священное место, что прежде. Потому что не место священно. Сердце, полное любви — настолько полное любви, что даже готово умереть, — вот что делает место священным.

Теперь садитесь в автобус, все доступные удобства ждут вас вдоль дороги... но прекрасное явление испорчено. И люди, испортившие его, полагают, что они служат Богу, поскольку теперь больше людей смогут побывать там. Сейчас Бадри Кедарнатх всегда переполнен. Это не те люди. Их единственное достоинство заключается в том, что они могут позволить себе билет на автобус; а с людьми, которые прежде ходили к подножию, прощался весь город, потому что возможность их возвращения была невелика. Тропа была опасной, высота была опасной, но они слышали некий зов и были готовы жертвовать своими жизнями ради него. Это были храбрые люди.

Тогда, в тишине и вечном спокойствии Гималайских пиков, Бадри Кедарнатх был совершенно другим явлением. То был храм. Теперь это даже не дом. Это просто жилище, окруженное всевозможными деловыми людьми, лавками. Все, что угодно, вы можете получить. Это стало базаром. Теперь только идиоты ходят туда, или туристы — что, в принципе, одно и то же. Прежде это было духовное паломничество — потому что оно было рискованным, потому что вам приходилось забыть о себе, забыть все свои страхи смерти.

Поверхностно судя, он прав: Постройте в пустынном месте беседку из своих мысленных образов, прежде чем строить жилище в стенах города.

Города сделались тюрьмами. Нации — это большие тюрьмы. Все человечество живет в заключении, не осознавая этого факта. Вы считаете Пуну местом, где люди живут? Это же тюрьма.

Совсем недавно одна газета опубликовала угрозу от того же человека, который в заговоре с полицейским комиссаром и другими. Ему не удалась первая попытка... но что же это за город? Я никогда не совершал никакого преступления в этом городе или где-нибудь еще в мире. Полиция располагает документами о моем семилетнем пребывании здесь. Усталый, я добрался сюда, а через несколько часов мне приказали оставить город в течение тридцати минут, потому что я представляю опасность для спокойствия города.

Полицейский комиссар, очевидно, думал, что точно так же, как он продолжает поступать с другими людьми, у которых нет никакого чувства собственного достоинства... Я отказался переселяться! Я хотел знать: что за преступление я совершил? Я находился здесь в течение семи лет...

Видя, что теперь он попал в беду... а я пояснил его офицерам, которые приходили, что ему придется смотреть мне в лицо на суде и объяснять, на каких это основаниях он заявляет, что я буду нарушать спокойствие города. Фактически, это он нарушает спокойствие города заговором с индуистскими шовинистическими гандас, хулиганами, преступниками. Видя, что ему придется защищать свою акцию, он немедленно приостановил ее.

Вилас Тупе, лидер опасной группировки, опять угрожает — теперь он нашел новую угрозу; но эти люди, похоже, совершенно тупы. Так и должно быть, ибо никакой шовинист — индуист, христианин или мусульманин — не может быть умным. Разумная и фанатичная позиции сосуществовать не могут.

Теперь он угрожает, что каждый саньясин, въезжающий в Индию, сперва должен будет пройти медицинское обследование на заболевание СПИДом. Почему он боится СПИДа? Он что, гомосексуалист?

Еще до его угрозы я уже знал, что если он провалится в своей первой попытке, то второй попыткой будет медицинское обследование такими же индуистскими шовинистически настроенными докторами. Если он смог найти полицейского комиссара для своей поддержки, он сможет найти и докторов для своей поддержки, у него хватит низости. Увидев эту возможность, я уже отдал распоряжение всем центрам, попросил все наши газеты и журналы по всему миру опубликовать, что кто бы ни собирался в Пуну, должен иметь при себе медицинский сертификат о том, что у него нет СПИДа, что его проба негативна.

В Пуне есть и другие учреждения, куда приезжают люди со всего мира. Угроза только моим людям — но не людям, которые учатся в институте Макса Мюллера, не людям, которые изучают йогу с Айенгаром. Вам видна глупость?

И во-вторых, мои люди совсем не заинтересованы в любви этих отвратительных мертвых людей. Не мои люди опасны городу — город опасен моим людям. И я требую, чтобы ежедневная газета «Гарун Бхарат» Маратхи взяла назад свое заявление и принесла извинения. Вы уверены, что в Пуне нет гомосексуалистов? Здесь проходили хоть какое-нибудь медицинское обследование все люди Пуны? Особенно индуистские монахи, шанкарачарьи, джайнские монахи, Ачарья Гулси и другие... а их немалое количество — более двадцати миллионов людей в стране.

Они верят в безбрачие, а безбрачие — мать гомосексуализма. И не только гомосексуализма, ведь другой человек может распространить новость, и престиж великого святого будет в опасности. Поэтому ваши так называемые святые — просто чтобы выпустить свою сексуальную энергию — опустились даже ниже гомосексуализма, к содомству. Они занимаются любовью с невинными животными. И это не ново.

В Ветхом Завете упоминается, что раньше было два города, Гоморра и Содом. И Бог стал сыт по горло их людьми, потому что Гоморра была гомосексуальной, а в Содоме люди начали заниматься любовью с животными.

Стало быть, слово «содомство» — от города Содома. Бог уничтожил оба города полностью.

Нагасаки и Хиросима — не новы. То же произошло в Гоморре и Содоме за тысячи лет до этого.

Я требую от правительства и ответственных медицинских лиц, чтобы каждый житель Пуны, взрослый он или нет — а обнаружены малые дети, новорожденные, с заболеваниями из-за того, что у матери или отца было заболевание; никто не может быть исключением, — я требую, чтобы все в этом городе были обследованы.

Но каждая страна, каждый город, каждая религия старается скрыть подобные факты. В Техасе никто никогда не слыхал о гомосексуалистах. Это наиболее отсталая часть Америки, это пустыня. Полагая, что в Техасе не будет никакой проблемы, так как там нет гомосексуалистов, техасская ассамблея приняла закон, что гомосексуализм — это преступление, и любой, кого схватят и раскроют как гомосексуалиста, должен будет провести от пяти до десяти лет в тюрьме. Но, кажется, идиотизму нет пределов, потому что тюрьмы — одно из мест, где гомосексуализм остается единственным выходом, из-за того, что вы содержите женщин и мужчин раздельно.

Но как только закон приняли, весь Техас был шокирован: целый миллион гомосексуалистов запротестовал. Они заявили: «Это наше прирожденное право. Никого не касается, что мы делаем со своей сексуальностью, а если вы настаиваете...» Теперь они сформировали организацию и все ушли в подполье. Подполье означает... Ни у кого на лице не написано, что он гомосексуалист. Это еще более опасно, ведь теперь никого из этих людей не знают как гомосексуалиста, и они будут практиковать все виды контактов с другими.

Америка неохотно объявила, сколько именно гомосексуалистов в ней есть. Каждой стране неохота, поскольку это так безобразно.

Совсем недавно я услышал, что ООН создала документальный фильм о бездомных людях, нищих. В Америке тридцать миллионов нищих, но правительство не готово согласиться с этим фактом. Было отведено небольшое место для нескольких сотен бездомных людей, предоставлено жилье, пища, одежда и некоторые виды работы. ООН включила этот эксперимент в свой документальный фильм, с тем, чтобы и другие страны увидели, что нужно что-то делать. Это делалось с благими намерениями, они не имели в виду критику Америки. Они включили этот материал, чтобы похвалить Америку, но американское правительство вынудило ООН исключить эту часть.

Даже уполномоченные ООН были удивлены. Они сказали: «Эта часть самая важная, и она делает вам честь: вы занимаетесь чем-то для тех несчастных, голодных, бесприютных людей, недостаточно одетых, спящих прямо на улицах». Но у американских политиков другая позиция. Они заявили: «То, что вы подразумеваете, хорошо, но на весь мир станет известно, что в Америке тоже есть бездомные люди». Они постоянно отрицали, что у них есть какие-либо нищие, и это абсолютный вздор.

Мой конфликт с американским правительством начался с вопроса об уличных нищих, потому что я пригласил три тысячи уличных нищих стать частью нашей коммуны. Коммуна стала международным центром; там были люди из каждой страны, и тысячи людей приходили и уходили. Увидев, что три тысячи бездомных людей попали в коммуну... А они были так счастливы! — в первый раз с ними обходились как с человеческими существами: та же любовь, та же пища, та же одежда, то же жилье со всеми удобствами, что и у саньясинов, которые пожертвовали миллионы долларов. Может быть, в первый раз их признали, что они тоже человеческие существа, не собаки с улицы.

Таково было начало конфликта между Рональдом Рейганом и мной. Какой ущерб я наносил Америке? Если три тысячи человек смогла вобрать пятитысячная коммуна, разве не может вся Америка вобрать тридцать миллионов человек?

Но настоящее беспокойство состоит в том, что все те тридцать миллионов человек почти все черные; и они испугались. Службы новостей беспрерывно прибывали в коммуну. Ежедневно их самолеты приземлялись в аэропорту коммуны. Они были удивлены, увидав три тысячи черных людей — людей, на которых они никогда не обращали никакого внимания. Но теперь им пришлось обратить внимание.

Американское правительство старалось всеми путями — как и христианская церковь — убедить тех людей: «Только ради приюта, пищи, одежды и работы, которые вы получаете, вы скоро отбросите и христианство, не подозревая этого». Опасность потери количества — вот в чем был страх христианской церкви.

И они занимаются одним и тем же повсюду в мире. В Индии кого обращают в христианство? — нищих, сирот. А мы не обращали их в другую религию — у нас нет другой религии. Я только за религиозность. Правительство испугалось, что миру станет известно об американских нищих.

Я был первым человеком во всем мире, который заговорил о СПИДе, его опасности и о том, как предотвратить его. Я первый пригласил каждого члена коммуны пройти медицинские тесты: «И если у вас СПИД, не нужно чувствовать вину, не нужно стыдиться. Мы позаботимся о вас». Мы обнаружили двоих людей, у которых был СПИД, и приготовили им самые прекрасные дома в лучшем живописном месте коммуны, совсем рядом с озером, в окружении леса. И никто не выказал неуважения к ним, никто не осудил их.

— ведь это жертвы христианских монахов, монастырей; все они нуждаются в нашем сострадании, особенно потому, что им не прожить больше шести месяцев.

Я сказал им: «Делайте все то, что вы всегда хотели делать, но все откладывали, а коммуна обеспечит все, что вам захочется, — какую угодно пищу, одежду, или все, что вам понадобится. Вам будет трудно жить в изоляции, далеко от коммуны».

Я позволил им приходить на каждую беседу, на каждую медитацию и сказал им: «Смотрите, коммуна так любит вас. Вы тоже должны быть осторожными, чтобы не заразить никакого другого человека своей болезнью».

И они были благодарны. Они сказали: «Сидеть целый день трудно. Нам тоже нужна какая-то работа, мы не хотим обременять коммуну».

Поэтому я сказал им: «Здесь столько работы. Вы можете создавать прекрасные сады вокруг своих домов».

Они создали сады, горные сады вокруг своих домов. И я сказал: «Вы не отделены от коммуны; но эта болезнь может быть опасной для ваших братьев и ваших сестер, ваших возлюбленных. Необходимо полнейшее понимание».

Вся американская пресса смеялась, когда я говорил о СПИДе. Смеялись политики, смеялись соседние американские города: «Странные люди. В целом мире ни у кого нет дела до СПИДа, почему должно быть у них?».

А мы уже построили большой лагерь, где могли разместиться три тысячи человек. Мы хотели открыть первый дом по уходу за людьми, которые страдают от СПИДа, но нам помешали. Коммуну уничтожили.

Теперь почти каждое правительство на западе делает то же самое — без упоминания имени того, кто начал. Они следуют точно тем же правилам, которые мы составили для коммуны: во время любовных актов следует быть очень осторожным, пользоваться презервативами.

Но стыдно приходить на медпункт или к доктору и говорить: «Я стараюсь предотвратить СПИД и мне нужны презервативы». У нас был свой собственный госпиталь, но все же человеческий ум есть человеческий ум; поэтому мы клали в каждом туалете целую упаковку, что могло предотвратить болезнь. И когда журналисты увидели, что в туалетах были презервативы, и вы можете запросто идти и брать их, никого не спрашивая, то они написали отрицательные статьи об этом!

Теперь то же самое делает каждый парламент в Европе, в Америке, но не с такой человечностью. Вам приходится приобретать презервативы у аптекаря и испытывать стыд.

Этот странный мир — такой слепой, такой безобразный. И вот угроза — только из-за моих саньясинов; а как же институт Макса Мюллера, куда приезжают обучаться люди со всего света? Как же университет Пуны? Как институт йоги Айенгара? Их названия не упоминаются.

Я хочу, чтобы Вилас Тупе запомнил, как следует: прежде чем вы пригласите любого саньясина для обследования по поводу СПИДа, — вы, члены вашей партии, полицейский комиссар, все полицейские офицеры — вся Пуна — должны получить негативный тест и сертификат, потому что я беспокоюсь о своих людях. Мои люди останавливаются в отелях. СПИД инфекционен не только при сексуальных связях, он может передаваться со слюной. Если чашка не продезинфицирована, не стерилизована, если сиденье в туалете не простерилизовано каждый раз после использования — можно пострадать, не будучи гомосексуальным. Есть несколько экспертов, которые считают, что вирус СПИДа может заразить вас прямо через дыхание, и если вы сидите рядом с человеком, у которого СПИД, его дыхание несет вирус, — если вы вдохнете его, то пострадаете от страшной болезни, для которой никакого медицинского лечения не существует. Врачи говорят: «Мы не видим никакой возможности найти лекарство».

СПИД — это медленная смерть в течение шести месяцев. Что делает сейчас по этому поводу индийское правительство? Только не говорите, что у нас нет никакого гомосексуализма. Вам придется доказывать это, потому что мне известны профессора-гомосексуалисты, мне известны студенты-гомосексуалисты в общежитиях. А в армии гомосексуализм — единственный способ избавиться от своего сексуального бремени.

В стране полно проституток. И вот для людей побогаче... Они не могут пойти к проституткам, чья территория отмечена красным светофором, им не положено входить туда. Так что для уважаемых людей — губернаторов, министров — возникла новая категория проституток: это девушки по вызову. Вы просто звоните ей, и она придет к вам домой. Она не записана как проститутка, она записана как «девушка по вызову», и это выглядит так, что она вроде бы и не проститутка.

Все мусульмане гомосексуальны: ведь если вы женаты на четырех женщинах, то как же те трое мужчин, которые остались без женщин? Они вынуждены быть либо гомосексуалами, либо содомистами, что еще хуже.

Все ваши так называемые святые должны быть обследованы, начиная с Сатьи Саи Бабы — его гомосексуальность подтверждена. И не обычная гомосексуальность, ведь есть книги, написанные людьми, с которыми у него были гомосексуальные связи. Так что это зафиксировано, а он не опровергал этого и не ходил в суд. Он — причуда природы, у него есть оба органа, мужские гениталии и женские. Немного тренировки, и он мог бы заняться любовью сам с собой.

Поэтому я хочу, чтобы редактор газеты «Тарун Бхарат» забрал все те слова назад и принес извинения. В противном случае скоро они окажутся в суде.

Города предельно больны. Все больше и больше населения переезжает из деревень в города, потому что в деревнях получить образование невозможно. Вы не можете там разбогатеть, не можете жить со всей той роскошью, которая есть у городских людей. Деревни пустеют, а города становятся перенаселенными.

Совет хороший: строить свой дом в пустынной местности, а не в стенах города, потому что города — это просто тюрьмы, часть большой тюрьмы, которую вы зовете нацией. И в этой стране, забавно: Пуна — часть штата, названного Махараштрой — «великая нация». Индия только нация; внутри нации есть великие нации. Никто не видит нелепости этого. Так что сначала вашей тюрьмой является город, а уж потом ваш штат.

Мохаджи Десай, когда он был главным министром Гуджарата, хотел принять резолюцию в ассамблее, чтобы я не мог приехать в Гуджарат. С одной стороны, конституция говорит, что у каждого гражданина этой страны есть свобода передвижения, он может ходить куда угодно. Он волен, выражать свои мысли абсолютно свободно. Но не тут-то было — на самом деле все по-другому.

Мне тоже хотелось бы, чтобы вы покинули все тюрьмы. Но просто уйти в пустынное место — это не способ выйти из тюрем, потому что если девятьсот миллионов человек в этой стране переберутся в пустынное место, то пустынное место будет уничтожено. Города вы уже уничтожали. Девятьсот миллионов людей, которые переселятся в горы и леса, должны будут строить жилье. И начнут расти города, так как у вас есть нужды, которые могут быть удовлетворены только другими. Вы не в состоянии делать все; вам понадобится доктор, вам понадобится зубной врач, вам понадобится одежда. Вам понадобится тысяча и одна вещь, и вокруг вас начнет расти город. Вам понадобятся дороги, и по тем дорогам поедут автобусы и автомобили.

Только самые богатые могут позволить себе строить дом в пустынной местности, ведь это обходится дорого. Скоро им понадобятся вертолетные площадки, аэропорты и вся бессмыслица будет здесь. Всего оставшегося недостаточно, мы уничтожили природу безжалостно. Оставьте то, что осталось. Время от времени вы можете выезжать, но жить вам придется в городах.

Но городу не обязательно быть тюрьмой. Кто такой полицейский комиссар — приказывать мне покинуть город за тридцать минут? Я заключенный? Он тюремщик этого города?

Совет, данный Халилем Джебраном, неосуществим. Вот что я говорю людям, живущим где бы то ни было: нужно больше осознавать свободу, нужно быть готовым бороться за свободу. Даже одному дюйму своего существа нельзя позволять быть в рабстве.

Не нужно штатов, не нужно наций. Все это исчезнет с земли, и вся земля будет принадлежать людям... а свобода передвижения где угодно на земле станет нашим правом по рождению. Это единственный способ уничтожить незримое рабство и незримую стену вашей тюрьмы.

Ибо, как вы возвращаетесь домой в своих сумерках, так возвращается и странник в вас, вечно далекий и одинокий.

Человек в основе своей странник. Те дни, наверное, были суровы, но безмерно прекрасны... Перед началом цивилизации человеку приходилось быть странником, потому что он охотился. Города возникли из-за возделывания земли. Вы должны заботиться о своих полях и фруктовых садах, вы должны оставаться на одном месте. Но в дни охоты животные убегали отовсюду, где они встречали людей, и людям приходилось следовать за ними.

Тот странник есть до сих пор в вашем существе. Он сократился до туриста. Туризм безобразен — со своими солнечными очками, камерами, висящими на плечах, они не видят ничего. Они просто фотографируют, а дома они сделают замечательный альбом, и тогда увидят, как выглядит Тадж Махал.

Но в самом человеческом духе существует стремление исследовать новые пространства. Это стремление не должно быть унижено до безобразного туризма. Это стремление можно преобразовать из хождения смотреть Тадж Махал, пирамиды и соборы Европы: тот же самый странник может обратиться внутрь. И в этом вся тайна медитации.

Как только ваш странник начинает новое путешествие в ваше внутреннее... И помните: это не малое место, оно так же велико и обширно, как и вселенная снаружи, потому что наружное и внутреннее должны быть уравновешены. Сущее пребывает в непрерывном равновесии. В вашем небольшом теле есть измерение сознания, которое так же огромно, как целая вселенная. Каждый человек несет вселенную внутри себя.

В тот миг, когда странник поворачивает внутрь, ваше блуждание становится духовным поиском. И я безмерно счастлив, что вы не можете взять свои камеры, свои очки и все туристское снаряжение внутрь.

Вам придется идти одинокими, обнаженными, без своих чемоданчиков.

А внутри вас находится ваша настоящая свобода, ибо вашего сознания не может коснуться никто другой. Вы — единственный мастер вашего существа.

Жилище ваше — это ваше увеличенное тело.

Это обычное утверждение, но с некоторым смыслом. Думали вы когда-либо о том, как вы обращаетесь, поступаете со своим жилищем? Осматривая ваше жилище, я могу многое сказать о вас; мне совсем не нужно знать вас. Если вы в замешательстве, ваше жилище будет в беспорядке. Если у вас нет никакого чувства эстетики, ваше жилище покажет это. Так что это правильно: Жилище ваше — это ваше увеличенное тело. Не поступайте дурно со своим жилищем.

Оно растет под солнцем и спит в ночной тиши, и ему снятся сны. Разве не спит ваше жилище и не уходит оно во сне из города в рощу или на вершину холма?

Это поэзия, но символическая, метафизическая. Ваш дом так же хочет быть прекрасным, как и ваше тело хочет быть прекрасным. Ваш дом тоже хочет быть молодым и свежим. Точно как ваше тело желает юности, ваш дом тоже хочет оставаться молодым, не хочет умирать. Ваш дом должен представлять вас, ваши грезы, ваши стремления, состояние вашего существа.

Вы думаете, что если пройдете мимо дома Гаутамы Будды, то увидите такой же дом, как и любой другой? Нет, у него будет аромат Гаутамы Будды.

Я был совсем юным, наверное, лет двенадцати, когда очень странный человек посетил наш дом. Мой отец привел его, потому что тот был ученым — и не только ученым, у него были собственные уникальные переживания. Может быть, он и не был просветленным — этого я не могу припомнить точно. Я не могу даже вспомнить его лица. Я только знаю, что это был суфий, мусульманский мистик, а мой отец прислушивался к нему в надежде, что тот что-то сделает, что-то посоветует, убедит меня в чем-то — так все беспокоились обо мне. Хоть я и жил в их доме, все они чувствовали, что я чужак. И они не ошибались.

Бывало, я сидел тихо, а моя мать подходила и спрашивала меня: «Ты никого не видел? Мне нужны овощи». Я был рядом, но она знала, что посылать меня за овощами — очень неразумная затея. Раз или два они попытались, а потом оставили это.

В конце концов, мое присутствие стали воспринимать так, будто никого нет. Я смеялся надо всем этим — ей нужны овощи, а в доме никого. Я сказал ей: «Ты дала мне мое точное описание. Я никто. Ты права, в доме нет никого. Если я увижу кого-нибудь, то сообщу тебе».

Меня послали однажды купить бананов. Я еще никогда не покупал бананы, поэтому я спросил у лавочника — и весь город вскоре узнал, что «это не наш мальчик». Это был хороший шанс надуть меня, потому что я всегда доверял. Я спросил его: «У вас много разных сортов бананов; какой лучший?».

И он показал мне худший сорт, гнилые бананы, а запросил почти двойную цену лучших бананов. Я отдал ему деньги и забрал всю партию. Это было отвратительно.

Я сказал: «Странно, что лучшие бананы так отвратительны. Я не могу перенести их запах». Кое-как я добежал и отдал их своей матери: «Я нашел лучшие бананы и, конечно, заплатил двойную цену».

Она посмотрела на бананы, стукнула себя по лбу и приказала мне: «Убери их, не то провоняется весь дом!».

«Но это ведь лучшие бананы», — сказал я.

Она сказала: «Сделай еще одну вещь, и я больше никогда ни о чем не буду просить тебя». Прежде там жила старая нищенка, прямо под деревом. — «Ступай и отдай все это ей».

Я отнес все те бананы старухе, и, увидя это гнилье, она сказала: «Выбрось их! Возможно, я и нищая, но это еще не значит, что ты можешь давать мне всякое гнилье. Я — человек».

Я сказал: «Боже мой, кому же я отдам их?».

Она ответила: «Это меня не касается. Только уходи прочь, потому что вонь слишком сильная».

И мне пришлось выбросить их в реку.

Мой отец привел этого суфийского мистика, думая, что тот сможет помочь. И мой отец был озадачен, моя семья была озадачена — тем, что сделал этот человек... Они отвели для меня отдельную комнату, чтобы я не вызывал у них постоянную досаду. Потому что просто сидеть, ничего не делая, было достаточно для их раздражения: они все работают, каждый занят, а я с закрытыми глазами медитирую.

Поэтому они отдали мне отдельную комнату с отдельным входом в нее. Суфий пришел с моим отцом и стал ходить по комнате, обнюхивая стены у этого угла, у того угла... Мой отец сказал: «Боже мой, я привел его вернуть тебя к здравому смыслу, а он сам, похоже, в последней стадии».

Моя комната была совершенно пустой. Я всегда любил пустоту, ведь только пустота может быть абсолютно чистой. Все, что вы накапливаете у себя в комнате, рано или поздно становится ненужным хламом. Поэтому в моей комнате не было ничего.

Мой отец посмотрел на него, посмотрел на меня и сказал: «Я приглашал его, поэтому я должен видеть, что он делает».

Потом он подошел и принялся обнюхивать меня. Теперь это было уже слишком. Мой отец сказал: «Я уже объяснил вам, что мой мальчик немного эксцентричен, а вы укрепляете его эксцентричность!».

«Нет, — сказал он, — я чувствую запах комнаты и его запах. Это запах безмолвия, аромат безмолвия. Вы благословенны, имея такого сына. Мне пришлось обнюхать все, чтобы узнать, связан ли этот аромат с его присутствием. Он связан с его присутствием, эта комната наполнена его присутствием. Не нужно беспокоить его».

И он попросил у меня прощения, сказав:

«Прости меня; я помешал, войдя в твою комнату».

Мой отец вывел его, а потом возвратился и сказал: «Прежде я считал, что только ты ненормальный. Есть даже более ненормальные люди — обнюхивающие комнату!».

Но я сказал ему: «Твой дом — это твое продолжение; неуловимым образом он представляет тебя. А человек, которого ты привел, определенно великое человеческое существо, человек интуиции и понимания».

Если б я мог собрать ваши жилища в свои ладони и, как сеятель, разбросать их по лесам и лугам! Если бы долины были вашими улицами и зеленые тропы — аллеями, чтобы вы могли искать друг друга в виноградниках и приходить с ароматом земли в своих одеждах!

Но этому не настал еще срок.

Он великий поэт и мечтатель — вот такой должна быть земля. Но вместо этого в столь высоком темпе растет население, что мы должны погибнуть, поскольку придется рубить все больше и больше деревьев, создавая пространство для людей. Вам придется уничтожать все больше и больше растительности.

Прежде эксперты полагали, что к концу этого столетия в Индии может быть один миллиард человек. Сейчас они изменили свое мнение, так как темпы роста не соответствуют их расчетам. Чем беднее страна, тем больше демографический взрыв. Теперь они добавили еще почти полстолько: один миллиард и четыреста миллионов человек будут жить в этой стране к концу нашего столетия.

Во время Будды было только двадцать миллионов человек на всей земле. Возможно, это предел, когда его мечта может исполниться: Если б я мог собрать ваши жилища в свои ладони и, как сеятель, разбросать их по лесам и лугам!

Но Халиль Джебран никогда и никак не пробовал воплощать свои мечты. Я попробовал — и обжег себе пальцы. А что же правительства? Они не позволят вам сделать эту землю более прекрасной, более любящей, чтобы на ней было больше цветов, больше зелени, больше птиц, больше диких животных, не опасающихся, что вы убьете их. Правительства продолжают лгать обо всем. Они продолжают творить все виды преступлений против человечества.

Этим утром мне сообщили, что Рональд Рейган был в тайном сговоре с Аятоллой Хомейни, — Аятолла Хомейни задержал людей из американского посольства, не позволяя им возвратиться в Америку, и поэтому Рональд Рейган подписал секретное соглашение с ним: «Вы освобождаете американцев, а мы дадим вам столько оружия, сколько пожелаете».

И это продолжалось почти два года. Хомейни такой же подлый, как и Рональд Рейган. Он не будет освобождать всех заложников. Он освобождает несколько человек через шесть месяцев и получает партию оружия. Разумеется, он отдает деньги, но эти деньги тоже не принадлежат ему, они принадлежат бывшему шаху Ирана.

И что же делает Рональд Рейган? Тайком от американцев он отправляет на эти деньги еще больше вооружения террористам, которые стараются уничтожить небольшую страну, Никарагуа. Поэтому не нужно спрашивать ни с какого Сената — в течение двух лет он был в состоянии хранить этот секрет.

На миллионы долларов вооружение отправлялось террористам — разрушать несчастную страну, которая хочет жить своей жизнью, по своему собственному выбору. Это совсем не дело Рональда Рейгана.

Недавно это вышло наружу, и Рональд Рейган отрицает, что здесь имел место какой-либо сговор. Главу Си-Ай-Эй, который был посредником между Аятоллой Хомейни и Рональдом Рейганом, вызывали в Сенат для дачи показаний — и прямо по дороге он потерял сознание. Он хорошо знает, что если расскажет истину, то будет еще один Уотергейт; они уже назвали его «Ирангейт». Рональд Рейган пропадет, а с ним и глава Си-Ай-Эй пропадет; лучше притвориться, что потерял сознание.

Но сколько же он может оставаться без сознания? И вот дело открылось, скоро станут известными многие доказательства, потому что весь Белый Дом знал об этом в течение двух лет, но молчал.

Порой думаешь, что все политики должны быть за решеткой. Правительства могут состоять из простых людей — поэтов, художников, мистиков, танцоров, творческих людей — не преступников.

То, что говорит Альмустафа, замечательно. Но он знает: этому не настал еще срок. А человек все надеется и надеется, в течение миллионов лет, что однажды все мечты осуществятся. Прекрасная мечта:

Если бы долины были вашими улицами и зеленые тропы — аллеями, чтобы вы могли искать друг друга в виноградниках и приходить с ароматом земли в своих одеждах!

Прекрасная мечта — и простая мечта, — но человек кажется почти бессильным. Он остается игрушкой в руках преступников.

В страхе своем ваши праотцы собрали вас слишком близко друг к другу.

Это верно, города и толпы рождены страхом. В одиночестве вы начинаете бояться. В толпе более уютно, страха нет: столько людей вокруг вас. Только запомните — все в толпе по той же причине. Трус не становится меньшим трусом в толпе из тысячи трусов. Да, он может чувствовать, что с ним тысяча человек, но это ничего не меняет в его внутреннем мире.

Не сразу исчезнет этот страх. Не сразу перестанут городские стены отделять очаги ваши от ваших полей.

Просто слова мечтателя, ведь мы слышим такие же обещания постоянно... Не сразу исчезнет этот страх. Когда же? Есть какой-нибудь предел? Это утешает людей, но не преображает их. Страх не исчезнет сам собой.

Не успокаивайтесь. Вам придется подняться над страхом, он не оставит вас просто потому, что есть надежда.

Разве миллионы лет, которые прошли, не достаточно доказывают то, что я говорю? Ничего не меняется в человеке по той простой причине, что вы продолжаете надеяться. Надежда — не что иное, как опиум, наркотик, еще вреднее любого наркотика, так как она сохраняет ваше страдание, ведь «завтра все будет в порядке».

«Скоро...» Но это завтра никогда не приходит, и «скоро» продолжает растягиваться на миллионы лет.

Халиль Джебран никогда не конфликтовал по поводу прав на имущество, потому что он никогда не пытался реализовать какую-нибудь мечту. Тем, у кого власть, не страшны ваши надежды. На самом деле они хотят, чтобы вы продолжали надеяться.

Все правительства мира и все религии мира против меня просто потому, что я старался воплотить мечту — это непростительно. Я совершил великое преступление из-за того, что дал людям вкус реальности — не просто дозу опиума для продолжения их мечтаний.

Прямо перед моим домом когда-то жил старый парикмахер. Это был опиумный наркоман, самый замечательный человек. Я очень любил его, и он любил меня очень сильно. Хоть он и был в возрасте моего дедушки — это мой дедушка познакомил меня с ним, — но постоянно находился под влиянием опиума.

Он был бедным человеком, потому что никто не шел к нему, разве что очень редко какой-нибудь чужак, посторонний мог зайти в его салон. И не их вина...

Бывало, я просиживал с ним часами, так как он часто рассказывал замечательные вещи. Однажды он сказал мне: «Я слыхал, собираются запретить опиум и все другие наркотики. Если такое случится, все опиумные наркоманы должны создать политическую партию и бороться на выборах».

Я заметил: «У тебя хорошая идея, но опиумным наркоманам создать политическую партию и бороться на выборах будет трудновато».

Он сказал: «Я тоже считаю, что это будет трудновато, ведь даже незначительные вещи затруднительны. Люди приходят сюда и говорят: «Побрей мне бороду», — а я брею им головы! Но когда они останавливают меня, половина их головы уже побрита, и они сильно сердятся».

— Что же ты делаешь тогда? — спросил я.

— Я говорю им: «Ничего страшного. Можете заплатить мне только половину, в чем проблема? Или, если вы слишком возмущены, не платите совсем». Кто же уйдет...

В то время панков не было, иначе бедный парикмахер был бы одним из лучших мастеров по панкам.

Время от времени он спрашивал меня: «Ты что же это? Все сидишь здесь, часами растрачивая мое время, — и без дела. Может, мне побрить твою голову? Бесплатно, просто по дружбе».

Я отвечал: «Я не прихожу сюда для дела. Я прихожу сюда послушать тебя — что тебе принес опиум».

Он сказал: «Он принес многое. Прошлой ночью я услышал, как кто-то доит мою корову. Я взял фонарь — это было очень трудно, потому что ночью я принимаю хорошую дозу, — и прошелся вокруг коровы, но там никого не было. Однако звук продолжался по-прежнему.

Потом я обнаружил человека, который мочился на улице. Чтобы выяснить, кто это, я снова пошел с фонарем — вокруг него. Он спросил: «Что ты делаешь?» Я сказал: «Я пытаюсь разузнать, кто это доит мою корову».

Тот сказал: "О боже, я не дою твою корову!"».

— Так что, — заключил он, — опиум много значит для меня.

Однажды он шепнул мне на ухо: «Хочешь немного опиума?».

Я сказал: «Хватит одного тебя! Довольно тебя одного на всю деревню».

Но то был человек необъятной любви. Он был очень беден. Мой отец стал замечать, что я постоянно там, и он сказал: «С ним уже и так проблема. Если он начнет принимать опиум, то нам конец!».

Той ночью он подошел к моей кровати и сказал:

«Нехорошо сидеть с тем идиотом, опиумным наркоманом, и тратить свое время».

Я сказал: «Это не трата моего времени. Я научился от него намного большему, чем от кого-нибудь еще».

Он спросил: «Ты тоже начал принимать опиум?».

Я сказал: «Еще нет».

Он сказал: «Что ты подразумеваешь под «еще нет»?».

Я ответил: «Кто знает о будущем? Но одно я могу сказать — я не могу обещать — одно могу сказать: я уже испил божественное. Мне не нужен никакой другой опиум или какой-нибудь иной наркотик, так что не беспокойся».

Он сказал: «Ты не предложишь тому человеку остановиться?».

Я сказал: «Он уже и так в бедности и страдании. Опиум — единственное, что дает ему мечтать, и он забывает обо всех своих проблемах. Будет слишком тяжело, если он перестанет принимать опиум».

Это и есть ситуация всего человечества. Вы все продолжаете надеяться — из-за того, что не можете справиться, не можете встретиться с безобразной действительностью, которая окружает вас.

Если вы оставите свои надежды, будет великая революция: рождение нового человечества.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

17. БЕЗГРАНИЧНОЕ ВНУТРИ ВАС.

16 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Скажите мне, люди Орфалеса, что у вас в этих жилищах? стережете вы за запертыми дверями?

Есть ли у вас мир, безмятежное стремление — свидетельство вашей силы?

Есть ли у вас воспоминания — мерцающие своды, что соединяют вершины ума? Есть ли у вас красота, уводящая сердце от вещей из дерева и камня к святой горе? Скажите мне, есть ли это в ваших жилищах?

Или у вас есть лишь комфорт и жажда комфорта — то потаенное, что входит в дом как гость, становится хозяином, а затем и властелином?

Да, оно становится укротителем, крючьями и плетью делает марионеток из ваших пылких желаний.

Хотя руки его нежны, как шелк, сердце его — из железа. Оно убаюкивает вас лишь для того, чтобы стоять у вашей постели и глумиться над достоинством плоти. Оно высмеивает ваши глубокие чувства и укладывает их в мягкие листья, как хрупкие сосуды.

Истинно, жажда комфорта убивает страсть души, а потом участвует, ухмыляясь, в погребальном шествии.

Но вы, дети пространства, вы, беспокойные даже в покое, вас не заманить в ловушку и не укротить. Не якорем, а мачтой пусть будет ваше, жилище.

Не блестящей пленкой, что покрывает рану, пусть будет оно, а веком, что защищает глаз. Вы не сложите крылья, чтобы пройти в дверь, не склоните голову, чтобы не удариться о стропила, и не будете сдерживать дыхание из страха, что стены потрескаются и рухнут,

Вы не станете жить в гробницах, возведенных мертвыми для живых. И каким бы великолепным и величественным ни было ваше жилище, ему не удержать вашей тайны и не скрыть вашего стремления.

Ибо то, что в вас безгранично, пребывает в небесной обители, врата которой — утренний туман, а окна — песни и безмолвия ночи.

Это один из самых досадных примеров того, что такой человек, как Халиль Джебран, не избавился от своего христианского воспитания. Не смог он освободиться и от западного невежества об истинном доме человеческой души. Он продолжает говорить о жилищах — как будто он никогда не слышал слова «дом». А если ваше жилище не преображено в дом, вы не можете достичь дверей храма божественного.

Жилище — это самая поверхностная вещь в вашей жизни.

Дом касается вашего сердца.

Но вы никогда не будете полностью удовлетворены, если ваш дом не станет храмом Бога.

Это огромная трагедия — великий мыслитель, великий философ и один из величайших поэтов, ходивших когда-либо по земле, — в то же время несчастен как никто другой, потому что ему неизвестно то вечное, высшее, что живет в человеке.

Альмустафа продолжает и говорит:

Скажите мне, люди Орфалеса, что у вас в этих жилищах? Ни у кого не может быть ничего в жилищах. Ваши дома, если они остаются жилищами, будут вашими могилами — и ничем иным. Да, они дают вам определенную уверенность, безопасность... но они отбирают взамен столь многое и оставляют вас такими же бездушными, как и сами.

Есть древняя легенда.

Один король завоевал много царств и, естественно, нажил множество врагов; он убил стольких людей, что постепенно сам начал опасаться, как бы то же самое не произошло и с ним: его могли убить. Чтобы защитить себя, он создал замечательный дворец без окон — только одна дверь. Дворец был прекрасен — вырезан из лучшего мрамора.

Он был так подозрителен и напуган смертью, что его не удовлетворял один часовой — он установил семерых часовых на воротах в определенном порядке. Первого часового должен был охранять второй часовой, второго часового должен был охранять третий часовой... Он наставил их в полной уверенности, что никакому убийце не под силу будет войти во дворец.

Один из его друзей, тоже великий король, прослышал о его замечательном дворце с такой безупречной охраной. Он отправился посмотреть дворец, и владелец дворца был чрезвычайно счастлив встретиться с другом. Он проводил его внутрь и показал ему все — весь дворец был произведением искусства. И система караула была его изобретением — никогда прежде не.

Делалось такого. Один часовой, караулящий еще одного... Это была семикратная мера безопасности.

Король-гость был очень доволен, он сказал: «Я собираюсь сделать такой же дворец для себя». Так он сказал, когда они вышли из дворца и стояли в прекрасном саду, окружавшем его. Снаружи садовых ворот сидел нищий — он рассмеялся.

Владелец дворца был явно оскорблен, он спросил нищего: «Что означает твой смех? Если не сможешь объяснить этого, лишишься своей головы сейчас же».

Нищий сказал: «В этом нет нужды; когда-то я тоже был великим королем — более великим, чем ты. Мое королевство было более обширным, чем оба ваших королевства. Но в поисках безопасности я бежал, отрекся от тех дворцов, стражи. Став нищим, я совершенно успокоился — никто даже не замечает меня. Кому нужно тратить пулю на бедного нищего? Все мы втроем в одной и той же лодке: у вас своя идея безопасности, у меня своя идея безопасности — и я уверяю вас, что в вашей идее есть брешь».

Оба короля не могли поверить, что этот нищий был великим королем, более великим, чем они сами. Они попросили его: «Тогда, пожалуйста, покажи нам, что это за брешь».

Тот сказал: «У вас может быть дворец, который охраняют семьсот часовых, но тем не менее там есть дверь, и смерть может войти через эту дверь в любой миг. Если вы действительно хотите быть в абсолютной безопасности, зайдите во дворец и прикажите своим каменщикам и скульпторам замуровать дверь. Тогда вы будете совершенно уверены, что даже смерть не войдет к вам.

Оба короля сказали: «Ты что же это предлагаешь? Не нужно будет никакой смерти — мы и так будем мертвыми! Эти прекрасные дворцы станут гробницами. Если там нет ни одной двери, тогда какая разница между могилой и дворцом?».

Нищий сказал: «Вы, похоже, разумны. Теперь я могу рассказать вам, почему я смеялся, и вы сможете понять. Когда вы закрыли все двери и все окна, — столько же и жизни ушло от вас. Совсем немного жизни осталось, потому что одна дверь открыта. И вы согласились со мной, что если эту дверь закрыть, то дом сделается могилой. На 99,9 процента он уже стал могилой, остальное — это просто вопрос о 0,1 процента. Вы не живете, вы страдаете от кошмара.

Если вы действительно хотите безопасности, можете присоединиться ко мне. Когда я был королем, вся моя жизнь была паранойей и ничем больше. С тех пор как я стал нищим, моя жизнь абсолютно свободна. Я не владею ничем, я — никто, кому нужно убивать меня? Зачем?».

Легенда многозначительна, потому что Альмустафа спрашивает людей Орфалеса:

Что стережете вы за запертыми дверями?

Вы думали когда-либо о том, чего вы боитесь лишиться? У вас нет ничего. Под своей одеждой каждый так же гол, каким родился, так же гол, каким будет умирать. Чего вы боитесь? Что вы стережете?

Есть ли у вас мир, безмятежное стремление — свидетельство вашей силы? Есть ли у вас воспоминания — мерцающие... из прошлого... своды, что соединяют вершины ума?

Вот почему я говорю, что Халиль Джебран не смог избавиться от своего христианского воспитания, ведь он говорит о вершинах ума. Уму не известны вершины. Он знает только самые темные из возможных долин.

Ум абсолютно не осознает красоты, тишины, спокойствия, радости. Все, что он знает, — не что иное, как сумасшествие.

Один из великих еврейских философов, Джошуа Лирман, написал книгу «Спокойствие ума», и я не думаю, что заглавие вызовет у кого-то возражение. Ее продавали по всему миру, на многих языках, во многих изданиях. Но когда она попала в мои руки, я написал письмо Джошуа Лирману, возвращая книгу со словами: «Я не могу начать читать книгу, потому что ваше заглавие по существу показывает, что книга написана человеком, который не знает ничего за пределами ума».

Спокойствие ума... на самом деле спокойствие там, где ума нет. Следовательно, спокойствие ума невозможно. Ум и есть проблема. Ум есть ваше беспокойство, ум есть ваша мука.

Да, у вас может быть нормальное сумасшествие. Этого никто не заметит, потому что почти все относятся к той же самой категории. Просто не переходите границу нормального безумия. В тот момент, когда вы переходите границу, вас объявляют сумасшедшим.

Различие между безумцем и теми, кто не безумен, — только в степенях, но не в качестве. А разница в степенях немного стоит. Вы всегда на пограничной линии, что-либо незначительное может вытолкнуть вас за пределы нормального. Ваши дела не оправдывают надежд, вы — банкрот, ваша жена бежит с кем-то другим. А глупость ума такова... годами вы надеялись: «Если бы эта женщина, которая истязает меня, как-нибудь умерла...» Но теперь она сбежала с кем-то другим — и вы несчастны!

Думаете, это нормально? Вам надо радоваться! Вы должны праздновать и молиться за бедного парня, который теперь в руках у вашей жены. Здравомыслящая личность сделает именно так.

Я слышал, как один человек зашел на почту и со слезами на глазах просил начальника отделения: «Пожалуйста, запишите — я сообщаю, что моей жены нет уже семь дней».

Начальник почты сказал: «Очень сочувствую, но прошу прощения, я не в силах помочь вам. Это почта, а не полицейское отделение. Полиция как раз на противоположной стороне улицы».

Человек сказал: «Я не могу пойти туда!».

Начальник почты удивился: «Странно — вы сообщаете о преступлении на почте и не можете пройти всего несколько ярдов и сообщить о нем полиции?».

Тот ответил: «Дело в том, что она уже убегала однажды перед этим, и по глупости я тут же заявил в полицию, а они нашли ее на другой день. На этот раз я подождал семь дней. Даже если полиция и узнает об этом сама, без моего заявления, то моя жена тем временем уйдет гораздо дальше. Но мои соседи беспокоят меня вот уже семь дней, говоря: «Как ты можешь сидеть здесь, весело играя на своей флейте? Мы никогда не слышали твоей флейты раньше — ты что, с ума спятил? Веди себя нормально, не распускайся! Ступай и заяви об этом».

Утомившись от этих идиотов, я пришел заявить. Просто напишите, пожалуйста, любую ерундовую бумажку для мусорной корзины, чтобы мои соседи перестали беспокоить меня. Я никогда еще не наслаждался жизнью. Эти семь дней были благословением свыше — нет тревоги, нет проблем...».

Если у вас нет жены, то очень трудно тревожиться и иметь проблемы. Если у вас нет мужа, то откуда же вам набрать проблем и забот?

И это называется «нормальные» люди.

Я написал Джошуа Лирману: «Вы просто ничего не понимаете. «Спокойствие» и «ум» не могут сосуществовать. Спокойствие трансцендентно уму. Можете выбирать: либо ум, либо спокойствие, но у вас не может быть и то, и другое».

Этот трус не ответил на мое заказное письмо! Альмустафа спрашивает: «Есть ли у вас мир?».

Мир не что-то такое, что вы можете пойти и купить на базаре. Мир — это нечто, что вы должны заслужить, пребывая свидетелем ума.

Миг остановки ума — это мир, спокойствие, которое выше понимания, потому что некому понимать это. Того старины ума, который всегда старался все понять, больше нет.

...безмятежное стремление — свидетельство вашей силы? По-прежнему тяготение к силе. Спокойствие — не сила. Спокойствие — это простота, это скромность.

Разве розы в саду могущественны? Они прекрасны, но не могущественны — шипы могущественны, хоть они и не прекрасны. Просто порыв ветра — и все ваши розы пропадут; их лепестки осыплются на землю и исчезнут в первоначальном источнике — в той сущности, которая сотворила их, — они возвращаются к своему источнику. Видели вы более скромный — и все же прекрасный — феномен, чем цветок розы?

Вы хотите стать цветком розы или пулеметом?

Вы хотите стать медитирующим или полицейским комиссаром?

У полицейского комиссара есть сила; какая сила у медитирующего?

Есть ли у вас воспоминания?.. Альмустафа показывает свое полное невежество, потому что все воспоминания — это часть вашего ума, вашей системы памяти, которая представляет собой механизм. Компьютер гораздо лучше владеет всеми видами памяти.

...мерцающие своды, что соединяют вершины ума?

Никто и никогда не высказывал такую нелепость — мерцающие своды, что соединяют вершины ума. Мерцающие своды существуют — но вы видите их только тогда, когда ум не заслоняет их.

Это ум является вашим врагом, и этот ум общество продолжает тренировать, обучать, воспитывать, делать все более и более сильным. Ваш враг внутри вас, и общество продолжает нянчить его. Почти треть жизни человека — не что иное, как старания сделать своего врага возможно более сильным.

И никто никогда не задумывается, есть ли внутри вас что-нибудь, кроме ума? А если в вас есть что-нибудь, кроме ума, тогда все ваши университеты, все ваши колледжи и все ваши школы отравляют вас, потому что чем сильнее становится ум, тем труднее и труднее будет обойти его.

Вот почему люди находят медитацию такой трудной. Медитация не трудна, это ваш ум стал таким сильным, что вы не можете выйти за его пределы. Он превратился в Китайскую стену.

И людей еще уважают за их умы!

Людей следует уважать только в одном случае: если они достигли пространства, где ум исчезает со всеми своими воспоминаниями и со всем своим мусором, который вы прежде принимали за знания.

Когда вы приходите к невинному состоянию ребенка, то становитесь способными увидеть те мерцающие вершины повсюду. Куда бы вы ни поглядели, вы увидите незримое... и оно не незримо: это незримость вашего ума, который не позволяет вам видеть. Если ум исчезает, внезапно все само по себе становится тайной.

Вы окружены чудесным, нет необходимости ни в каком поиске. Поэтому я говорю снова и снова: «Везде, где находится человек медитации, место становится святым, священным. Оно становится настоящей Каабой».

Ум владеет только долинами, а не вершинами. Ум знает только темноту, а не свет. Уму известна только смерть, но не жизнь.

И те, кто остался в заключении в своих умах, упустили замечательную возможность, которую дало существование, — исследовать запредельное. Запредельное не исследуют ракетами, запредельное исследуют, закрыв глаза и изучая алхимию трансценденции ума.

Я зову эту трансценденцию свидетельствованием.

Если вы можете свидетельствовать свой ум терпеливо, то однажды весна придет. Ум исчезает, и повсюду вокруг вас цветы и цветы, — цветы вечности, цветы любви, цветы красоты.

Он задает глупый вопрос бедным людям Орфалеса:

Есть ли у вас красота, уводящая сердце от вещей из дерева и камня к святой горе?

Даже слова воняют христианством.

Красота известна лишь тем, кто способен видеть с абсолютной ясностью, без пыли прошлого в глазах. Только невинные глаза могут видеть красоту. И только невинный живет сердцем.

Альмустафа упоминает слово «сердце», но это то же, что сказать женщине: «Я думаю, что люблю тебя». Что общего у любви с думанием? Думание может сомневаться, но не может доверять и не может любить.

Есть ли у вас красота, уводящая сердце от вещей из дерева и камня к святой горе? Где же эта святая гора? Для индуистов Гималаи — святая гора; для джайнов — Сикхарджи и Гирнар святые горы. Для евреев — Синай святая гора. Но я говорю вам: если вы сможете шагнуть из тюрьмы своего ума, вы поднимаетесь на святую гору, которая внутри вас.

Каждый несет святые Гималаи, высочайшие пики, — все так же молодые и растущие, покрытые вечным снегом, который никогда не таял, — у каждого есть эти Гималаи внутри собственного существа. Ему просто нужно превратить ум из камня преткновения в шагающий камень — это и есть все искусство быть религиозным.

Скажите мне, есть ли это в ваших жилищах? У вас может быть это в вашем сознании, но не в вашем жилище. Или у вас есть лишь комфорт и жажда комфорта — то потаенное, что входит в дом как гость, становится хозяином, а затем и властелином?

Это и есть то, что я говорю, — обусловленность становится вашей второй натурой; она цепляется за вас, вы цепляетесь за нее. Ваш ум может быть наполнен прекрасными словами, замечательными философиями, но вы будете оставаться привязанными к мелочам жизни.

Я не против этих мелочей. Я спрашиваю — что плохого жить с удобствами? Это религии настолько осудили все приятное, что такую простую вещь, как комфорт, сделали грехом. Все религии учат: «Истязай себя, ибо истязать себя благо. Это поведет тебя в царство Божье». И смолоду я всегда удивлялся: если комфорт в раю совершенно приемлем — не только приемлем, но и дается каждому святому как награда, — тогда как же может тот же самый комфорт быть грехом на земле? Что это за логика такая?

Когда умер Свами Муктананда, на следующий день один из его учеников не смог вынести разлуки — бросился в колодец и погиб. Он хотел быть со своим мастером.

И когда он входил через врата рая, он был шокирован. На миг он закрыл глаза: «Что я вижу? — Муктананда, мой великий мастер, который всегда учил, что все удовольствия должны быть отвергнуты... находится под прекрасным деревом, полным невиданных цветов и благоухания, он лежит на лужайке голый с голой женщиной — и не обычной женщиной, а известной голливудской звездой Мерлин Монро. Даже президент Кеннеди безустанно домогался этой женщины. То, что президенту Кеннеди так и не досталось, получил Муктананда!».

Естественно, ученик подумал: «Конечно, добродетель, отречение, телесное самоистязание гораздо более славно, чем быть президентом Америки».

Он бросился, коснулся стоп мастера, посмотрел вокруг. Может, и ему тоже удастся заполучить какую-нибудь актрису, звезду... но вокруг никого не было. Он произнес: «Мастер, я всегда знал, что ты обязательно будешь награжден, и вот я вижу своими собственными глазами, что ты награжден».

Но обнаженная Мерлин Монро остановила его, сказав: «Заткнись, идиот. Не я его награда, это он — мое наказание!».

Кажется, простая вещь: если на небесах, в раю, в мокше вы рассчитываете обладать всем, что приносит блаженство, всем, что приятно, тогда на этой земле следует наслаждаться, возможно больше, просто для тренировки. В противном случае, ваши туповатые святые окажутся в крайнем затруднении. Всю свою жизнь они приучали себя к дискомфорту, и внезапно все прекрасное, удобное, роскошное становится доступным для них. Они не будут знать, что делать с этим.

Это означает, что земля не в ладу с небесами. Похоже, здесь какой-то антагонизм. А Бог создал и то, и другое — и землю, и небеса. Бог создал все; обязательно существует некое непрерывное тайное течение, которое делает все это гармоничным.

Я не против комфорта. Я решительно против того, что вы на крючке.

...и плетью делает марионеток из ваших пылких желаний.

Вы должны быть хозяином здесь, если не хотите быть рабом в другом мире. Любите все, но не будьте ни в какой зависимости. Наслаждайтесь всем, что предлагает жизнь, но как император, не как нищий. Но Альмустафа говорит:

Да, оно становится укротителем... Ваши желания, ваш комфорт, ваша роскошь, говорит он, все это становится укротителем, крючьями и плетью делает марионеток из ваших пылких желаний. Если вы позволяете, оно становится вашим хозяином; как же иначе могут вещи властвовать над живыми существами, сознательными людьми?

Я жил во всех видах роскоши, я побывал в великолепнейших дворцах мира. Но я никогда не обнаруживал, чтобы что-нибудь становилось моим хозяином.

В нашей коммуне в Америке было восемьдесят четыре тысячи акров земли, почти небольшое государство. И мои саньясины несли свои пожертвования из любви ко мне со всего света. Я говорил им: «Что мне делать со всеми этими роллс-ройсами?» У одного миллиардера, арабского шейха, и то было только тридцать три роллс-ройса, испорченных, старых, просто для показа, а у меня девяносто три роллс-ройса, два роллс-ройса лимузина... и еще пять были заказаны, с тем, чтобы их число достигло сотни. Но я никогда не ходил в гараж, который стал притчей во языцах для всего мира. Сам я никогда не видел всех тех роллс-ройсов, выстроенных в ряд.

Обычно я ездил на одном роллс-ройсе — любом, который мои люди, ухаживающие за теми роллс-ройсами, выбирали на день. И все они были в точности одинаковыми, потому что мне нравилась только такая модель. Так что даже мне было трудно узнать, давали ли мне один и тот же роллс-ройс каждый день. Это было проблемой и для них тоже.

Один из моих шоферов, Анондадас, находится здесь. Было трудной задачей чистить и беречь все те роллс-ройсы. Это были самые последние модели, и они побили все рекорды. Не думаю, что кто-нибудь еще в мире когда-либо будет иметь так много роллс-ройсов. Но я не был их владельцем.

Я никогда не оглядывался. Я никогда не интересовался, что случилось с теми роллс-ройсами. Что случилось с теми восемьюдесятью четырьмя тысячами акров земли, в которые мы вложили триста миллионов долларов. Я никогда не интересовался. Не в моих правилах оглядываться назад.

Как может что-нибудь сделать вас рабом?

Мои саньясины приносили мне тысячи часов, уникальных произведений искусства. Но какое это имеет значение для меня? Может быть, раз или дважды на каждой лекции я смотрю на часы, а иногда забываю и об этом.

Я оставил все те часы в коммуне, потому что не владею ничем. Я могу пользоваться чем-то, ведь вы принесли это с такой большой любовью, но я не могу владеть этим, поскольку не имею никакого желания обладать чем-нибудь.

Этот образ жизни остается легким, необременительным; этот образ жизни остается танцем; этим путем вы можете продолжать восхождение на все более и более высокие пики. Ведь с ношей, имуществом, как бы ценно оно ни было, вам не под силу подняться очень высоко. Как только воздух становится разреженным, ноша тяжелеет. Уже нести свое тело становится бременем.

Правительство США конфисковало все мои часы. Я роздал их саньясинам. Всего сорок шесть часов было в коммуне, и так или иначе люди пользовались всеми теми часами. Те сорок шесть часов конфисковали, и мне пообещали, что поскольку я пользовался теми часами, они обязательно будут возвращены мне, как только меня освободят из тюрьмы.

Прежде я считал Америку богатой страной сверхбогатых людей, но обнаружил, что они как никто другой порабощены вещами. Когда меня освободили из тюрьмы, они не вернули часов. Каждые часы стоили десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать лакхов рупий, и они показали всем свою жадность и свою бедность — а их судебное дело совершенно безосновательно, они не имели права держать те часы у себя.

Это заняло почти шесть месяцев беспрерывной борьбы в судах — я не ходил туда, — и в конце концов они согласились в суде вернуть их. Но когда наши поверенные пошли забирать их, они отдали только двенадцать часов и сказали, что оставшиеся часы находятся у правительства. На каком основании? Я никогда не слыхал, чтобы правительство пользовалось часами.

Но они были настолько загипнотизированы теми часами — губернатор, генеральный прокурор и, возможно, сам президент, — что демонстрировали те часы в Вашингтоне, в Портленде, в Сан-Франциско. Это были уникальные произведения искусства, каждые часы — единственные в своем роде, их никогда не произведут снова. Для чего им понадобились эти демонстрации?

Мои адвокаты спрашивают у них, что случилось с остальными часами, — и президент молчит, управление генерального прокурора молчит; они просто проглотили их! Но мне хочется напомнить им, что мои саньясины повсюду в Америке. Может им и удалось заполучить те часы и распределить между собой, только они не смогут воспользоваться ими. Те часы — уникальные произведения искусства, и мои саньясины распознают их тотчас же; так что они могут хранить их, но не могут пользоваться ими.

И они совершили преступление против человека, которому приказали покинуть Америку в течение пятнадцати минут, просто потому что если бы я оставался, по крайней мере, неделю, то заставил бы их вернуть все, что они забрали из коммуны. Их главная идея заключалась в том, что если меня не будет там, то кому тогда бороться? Они конфисковали все деньги, которые были у нас в банках, поэтому естественно... пять тысяч саньясинов, как могли они прожить? — им пришлось уйти.

Уже из-за рубежа мы устраивали билеты для них, чтобы они смогли добраться в свои собственные страны. На каких основаниях были конфискованы их деньги в банках? И нам не дают ответа — уже почти год продолжают откладывать, заверяя: «Мы собираемся выслать его на следующей неделе»; но эта следующая неделя никак не наступает — письма с разрешением продавать имущество коммуны, все нет. Им прекрасно известно, что без ухода за имуществом цена его падает с каждым днем. Если им удастся затянуть подольше, будет потеряна вся его стоимость.

А мы не в состоянии сохранять его — там, где прежде было пять тысяч саньясинов, сейчас только двенадцать саньясинов, которых мы держим просто как сторожей из-за того, что на земле коммуны находится американская полиция и американские часовые. Они желают, когда все саньясины уедут, пройтись бульдозером по всему имуществу, домам, по всему, что пять тысяч людей создали за пять лет работы по двенадцать, четырнадцать, а иногда по шестнадцать часов в день.

И вот прямо сейчас мне сообщили через моих саньясинов, что все напрасно, они не дают разрешения на продажу имущества. Держать там двенадцать человек... впервые они чувствуют настоящую грусть, они потеряли всю радость, весь танец, который был там. Теперь это пустыня. Они говорят: «Это совершенно бесполезно, лучше бы нам уехать».

Американское правительство ждет того, чтобы эти саньясины уехали, — тогда можно будет присвоить имущество. Это жадные люди.

Меня очень разочаровала Америка: богатейшая в мире страна так бедна и так преступна. И то же самое в других странах, то же самое по всему миру. И причина очень странная: уже тысячи лет человека учат отвергать комфорт, отвергать богатство, отвергать роскошь, отвергать все, что делает вас счастливыми; подавление стало таким сильным, что теперь это подавление всплывает повсюду. Всему есть предел.

Те подавленные люди почти одержимы безумным желанием, обладать всеми благами. И проблема в том, что из-за подавления им хочется всех удовольствий, а их религия тянет их назад, говоря, что это против Бога. Религии превратили человека в шизофреника.

Я говорю вам: наслаждайтесь своей жизнью всецело, безо всякой вины. Ведь жизнь дана сущим, а идея виновности — выдумка человека, выдумка примитивного человека, который понятия не имел, что такое комфорт, что такое роскошь, что такое красота.

Хотя руки его нежны, как шелк, сердце его из железа.

Это верно. Если вы уцепились и стали рабом своих желаний, вы попадаете в беду, которой не осознаете. Хотя руки его нежны, как шелк, сердце его из железа.

Но зачем нужно цепляться за желания? Пользуйтесь ими — они ваши слуги. Все, что произвела наука, должно служить вам; все, что создал человеческий гений, должно сделать вашу жизнь радостнее, счастливее, здоровее. Но все это ваши слуги; ваше господство остается неприкосновенным.

Проблема возникает, только когда ум становится вашим хозяином, тогда вы заключены в тюрьму. И если вы ничего не знаете за пределами ума, значит, вы не знакомы с собой и со своим могуществом. Я хочу, чтобы вы использовали свой ум как слугу и свое сознание как господина.

Как слуга, ум прекрасен. Как хозяин, он чудовище. Все в ваших руках.

Все религии старались отвергнуть мир, потому что до них не доходило, что нет нужды отвергать, если вы можете стать хозяином здесь, в мире, и пользоваться миром, всеми его красотами и всеми его сокровищами.

Оно убаюкивает вас лишь для того, чтобы стоять у вашей постели и глумиться над достоинством плоти.

Все это происходит по единственной причине. У вас не много проблем, у вас только одна проблема — как не быть внутри ума. Когда вы снаружи, ум тотчас же делается вашим слугой. Я говорю вам это со всей моей авторитетностью, исходя из собственного опыта. Я не философ, я не поэт.

Я прожил жизнь, и я вкусил все ее радости и все ее печали. Но я продолжал поиски чего-то за пределами ума, ведь если мне не удастся обнаружить нечто за пределами ума, то вся жизнь оказывается бессмысленной. Смерть уничтожит все, ведь ум — это часть тела, так же как и сердце. Прежде чем смерть постучится в ваши двери, вы должны найти внутри себя то, что бессмертно. И раз вы обнаружили это — вы хозяин своей судьбы. Тогда нет нужды отвергать.

Вот почему я против отречения. Оно для трусов и эскапистов; оно не для людей, имеющих хоть какое-то достоинство, индивидуальность, разум.

Оно высмеивает ваши глубокие чувства...

Если вы попали в тюрьму ума, он делает две вещи: во-первых, он высмеивает ваши чувства — вот почему ваши святые старались всеми возможными путями притупить свою восприимчивость. Невосприимчивый человек не чувствует красоты, не чувствует всех тайн, которые окружают его, он не живой. Каждое из ваших чувств — не что иное, как расширение вашего сознания.

Если уму не давать вмешиваться, ваши глаза увидят то, чего не видно, ваши уши услышат то, чего не слышно, и ваши руки коснутся того, что не осязаемо.

Но ум работает обоими путями: с одной стороны он продолжает разрушать тело...

В Индии был великий поэт Сурдас. Он был также великим музыкантом; отсюда и его имя, означающее — повелитель музыкальных нот. Конечно, он, вероятно, был очень восприимчивым человеком — все творческие люди восприимчивы. Но он был к тому же монахом, и однажды он увидел прекраснейшую женщину. Он собирал милостыню, и тут эта женщина вышла из дома; он так сильно испугался за свои глаза... ибо красота женщины действовала почти как гипноз.

На следующий день он подошел к той же двери. Он вырвал у себя оба глаза и на блюде предложил свои глаза женщине, кровь еще струилась. Женщина не могла поверить, она была потрясена. Она спросила: «Что произошло?».

Он сказал: «Это не ваша вина, это вина моих глаз. Им не следовало так интересоваться красотой, потому что писания говорят, что если вы слушаетесь чувств, то чувственность превратит вашу жизнь в руины». До той поры он был просто обыкновенным нищим, но внезапно, из-за того, что он уничтожил свои глаза, сделался великим святым. Теперь ему поклонялись.

Это и есть то, чем ваши святые занимались повсюду в мире, — разрушали вашу восприимчивость, боясь, что если вы дадите своим чувствам свободу, то можете стать рабом. Но я говорю, что все их рассуждения абсурдны. Даже если вы уничтожите свои глаза, вам не уничтожить своего вожделения. Я абсолютно уверен, что Сурдас продолжал грезить этой прекрасной женщиной, потому что для грез глаза не нужны — как и очки.

Все прошлое прожито в паранойе. Мы должны уничтожить его полностью, безжалостно, потому что это единственный способ освободиться от него, возродиться, увидеть солнце и луну свежими глазами, с удовольствием есть пищу.

Джайнизм сделал одним из своих основных принципов, требование не есть с удовольствием, и Ганди позаимствовал все пять принципов у джайнизма. Первый принцип — асвад, безвкусность: вы должны есть безо всякого удовольствия. Что вы хотите от человеческих существ? И чтобы лишить пищу вкуса, он подмешивал туда горькие листья дерева под названием ним. Вам следовало бы попробовать это, по крайней мере, однажды, ведь те несколько невротиков — не более двадцати, — которые проживали в ашраме Ганди, должны были есть соус — полную чашку листьев нима. Всего один листик дает такую горечь во рту, что она держится часами, — это и есть «религиозная дисциплина».

Не позволялось влюбляться в ашраме Махатмы Ганди, чай не позволялся в ашраме Махатмы Ганди. Такие невинные вещи... чай или кофе, но, поскольку вы наслаждаетесь ими, возникает проблема. Ваше наслаждение должно быть уничтожено полностью. Вы должны жить как труп, как призрак, у которого нет чувств, нет тела.

С одной стороны, ум уничтожает чувства, а с другой стороны — не позволяет вам стать хозяином дома. И этого врага вскармливают все религии, все правительства, все те, кто против человека и его эволюции.

Истинно, жажда комфорта убивает страсть души, а потом участвует, ухмыляясь, в погребальном шествии.

Как может комфорт убивать страсть души? Если он что-то и может делать, так это усиливать ее. Если тело может наслаждаться так сильно, как же велико будет блаженство души? Тело — это начало ваших поисков блаженства. От удовольствия к блаженству... тут нет противоречия. Жить жизнью своего тела полно и интенсивно — вот что я назвал Зорбой. Сама эта радость заставит вас осознать, что жизнь не может быть только этим; само это удовольствие тела и чувств возьмет вас в паломничество на поиски чего-то большего. А поиск бесконечен.

Существуют караван-сараи для ночлега. Но продолжайте искать, и вы обнаружите, что изобилие сущего так велико, что вам не исчерпать его.

Но вы, дети пространства, вы, беспокойные даже в покое, вас не заманить в ловушку и не укротить.

Он говорит кое-что правильно. Но, похоже, это заимствовано, ведь он не дает вам ключа. Просто сказать кому-то: «Смейся!»... но человек ответит: «По крайней мере, намекни — почему? Смеяться просто так — ты же сам и осудишь меня».

Он говорит: дети пространства... вас не заманить в ловушку и не укротить. Совершенно правильно, однако каждый укрощен и каждый пойман в ловушку. Сейчас вопрос не в том, что этого не должно быть; вопрос в том, как выйти из всех этих ловушек. Даже Халиль Джебран не свободен от ловушки; он оставался христианином всю свою жизнь. Это приговор всей его поэзии. Если бы он действительно понимал то, что он говорил, то ему пришлось бы отвергнуть христианство.

Человек не должен быть в цепях; даже если цепи из золота, это не имеет значения. Сделаны ли цепи во имя Иисуса Христа или во имя Гаутамы Будды, цепи есть цепи. Тюрьмы есть тюрьмы. Но он остался скованным, и мне по-настоящему досадно за него, ведь это был не тот человек, который может так легко заблудиться. В нем я ясно вижу возможность Гаутамы Будды, но, оставаясь христианином, он упустил ее.

Это и есть причина, почему его книги не в черном списке Папы. Мои книги в черном списке — католик не должен читать их, это грех.

Но не все на земле Италии мертвы. Радикальная партия Италии пригласила меня быть их президентом, и я собираюсь принять их приглашение. Только с одним предложением: зачем Радикальную партию ограничивать Италией? Сделайте ее Международной радикальной партией, так чтобы все мои бунтари могли стать ее частью. Потому что, видя безобразие политиков, я должен навести порядок...

Не якорем, а мачтой пусть будет ваше жилище.

Но он продолжает говорить о жилище. Очевидно, в своей прошлой жизни он был каменщиком, которому известно только как строить жилище. То, что он говорит, верно, но прежде чем жилище сможет стать мачтой, оно станет — оно должно будет стать — домом. Оно должно будет стать храмом; только так оно сможет стать мачтой. Он упускает основные шаги.

Не блестящей пленкой, что покрывает рану, пусть будет оно, а веком, что защищает глаз.

Вы не сложите крылья, чтобы пройти в двери, не склоните голову, чтобы не удариться о стропила, и не будете сдерживать дыхание из страха, что стены потрескаются и рухнут.

Но всю свою жизнь он никогда не поступал так, как говорил. Встреча с ним не произвела бы на вас никакого впечатления. Напротив, вы бы подумали: «Было бы великим благословением, если бы я никогда не видел этого человека». Просто заурядный христианин; время от времени он летает высоко, но падает с большим шумом на землю. У него нет крыльев...

Вы не станете жить в гробницах, возведенных мертвыми для живых.

А где жил он?

Что такое церковь? — могила двухтысячелетней давности. Что такое Святая Библия? — книга, написанная мертвыми. Что такое другие писания других религий? — самое отвратительное желание мертвого продолжать править теми, кто будет приходить жить на землю.

И они таки управляют. Меня затаскали по судам, когда я высказался против одного мертвеца. Хотя он умер пять тысяч лет тому назад, все-таки есть идиоты, которые следуют ему. И если я хочу помочь им избавиться от мертвого... Я знаю, вы любите свою мать, вы любите своего отца, но это же не значит, что когда они умрут, вы должны будете носить их всю жизнь на своих плечах.

Я знаю, вам будет тяжело, и вы будете в глубокой печали, но все-таки мертвое тело вашей матери, отца или возлюбленного должно быть предано огню или могиле. Вы не можете хранить его в доме.

Ну а как насчет вашего ума? Ваш ум — не что иное, как кладбище. Тысячи мертвецов управляют, господствуют, руководят вашей жизнью.

И каким бы великолепным и величественным ни было ваше жилище, ему не удержать вашей тайны и не скрыть вашего стремления.

Ибо то, что в вас безгранично, пребывает в небесной обители...

Нет.

Трижды нет!

Безграничное не пребывает в небесах, оно живет внутри вас. Это и есть то, что он осуждает, говоря: «Не покоряйтесь мертвому». Но это и есть также то, чему верят все мертвые во всем мире, — что Бог пребывает высоко наверху, в небесах.

Я говорю вам: Бога нет больше нигде, кроме как внутри вас.

Бог — это самый центр вашей жизни и вашего сознания.

Сделайте свое тело храмом Божьим.

Ибо то, что в вас безгранично, пребывает в небесной обители, врата которой — утренний туман, а окна — песни и безмолвия ночи.

Слова прекрасные, но бессодержательные. Великая поэзия, но без всякого опыта. Поэтому всякий раз, когда вы читаете Халиля Джебрана или кого-то еще, помните: не становитесь жертвой красоты выражения.

Опыт, переживание — единственная вещь, которая может освободить вас, пробудить вас, может сделать вас частью неумирающего океана существования и жизни.

Я уже говорил, что этот город — город мертвых, и все же каждый день приходят письма, которые показывают жизнь и понимание, — разумеется, мертвецы писем не пишут. Как раз вчера я получил еще одно письмо от мэра Пуны:

«С глубочайшей любовью и удовольствием я хочу сообщить, что Бхагван Шри Раджниш, проживающий сейчас по адресу Корегаон Парк 17, Пуна, в моем родном избирательном округе, несомненно, является просветленным человеком. Его авторитетные мнения о религии очень нужны в эти бурные времена. Он один из наиболее осведомленных великих мистиков и духовных мастеров нашего времени. Его руководство и любящее поведение не может создать — и никогда не создавало — никаких правовых проблем, никогда не обнаруживало вины ни по каким положениям уголовного закона. В действительности его поучения способствуют установлению самой мирной и спокойной атмосферы в нынешних обстоятельствах, когда целая страна проходит через крайне неустойчивое состояние».

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

18. СТЫД БЫЛ ЕМУ ТКАЦКИМ СТАНОМ.

17 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просил ткач: «Скажи нам об Одежде».

И он ответил: «Ваша одежда скрывает много вашей красоты и все же не прячет уродства.

Вы ищете в одеяниях свободу уединения, но обретаете в них узду и оковы.

Лучше бы вы подставили солнцу и ветру свою кожу, а не одежды!

Ибо дыхание жизни — в солнечном свете, и рука жизни — в ветре».

Иные из вас говорят: «Это северный ветер соткал одежды, которые мы носим».

А я говорю: «Да, это был северный ветер,

Но стыд был ему ткацким станом, и вялость мускулов — нитью».

И, закончив свой труд, он смеялся в лесу.

Не забывайте, что стыдливость — щит от глаз порочности,

А когда порочность исчезнет, чем будет стыдливость, как не оковами и мусором разума?

Не забывайте, что земле приятно прикосновение ваших босых ног и ветры жаждут играть вашими волосами».

Альмустафа снова совершает грандиозный полет к высотам и подходит действительно близко к звездам. Я подчеркиваю, что он подходит близко, потому что он продолжает упускать некоторые существенные вещи. Если бы он уже достиг цели, то не упустил бы их.

Это один из наиболее фундаментальных принципов жизни: на мосту между вами и целым, даже если пройдено совсем немного, начинают проясняться ваши глаза, ваше восприятие. Но до самого последнего шага в этом путешествии вся тайна не открывается вам.

Дело не в том, что сущее скупо; сущее совершенно право — оно открывает лишь столько, сколько вы сможете впитать. Если вы еще не способны впитывать истину, существование предохраняет вас, не обнаруживая ее перед вами. Если вы не готовы тотально к любви, а сущее откроет вам все тайны любви, — это не принесет радости, это даст вам страдание. Это не принесет вам прозрения, это ослепит вас.

Когда слепому сделают операцию, то еще на несколько дней его оставляют без света и солнца. Его глаза прикрыты повязкой. Если слепому человеку, которого прооперировали и который больше не слеп, сразу сказать: «Теперь можешь идти домой. Теперь можешь смотреть на солнце, деревья, птиц, людей, с которыми ты жил», — он доберется до дома с сожженными глазами, снова слепым. И вторая операция будет гораздо сложнее.

Может быть, природа и медлительна, но это ваше счастье. Она дает вам только то, что вы можете усвоить.

Поэтому я говорю, что Альмустафа подходит совсем близко к некоторым прекрасным переживаниям, откровениям, но он еще не достиг цели. Его утверждения истинны, но только фрагментарно. И мне хочется, чтобы вы помнили: порой полуправда оказывается более опасной, чем ложь, потому что полуправда может обмануть на всю жизнь — но никого нельзя так долго дурачить ложью.

Поэтому мне хочется дать истину завершенной, хочется показать вам, почему я говорю, что это только полуправда.

И просил ткач: «Скажи нам об Одежде».

В этом красота Халиля Джебрана: он вносит величайшее прозрение в самые обычные вещи. Если вы спросите об одежде философа, он будет смеяться. Он скажет: «Ступайте к любому ткачу или портному. Философия не занимается одеждой».

Но в жизни нет ничего не важного. Если что-то и кажется не важным, это лишь означает, что ваше восприятие не очищено. В тот миг, когда ваше восприятие чисто и глаза невинны, мельчайший камешек на берегу становится таким же непостижимым, как и величайшая звезда в небе, — потому что они оба принадлежат одной и той же тайне.

И он ответил: «Ваша одежда скрывает много вашей красоты и все же не прячет уродства...».

Это полуправда — что одежда была открыта некрасивыми, чтобы скрывать это. Вы не увидите ни животных, ни птиц в одежде. Человек — единственное живое существо на планете, которое изобрело одежду. Для чего?

Если судить поверхностно, то кажется, что она защищает от дождя, от зимы, от лета. Но все животные и деревья защищены и без одежды — человек, похоже, ошибается. Да, это правда, что сегодня она защищает вас от зимы, дождя и зноя, поскольку вы сделались слабее. Пользуясь одеждой тысячелетиями, вы лишились своей силы, которая внутренне присуща каждому ребенку от рождения.

Но почему же человек заинтересовался этим в самом начале? Первой была причина — и библейская история указывает на определенную истину, — что когда Адам и Ева съели плоды познания и потеряли невинность, они тотчас же устыдились своей наготы. Человек старался прикрыть свою наготу, и некрасивые люди больше озабочены одеждой. Более красивому человеку не хочется прятать свою красоту под одеждой.

В Индии миллионы статуй. Среди них самые прекрасные — статуи Махавиры, который оставался обнаженным в течение почти сорока лет. В Греции мы знаем только одного человека, который отважился жить обнаженным, — Диогена. Он был современником Александра Великого. Александр заинтересовался, потому что он столько слышал о Диогене — тот был одной из самых интересных личностей, которых создало человечество. Но придворные Александра всегда предупреждали: «Не приглашай его ко двору, он обнажен». Помог случай. Когда Александр направлялся в Индию, он проходил через лес и реку, где обычно жил Диоген. Теперь некому было помешать ему. Он приказал своему войску немного отдохнуть, потому что хотел встретиться с человеком, который жил совсем рядом.

Его телохранители и премьер-министр хотели сопровождать его, однако он запретил. Ему и самому было немного не по себе оттого, что другим станет известно, что он ходил смотреть обнаженного человека. Но когда он увидел Диогена, первым, что он сказал, было: «Я никогда не встречал такого прекрасного тела. Когда я увидел тебя, для меня стало абсолютно очевидным и ясным, что одежда была придумана некрасивыми».

Альмустафа говорит: Ваша одежда скрывает много вашей красоты — не «много», а почти девяносто девять процентов. Вы даже не осознаете свое тело. Если ваше тело без головы принести вам, вы не сможете признать его своим. Вы никогда не смотрели на него. Вы узнаете людей только по лицам. Но все тело — это органичное единство, и если все тело не прекрасно... только лицо может быть очень обманчиво, а это ведь такая малая часть.

Весь Восток улыбается и чувствует большую гордость, когда слышит о западных конкурсах красоты, где обнаженные женщины позволяют тысячам людей и судьям выносить решение — прекрасны их тела или нет.

Восток считает, что в этом очень много культуры. Действительно, вы не в состоянии видеть обнаженное тело — не из-за того, что в обнаженном теле есть какая-то непристойность; вы не можете видеть обнаженное тело, потому что вы наполнены подавлениями. В своих снах вы видите обнаженные тела; в своих мечтах вы страстно желаете обнаженных тел. И я не осуждаю ваши сны и ваши страстные желания, я осуждаю ваши подавления.

Подавленная личность легко может дурачить себя тем, что она культурна, более цивилизована.

Если бы человек стал более цивилизованным снова... однажды он был, но то был естественный дар. Каждый ребенок рождается обнаженным безо всякого стыда, а в детстве человечества обнаженными были все. Поэтому я и говорил, что в библейской истории есть некая истина. После того как Адам и Ева обрели знание, оба они почувствовали стыд из-за своей наготы.

Что же постыдного в вашей наготе?

И в мире существуют такие идиоты, что в викторианскую эпоху — Бертран Рассел помнит это со времен своего детства, потому что он прожил почти целое столетие и видел тысячи перемен, происшедших за это столетие, — даже у собак появилась одежда. Это старые, безобразные, полуразвалившиеся женщины вынуждали всех и поднимали столько шуму, чтобы собак не оставляли голыми: это может развратить детей, нравы. Поэтому для собак стали изготовлять специальную одежду.

В той же Англии люди выводят собак на прогулку только на поводке — просто из опаски, что собаки еще не съели плод познания. И если пес повстречает прекрасную молодую собаку-леди, то он не станет упускать случая.

А всех ничейных собак перестреляли. Это выглядит глупо, но глупость не имеет пределов: даже ножки стульев прикрывали красивыми тканями — только потому, что они назывались «ножками», и это могло спровоцировать в ком-то подавленную сексуальность. Человек что, действительно безумен?

Но обратите внимание на одну вещь: конкурсы красоты устраиваются лишь для женщин — потому что это шовинистическое общество самцов. Почему нет конкурсов мужской красоты? Все те тысячи людей и судьи, которые наблюдают шествие прекрасных женщин, — просто зеваки. Женщины мира должны потребовать: «Мы тоже хотим судить. Должны быть конкурсы обнаженных мужчин, а аудитория и судьи должны состоять из женщин».

И я уверен, если они настоят, конкурсы красоты для женщин исчезнут. Мужчина не собирается выставлять свою наготу, потому что его тело не столь прекрасно, как у женщины.

Когда-то оно было даже более прекрасным. Если вы возвратитесь к тем временам, когда христианство еще не развратило Италию, не погубило ее невинности, вы будете удивлены. Римская цивилизация была в своем зените, и все статуи тех дней — это прекрасные молодые мужчины; вы не найдете ни единой женской статуи в древнем Риме.

Но одежда разрушила красоту обоих полов — мужчины больше, женщины меньше: женщина более сосредоточена на теле. Она заботится о своем теле. Причина — биологическая.

Сексуальность мужчины локальна, она ограничена его гениталиями. А мужской ум эгоистичен и очень склонен к конкуренции. Разумеется, я сталкивался со многими людьми, которые обращались ко мне — потому что не могли обратиться ни к кому другому; их гениталии очень невелики, и они боялись, что кто-нибудь может увидеть это; ведь есть люди, у которых действительно большие гениталии. Весь их ум сосредоточен на гениталиях.

Но сексуальность женщины не локальна, она рассеяна по всему ее телу. В этом и состоит одна из величайших ошибок, которую совершил бог, создавая мир. Мужчины и женщины должны жить вместе, должны любить друг друга, однако женщина гораздо богаче во всем, что касается сексуальной энергии, — гораздо богаче потому, что все ее тело вибрирует, каждая клеточка ее тела танцует. А из-за того, что у мужчины только генитальная сексуальность, все остальное его тело в отношении секса просто мертво.

Это создает одну из величайших проблем. Ее можно разрешить, но когда я предлагаю решение, меня осуждают повсюду в мире за такие советы. Ни у кого недостает мужества осуждать или критиковать мои предложения — они осуждают меня. Они не могут критиковать то, что я говорю.

Из-за того, что мужская сексуальность только генитальна, во время любовного акта он истощается в течение двух минут. И он не заинтересован ни в предварительной, ни в заключительной игре с телом своей возлюбленной, для него женщина — просто корзина для мусора. Поэтому каждый раз, когда избыток сексуальной энергии начинает мучить его, он использует женщину как сексуальный объект самым бесчеловечным образом.

Если вам действительно ясно в чем дело, то прежде всего сделайте все женское тело вибрирующим. Поставьте красивую музыку, зажгите фимиам; танцуйте вместе, пусть она подготовится. Все ее тело должно быть в определенном состоянии, в определенном волнении, в огне желания и стремления встретиться и слиться.

Но мужчина боится, ведь женщина способна на множество оргазмов, а мужчина заканчивает одной эякуляцией, — я не буду называть это оргазмом. Оргазм — нечто духовное. Если он возбудит женское тело полностью, то она потребует удовлетворения. А она не удовлетворена — вот почему она беспрерывно раздражена, надоедает, гневается, изводит мужчину. Эти проблемы — побочные продукты ее неудовлетворенности.

Есть миллионы женщин, которые никогда не знали, что такое оргазм. Женщина может узнать оргазм только тогда, когда все ее тело действует, словно музыкальный инструмент. Когда все ее тело начинает танцевать изнутри — каждый нерв, каждая клеточка, — только тогда она способна испытать оргазм.

Привести все ее тело к оргазму — в этом функция предварительной игры. Но мужчина всегда спешит. Какой смысл тратить зря двадцать или тридцать минут, если работа может быть эффективно выполнена за три минуты? И не одна женщина сообщала мне, что когда ее возлюбленный или муж заканчивает, она даже еще и не начинает. А когда он закончил, он отворачивается, забывает женщину — он уже использовал ее. Его цель осуществилась: он засыпает.

Фактически; для большинства мужчин секс — не что иное, как снотворные пилюли. Освободившись от бремени, он тотчас же начинает храпеть. И многие женщины, разумные и смелые, рассказывали мне, что в то время, когда он храпит, они плачут. У них льются слезы страдания, оскорбления, унижения. Их унизили до состояния вещи.

Это не любовь между двумя человеческими существами. Фактически, мужчине просто нужна пластиковая женщина, которую можно держать у себя в кармане. А когда ему захочется, он сможет накачать воздух, и женщина готова. Так будет более разумно.

Я слыхал одну историю... Двое мужчин собирались заняться какой-то работой на Аляске, около Северного полюса. Они закупали необходимые вещи, так как предполагали пробыть там, по крайней мере, года два, и владелец магазина сказал: «Я не вправе ничего говорить, но я уже повидал многих людей, едущих на заработки, и у них всегда возникает одно затруднение: как прожить два года без женщин?».

Они сказали: «Мы никогда не думали об этом».

Владелец магазина предложил: «У меня есть решение проблемы». Он принес небольшой сверток, в котором хранилась свернутая пластиковая женщина, а потом объяснил им: «Вы можете с помощью рта наполнить женщину воздухом или воспользоваться этим небольшим насосом — точно так же, как вы накачиваете велосипедные шины и футбольные мячи, накачайте и ее. А это редкостная женщина: ни придирок, ни беспокойства, ни расходов, ни пищи. Пакет можно носить прямо в кармане — так что всякий раз, когда вам понадобится, накачайте воздух — и женщина оживет. Вы, возможно, и не видали такого прекрасного тела». Ясное дело, если оно изготовлено мужчиной, оно не может быть толстым, не может быть худым, не может болеть, не может умереть. Пластик — единственная бессмертная вещь, которую создал человек. Так что никаких проблем — она никогда не скажет: «Только не сейчас, у меня так болит голова, — не сегодня».

Но я знаю, что все те женщины, которые говорят: «Я устала, и у меня головная боль», попросту уклоняются от безобразной перспективы быть использованными в качестве сексуального объекта. Не бывает оскорбления большего, чем это. А пластиковая женщина никогда не сетует, никогда не говорит: «Не сегодня. Я устала, и у меня болит голова». Она всегда к вашим услугам.

Один из мужчин заявил: «Все это глупо. Я не хочу связываться с этой чепухой. Если люди услышат, что я таскаю с собой пластиковую женщину, они засмеют меня».

Но другой сказал: «Я вижу в этом резон и логику. Я все-таки куплю это».

Он приобрел женщину. Они были большими друзьями, но всякий раз, как возникает треугольник, быть беде. Даже пластиковая женщина создала треугольник, потому что мужчина, который был ее владельцем, разъяснил своему другу: «Помни, я не потерплю никакого вмешательства в мою личную жизнь».

— Какая личная жизнь?

Тот сказал: «У тебя не должно быть дела до моей женщины. Иногда целыми днями я буду пропадать далеко в океане или в снегах, а моя женщина будет оставаться дома — обращайся с ней просто как со своей матерью».

Тот воскликнул: «Что за чепуха! Я не могу обращаться с ней даже как с твоей женой, а ты приказываешь мне, чтобы я обращался с этой пластиковой игрушкой как со своей матерью! Ты что, спятил?».

Он сказал: «Нет, я проясняю ситуацию, потому что человек я очень ревнивый».

Тот спросил: «Ревнивый, но к чему?».

Тот ответил: «Если я замечу с твоей стороны хоть одну попытку соблазнить мою женщину — нашей дружбе конец и прольется кровь».

Другой мужчина спросил: «Из-за пластиковой игрушки ты можешь убить меня?».

«Не тебя», — ответил тот, — «я не могу потратить пулю на тебя. Но я могу убить мою женщину».

И однажды это случилось. Он куда-то собрался и выглядел таким счастливым, как никогда. Он сказал: «Я хочу продлить свой контракт еще на два года, потому что дома жена, а иметь двух жен — не удваивает беду, а многократно увеличивает ее».

Другой мужчина сказал: «Говори все, что хочешь, и делай все, что хочешь, потому что я считаю тебя абсолютно чокнутым».

И мужчина ушел. Он выглядел здоровее прежнего. Ни тревог, ни проблем, никто не докучает ему — где вы найдете такую послушную женщину? И другой мужчина тоже постепенно заинтересовался. Его сексуальность... а два года на Аляске, это очень долго, ведь там нет социальной жизни. Поэтому когда его друг ушел, он подумал: «Быть может это и пластиковая женщина, однако я страдаю, а он наслаждается».

Его друг не собирался возвращаться домой той ночью, поэтому он открыл шкафчик и накачал женщину воздухом. Он так изголодался по сексу, так натерпелся лишений в течение многих месяцев, а женщина была совсем такой, какой полагается быть мировой королеве красоты: точно такие же пропорции тела.

Он получал огромное наслаждение от любви с ней, но потом случилось непредвиденное, несчастный случай: он играл с грудями женщины, и у него возникло огромное желание взять соски в рот. А он так изголодался — почти как любой святой, — что попробовал не только пососать — там и сосать-то нечего, просто пластик, — он попытался сосать в темноте, позабыл, что это всего лишь пластиковая женщина, и прокусил грудь.

Стал выходить воздух, и женщина вылетела в окошко! Он воскликнул: «Боже мой! Я повидал много разных женщин, но летающая женщина — просто из-за того, что я немного прикусил ее грудь!..» Снаружи шел снег, было темно, и поэтому он решил: «Утром я разыщу ее и положу на место».

Но его друг вернулся среди ночи. Он сказал: «Работа кончилась рано». Он открыл свой бокс, но там не было женщины. Он спросил: «Что стряслось? Где моя женщина?».

Друг сказал: «Я очень сожалею, я не смог совладать с искушением и по глупости прокусил зубами ее прекрасный сосок. Я никогда бы не подумал, что она может вылететь в окошко. Так что она, очевидно, где-то снаружи, а идет такой сильный снег... Она наверное под снегом. Утром мы отыщем ее и постараемся починить».

«Он не был другом, он был врагом, — рассказывал второй мужчина, — он убил мою женщину! Мне пришлось искать другую; и я убил того человека, я показал ему, что нужно поступать морально. Он был так аморален, развращен, он не достоин был жить на земле».

То же самое мужчины проделывают и с реальными женщинами.

Они не из пластика. А из-за того, что они никогда не испытывают оргазма, их жизнь расстраивается все более и более, в них накапливается злость и ярость.

Это простой вопрос, но решение сложно. Если мужчина будет по-настоящему играть с женским телом и пробуждать спящие клеточки во всем теле, то он не сможет удовлетворить ее. Наиболее научный совет будет таким: ему следует всегда приглашать, по крайней мере, пятерых друзей. Тогда вы увидите совершенно новую женщину на земле — радостную, никогда не придирающуюся, не сердитую.

Но мужское эго... Он не может занять научную позицию по отношению к тому, за что он не несет ответственности: это Божья вина, это Бог должен был сделать их равными. Если у женщины возможны шесть оргазмов, то и мужчина должен бы быть способным на такое же количество. Либо следовало дать женщине только генитальную сексуальность, жизнь была бы спокойной.

Женщины должны потребовать: «Довольно этого извращения, теперь мы желаем проводить конкурсы красоты для всех — на тех же условиях».

Однако мужчина безобразен, сделался безобразным, и прячет под одеждой все свое безобразие. И он ревнив — он заставляет женщину тоже прикрывать себя полностью. Альмустафа прав: Ваша одежда скрывает много вашей красоты и все же не прячет уродства.

Но мои предложения, основанные целиком на научном исследовании, полицейский комиссар называет непристойными. Ему нужно спросить у своей женщины, сколько она рыдала и лила слезы по ночам, когда он занимался с ней любовью. Это не любовь, это просто разгрузка от бремени. Это не более значительно, чем чиханье — генитальное чиханье.

Как только его чиханье закончилось, он уходит спать.

Даже обычное чиханье дает вам приятное ощущение в голове. А женщина дальше не потерпит, она здесь не просто инструмент для ваших чиханий. Она должна понять свою сексуальность, и она должна потребовать то, что ей надлежит. Моногамия абсолютно противоестественна, и не я в ответе за это, помните. Ваш Бог в ответе.

Все сущее, похоже, создано непрофессиональным богом, который не знает ничего. И как он может знать? В христианской троице нет женщины; это группа «голубых». И если СПИД пришел в мир, то, скорее всего, от христианской троицы, ведь они — древнейшие гомосексуалисты. Действительно, чем еще им заниматься? После сотворения мира за шесть дней, что вам еще делать? Перекур? Бог не курит...

Эти условия навязаны нам, и я не знаю, но почти уверен, что полицейский комиссар должен курить. Бог не может пить спиртное. Но я опять-таки уверен... потому что все полицейские офицеры, правительственные бюрократы пьют спиртное. И когда мы снова и снова звоним в служебное время: «Где же он?» — их ведомству требуется почти целый час, чтобы дать его домашний номер.

Я знаю причину. Когда мы позвонили к нему домой, кто-то ответил: «Он занят богослужением». Самое вероятное, он выпил слишком много, все еще был под хмелем и крепко спал. Я не говорю, что это факт, но я знаком со всеми вашими лидерами, вашими бюрократами, и все они пьяницы. И они всегда опаздывают на службу. Иногда приходят на полчаса, и сразу уходят. Для чего? — «богослужение».

И действительно, как же вам заниматься богослужением без вина? Христиане даже сделали вино частью своих празднеств, своего поклонения. Даже Иисус Христос был пьяницей — не только пьяницей, но и преступником, потому что превращал воду в вино.

Я терпеть не могу запах вина, я терпеть не могу курение, но однажды я все-таки выпью вина и закурю здесь, просто чтобы показать полицейскому комиссару, что ни вино, ни курение не запрещены в Индии.

Вы ищете в одеяниях свободу уединения, но обретаете в них узду и оковы.

Они не дают вам уединения. Они создают тонкую стену вокруг вас, так что вы передвигаетесь, нося свою тюрьму с собой. Если вы не обнажались под солнцем и не давали всему своему телу впитать витамины, которые солнце изливает на вас, если вы не обнажались на ветру, — вы заключенный. Я не предлагаю вам идти на площадь или на улицы, полные всевозможных идиотов, и обнажаться. Ведь они слепы и глухи, они отсталые и бессердечные, и им не понять этого.

Но всякий раз, когда вы сможете уединиться, наслаждайтесь свободой от одежды.

Бертран Рассел открыл школу для маленьких детей, и о школе было много толков. Это был противоречивый человек — любой, кто способен мыслить, не может быть иным. В конце концов, епископ той местности постучался в двери. Молоденькая девочка — может, лет девяти, голая — открыла двери, а епископ закрыл глаза и пробормотал: «Боже мой!» Но девочка сказал: «Бог каждого сотворил голым!» Мы никогда не слыхали, что Бог пользуется одеждой — он должен быть голым. А как там с вашим святым духом? Вам известны духи, покупающие одежду, — святые или нечестивые?

И фактически то, что христиане называют святым духом, — это самая нечестивая идея, ведь этот святой дух сделал беременной невинную девственницу — деву Марию, мать Иисуса Христа. Он же насильник. И тем не менее он остается святым и частью Бога.

Эта троица неразлучна; это почти как тримурти у индусов, три лика Божьих: Бог отец, Бог сын и Бог дух святой. Но нет места ни для какой женщины... либо они нашли пластиковую женщину, либо они должны быть гомосексуалистами.

Существует еще одна возможность, и она в том, что этот святой дух может функционировать обоими способами — иногда это мужчина, иногда женщина; иногда для отца, иногда для сына. Духи могут принимать любую форму.

И мне во всем мире настойчиво навязывали требование — не критиковать никакую религию. Что я могу поделать? Эти религии заслуживают критики; фактически, они заслуживают быть сожженными дотла. Их священные писания — самые нечестивые.

И так, помните: все, что я говорю, — это не только для вас. Это для всех моих саньясинов повсюду в мире, для моих сторонников, моих любимых, — а их, должно быть, миллионы. И это даже не только для них; я обращаюсь также к грядущим поколениям.

Но что бы я ни говорил, — такие типы попадаются и здесь тоже, — не истолковывайте меня превратно. То, что враги неверно истолковывают меня, я могу понять, но если вы неверно истолковываете меня, вы раните мое сердце и мое существо.

Я слыхал, что несколько человек, прибыв в учреждение, заявляли: «Бхагван позволил нам, нет ничего непристойного. Поэтому мы собираемся делать на улицах все, что хотим».

Это же глупо, и хоть ваша глупость не повредит вам, вся ответственность ляжет на меня. Я пострадал из-за вас во многих тюрьмах; я пострадал из-за вас в руках бесчеловечных полицейских; я по-всякому страдал из-за вас в руках почти всех правительств мира.

Поэтому когда я говорю эти вещи, будьте разумны и поймите: ведь вас окружают все виды предубежденных и фанатиков, и все, что вы делаете, окончательно обрекает меня. Вы не волнуете никого, никто даже не спросит ваше имя.

Несколько саньясинов пришли прямо из Непала, они не предполагали, что могут быть какие-нибудь проблемы, — они пришли по дороге, там нет компьютеров. Все компьютеры индийского правительства во всех посольствах повсюду в мире и во всех международных аэропортах Индии информируют: «Такой-то человек — ученик Бхагвана Шри Раджниша и не должен допускаться в страну». Но они изумились, увидев, что даже на улице — не в аэропорту, просто на переходе, — у полиции есть толстая книга со всеми именами саньясинов, которые им удалось собрать.

И в министерстве самый большой эгоист и самая заинтересованная во власти личность, Арун Неру, внес все эти документы, имена в компьютеры, а если компьютеры недоступны, тогда имена заносятся в толстую книгу. В парламенте он сделал заявление; на вопрос члена парламента: «Правда ли, что саньясины Бхагвана Шри Раджниша не будут допущены в Индию?» — он ответил: «Это абсолютно неверно. Каждому добро пожаловать».

Эти политики могут врать без всякого зазрения совести. Почти все парламенты Европы под давлением Америки приняли резолюции, законы или предписания, гласящие: «Этот человек очень опасен и его нельзя допускать в страну». А из-за того, что все они брали миллиарды долларов взаймы — Америка знает, что это не может быть возвращено, как им возвратить это? — они в экономическом рабстве.

Даже великие нации, которые когда-то управляли всем миром, теперь на положении нищих. У них нет даже мужества, спросить у американского правительства: «Что вы подразумеваете под опасностью? Он носит ядерную ракету? Он приходит с атомными бомбами?».

Нет. Двадцать одна страна решила, что мне нельзя въезжать, — из страха, что я буду разрушать их религию, буду разрушать их мораль, буду развращать умы их молодежи.

Я изумлен — чем же занимались эти идиоты две тысячи лет? Если мораль, которой обучают вот уже две тысячи лет, может быть разрушена трехнедельной туристической визой, тогда что это у вас за разновидность морали? Что у вас за разновидность религии? Если один человек приходит всего на три недели и разбивает все ваши традиции и все ваше прошлое, — в таком случае оно и должно быть разрушенным! Вы дурачите людей. Несложно заключить, что вы дурачили их, и вам бы не хотелось, чтобы я разоблачил ваш обман. Это не мораль, и это не религия.

И я могу сделать это за три недели, больше времени и не потребуется. Фактически своим отказом они признали поражение от одной-единственной индивидуальности, которая даже не воспользовалась ножом для резки овощей. Бессильные религии, бессильная мораль — достаточно указать на это, и тот, кто разумен, поймет сразу.

Поэтому все, о чем я говорю, для вас должно быть совершенно ясным; если хотите видеть меня в живых — ведь теперь нет другого выхода для всех этих стран, есть только одна возможность — убить меня; и если вы ведете себя безумно, вы будете раскаиваться всю свою жизнь, — а я не хочу, чтобы кто-нибудь раскаивался, — вы будете чувствовать вину, что стали соучастниками убийства.

Поэтому не делайте ничего, что направлено против слепых, мертвых и глухих. Зная, что они отягощены прошлым и не имеют мужества даже понять меня, ведите себя так, чтобы у них не было никакого повода.

Позвольте мне бороться самому, потому что меня самого достаточно.

Если бы вы могли подставить солнцу и ветру свою кожу, а не одежды!

Это простой физиологический факт, что вся ваша кожа дышит — вдох, выдох, — а не только ваш нос. Если на ваше тело нанести густую краску, так, чтобы прекратить всякую возможность дыхания кожей, а ваш нос оставить открытым, — вы умрете через три часа. Только носа не достаточно. Все ваше тело состоит почти из семи миллиардов живых клеточек. Все они нуждаются в кислороде, и всем им нужно выбрасывать двуокись углерода, а ваша одежда мешает этому.

Ваши одеяния не друзья вам. Но из-за тысячелетнего использования одежды ваши тела сделались слабыми, поэтому вы вынуждены пользоваться ею. Однако время от времени, когда позволяет сезон и вокруг нет фанатиков, просто побудьте, как вас послал Бог — совсем нагими — и вы почувствуете новый расцвет жизни, юности, свежести.

Солнце ваш друг. Ветер ваш друг; дождь ваш друг. Ваши одежды — вот ваши враги. Но сейчас, из-за того, что вы стали слабыми (человек — самое слабое животное на свете), — вам придется пользоваться одеждой. Пользуйтесь одеждой... но время от времени давайте телу возможность пользоваться своим естественным правом.

Ибо дыханье жизни — в солнечном свете, и рука жизни — в ветре. Иные из вас говорят: «Это северный ветер соткал одежды, которые мы носим». А я говорю: «Да, это был северный ветер, но стыд был ему ткацким станом, и вялость мускулов — нитью».

Из-за непрерывного вбивания определенной мысли — что ваши тела безобразны, что ваши тела наказание для вас — вам стало очень стыдно показываться обнаженными. Альмустафа прав: стыд был ему ткацким станом. Все ваши одежды сотканы на ткацком стане стыда.

Но чего стыдиться? Деревья обнажены, все животные обнажены, все птицы обнажены. Что есть стыд? И одежда наносит громадный ущерб вашему здоровью, вашей красоте по той причине, что она стала барьером между вами и жизнью. Все сущее обнажено, исключая человека. И почему ему должно быть стыдно?

Это ваше тело, это ваш храм, это место Бога, пребывающего внутри. Здесь нет места стыду.

Но именно так религии эксплуатировали вас, политики эксплуатировали вас. Ваши так называемые лидеры — не лидеры, а убийцы. Они убивали весь человеческий род многими способами — порабощали, ослабляли вас.

Истинная религиозная личность не может стыдиться своего тела, ведь это дар, а испытывая стыд за свое тело, вы осуждаете сущее.

И, закончив свой труд, он смеялся в лесу.

Он говорит: когда работа по внушению человеку стыда была завершена, то та самая сила, которая заставила вас устыдиться себя, смеялась в лесу.

Действительно, все деревья смеются, глядя на вас, все птицы смеются, глядя на вас: «Что за странное создание этот человек! Зачем ему нужно скрывать себя?».

Небольшой розовый куст не стыдится, что он невелик. Не гордятся и ливанские кедры, уходящие на сто пятьдесят — двести пятьдесят футов высоко в небо. Одна и та же природа создает и розовый куст и кедр. Наша мать одна и та же.

Мы пришли из одного и того же источника. Стыдиться — значит осуждать — не себя — источник, который дал вам все, не прося ничего взамен.

Не забывайте, что стыдливость — щит от глаз порочности.

Вам говорили снова и снова в прошлом, что стыдливость — замечательное качество. Это полная ложь, стыдливость — просто щит от глаз порочности.

А кто порочен? Поймите прошлое и те религии, которые оно создало, — это потрясающий сюрприз. С одной стороны они заставляют вас подавлять свои энергии — особенно секс, потому что это единственная энергия, которая есть у вас. Вы когда-нибудь слыхали о каком-либо импотенте, который стал просветленным? Вы когда-нибудь слыхали о каком-либо импотенте, который бы стал великим поэтом, или великим художником, или великим танцором, или великим певцом? У импотента нет силы. Дело не только в том, что он не способен производить детей; он не способен производить поэм, он не способен производить вообще ничего.

Он святой, целомудренный. Только импотенты целомудренны. Целомудрие тех, кто не является импотентом, — это лицемерие. И я вызываю всех ваших шанкарачарьев, которые претендуют на целомудрие: их должны обследовать медицинские эксперты. И вы не найдете ни одного целомудренного среди них, кто бы не оказался импотентом.

Вы должны помнить: секс — это энергия.

А энергия — это Бог.

И мне приказывали не говорить о сексе. Выходит, мне приказывали не говорить о Боге, не говорить о жизни. В таком случае, о чем же мне говорить? Но эти люди понятия не имеют, что они требуют.

Если Бог дает вам сексуальную энергию, она становится священной. Все, что исходит от Бога, священно, но от Бога исходит все. А под «Богом» я подразумеваю все сущее.

Когда кукушка начинает петь... вы задумывались когда-нибудь, для чего эта песня? Привлечь сексуального партнера! Но никто не осуждает кукушку как непристойную. Когда раскрываются цветы и шлют свое благоухание — как вы думаете, что они делают? Они объявляют: «Я расцвел, теперь я приглашаю бабочек, пчел, — добро пожаловать». Но почему? — потому что у цветка есть небольшие семена, которые будут переноситься бабочками, пчелами. Потому что одно и то же деление во всем сущем: есть растения мужские и есть растения женские. Мужское растение должно посылать свои семена женскому растению — своей возлюбленной.

Никто не осуждает цветы. Наоборот, вы берете цветы в свой храм — предлагать своему богу. Вы не осознаете, что предлагаете своему богу сексуальную энергию.

Вы видели танец павлина? Думаете, он танцует для вас? Запомните одну вещь: танцующий павлин с прекрасным хвостовым оперением всех цветов радуги — это самец. Он привлекает какую-то самку; только в нездоровом человеческом обществе самка должна привлекать самца.

Повсюду в природе — самец тот, кто привлекает самку. И по этой причине повсюду в природе самец более красив, — потому что самка не нуждается ни в какой красоте; просто быть самкой достаточно. Но странно — мужчина стоит на голове, постоянно занимается ширшасаной; самец должен быть более прекрасным, таким, чтобы самку влекло к нему.

Но религии натворили беспорядка до такой степени, что если вы видите богача, идущего со своей женой, он выглядит как слуга, а жена — как реклама его богатства. Все брильянты, все изумруды, все рубины, все золото — это и есть реклама мужчины. Он просто бизнесмен, обладать прекрасной женой — стратегия бизнеса; поэтому вы можете пригласить своих покупателей в свой дом на обед, ваша жена загипнотизирует их своей красотой, и вы опустошите их карманы! Но мужчина стал просто слугой, бизнесменом. Его богатство известно благодаря жене, а его настоящее богатство, его красота, его гениальность хранятся под замком.

Всякий раз, когда вы искажаете природу и принимаетесь фабриковать свои собственные правила, помните: это преступление, и непростительное.

Не забывайте, что стыдливость — щит... Стыдливость восточной женщины превозносят очень высоко во всем мире, — но это защита. На Западе женщина не скромна. Она стоит на собственных ногах, вровень с мужчиной — здесь ни при чем стыдливость. Индийскую женщину испортили тысячелетия стыдливости. Стыдливость — ее великолепное украшение.

И у Альмустафы есть действительно замечательное прозрение, когда он говорит, что это от глаз порочности. Кто же порочен? — люди, которые подавили свое естество, которые подавили свои сексуальные желания. Они могут окунаться в Ганг, сколько хотят — это лишь замутит Ганг, но их нечистота останется, потому что она не на теле, она глубоко в их умах.

Я слышал рассказ. Трое старых одиноких мужчин сидели на скамейке в саду — это был их обычай, они приходили сюда каждый день. Целый день не было чем заняться, и для них это было единственное удовольствие, единственное развлечение — спорить и пересказывать друг другу золотые воспоминания прошлого.

Однажды собрались все трое. Одному было семьдесят пять, другому восемьдесят пять, третьему девяносто пять. Самый молодой, семидесятипятилетний, сказал: «Я очень расстроен, очень опечален».

Оба старых приятеля попросили его: «Расскажи нам, что случилось».

Он сказал: «Мой дом навещала гостья, прекрасная женщина. Она принимала ванну, и я подглядывал через замочную скважину, а моя мать поймала меня на месте преступления. Вам не кажется, что это сильно опечалило бы и унизило кого угодно?» Оба старых приятеля рассмеялись. Они сказали: «Не расстраивайся. В детстве каждый делал так, и время от времени каждого ловили. Фактически, замочная скважина для этого и существует!».

Мужчина сказал: «Вы не понимаете. При чем тут детство, это произошло сегодня утром!».

Такое возможно, только если человек подавлял, подавлял и подавлял себя и никогда не был свободен; его нутро действительно порочно и грязно. Если бы он жил полной жизнью, он смог бы преодолеть все эти желания и быть абсолютно чистым.

С одной стороны, религии сделали людей порочными, грязными — загрязнили их умы. А с другой стороны, они обучали женщин быть скромными — «защита от порочности». Так что если старик приходит к вам домой — коснитесь его стоп, зовите его отцом, опустите к полу свои глаза. Это и есть защита.

Здоровому человеческому обществу не понадобится никакой защиты, потому что там не будет грязных стариков. Моим саньясинам не нужно никакой защиты, они живут радостно, благодарно, — и они преодолели — или преодолеют; они не будут скапливать всевозможную грязь, подавленные желания.

Второй старик ответил: «Чепуха. Вы всегда приносите третьесортные истории. То, что произошло со мной, более унизительно. Вот уже три дня я не занимаюсь любовью со своей женой, и каждый раз как я пробую, она говорит: «У меня болит голова».

Самый старший начал смеяться. Он сказал: «Сначала расскажи этому мальчику, что ты подразумеваешь под любовью, ведь он не знает твоего секрета».

Тот сказал: «Секрета нет, моя любовь состоит в том, что каждую ночь, прежде чем идти спать, я беру руку своей жены и глажу ее три раза. Но уже три дня она не позволяет — это обидно».

И оба спросили самого старого приятеля: «У тебя есть что рассказать?».

«Вот я — на самом деле в беде, — сказал тот. — Этим утром, когда я начал заниматься любовью со своей женой, она сказала: "Ты идиот! Что ты делаешь!"».

Я ответил: «То же самое, что я делал уже почти целое столетие: я занимаюсь любовью».

Она сказала: «В третий раз за эту ночь ты занимаешься любовью. Дашь ты мне спать или нет?».

«Третий раз, — сказал я. — Это значит, что я лишился памяти!».

Это и есть ваши порочные люди, старейшие, у кого вы учились и всегда почитали. Конечно, скромность — это защита от этих безобразных созданий, которых произвела религия.

Преступления религии несметны.

А когда порочность исчезнет, чем будет стыдливость, как не оковами и мусором разума?

В тот миг, когда эти подавленные люди исчезнут с земли, чем будет скромность? — это просто оковы, излишество. Мусульмане не позволяют своим женщинам даже показывать лица. Это и есть скромность, защита, щит от подавленных людей. Но если подавленных людей не станет, эти баркхас, эти завесы будут просто оковами и мусором разума. Они исчезнут.

Это будет великий день, когда женщина и мужчина смогут встретиться просто как человеческие существа, безо всяких щитов, безо всяких барьеров, с открытым сердцем. Это и есть все, что я хочу дать моим людям: сделать их настолько тотально живыми, чтобы все поглотилось этим, и они стали свободными, подлинными, искренними.

Не забывайте, что земле приятно прикосновение ваших босых ног, и ветры жаждут играть вашими волосами.

Все сущее наслаждается вашим наслаждением.

Все сущее поет с вами, танцует с вами.

А когда кто-то становится просветленным, все сущее празднует это — потому что мы нераздельны. Мы все — единое космическое целое.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

19. ДАРЫ ЗЕМЛИ.

17 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просил торговец: «Скажи нам о Купле и Продаже».

И сказал он в ответ: «Земля приносит вам свои плоды, и вы не будете нуждаться, если только будете знать, как наполнить свои ладони.

В обмене дарами земли вы обретаете достаток и удовлетворение.

Но если в обмене не будет любви и доброй справедливости, то одних он приведет к жадности, а других к голоду.

Когда вы, труженики моря, полей и виноградников, повстречаете на рыночной площади ткачей, гончаров и собирателей пряностей,

Взывайте тогда к духу — владыке земли, чтобы он появился среди вас и освятил весы и расчеты, сравнивающие одни ценности с другими. И не допускайте к обмену людей с пустыми руками, которые расплачиваются за ваш труд своими словами.

Скажите таким людям:

«Идите с нами в поле или отправляйтесь с нашими братьями в море и закиньте там свои сети;

Ибо земля и море будут так же щедры к вам, как и к нам».

И если туда придут певцы, плясуны и флейтисты, купите и их дары.

Ибо они тоже собиратели плодов и благовоний, и хотя то, что они приносят, соткано из грез, — это одеяние и пища для вашей души.

И прежде чем покинуть рыночную площадь, уверьтесь, что ни один не ушел оттуда с пустыми руками.

Ибо дух — владыка земли — не заснет мирно на ветру, пока не исполнятся нужды самого меньшего из вас».

Халиль Джебран точно знает, что необходимо, но он даже понятия не имеет, как трансформировать человека.

Легко, очень легко облекать в прекрасные слова существенные нужды человека. Но если вы не знаете, как человеку осуществить свои мечты, ваши слова могут быть прекрасны, но смысла в них нет вообще. И так не только с Халилем Джебраном — таково положение со многими великими поэтами, мыслителями, философами. Они говорят так, как будто это все уже доступно на базаре — идите и покупайте.

Они продолжают говорить людям: «Любите, имейте сострадание. Будьте добры, довольны, отзывчивы». Но это пустые слова. Хорошо читать их, но это не больше чем развлечение.

А то, что нужно, — не развлечение; то, что нужно, — трансформация. Недостаточно сказать кому-то: «Люби». Реальный вопрос в том, как ему отыскать любовь, возникающую внутри, каковы методы, техники, приносящие цветы любви. Никто не говорит об этом.

Все эти слова безмерно прекрасны — но они так же пусты, как и прекрасны. Это то же самое, что говорить голодному: «Ешь, но ешь питательную пищу». Но вопрос в том, где эта питательная пища; и как голодному разыскать и достать ее?

Это заблуждение увековечивается столетиями, ни один не спросил об этом. Махавира продолжает говорить людям: «Будьте ненасильственны». Но проблема в том, что человек происходит от животных, все его существо полно насилием. Как же ему избавиться от насилия? Как он может трансформировать ту же самую энергию, которая сейчас является насилием, в ненасилие? Никто не задает вопроса, каждый загипнотизирован прекрасными словами. Слова правильны, но они не станут зарей нового человечества.

Все они провалились, полностью провалились; величайшие люди прошлого провалились на единственном пункте. Почему же никто не ставил вопросы? — потому что никто не хочет меняться. Прекрасно слушать, прекрасно быть последователем Гаутамы Будды или Иисуса Христа — это усиливает ваше эго. Если бы вы были на самом деле заинтересованы в трансформировании своей энергии, вы бы попросили: «Все, что вы говорите, правильно, но покажите нам путь, дайте ориентиры».

Удивителен рассказ о великих людях, которые толкуют о звездах... и, естественно, он впечатляет. Но вопрос в том, как добраться. Такова же проблема и с Халилем Джебраном, и даже серьезнее, поскольку сам он не трансформированное человеческое существо.

Он очень выразителен, его слова великолепны. Но я намерен спросить о каждом из его изречений — содержит ли оно что-нибудь, или это просто его страсть, его желание, его греза. Все мечтатели давали человечеству великую надежду — и из-за этой надежды они препятствовали революции любого рода в человеческом сознании.

Люди ожидали.

К тому же они создавали у людей неверное представление, что знают реальные нужды, знают, как их можно осуществить; но они совсем не знают, что эти нужды так глубоки, что, если вы не родитесь вновь, вы будете только играть словами и бесполезно тратить свое время.

Я здесь не для того, чтобы тратить свое время и ваше время.

Я намерен действовать.

И просил торговец: «Скажи нам о Купле и Продаже». И сказал он в ответ: «Земля приносит вам свои плоды, и вы не будете нуждаться, если только будете знать, как наполнить свои ладони». Когда-то, тысячи лет тому назад, это было верно. Это не верно во времена Халиля Джебрана или в наше время.

Земля больше не в состоянии прокормить нас, потому что по своей глупости мы перенаселили ее. И он не сказал ни единого слова против перенаселения, потому что христианская церковь против контроля рождаемости. Он не сказал ничего об узаконивании аборта, потому что христианская церковь против этого.

Ныне плоды деревьев не в силах поддерживать этот огромный океан человечества. Когда-то такое было возможным, когда человечество насчитывало всего несколько миллионов людей, и каждый человек имел тысячи деревьев в своем распоряжении. В своем невежестве мы срубили все те деревья — ради того чтобы печатать третьеразрядную желтую прессу. Миллионы деревьев уничтожены просто ради газет.

Похоже, мы на гибельном пути.

Раньше я бывал в Непале, и на этот раз я был просто поражен: не стало всех больших деревьев. Те деревья не выросли за дни или недели, это не сезонные цветы. Тем деревьям понадобились века, чтобы расти, и секунды, чтобы быть срубленными. Вам не заменить их. Но Непал страна бедная, поэтому они продали все свои большие деревья и великолепные леса, так называемым сильным мира сего. И под электропилой ежедневно исчезают сотни деревьев.

Но Халиль Джебран не говорит ни о чем, что разумно и осуществимо.

Мне хочется, чтобы все это газетное сумасбродство прекратилось. Теперь мы имеем средства получше, у нас есть радио, у нас есть телевидение.

— зачем же продолжать печатать тысячи и тысячи газет и журналов? Телевидение не собирается уничтожать деревья, и радио тоже не собирается уничтожать деревья.

Но даже в бедной стране вроде Индии так много газет — недельных и двухнедельных, месячных и двухмесячных и ежегодных... и никто не ставит вопроса — тому, что вы сделали с природой, прощения быть не может. Природа намерена отомстить с лихвой — она уже принимается за это.

И сказать в двадцатом веке: Земля приносит вам свои плоды, и вы не будете нуждаться, если только будете знать, как наполнить свои ладони!

— каждому известно, как наполнить свои ладони; похоже, он разговаривает с идиотами. Но где плоды, и где деревья?

Его изречение просто бессмысленно.

В обмене дарами земли вы обретаете достаток и удовлетворение... Это тоже не верно. Земля отдавала вам миллионы лет, а вы не возвращали ничего для ее питания.

Индусы продолжают сжигать тела — это против природы. Тела следует возвращать природе... ведь что такое ваши тела? Природа дала вам пищу, солнце дало вам жизнь, воздух давал вам непрерывное питание. Если вы умираете, ваше тело должно вернуться к первоначальным истокам — земля к земле. Вы должны стать удобрением для своих грядущих поколений.

Мы эксплуатировали землю так сильно, что она лишилась всего изобилия своих сокровищ. Сейчас для нас технологически возможно возвратить все элементы обратно земле, но человеческий ум живет в мертвом прошлом. Он продолжает заниматься все теми же глупостями, не замечая, что убивает сам себя.

Я навещал город и одного из самых почитаемых индуистских монахов, Карпатри... единственное достоинство которого состоит в том, что он ест пищу из своих рук. В этом смысл слова карпатри — кар значит руки, а патри значит чашка, чаша. За исключением этого, я не вижу ничего в том человеке. Но просто из-за того, что он продолжает нищенствовать и есть из рук, он стал одним из самых почитаемых святых у индусов.

Он читал религиозную лекцию. Я попросил своего друга остановить машину, мне хотелось услышать несколько слов. Сидя в машине, я слушал его лекцию, и я был изумлен: в образованном городе со своим университетом, медицинским колледжем, своим сельскохозяйственным колледжем... и никто ничего не сказал тому идиоту.

Правительство построило очень большое водохранилище, потому что земля бесплодна, а дожди стали ненадежными. Поэтому было создано водохранилище, производящее электричество для тысяч деревень, для всевозможного технологического использования, и воды хватает, чтобы оросить всю землю, которая постепенно становится пустыней. Все было готово, ожидали только прибытия президента Индии для торжественного открытия, потому что в Индии у президента и премьер-министра нет другого дела, кроме торжественного открытия мостов, водохранилищ... даже мотелей и ресторанов!

Несчастье этой страны в том, что здесь господствуют все виды идиотов. Зачем нужно торжественное открытие? Водохранилище готово, земля жаждет, — нет, они ждут, ведь у президента слишком много других свиданий такого же сорта. Небольшая дорога — и президент должен торжественно открывать ее... я не вижу смысла в торжественном открытии этой небольшой дороги, разве что его фото отпечатают в каждой газете и у него будет повод выступить перед людьми.

А Карпатри говорил тысячам своих последователей: «Не пользуйтесь водой из водохранилища для орошения».

Я был вынужден выйти из машины. Я сказал: «Это что-то странное! Люди умирают и люди голодают; земля иссохла, все стало бесплодным, зелень погибла». Мне хотелось понять его аргумент — какой аргумент он выдвигает?

Его аргумент оказался весьма забавным.

Он говорил: «Не пользуйтесь водой, потому что у нее забрали электричество, она бессильна. Электричество было реальной силой, и если вы воспользуетесь ею для полива, ваши урожаи станут бессильны. А всякий кто будет питаться от такого урожая, сделается импотентом».

Естественно, никто не хочет стать импотентом.

Те тысячи людей были согласны с ним!

Я сказал моему другу и хозяину: «Никогда бы не подумал, что в вашем культурном городе вы допускаете такую глупую бессмыслицу и называете это религиозной лекцией. Этот человек не только несет вздор, он, похоже, сошел с ума! Вода не становится бессильной. Электричество — это не могущество воды; могущество воды в том, чтобы утолить жажду земли. И довод в пользу этого в том, что земля зазеленеет».

Карпатри был не только религиозным святым индуистов, он был к тому же главой индусской политической партии, Рамрадж Паришад. У него были ее члены в парламенте. Что за людей выбирают и голосуют за них? Эти люди должны быть за решеткой — им не поклонение и не уважение нужно, им нужна операция на мозге! У них в мозгу, по-видимому, опухоль, которая не позволяет видеть простые факты. И если таковы «великие лидеры» — а он великий лидер, религиозный и политический одновременно, — то как же бедное, необразованное, заурядное человечество?

Мы эксплуатировали землю, мы брали ее соки через плоды, через другой урожай, и у нас и в мыслях не было возвращать, по меньшей мере, такое же количество химикалий, какое мы забирали с плодами.

Это хорошая поэзия, но нельзя прожить одной поэзией.

Он говорит: В обмене дарами земли вы обретаете достаток и удовлетворение. Он рассказывает о начале человечества, когда была система натурального обмена, когда люди обменивались вещами без посредства денег при обмене.

У вас есть корова, и молока больше, чем вам нужно, но у вас нет одежды. Поэтому вы должны ходить и разыскивать человека, у которого больше одежды и есть потребность в молоке. Это была потеря времени и энергии, и это оказывалось не всегда легким, — вам нужна лошадь, но приходится искать нужного человека. Вам приходится ходить от деревни к деревне, чтобы найти того человека, который сможет дать вам лошадь в обмен на что-нибудь ваше, в чем у него есть нужда.

Это было возможным, когда на земле было совсем немного людей. Теперь же сама идея обмена абсурдна. Только представьте: из-за какой-то своей потребности вам, возможно, придется обойти всю страну в поисках подходящего человека. Деньги — одно из величайших изобретений человечества для устранения всего этого беспокойства. Нужно вам молоко или не нужно, есть у вас лошадь или нет, — значения не имеет; всякий, кому нужно молоко, может купить его за деньги, и у всякого, кто желает продать лошадь, найдется покупатель. Деньги — это сокращение пути.

Имея одну-единственную рупию в своем кармане... вы думали когда-нибудь, сколько вещей в вашем кармане? Если пожелаете массажиста — он у вас в кармане. Если пожелаете курить — сигареты у вас в кармане. Если пожелаете пойти посмотреть фильм — билет у вас в кармане. Разумеется, у вас не может быть всех этих вещей за одну рупию, но вы можете выбрать все, что пожелаете.

Халиля Джебрана поддержал бы человек вроде Махатмы Ганди, потому что он говорил о мире так примитивно — ничего кроме натурального обмена... деньги были бы невозможны. И вы поразитесь, узнав, что это не Запад изобрел деньги и денежное обращение — это был Китай. Вот уже три тысячи лет они пользуются денежными знаками.

Когда Марко Поло обнаружил денежные знаки, он не мог поверить: в европейских странах, на Западе, деньги уже существовали, но то были золотые монеты. Если бы вы носили десять тысяч золотых монет, то либо погибли бы под их весом, либо вас бы ограбили, потому что любому видно, что вы носите десять тысяч золотых монет. И зачем нести такой груз из одного места в другое? — это можно проделать с небольшим клочком бумаги, где записаны десять тысяч рупий с обещанием правительства, что когда бы вы ни нуждались в золоте, можете прийти в сокровищницу, предъявить купюру и забрать золото. Золото хранится в сокровищнице.

Конечно, те люди, три тысячи лет назад, очевидно были очень разумными. Сравнивая, Марко Поло понял... он ведь привез много вещей из Китая в Европу. Тогда же в Китае была изобретена печатная машина, потому что без печатной машины какие могут быть купюры? Он привез купюры, чтобы показать их Папе, потому что в то время Папа был решающим фактором для всего Западного мира. И весь двор Папы смеялся над Марко Поло. Они говорили: «Ты называешь это деньгами? Ты хочешь обмануть нас?».

А Папа вытащил из своего кармана золотой и бросил его на пол — разумеется, тот зазвенел. И он попросил Марко Поло: «Теперь брось свою купюру. Это же просто клочок бумаги. Тебя обманули».

Марко Поло старался изо всех сил: «Меня не обманули; весь Китай, одна пятая мира, уже пользуется купюрами».

Натуральный обмен исчез, поскольку он становился невозможным — население становилось плотней и плотней. Появились деньги, только чистое золото. Затем золото исчезло, серебро исчезло; появились купюры. Фактически, и они тоже устарели.

В нашей коммуне в Америке у нас были просто денежные карточки, потому что купюра — вещь грязная. Она проходит через стольких людей — у кого-то может быть СПИД, у кого-то — туберкулез, кто-то может страдать от рака. Вы не можете знать, через сколько рук прошла купюра. Я не притрагиваюсь ни к какой купюре уже тридцать лет — это совершенно негигиенично и противоречит всем медицинским исследованиям.

Но человек, похоже, так отстал повсюду в мире... предлагаются средства получше, но люди не слушают. Все, что необходимо, подсчитает ваш банк; в ваших руках будет оставаться совсем небольшая карточка, и вы можете идти и покупать что угодно: банк должен оплатить. Но ваша карточка абсолютно гигиенична; она никогда не переходит в другие человеческие руки.

— от проституток до святых, что является безобразнейшей вещью сегодня.

Халиль Джебран говорит:

Но если в обмене не будет любви и доброй справедливости, то одних он приведет к жадности, а других к голоду.

Вот почему я говорю, что он использует прекрасные слова, но безо всякого смысла. Но если в обмене не будет любви... — но как может она быть в обмене? У вас любящее сердце? Вы любили когда-нибудь? Вы всегда просили любви, вы никогда не предлагали свою любовь никому. Вы сталкивались с некой энергией в себе, которую могли бы назвать любовью? Даже если вы говорите: «Я люблю тебя», — в глубине это не любовь, а только биологическое вожделение. Поэтому одна и та же женщина, один и тот же мужчина, которого вы любите сегодня, завтра делаются камнем на вашей груди, начинают убивать вас.

Вы пойманы своими собственными обещаниями, вам ведь пришлось наобещать ей, просто чтобы осуществить свое вожделение; иначе женщина не будет готова пойти на все виды сексуальной гимнастики. Вы подкупили ее красивыми словами и обещаниями: «Я всегда буду любить тебя. Другие любили, но только при жизни. Я буду любить тебя, моя возлюбленная, даже когда умру. Я буду любить тебя не только в этой жизни, но и во всех последующих». Теперь вы пойманы в сеть. Когда осуществилось ваше вожделение, ваша биологическая энергия истощена, — женщина выглядит абсолютно ненужной.

Каждый из них просыпается утром и удивляется: кто же этот другой? И что он делает в моей кровати? Лишь когда вы чуть больше проснетесь, вы вспоминаете — это мой муж, это моя жена. И история начинается снова: «Дорогая...».

В прежние дни истории обычно начинались: «Как-то раз...» Теперь они начинаются: «Дорогая...» Раннее утро! И оба очень любят, потому что оба ждут, чтобы другой встал и приготовил чай.

Как вам ожидать от людей обмена с любовью — у них нет опыта любви. Они никогда никого не любили. Да, у них был опыт вожделения. Они прикрыли это безобразное слово «вожделение» самым прекрасным словом «любовь». Ведь если вы скажете женщине: «Я очень хочу тебя», она тотчас же пойдет и сообщит полицейскому комиссару: «Смотрите! Ученик Бхагвана Шри Раджниша посреди улицы сказал мне: "Я очень хочу тебя!"».

Готовые помочь вам, они арендовали дом рядом с нашим храмом; днем и ночью десятки полицейских с заряженными винтовками ждут чего-нибудь от вас, чтобы немедленно войти в лагерь. И не так много нужно — если вы просто закурите сигарету... а они все курят сигареты. Если вы просто держите чью-то руку, помните: полиция ждет с заряженными винтовками, совсем рядом — со специальной целью они арендовали тот дом.

Прежде тот дом принадлежал нам. Наши люди раньше жили в том доме, мы снова попросили владельца, и он очень обрадовался; он сказал: «Я не жалуюсь на ваших людей. Они могут владеть домом, дом пуст». Но, должно быть, несколько полицейских ищеек есть даже здесь — я не могу назвать доносчика человеческим существом. Он просто полицейская ищейка, вынюхивающая тут и там.

Те полицейские ищейки, очевидно, сообщили полицейскому комиссару: «Они намерены арендовать дом, и владелец согласен». Полицейский комиссар тотчас же вызвал владельца и приказал ему: «Не отдавайте этот дом ученикам Бхагвана».

Возможно, ему приходится приказывать это всем другим владельцам в Корегаон Парке — дома пусты, — а тот владелец, наверное, сказал: «Дом пуст, а вы препятствуете мне брать ренту». Лишь для того, чтобы помешать нам, полиция взяла его в аренду, и теперь там живут полицейские, просто наблюдая; и если где-то будет замечен какой-либо признак любви, то совершится преступление.

Общество против любви, правительство против любви, образование против любви.

Я помню, как я сидел с проректором университета, где изучал психологию. Он любил меня; бывало, проходя коридором и заметив меня, он обязательно тут же посылал кого-нибудь, чтобы позвали меня: «Если у вас нет никаких уроков или других занятий, заходите ко мне на чашечку чая».

Он любил обсуждать вещи потусторонние; определенно, у него был философский склад ума. Однажды, когда я сидел с ним, вошла аспирантка, вся в слезах. Она сказала: «Меня беспрерывно изводит один молодой человек — мы учимся по одной специальности и в одном классе. Он продолжает всячески издеваться надо мной».

Проректор попросил: «Расскажите мне прямо, что он на самом деле делает».

Она ответила: «Иногда он выпускает воздух из моего велосипеда, иногда, если вокруг никого, швыряет в меня камни. И все время продолжает писать письма — не подписывая их. Я знаю, что это он, мне знаком его почерк». Она принесла три или четыре дюжины писем. Проректор сказал: «Мне знаком этот парень. Не вы первая жалуетесь на него. В этом университете он уже пять лет — с самого начала, и все время он занимается одним и тем же. Я устал от него, его наказывали по-всякому. Теперь единственный способ — исключить его из университета».

Я сказал: «Одну минуту. Нам придется решить, кого исключать». Он спросил: «Что вы имеете в виду?».

Я ответил: «Я имею в виду, что либо меня нужно исключать, либо вас, либо эту девушку, либо того парня — здесь замешаны четыре человека».

«Вы что, вдруг с ума сошли?» — сказал он.

Я сказал: «Успокойтесь. Позвольте мне поговорить с девушкой». Я спросил: «Будь правдивой и искренней — ведь ты на самом деле получала удовольствие, когда тебя изводили?».

Наступила пауза, но ее слезы исчезли. Я спросил ее: «Ты бы предпочла, чтобы никто не прокалывал твой велосипед, не швырял в тебя камни, никогда не писал ни одного письма?».

«Я никогда не думала об этом таким образом, — сказала она. — Нет, я не предпочту такого».

И я спросил ее: «Будь искренней. Твой приход сюда, чтобы сообщить, — нет ли в нем какой-то радости внутри, что именно ты — самая прекрасная девушка? — и к тому же представляешь все доказательства этому».

Она спросила: «Но откуда вы знаете?».

Я сказал: «Узнать об этом не проблема, тут совсем простая психология: женщина страдает больше всего, если никто не смотрит на нее». Хотя, если вы смотрите на нее больше трех секунд, она сильно рассердится. Три секунды — это предел, обнаруженный психологами. Три секунды — это случайно, между прочим; но взгляд более длительный становится пристальным. Однако если женщину никто никогда не разглядывает пристально, ее страдания будут невыносимы.

Я сказал девушке: «Я вижу, ты гордишься, даже когда плачешь». Это была прекрасная девушка. Я добавил: «Парень не сделал ничего неправильного, просто он глуп и не знает, как разговаривать с девушкой».

Я сказал проректору: «Вы не должны вмешиваться. Пришлите парня ко мне — я научу его, как ухаживать».

«Но это же университет, обитель мудрости», — проговорил он.

А я спросил девушку: «Чего ты хочешь? Так, как ты скажешь, будет сделано. Если захочешь, чтобы парня исключили, он будет исключен».

Она сказала: «Нет, я не хочу, чтобы его исключили. Знаете, без него весь этот университет опустеет для меня... Он замечательный».

Проректор сказал: «Странно... если он такой замечательный и вы не в силах жить без него, тогда зачем приходить жаловаться?».

Я ответил: «Это просто реклама». А потом сказал девушке: «Итак, мне уже не нужно звать парня?».

«Не нужно, — ответила она, — ведь если он выпускает воздух... он наготове держит насос, чтобы помочь мне. Если он швыряет в меня камни, он уверен, что не ударит и не поранит меня. А если пишет письма, в тех письмах нет ничего плохого. И наверное, вы правы, что я приходила сюда ради того, чтобы и вы узнали об этом».

Я сказал проректору: «Я справлюсь. Не нужно вмешательства с вашей стороны — в противном случае я созову на митинг всех парней и девушек университета и скажу им, что этого проректора нужно исключить, потому что он не уважает любовь».

Он обратился к девушке: «Можете идти — вам не нужно слышать такие вещи. Забудьте то, что он говорил, это просто между мной и им».

Потом он повернулся ко мне и сказал: «Не следует произносить такие речи перед студентами».

Я сказал: «Только один вопрос, и я пойду, потому что у меня урок, а я получил тему...».

Он спросил: «Какую тему?».

«Эту самую тему, — сказал я, — ведь у меня нет никакой программы, я никогда не планирую, чему буду учить. Это такой замечательный сюжет... но один вопрос перед моим уходом. Помните дни своей молодости, когда вы были студентом в университете? И будьте правдивы — разве не смотрели вы когда-либо на девушку с желанием, со страстью? Разве не писали любовных писем?».

Он сказал: «С вами очень трудно быть неправдивым, потому что ваши глаза проникают внутрь так глубоко, что я знаю — вы заставите раскрыть истину. Вы правы. Но сейчас я проректор и должен управлять университетом с десятью тысячами студентов».

Я сказал: «Вы не знаете, как управлять. Исключать за то, что парень любит девушку? А девушка на самом деле замечательная — как вы считаете? Вам не хочется написать любовное письмо?».

«В моем возрасте?» — сказал он.

Я ответил: «Любовь не знает возраста».

Он сказал: «Это верно, только не рассказывайте никому. Если моя жена узнает, что я признался вам в том, что мне нравится девушка, в моем доме начнется террор!».

Из-за того, что старшие не позволяют младшим, не дают им пользоваться благоприятными возможностями... Ни отец, ни мать, ни старший брат, ни профессор, ни учитель никогда не поделится со своими студентами, со своими детьми собственным опытом. Так что, естественно, каждый остается почти самоучкой в любви. Он никогда не успеет пройти всю азбуку, начиная с АБВ, а любовь после азбуки только начинается.

Любовь — это спящая в вас энергия.

Мой опыт таков: если ваш ум удастся опорожнить от всей чепухи, которой он наполнен, то в этой пустоте распускается цветок любви, радости, мира и всего самого прекрасного на свете.

А пока у вас этого нет, как можете вы дать это кому-нибудь? Ваши руки пусты, ваше сердце пусто.

Халиль Джебран продолжает толковать о прекрасных вещах, но те прекрасные вещи нуждаются в четком понимании — где и как вам все-таки найти их.

А если у вас они есть, все, чем вы займетесь, будет нести знак магического прикосновения вашего переживания. И дело тут не только в обмене — человек любви даже к стулу прикасается с любовью, хотя стул, может быть, и не чувствует этого. Но кто знает? — у стула, возможно, другой вид восприятия, не такой, как у нас.

Человек, который знает любовь, не может делать без нее ничего — это не в его силах. И когда я говорю так, я говорю с абсолютным авторитетом: я не могу даже двинуть своей рукой без любви, хотя двигаю ею в воздухе. С тех пор как я узнал собственное внутреннее существо, каждый поступок, малый или большой, стал полон любви, радости, мира и безмолвия.

А справедливость — только побочный продукт любви; человек любви не может быть несправедливым. Но ни вашим судьям, ни вашим законодателям не известно, что такое любовь. Вот отчего существуют безобразные законы, злые, бесчеловечные.

Справедливость — побочный продукт. И дело не в том, чтобы пойти в законодательный колледж, выучить все о законах и быть судьей. Я побывал в судах и видел судей — они так мертвы, так ужасающе мертвы и совершенно не заинтересованы в том, чем занимаются. Это специалисты. Они знают весь юридический жаргон.

На первом суде, куда меня привели после ареста в Америке, у меня еще была какая-то надежда, потому что судьей была женщина. Но я забыл совершенно, что женщина больше изголодалась по власти, по почету, больше жаждет взойти на вершину успеха, потому что ей отказывали в этом столетиями. Я просто подумал, что она женщина и она поймет.

Но ее подкупил Белый Дом, из-за меня, и с этим связаны высшие авторитеты закона в Каролине. Судебный исполнитель, который провожал меня в суд и обратно от суда до тюрьмы, говорил по дороге: «То, что происходит, абсолютно несправедливо, но вам придется потерпеть. Это дело нескольких дней. Им не удастся продержать вас в тюрьме больше недели, потому что давление мировой общественности увеличивается, все средства информации во всем мире сфокусированы только на одном вопросе — почему вас арестовали и где вас содержат».

Почему меня не доставили в Орегон, в Портланд, где суд собирался решать, отпускать меня на поруки или нет? Зачем меня переселяли все эти двенадцать дней из одной тюрьмы в другую? Коренная причина была в том, что эта толстая женщина, видно, чувствовала вину, ведь она никогда не смотрела мне в глаза. Очевидно, она испытывала и страх тоже, потому что она сказала судебному исполнителю: «Скажите Бхагвану, что он не может пользоваться своей чашкой в суде, поскольку в Америке это считается неуважением к суду».

Я сказал судебному исполнителю: «Я буду носить свою чашку, и если у нее достанет мужества, ей придется спрашивать меня в суде. Это вопрос, который должен быть решен: что же такое чашка — уважение к суду или неуважение».

Тот сильно разволновался, пошел и доложил женщине. Она сказала: «Не беспокойте его. Я не буду поднимать этот вопрос вообще, он может носить чашку». Возможно, я первый человек, который пользовался своей чашкой в американском суде, хотя это и является «неуважением к суду».

Я приготовился к борьбе — меня не заботило, отпустят ли меня на поруки, меня не волновали законы и преступления, которые они находили для меня. Тридцать шесть преступлений — меня это не интересовало. Я хотел стать прямо лицом к лицу с женщиной и увидеть, сколько мужества у нее было. Я хотел услышать, как чашку можно назвать неуважением к суду. Тогда почему моя ряса не является неуважением к суду? Я откажусь заодно и от нее, просто чтобы воздать почтение суду!

Она поняла, что лучше не связываться с таким человеком. Судебный исполнитель прибежал и сказал: «Можете пользоваться ею, тут нет ничего страшного. Не беспокойтесь об этом».

Я спросил: «Что произошло? Закон в Америке переменился?».

Тот же судебный исполнитель рассказал мне по дороге в тюрьму: поскольку мне было отказано в поручительстве... Удивительный случай, исторический феномен — прокурор США доказывает три дня и не может доказать, что я совершил хоть одно преступление. В конце концов, он и сам признал это: «Я не смог доказать какой-либо его вины, однако я хочу, чтобы магистрат знал, что правительство не благоприятствует, чтобы ему предоставляли поручительство».

И повсюду в мире они продолжают говорить, что министерство юстиции не зависит от правительства, что правительство не может вмешиваться.

Судебный исполнитель сказал мне: «Реальность за кулисами состоит в том, что женщину подкупили. Ей сказали, что если она не выдаст вас на поруки, то ее сделают федеральным судьей». Она была только штатным судьей, и это было ее большой мечтой.

Я сказал: «Если бы она попросила меня, я бы даже не заботился о поручительстве. Я сказал бы моим адвокатам: "Не спорьте. Если мое пребывание в тюрьме несколько дней поможет несчастной женщине стать федеральным судьей, пусть будет так"».

Справедливость — побочный продукт любви.

Но этого не знают ни мужчина, ни женщина; все они забыли, что такое любовь. Только слово остается, прямо как «Бог»... совсем пустое. Вы открываете слово «Бог», а внутри ничего. Тот же случай со словом «любовь».

Любовь возникает лишь в тех, кто знает себя.

Любовь — это свет, наполняющий медитативное сердце.

Любовь — это пламя, возникающее в вас, когда вы создаете пространство для него. Ваши мысли должны быть отброшены, ваши предрассудки должны быть отброшены. И тогда не будет проблем относительно справедливости — вы не сможете быть несправедливыми к кому-либо, даже к своим врагам вы не сможете быть несправедливыми.

Он говорит прекрасно:

Но если в обмене не будет любви и доброй справедливости, то одних он приведет к жадности, а других к голоду.

Так и произошло. Нет справедливости в мире, нет любви в мире — есть только жадность и голод. Голод существует из-за жадности, из-за немногих людей, настолько загипнотизированных деньгами, что они продолжают собирать, не беспокоясь, что чем больше денег они соберут, тем больше людей умрет в Эфиопии, в Индии, по всему бедному Востоку.

Все ваши деньги промокли от крови.

Ваш банковский счет показывает, скольких людей вы убили.

Жадность — слово очень красивое: вы не представляете, как глубок его смысл. Оно происходит от санскритского корня, а в санскрите каждое слово имеет определенный смысл и глубину, чего не бывает в других языках. На санскрите стервятник называется гиддха. Стервятник поедает трупы людей, животных, птиц; он живет только смертью других, его жизнь зависит от смерти других. Английское же слово жадность (greed) — это трансформация на долгом пути слова гиддха (giddha). Всякий, кто жаден, абсолютно не сознает того факта, что его жадность создает где-то бедность, голод, болезнь, смерть.

Так что он прав: если есть жадность, тогда мир разделяется на два класса — тех, кто имеет, и тех, кто не имеет. Это бесчеловечно, так создавать мир, это абсолютно безобразно. Для стервятников такое было бы естественным. Но мир создают человеческие существа, и это становится совершенно недостойным.

В Афганистане, как раз недавно мне сообщили... вот уже долгое время этих несчастных афганцев убивают ни за что. Афганцы — одни из самых красивых мужчин на земле — рослые, живут долго, дольше, чем кто-либо еще; они прекрасны. Вам не найти толстого афганца. Они подобны превосходным, высоким деревьям: семь футов — их почти обычный рост. Прекрасные лица, прекрасные тела... и люди простые, совершенно счастливые, хотя у них и нет ничего.

Но из-за жадности Америки их раздавливают между американскими и советскими силами. Они стали полем боя. Америка снабжает оружием одну часть, одну политическую партию. И, с другой стороны, для остальных афганцев не было другого пути, как просить помощи у Советского Союза. Там есть общая граница, а Америка далеко.

Но у жадности есть крылья, совсем как у стервятников, — большие крылья.

Поэтому сейчас Советский Союз продолжает поставлять все виды оружия одним, Америка продолжает снабжать устаревшим оружием другую партию, и афганцы убивают друг друга.

Ныне Советский Союз, похоже, вступает в новую эпоху. С новым премьер-министром Советский Союз уже не прежнее закрытое сталинское общество, он становится более открытым. И освобождение академика Сахарова от пожизненного заключения — историческое событие в Советском Союзе. Через шестьдесят лет после революции впервые кто-то возвращается живым из пожизненного заключения. Пожизненное заключение означает, что о вас вспомнят, только когда вы умрете.

И Сахаров демонстрирует дух нового человека. Перед своим освобождением он позвонил премьер-министру и заявил: «Я соглашусь возвратиться из Сибири, только если моя индивидуальность будет целостна, если моя свобода самовыражения и свобода передвижения не будут ограничены только Россией, даже если я захочу выехать из России; если все эти права будут предоставлены, только тогда я хочу возвратиться. Иначе, какой в этом смысл? Смерть придет где угодно, будь то в Сибири или в Москве. По крайней мере, в Сибири есть глубокое удовлетворение, что я умираю за свободу. В Москве даже этого удовлетворения не будет».

И новый премьер-министр принял его условия, сказав так: «Вашей свободе самовыражения не будут препятствовать. Вы будете восстановлены как директор физической академии, и ваше передвижение будет целиком зависеть от вас — можете ехать куда захотите.

Россия, конечно, вступает в новую эпоху, выходит из темноты, в то время как Америка соскальзывает во тьму.

Я наказан за проявление своей свободы выражения. С одной стороны, меня выгнали из Америки. А с другой — моя коммуна была уничтожена, таким фашистским и безобразным способом, что даже Адольфу Гитлеру стало бы стыдно.

Советский Союз открывается. Следовательно, Советский Союз хочет уйти из Афганистана — но Америка не желает. Ныне проблема такова: если Советский Союз уйдет из Афганистана полностью, Америка намерена прибрать к рукам весь Афганистан. Это будет, таким образом, предательством тех афганцев, которые зависели от Советского Союза в своей борьбе с Америкой. Они люди бедные, без армии, без оружия... но это очень гордые люди.

Британское правительство пыталось много раз. Небольшая часть Афганистана соприкасается с индийской границей. А еще лучше афганцев пакистанцы — они самые замечательные, самые простые люди. Британское правительство много раз пыталось прибрать к рукам пакистанцев с Пакистаном. Ведь если занять Пакистан, то приближается граница Афганистана, и вторым шагом можно занять Афганистан.

Но британские империалисты испугались по простой причине — пакистанцы были готовы умереть, но не попасть в рабство. У них не было никакого оружия, и у них не было никакой армии. Они провозгласили: «Мы грудью встретим ваше оружие. Можете уничтожить каждого пакистанца от малых детей до стариков, всех мужчин и женщин, но пока жив хоть один пакистанец, вам не удастся сказать, что вы победили. Вы победите, только когда весь Пакистан превратится в кладбище. Так что, если вы желаете получить кладбище, мы готовы».

Увидав их решимость, узнав их достоинство, британские империалисты отбросили саму эту идею. Вот почему Британия никогда не была озабочена Афганистаном — на их пути стояли пакистанцы.

Сейчас Советский Союз хочет уйти, потому что это ненужное убийство, в этом нет справедливости. Они ведь не вредят никому. Они не политики, у них нет никакого желания вторгаться. В течение двух тысяч лет Индию непрерывно захватывал каждый сосед, кроме Афганистана и пакистанцев. По-настоящему свободолюбивые люди никого не желают поработить — несмотря на то, что они бедны и были все соблазны захватить Индию. Но простое желание оставаться свободными дает дополнительный эффект — пусть и другие тоже будут свободны.

Если вы знаете любовь, вы будете знать и справедливость.

Если вы знаете любовь и справедливость, вы не сможете быть жадными, потому что ваша жадность непременно где-то кого-то убивает.

Если вы посредством убитых людей сможете увеличить банковский счет, то в чем же приобретение? Убивая всех тех людей, вы убивали также и свою собственную душу.

Когда вы, труженики моря, полей и виноградников, повстречаете на рыночной площади ткачей, гончаров и собирателей пряностей,

Взывайте тогда к духу — владыке земли, чтобы он появился среди вас и освятил весы и расчеты, сравнивающие одни ценности с другими.

Это сущее невежество.

Что вы подразумеваете под «взыванием к духу земли»? Религиозные люди занимались этим веками — в Индии это ежедневное дело. Если не приходят дожди, они заклинают дух неба, но дожди по-прежнему не приходят. Когда бывает слишком сильный дождь и наводнение затапливает тысячи деревень, они снова заклинают дух неба. Но что вы сделаете своими заклинаниями? Мольбы пустому небу, которое не понимает вашего языка...

Это никогда не работает.

Тем не менее, уже столетия, даже зная, что это не работает, они продолжают заниматься одним и тем же.

Халиль Джебран просто повторяет самое первобытное суеверие всего человечества. Дело не в заклинании духа небес или земли, — дело в том, чтобы разыскать свою собственную душу.

Поэтому я говорю вам — взывайте к своему сознанию. Взывайте к безмолвию в своем существе. Этого невозможно достичь мантрами, песнопениями, молитвами. Это может быть сделано только через медитацию, нет другого метода.

Только ваше медитативное молчание, исполненное любви и благоухания, освятит каждое ваше действие. Оно также будет освящать вашу неактивность, если вы не делаете ничего. Само ваше молчание станет харизматическим присутствием и будет создавать волны любви, которые пойдут далеко через океаны к звездам.

Пробудитесь. Удивительно — люди пытаются разбудить дух земли, а сами крепко спят и храпят!

Вы и есть дух земли.

Вы и есть дух неба.

Кроме вас, сознания нет нигде.

Только вы можете исполниться любви, только вы можете быть справедливыми.

И не допускайте к обмену людей с пустыми руками.

Кто с пустыми руками? Наверное и сам Халиль Джебран понятия не имеет, у кого пустые руки. Ваши святые, ваши монахи, ваши так называемые духовные проводники — это они и есть с пустыми руками. Они не производят ничего, они не создают ничего. Они — бремя человечества.

Таких людей миллионы. В каждой религии миллионы монахов, которые живут вашим трудом. Они настоящие паразиты — нужно изобрести какой-то сорт аэрозоля, чтобы уничтожить этих паразитов.

И не допускайте к обмену людей с пустыми руками, которые расплачиваются за ваш труд своими словами. Проповедники, священники — что они принесли? Словами, явно услышанными от других, они будут продолжать платить, своими пустыми словами — в обмен за ваш труд. Вы делали, создавали, производили, а непроизводительные, нетворческие люди стали вашими лидерами, посредниками между вами и Богом. Это самые подлые обманщики — потому что все, что они говорят, ложь. Но они расплачивались этой ложью столетиями.

Пора остановить этих кровососов. Если мы сможем освободиться от священников и проповедников, человечество снимет бремя — бремя вины, бремя страха. Оно освободится от жадности, потому что небеса — не что иное, как жадность, продленная за пределы смерти. Освободится от ада, потому что ад — не что иное, как страх, продленный за пределы смерти.

Эти люди очень искусны и красноречивы, потому что это было их делом испокон веков.

Скажите таким людям: «Идите с нами в поле или отправляйтесь с нашими братьями в море и закиньте там свои сети; ибо земля и море будут так же щедры к вам, как и к нам».

Я согласен с духом утверждения, только я не буду говорить: или отправляйтесь с нашими братьями в море и закиньте там свои сети, потому что вы опять забыли, что собираетесь убивать живые существа. Куда делась ваша любовь? Где теперь ваша справедливость?

Вот почему я говорю, что Халиль Джебран грезит прекрасными грезами, но это не его переживание в ясном свете дня пробужденной души. Великий поэт, но вся его поэзия только время от времени касается высот и скатывается вниз снова и снова.

И если туда придут певцы, плясуны и флейтисты, купите и их дары.

Вы видите — он совсем как волна, поднимается и опускается. Сейчас он опять поднялся к великому прозрению: И если туда придут певцы, плясуны и флейтисты, купите и их дары, ведь и они тоже созидатели. Но заметьте, он совершенно забывает включить мистиков.

А мистики — это величайшие творцы в мире; но их творчество невидимо. Это не скульпторы, чьи статуи вы можете увидеть, и не поэты, у которых есть их стихи. Это не гончары, не танцоры, не певцы. Что же они создают? Они создают человека, они творят более высокие вершины сознания в человечестве.

Все, что есть в человеке великого, создано мистиками, только этого, конечно, нельзя увидеть.

Не важно, что Халиль Джебран забывает мистиков полностью. Я не могу забыть их. Мне хочется вам сказать, что мистики не придут к вам на базары — вам придется идти к мистикам. Ведь на базаре их не поймут. Что за товар они принесли? Даже флейтист может убедить людей, что он что-то принес, он принес нечто развлекательное — прекрасную песню. Но что будет показывать мистик?

Его руки пусты, но его душа полна.

Но чтобы увидеть это, вам придется пойти к мистикам, потому что только те, в ком есть побуждение, в ком возникла жажда истины, будут в состоянии понять что-то.

Ибо они тоже собиратели плодов и благовоний, и хотя то, что они приносят, соткано из грез — это одеяние и пища для вашей души.

Нет, безусловно нет. Грезы не бывают пищей для души. Самое большее, грезы могут быть лишь развлечением для ума и сердца. Если ваше тело голодает, то музыка не поможет. Тогда вам понадобится хлеб. Если голодна ваша душа, то музыка также не поможет. Тогда вам нужна медитация. Тогда вам нужно благословение того, кто прибыл и чья душа настолько переполнена, что он готов разделить богатство.

И прежде чем покинуть рыночную площадь, уверьтесь, что ни один не ушел оттуда с пустыми руками.

Ибо дух — владыка земли — не заснет мирно на ветру, пока не исполнятся нужды самого меньшего из вас.

Опять он несет какой-то вздор про «дух земли». В том, что он говорит, хороший замысел: И прежде чем покинуть рыночную площадь, уверьтесь, что ни один не ушел оттуда с пустыми руками. Не потому, что дух — владыка земли — не заснет мирно. Он спит мирно — здесь вы или нет, безразлично! Он никогда не просыпается. Но дух тех, кто ушел с пустыми руками, не заснет мирно — как вы сможете мирно спать голодными?

Чем больше я смотрю на Халиля Джебрана... Я чувствую, он человек с одним глазом. У него нет второго глаза, поэтому существует дисбаланс. Для уравновешенного подхода нужны два глаза, точно так же, как два крыла нужны для полета.

Вы не можете летать высоко с одним крылом. Может быть, вы скачете, но не летаете. Личность с одним глазом тоже видит, но такое видение половинчато. И, разумеется, что касается внутреннего мира, полувидение может оказаться иногда очень опасным.

Теперь его не волнуют те, кто уходят с пустыми руками, что они не смогут спать мирно. Он озабочен духом земли... на ветру, пока не исполнятся нужды самого меньшего из вас.

Похоже, иногда он загипнотизирован своими собственными словами, а у слов есть тенденция: одно слово ведет к другому слову. И он забывает — или, возможно, вообще не знает — всю истину.

Но все, что он говорит, — хорошее начало. Мы собираемся рассмотреть многих великих поэтов с этим новым видом комментария, ибо у меня есть свое целостное видение. Поэтому когда я вижу что-то неправильное, не имеет значения, кто утверждает это, — ошибка есть ошибка, а верное есть верное. Такого никогда не бывало прежде, и я, конечно, вызову раздражение у многих людей.

Есть миллионы людей, которые любят Халиля Джебрана, — они будут сильно раздражены. Но должен ли я заботиться о людях и их раздражении, или я должен заботиться о том, что правильно и что неправильно?

Мой выбор безусловен: в пользу истины.

Даже если весь мир против меня, это не имеет значения вообще.

Для меня и для моего абсолютного удовлетворения достаточно того, что я всегда был на стороне истины; я никогда не пытался тащить истину на свою сторону.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

20. ПРЕСТУПЛЕНИЕ: ПСИХОЛОГИЯ ТОЛПЫ.

18 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом вышел городской судья и просил: «Скажи нам о Преступлении и Наказании». И сказал он в ответ: «В тот час, когда ваш дух странствует по ветру,

Вы, одинокие и беззащитные, причиняете зло другим, а значит, и себе.

И потому вы будете стучаться и ожидать, оставаясь незамеченными, у врат благословенного.

Подобно океану ваше божественное Я;

Оно всегда остается незапятнанным.

И, как эфир, оно подъемлет лишь окрыленных.

Самому солнцу подобно ваше божественное Я;

Оно не знает ходов крота и не ищет змеиных нор.

Но не одно лишь божественное Я обитает в вашем существе.

Многое в вас уже человек, и многое в вас еще не человек, а лишь уродливый карлик — сонный, блуждает он в тумане в поисках своего пробуждения.

О человеке в вас хочу я сейчас сказать.

Ибо это он, а не ваше божественное Я и не карлик в.

Тумане, знает о преступлении и наказании за преступление.

Я постоянно чувствую печаль и сожаление за Халиля Джебрана. Он действительно не принадлежит толпе. Он принадлежит высочайшим вершинам человеческого сознания, но он не знает пути.

Похоже, в сути своей он поэт, но время от времени, в грезах, он видит залитые солнцем вершины своего сознания. Он старался как можно лучше передать то, что его грезы раскрыли ему, — но грезы не открывают истину.

Лучшая греза — самое большее — не что иное, как полнолунная ночь, полная теней, отраженная в озере. Если озеро тихо — нет ряби, нет ветра, который дует и поднимает волнение, — оно становится зеркалом, и в этом зеркале можно увидеть луну. Но это не настоящая луна, это только отражение. Небольшой камень, брошенный в озеро, — и лунное серебро рассыпается рябью по всей поверхности, а сама луна исчезает.

Такой случай, к несчастью, и с Халилем Джебраном.

Когда он описывает луну, он на самом деле описывает отражение луны. Отражение почти в точности подобно луне — а иногда даже более прекрасно. Озеро еще больше усиливает красоту, и тишина, окружающая озеро, также делает грезу богаче. Но как бы богата ни была греза, это всего лишь греза.

Снова я могу провести различие между поэтом и мистиком: поэт, в лучшем случае, видит отражение, а мистик видит луну. Так что они очень близки, и иногда поэт умудряется описать луну настолько реалистично, что почти все могут заблуждаться. Кроме того, у поэта есть красноречие, что не обязательно для мистика, поэтому вы можете обмануться. В своем способе выражения мистик может выглядеть заурядно, а поэт способен украсить свои грезы благодаря собственному красноречию.

Я чувствую печаль и сожаление из-за того, что Халиль Джебран удовлетворился отражением в озере. Он никогда не думал над тем, откуда берется отражение. Он был великий мечтатель, и его грезы принесли магию в его слова. Снова и снова вы видите, как он подходит совсем близко к истине, но продолжает упускать суть.

Потом вышел городской судья и просил:

«Скажи нам о Преступлении и Наказании».

И сказал он в ответ:

«В тот час, когда ваш дух странствует по ветру, вы, одинокие и беззащитные, причиняете зло другим, а значит и себе».

Такое никогда не может быть сказано человеком, который пробудился, который узрел настоящую луну. В действительности, он будет говорить прямо противоположное.

Позвольте мне повторить Халиля Джебрана и показать вам, как он продолжает — не будучи Гаутамой Буддой — упускать суть снова и снова. Я не чувствую печали и сожаления из-за каждого, но у Халиля Джебрана есть потенциал и есть неосознавание этого потенциала. Он говорит:

В тот час, когда ваш дух странствует по ветру,

Вы, одинокие и беззащитные, причиняете зло другим, а значит и себе.

Вот истина: когда ваш дух странствует по ветру, вы, одинокие — совершенно одни — впервые узнаете, что есть добро.

Человек никогда не совершал преступлений по отношению к другим и себе в своей полной самостоятельности. Он совершает преступления в толпе и с толпой, — потому что в толпе и с толпой он не чувствует ответственности за то, что делает. Он просто зубчик в механизме. Он может спокойно сказать: «Я делал то, что делали все другие».

В Индии почти каждый день то здесь, то там вспыхивают беспорядки среди индусов и мусульман, джайнов и мусульман... Я прежде жил в городе, известном только своими беспорядками. Небольшой предлог — и весь город в огне, потому что в том городе было почти равное количество мусульман и индусов. А пустяковые и глупые вещи, которые считались религиозными, духовными... Например, если вы — со своей музыкой, барабанами, песнями, флейтами, — проходя мимо мусульманской мечети, не прекратите музыку, этого будет достаточно, чтобы убить сотни людей, испепелить дюжины домов.

И первая жертва всех этих беспорядков — женщина. Если ее изнасиловали и выгнали, индус не сможет принять женщину, которую изнасиловал мусульманин. Даже если он и не насиловал ее, но женщина оставалась в доме мусульманина только одну ночь, этого достаточно для первобытного индусского ума, чтобы осудить ее: она лишилась своей души, своей духовности, она не может быть принята.

Я наблюдал эти беспорядки около двадцати лет беспрерывно и удивлялся — милые, прекрасные, очень любящие люди — как внезапно они меняются! Довольно просто слуха, и начинается резня, убийство, насилие.

В университете был один профессор — очень милый, любящий человек, — и когда я увидел, как он поджигал индуистский храм, то не смог устоять перед искушением задать ему вопрос. После того как беспорядки закончились и комендантский час был отменен, я сказал: «Я мог бы поверить, что кто угодно может быть таким безобразным и насильственным, только не вы. Я хочу задать несколько вопросов; во-первых, могли бы вы сами сжечь индуистский храм, который не вредил ни вам, ни кому бы то ни было?».

Он спросил: «Почему вас интересует это?».

Я ответил: «Хочу понять психологию преступления».

Слезы навернулись ему на глаза, и он произнес: «Самому это невозможно, но в толпе становишься просто частью толпы. А когда столько людей поджигают храм, всплывает какое-то бессознательное побуждение к насилию, разрушению, животности».

Забывается полностью собственная индивидуальность, человек становится просто зубчиком в механизме. Все, что он делает, — не его действие, это действие бессознательной толпы. И он втянут толпой.

Халиль Джебран, кажется, абсолютно не осознает, что странствуя с ветром, в полной самостоятельности, становишься просветленным, а не преступником. Преступление как таковое есть часть психологии сборища. Сознание похоже на воду — вода всегда поддерживает одинаковый уровень, и когда вы часть толпы, вашему сознанию приходится поддерживать тот же уровень, ту же слепоту, что и у сборища.

Люди в своей самостоятельности становятся Эверестами, высочайшими вершинами сознания. Но толпа никогда не поднималась к сознанию; никто никогда не слыхал о просветленной толпе. Только индивидуальность способна подняться на крыльях, словно одинокий орел, летящий прямо через солнце к все большей и большей свободе.

Сборище всегда состоит из рабов, запуганных людей, — людей, чье существо наполнено страхом. Львы не собираются в толпы. В своем благородстве и гордости, в своей славе и великолепии они стоят одиноко. Только овцы, трусы, полные страха, всегда озабоченные своей смертью, остаются в толпе. Вы не увидите овцу одну. Одна, она начинает ощущать потерянность. Она не знает, что делать, куда идти. Психология толпы всегда доминировала в ней.

Преступление не рождено самостоятельностью человека. Оно порождается трусами, которые не в состоянии быть самими собой.

Толпа дает определенную безопасность, некоторый уют — понаблюдайте за стадом овец, как они движутся. Между ними даже нет просвета. Касаясь телами друг дружки, они движутся так, будто у них общее сознание. И они счастливы в своей неиндивидуальности.

Преступление исходит не от индивидуальностей, оно исходит от тех, кто не может вынести самостоятельности и высотных ветров, кто не в силах раскрыть свои крылья из-за страха потерять их. Идея Халиля Джебрана — абсолютное заблуждение, она категорически неверна.

Но последняя часть его утверждения, отделенная от всего, несет отражение луны — когда он говорит, что, совершая преступление против других, вы совершаете преступление также и против себя. Я говорю, что это отражение, поскольку в отражении происходит подмена. Когда вы стоите перед зеркалом, ваш правый глаз в отражении становится левым глазом; ваш левый глаз в отражении становится правым глазом. То же случилось и с этим изречением, которое несет некое отражение; оно является отражением, оно не может точно передать истину. Он говорит, что, если вы совершаете преступление против других людей, вы также совершаете преступление против себя. Однако истина в том, что перед совершением преступления против других вы уже совершили преступление против себя. Пока вы не совершили преступления против себя, невозможно совершить преступление против других.

Это доказывает мое предположение, что он смотрит на отражение. Как вы можете быть полны ненависти к другим, если вы не полны ненависти к самому себе? И как вы можете любить других, если не любите самого себя? Сперва идете вы — а потом вы делаете другим людям то же самое, что делаете себе. Так что в действительности все почти наоборот.

В одиночестве рождена ваша свобода, ваша независимость. В одиночестве вашему сознанию нечем заняться — оставаясь в одиночестве, оно начинает обращаться к самому себе: идти некуда. А когда сознание становится кольцом, возвращается к истоку, из которого произошло, то ваша жизнь — уже больше не ваша прежняя бессознательная жизнь. Потому что возвращаясь, сознание продолжает рассеивать всю тьму в каждом уголке и закоулке вашего существа. А когда вы наполнились светом — вы впервые вкусили божественное. Самостоятельно никто не совершает преступление — просто не может совершить преступление.

И потому вы будете стучать и ожидать, оставаясь незамеченными у врат благословенного.

Нет нужды ожидать у врат благословенного, потому что в своем одиночестве вы становитесь благословенны. Это и есть значение санскритского слова bhagwan — благословенный человек.

Но даже такие люди, как Иисус, не осознают, что они говорят и что делают. Всю свою жизнь он говорил людям: «Вы овцы, а я ваш пастух». Это же унижение! Назвать человеческое существо овцой означает отнять все его достоинство; вы разрушили его свободу, вы сделали его частью толпы.

Так делали все религии — говорят они об этом или нет — по одной простой причине: ведь если люди не овцы, как же быть пастырям? Священники, теологи, политики, — всем им необходимо, чтобы вы оставались овцами — просто толпой. Было сделано все возможное, чтобы разрушить вашу индивидуальность и уничтожить самостоятельность, ведь если вы сами — вы лев, а львам не нужны никакие пастухи.

Разве что иногда на завтрак...

Я пытаюсь вывести вас из вашего обычного состояния, в котором вы — часть толпы; нет, вы — это просто вы. И вы не овцы, вы львы.

Вот где вы можете увидеть разницу между Иисусом и Гаутамой Буддой. Гаутама Будда обычно говорил, что всякий раз, когда человек посвящается в медитацию, входит в свою собственную душу — куда не может войти никто другой, где он будет совершенно один, — внутри него возникает львиный рык. Будда дает вам достоинство, он трансформирует вас из мира овцы во славу львиного бытия.

Я хочу, чтобы мои люди были львами.

Вы можете быть вместе — не как толпа, но как собрание львов; каждый, отдельный и индивидуальный, предоставляет пространство для всех других.

Из-за таких людей, как Иисус, — которые во многом прекрасны — мир страдает всеми видами подавления, эксплуатации. Ибо что может овца? Вы когда-нибудь слыхали, чтобы какая-нибудь революция произошла в толпе овец? Овцы очень покорны толпе. Они очень покорны пастуху.

Пастух не собирается спасать их: он уже уничтожил их. И звать себя пастухом, а всех других людей просто овцами — это демонстрация глубоко укорененного эго, но не просветления, в котором эго исчезает, в котором человек есть, но не существует Я, нет эго, нет стремления, быть выше и святее, чем другие.

Неверное понимание у Халиля Джебрана глубоко связано с тем, что неверно понимает и Иисус Христос. Он любил Иисуса — его язык отражает Иисуса, его утверждения отражают Иисуса, хотя он гораздо более поэтичен. Намного прекраснее и его способ выражения — но никогда не обманывайтесь выражениями, как бы прекрасны они ни были. Проанализируйте все те прекрасные выражения, и вы не обнаружите ничего внутри них. Или же вы найдете там темноту, неверное понимание, невежество.

Люди, которые искали истину, всегда шли в уединение. И люди, которые стремились найти смысл жизни, всегда уходили в себя, куда никто другой не может войти.

Уединение снаружи... уединение внутри... и вы приходите к точке, где можете зарычать, как лев. Разумеется, миллионы овец будут раздражены вами, потому что они не могут рычать, как лев, и не могут парить, как орел. Их научили просто верить толпе, в которой они случайно родились.

Личность, остающаяся частью толпы, никогда не достигнет своей подлинной индивидуальности. Она остается подделкой.

Вы слыхали выражение, существующее почти во всех языках: овца, скрывающаяся под львиной шкурой. Эта пословица не от мудрости веков, она от векового невежества. Мне хотелось бы предложить верную поговорку: истина в том, что вы — лев, вынужденный жить в овечьей шкуре.

Не требуется и не существует такого места, куда вы должны стучать, чтобы найти благословенного. Да, есть пространство, где благословенный уже ждет вас, — и оно внутри вас. Ни Иисус, ни кто-либо другой не может привести вас туда — никто, кроме вас самих. Если вы восстанете против овечьего существования, и наберетесь мужества рычать как лев, и двигаться как лев, вы будете благословенным.

Подобно океану ваше божественное Я, оно всегда остается незапятнанным.

В этом красота Халиля Джебрана: падая снова и снова, он снова подымается...

Он прожил почти всю жизнь в Америке, где девиз каждого американца: пробуй, пробуй и пробуй еще раз! Бедный парень старается изо всех сил, но он падает — вы должны помнить об этом, и должны быть очень внимательны, очень бдительны, когда читаете Халиля Джебрана или кого бы то ни было.

Великое бедствие произошло с человечеством. В умах людей установилась идея, что если кто-то прав, он всегда прав, а если кто-то ошибается, он всегда ошибается. Если кто-нибудь свят, он всегда свят — днем и ночью; а если кто-нибудь грешен, он всегда грешник — днем и ночью. На самом деле это не так. Даже у грешников бывают моменты, когда они святы, и даже у святых есть выходной.

Это бедствие ходит по пятам за Аристотелем, отцом западной логики, потому что он признает только две категории: либо вы правы, либо вы ошибаетесь. Он забывает, что существует возможность множества позиций между правильным и ошибочным. Он к тому же забыл о том простом факте, что вы можете быть правы в одном и ошибаться в другом.

Но требуется величайшая бдительность — особенно с такими людьми, как Халиль Джебран, чьи слова гипнотизируют, даже если они и ошибочны. Вы находитесь под таким впечатлением от них, что теряете весь свой потенциал трезвости, осознания, бдительности.

Подобно океану ваше божественное Я... Это верно. Ваше существо не ограничено вашими костями. Ваше существо не ограничено мешком из кожи, в котором вы живете, — вы зовете его своим телом. Ваше существо так же огромно, как океан.

Все реки мира продолжают приносить всевозможный хлам, чепуху, грязь, сор, ведь они прошли миллионы миль. И в течение миллионов лет они впадали в океан, и все же океан остается незапятнанным. Запомните эту истину. Она должна быть записана золотыми буквами.

Вы совершали всевозможные поступки, хорошие и плохие. Вы бывали правыми и ошибались, вы видели все дни и ночи своей жизни, вы побывали в храмах и у проституток — но ваше существо остается незапятнанным, совсем как океан. Вы настолько огромны... в конечном счете, те незначительные вещи вообще не имеют значения.

Поэтому я говорю вам: никогда никого не судите за каждый незначительный поступок, который он совершил. Кто-то украл, кто-то убил, кто-то солгал, — все это незначительные поступки. Не судите человека и всю его жизнь на основании незначительного поступка.

И запомните окончательную истину — что бы вы ни делали, ваша сокровенная суть остается незапятнанной. Нет способа осквернить ваше существо, испортить вашу душу за секунду... если вы осознаете свое внутреннее существо, то будете поражены: «Меня осуждал каждый, я осуждал сам себя, но мое подлинное существо осталось незатронутым. Всегда девственное, всегда чистое».

Мне хочется рассказать вам замечательную историю.

Тысячи лет тому назад был человек. Его звали Валмик; по профессии он был грабитель. И если приходилось, он не колеблясь убивал людей. Если они сопротивлялись, не отдавая ему свои деньги, свои ценности, он убивал их, не задумываясь ни на мгновение. Это был сильный человек.

В то время он не был известен как Валмик, его звали Валья Бхила; бхилы — это аборигены, первобытные племена. Кто же назвал Валья Бхила «Валмик», ведь Валмик означает то же самое, но с почтительным отношением, а он был грабитель и убийца, и каждый знал это.

Очень редко случалось, чтобы кто-то пошел через лес, где он жил. Дорогой почти совсем перестали пользоваться, потому что кто бы ни проходил тем путем, был ограблен или убит.

Музыкант, поэт и очень замечательный человек, Нарада, всегда — даже на ходу — продолжал играть на самом простом музыкальном инструменте, — запомните, чем проще инструмент, тем сложнее сочинять великую музыку на нем. Он всегда носил простой инструмент, эктару — однострунную ситару. Когда струн много, легко сочинять музыку, потому что разными струнами вы можете создавать разные ноты. Эктара имеет только одну струну, это и значит эктара. «Эк» - значит один, «тара» — струна. Она стала почти символом Нарады, вы не найдете его статуи или картины без эктары. Он был мастер-музыкант и великий поэт — и, быть может, единственный человек в Индии, который знал ликование существования, который привык смеяться...

И когда Нарада намерился пойти через лес Валья Бхилы, люди говорили ему: «Не ходи — иначе потеряешь свою эктару. Этому Валье безразлично кто ты, и если ты попытаешься спасти свою эктару, то лишишься головы. Лучше следовать другим маршрутом, даже если он немного длиннее».

Нарада сказал: «Если бы я не знал, я мог бы пойти другим маршрутом, но теперь это вызов, вызов Вальи — Нараде. Я очень хочу видеть этого человека, который сделал вас всех трусами, такими запуганными. Всего один человек, и все движение на дороге пропало. Должно быть, лев живет в лесу... а по этой дороге обычно проходили тысячи людей. Теперь никто не ходит там; дорога закрыта — не на ремонт же!».

Нарада пошел, потому что он верил в музыку больше, чем в кровожадность человека. Что же это за музыка, которой не под силу трансформировать кровожадный животный инстинкт в человеке?

Валья услыхал музыку — она очаровывала, обладая магией. А когда он увидал одинокого Нараду — без оружия, без имущества, всего одна эктара, — человек оказался еще прекраснее, чем его музыка. Так и должно быть, ведь творец чего угодно всегда больше, чем его творение; творение не бывает больше творца.

Впервые Валья ощутил нерешительность, неопределенность — позволить ли этому прекрасному человеку пройти? Но делать исключение было бы неверным, это был вопрос его репутации, — никому не удавалось пройти по этой дороге без того, чтобы не быть ограбленным или убитым.

Поэтому он предупредил великого музыканта и пророка: «Умоляю тебя, возвращайся. Если не вернешься, мне придется отнять твою собственность, все, что у тебя есть. Если же ты воспротивишься, то можешь потерять свою жизнь, а я не хочу ничего делать тебе — ни отнимать твой инструмент, ни лишать тебя жизни. Не говори потом, что я не предостерегал тебя».

Но Нарада шел, играя на своей эктаре, и вместо того чтобы идти по дороге, он подошел и уселся рядом с Вальей, который точил свой меч. Нарада сказал: «Ты замечательный человек, но отчего ты занимаешься таким делом?».

Тот сказал: «Что же я еще могу? У меня нет никакого образования, я — неприкасаемый; это низший и самый осуждаемый класс индусов. Я не могу пойти в храм, я не могу пойти в город — а я должен позаботиться о моей жене, старой матери, отце и о детях».

Нарада сказал: «Если дело только в этом, то отправляйся домой и поговори с каждым из них. Ты совершаешь бесчеловечные дела ради них, а кто понесет наказание? Ты, совершающий все эти дела ради своей старой матери и отца, спроси их: «Вы можете разделить со мной наказание?» Спроси свою жену и своих детей: "Все, что я делаю, я делаю ради вас — вы собираетесь разделить со мной наказание?"».

Валья засмеялся и сказал: «Ты, похоже, большой ловкач и хитрец! Я уйду домой, а ты исчезнешь. Валью никому не провести».

Нарада сказал: «Обман здесь ни при чем. Можешь привязать меня веревкой к дереву — ты ведь знаешь, сюда никто не приходит. Я никуда не денусь, и все, что ты пожелаешь потом сделать, ты сделаешь, — но сначала принеси мне ответ».

Об этом Валья еще никогда не думал. Он отправился домой и спросил своего отца и мать, свою жену, своих детей — никто не был готов разделить наказание. Они заявили: «Это не наше дело. На тебе лежит забота о своей семье, и нас не интересует, как ты это делаешь. То, что ты делаешь, лежит целиком на твоей ответственности».

Это было великое потрясение. Он не мог поверить, что родители, которых он любил так сильно, жена, которую он любил так сильно... его собственные дети, ради которых он совершал всевозможные преступления... — все они категорически отказались. «Это твой долг — заботиться о нас. Вопрос о разделении твоего наказания нас не касается».

Он возвратился со слезами на глазах, развязал Нараду, коснулся его стоп и сказал: «Всего одним вопросом ты преобразил меня. У меня нет семьи. Если они не желают разделить мое наказание, если они не любят меня, значит, я жил в иллюзии. Они любили только деньги, которые я приносил им, но когда возник вопрос о наказании, ни один не сказал: «Я разделю его с тобой». Теперь у меня нет никакой семьи».

Он зашвырнул свой меч в лес и попросил Нараду: «Посвяти меня, чтобы однажды я тоже смог почувствовать ту же музыку, ту же поэзию и ту же радость, что вижу на твоем лице».

Нарада сказал: «Многого не нужно — просто имя Бога. Ты должен начать петь имя Бога, Рам».

Помните, это очень запутывает, — это не то же самое имя, которое я обсуждал раньше, короля Рамы, который вел себя со своей женой очень примитивно, грубо и безобразно. Рам старше, чем Рама, которого я обсуждал с вами; хотя, и вправду, Рама получил свое имя от имени Рам, которое существовало до него. Это индуистский эквивалент имени Бога.

Нарада сказал: «Делай так: сиди тихо и повторяй — «Рам, Рам, Рам», — так, чтобы все, что происходит в твоем уме, постепенно заменилось на Рам. И в этом своя красота — когда все будет заменено, Рам тоже исчезнет. То же происходит, когда вы зажигаете свечу: пламя невозможно без свечи, однако постепенно пламя сожжет свечу, а когда свеча сгорит, пламя исчезнет само собой».

Здесь есть нечто очень важное. Он сказал: «Занимайся простыми вещами. Не вовлекайся ни в какое сложное дело, ведь ты человек простой, смелый человек. Через несколько месяцев я вернусь и посмотрю, что происходит. Если понадобится какая-либо другая помощь, я всегда буду в твоем распоряжении».

Но это был необразованный, темный, первобытный человек — нецивилизованный, некультурный. Он начал с доверия — а этот вид простых людей всегда доверяет. Он принялся повторять: «Рам... Рам... Рам... Рам...», и Нарада сказал ему: «Продолжай повторять быстрей и быстрей — не оставляй никакого промежутка между двумя Рам».

Бедный парень попал в беду. Все повторяя «Рам, Рам, Рам...» — а он был необразован и никогда не слыхал этого имени — он перепутал; он начал повторять «Мара, Мара, Мара...». Рам означает Бог, но если повторить Рам дважды подряд — необразованный человек может перепутать. Мара означает: «смерть, смерть, смерть...».

В некотором смысле эта история многозначительна. Если вы на самом деле хотите достичь состояния божественности, смерть вашего эго, безусловно, необходима. Так что, хоть сюда и вкралась ошибка, когда через три месяца Нарада возвратился, Валья был трансформированным существом. Он излучал свет, новой энергией пульсировала вся атмосфера. Даже Нарада почувствовал поражение: всю свою жизнь он повторял, декламировал, распевал имя Божье, играя на своем музыкальном инструменте, но его достижение не было таким большим, как у Вальи. Тот сам стал почти светом, вокруг него сияла светлая аура... Нарада не мог называть его Вальей опять, так как это было бы непочтительно. Он заменил Валья на Валмик и сказал ему: «Ты совершил чудо, ведь то же самое имя я повторял всю свою жизнь, а ты всего за три месяца оставил меня далеко позади. Мне потребуются жизни, чтобы догнать тебя».

Тот ответил: «Я не делал ничего, кроме того, что ты сказал мне. Я повторял "Мара, Мара, Мара..."».

Нарада воскликнул: «Боже мой! Я никогда не говорил тебе такого — я сказал тебе Рам».

Он ответил: «Я человек необразованный, совершенно несведущий ни в какой религии и ни в чем другом. Вся моя жизнь была просто грабежом и убийством. Я забыл — вместо Рам порядок поменялся; М из Рам стало перед Р. Прости меня».

Нарада сказал: «Нет нужды прощать тебя. Ты и так невинен: безо всякой жадности, безо всякого желания награды на небесах, даже повторяя «Мара, Мара», ты стал новым человеком. Не беспокойся, продолжай; все, что ты делал, — правильно».

«Но, — сказал тот — как это может быть? Как же мои убийства? Я не умею считать, так что не могу даже сказать, скольких людей я убил. Как же мои грабежи?».

Нарада сказал ему: «Забудь все это. Ты достиг океана своего существа. Это излучается отовсюду; даже слепец может видеть, или, по крайней мере, чувствовать это — радость, благоухание. И не размышляй о том, что ты делал раньше. Те поступки незначительны. Небольшие речки, мутные, грязные впадали в океан, но океан никогда не загрязнялся этими речками. Он остается незапятнанным».

И, как эфир, оно подъемлет лишь окрыленных.

Даже солнцу подобно ваше божественное Я.

И, как эфир, оно подъемлет лишь окрыленных... Все, что вам нужно, это крылья, смелость быть самому в огромном небе — без провожатого, без карты, без дорог, без указателей, без километровых вех. Требуются только смелость и крылья — и все небо ваше.

Даже солнцу подобно ваше божественное Я. Иначе говоря, ваша сокровенная сущность подобна солнцу.

Оно не знает ходов крота и не ищет змеиных нор. Оно восходит для каждого, и каждый может разделить и воспринимать новизну жизни ежедневно. Но оно не знает ходов крота и не ищет змеиных нор. Оно доступно — змея может выйти из своей норы, крот может выйти из своей норы.

Ваше Я тоже подобно солнцу — оно доступно, но вы живете в норе, во всевозможных норах.

Солнце не постучит в ваши двери. На самом деле оно внутри вас. Вы должны открыть все двери и все окна так, чтобы благоухание жизни начало изливаться на вас, так, чтобы свет, который всегда был в вас, начал излучаться.

Все эти предшествующие строки я поддерживаю всем своим существом. Но дальше он говорит:

Но не одно лишь божественное Я обитает в вашем существе.

Это тоже верно — все, что обитает в вашем существе, обитает в каждом существе. А полнота всех существ — это океан сознания. Вы можете называть это Богом — я предпочитаю слово божественное, потому что оно большего достоинства, чем существительное. Это больше присутствие, чем личность.

Многое в вас уже человек, и многое в вас еще не человек... Многое в вас спит — ваша человечность, ваша гуманность. И многое в вас еще даже не человек... ваши животные начала тоже там.

В Индии у индуистов есть прекраснейшее представление одной из их Божественных инкарнаций — наполовину человек, наполовину животное. Весь мир смеялся над этим: «что за глупость?». А это — просто символ вашей внутренней психологии.

Наполовину вы человек, а наполовину все еще животное. И беда в том, что животное полностью пробуждено, а человек полностью спит.

...а лишь уродливый карлик, который, сонный, блуждает в тумане в поисках своего пробуждения.

Человек в вас пытается пробудиться. Вам это знакомо — порой в кошмаре вы хотите проснуться, но не можете. Вы не можете открыть глаза, не можете шевельнуть руками — как будто все парализовано. Влияние кошмара так сильно, что несколько мгновений вы почти мертвы. Вы посмеетесь над этим, когда проснетесь, но во время сна вы дрожите от страха; даже после пробуждения вы обнаружите последствия пережитого. У вас возможна испарина — ночь могла быть прохладной, но кошмар настолько силен, что ваше тело приняло его за реальность. Тело слепо, оно начинает потеть от страха. Вы обнаружите, что ваше сердце бьется сильнее; хоть вы и проснулись, эффекты кошмара могут быть заметны. Слон прошел через дверь, а его хвост до сих пор в комнате.

О человеке в вас хочу я сейчас сказать.

Ибо это он, а не ваше божественное Я и не карлик в тумане, знает о преступлении и наказании за преступление.

Здесь он становится гипотетичным. Он не знает; он сам идет наощупь. То, что он говорит... в этом есть кое-что правильное и кое-что ошибочное.

Ибо это он, а не ваше божественное Я и не карлик в тумане, знает о преступлении и наказании за преступление.

Он делит вас на три части: первая — карлик, животное; вторая — человек, который спит, идет ощупью и пытается пробудиться; и третья — божественное Я. Это разделение ошибочное.

Там нет божественного Я — только пробужденный человек. Божественное Я — это еще одно название для пробужденного человека. Вот отчего такой человек, как Гаутама Будда, сказал, что Бога нет. И вы можете игнорировать атеистов, которые никогда не исследовали свое внутреннее существо, но не можете игнорировать Гаутаму Будду или Махавиру. Оба заявляют, что Бога нет.

Или другими словами: когда Бог спит, мы зовем его человеком, а когда человек пробужден, мы зовем его Богом. Пробуждение человека — это его божественность; нет другого бога. Так что разделение не тройное.

Вы разделены на животное и человека — животное должно уйти спать, а человек должен прийти к пробуждению. И обе вещи происходят одновременно. Пробужденного человека вы можете называть богом.

Г. Уэллс писал о мировой истории. Когда он подошел к описанию Будды, он изучил многое о Будде и был очень сильно озадачен: что сказать об этом человеке? То, что он сказал, настолько значительно, что, наверное, трудно найти более значительное изречение, сделанное в этом веке. Он сказал о Будде: «Гаутама Будда — самый безбожный человек, и все же самый одухотворенный».

Нет нужды ни в каком Боге, когда вы пробуждены.

Ваше пробуждение, ваше просветление рассмешит вас: «Я разыскивал Бога в небесах, а он скрывался внутри меня».

Небольшая сказка... Это просто сказка, но полная смысла и сути.

Когда Бог сотворил мир, он жил в этом мире. Но он устал, потому что с утра все обычно шли с жалобами: кто-то не может родить ребенка, чей-то ребенок болен, чей-то ребенок умер; кто-то влюблен, но родители не позволяют ему жениться на женщине... миллионы проблем. И всего один несчастный Бог! А те, кому не удавалось добраться до него днем, обычно мучили его ночью — он не мог даже поспать.

В конце концов, он спросил своего советника: «Что же мне делать? Эти люди убьют меня! Они не дают мне отдохнуть и приносят тысячу и одну проблему. Те проблемы должны решать они. Я дал каждому из них способности и разум для решения всех их проблем, но они хотят сбросить всю ответственность на меня: "Чего нам беспокоиться? Во-первых, зачем ты создавал нас? И во-вторых, если уж ты создал нас, тогда позаботься о наших проблемах"».

Советник прошептал ему на ухо: «Есть место, куда эти люди никогда не придут».

Тот попросил: «Только покажи его мне».

И он сказал: «А ты скройся внутри самих этих людей. Они будут ходить, и разыскивать тебя по всему свету, но никогда не пойдут внутрь. Ты сможешь отдохнуть, расслабиться». И вот теперь он отдыхает и расслабляется там.

Если хотите узнать, подлинная это история или сказка, — войдите!

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

21. ЛИСТЬЯ ОДНОГО ДЕРЕВА.

18 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Часто я слышал, как вы говорили о том, кто творит зло,

Так, будто он не один из вас, а чужой вам и незваный гость в вашем мире.

Но я говорю: подобно тому, как святые и праведники не могут возвыситься над высочайшим, что есть в каждом из вас,

Так злочестивые и слабые не могут пасть ниже ничтожнейшего, что тоже есть в вас.

И как ни единый лист не пожелтеет без молчаливого согласия всего дерева,

Так и причиняющий зло не может творить его без скрытой воли на то всех вас.

Подобно процессии, идете вы вместе к своему божественному Я. Вы — путь, и вы же путники.

И когда один из вас падает, он падает за тех, кто идет позади, предупреждая о камне преткновения.

Он падает и за тех, кто идет впереди, за тех, которые хотя и шагают быстрее и увереннее, но не убрали камень.

И вот что я скажу вам еще, хотя слово это тяжким грузом ляжет вам на сердце:

Убитый не беспричастен к своему убийству, И ограбленный виновен в том, что его ограбили, Праведник не безвинен в поступках нечестивого,

И чистый ото всякого греха не беспорочен в провинностях злодея.

Да, виновный часто бывает жертвой оскорбленного,

Но куда чаще осужденный несет бремя за неповинных и безупречных. Вам не дано отделить справедливого от несправедливого и благочестивого от злого;

Ибо они стоят вместе перед лицом солнца, подобно тому, как сплетены воедино черная нить и белая. И когда черная нить обрывается, ткач осматривает всю ткань и проверяет ткацкий стан.

Сама идея судить других абсолютно нерелигиозна. Но все религии совершали преступление, осуждая других. Все религии давали вам идеи о том, что хорошо, что плохо, что правильно и что неправильно, что добродетель и что грех. Они развратили вас этими идеями, ибо один и тот же поступок может быть хорош в одном контексте и может быть плох в другом. За один поступок вы не можете осудить всю жизнь человека.

И кто вы, чтобы судить? Кто дал вам право судить кого-нибудь как святого или как грешника?

У вас нет глаз, чтобы заглянуть в сущность людей, в их внутреннюю суматоху, в их бессознательные стремления. Все, что вы можете видеть, — это их поступок. Но вы не можете видеть их сознание, а без знания их сознания ваш суд не только поверхностен, но и бесчеловечен. Сама ваша попытка вынести решение — не что иное, как желание осудить или желание одобрить.

Вы осуждаете то, что хотите делать сами, но опасаетесь последствий, вы трусливы. И вы одобряете то, чем хотите стать, — это ваше желание, ваше стремление, ваша жажда власти, престижа, респектабельности. Посмотрите на себя — ваши приговоры выдают вас гораздо больше, чем осужденного.

Человек подлинного понимания не судит, потому что он не подавил ни одного желания, и у него нет никакой жажды власти, престижа и респектабельности. Он чист и непорочен. Как же ему судить?

Здесь Халиль Джебран говорит несколько очень важных вещей:

Часто я слышал, как вы говорили о том, кто творит зло, так, будто он не один из вас, а чужой вам и незваный гость в вашем мире.

У вас есть какое-нибудь понятие о том, что такое «неправильно»? Ибо то, что неверно в одной культуре, верно в другой; то, что неверно в одном столетии, становится верным в другом столетии! То, что правильно сегодня, может не быть правильным завтра, и то, что правильно в этот миг, может оказаться неправильным в следующий миг. Жизнь — это поток, беспрерывное течение, меняющее направления, находящее неизведанный путь и движущееся к океану безо всякой карты и руководства.

Так и есть, это река — река вашей жизни.

Случилось так, что император Китая сделал Лао-цзы главным судьей своего верховного суда. Лао-цзы тщетно пытался убедить его: «Ты будешь раскаиваться, если сделаешь меня главным судьей твоего высшего суда, так как мои пути понимания и видения целиком отличны от твоих».

Но император был очень настойчив, поскольку уже слыхал так много о мудрости этого человека. Он сказал: «Я так решил, и ты не можешь отказаться».

Первое дело в первый день, как Лао-цзы занял место главного судьи, было о человеке, которого поймали на месте преступления, — он воровал в доме самого богатого человека столицы. В сущности, дела не было — его схватили с поличным. Там были очевидцы, и он сам признался: «Все, что они говорят, правда».

Лао-цзы вынес ему знаменитый приговор, настолько уникальный и исполненный понимания, что никогда и никто не присуждал такого до того или после. Приговор гласил, что вора нужно отправить в тюрьму на шесть месяцев, а вместе с ним — и богача отправить в тюрьму на шесть месяцев! Весь суд, вся судейская коллегия не могли поверить в то, что он сказал. Они подумали, что он безумен! — что неверного сделал богач?

Богач промолвил: «Не могу поверить своим ушам. Мои деньги украдены, и меня же наказывают? Такое же наказание, как и вору?».

Лао-цзы сказал: «Ты и есть первый преступник; вор, выходит, второй. Просто из сострадания я даю тебе всего шесть месяцев, тебе следовало бы назначить больший срок заключения, чем вору. Ты собрал все деньги столицы, ты сделал тысячи людей голодающими, погибающими от истощения, мертвыми, — и это тех людей, которые работают. Ты величайший эксплуататор. Деньги принадлежат им; он не воровал, он просто забрал деньги, которые ему принадлежат. Ты был вором, величайшим вором в столице. Так что благодари, что я не отправил тебя на шесть лет».

Его рассуждение, таким образом, было абсолютно точным: если люди продолжают скапливать деньги с одной стороны, тогда кто же еще создает воров? И если кто-нибудь от голода, истощения, болезни, старости не находит другого способа выжить и становится вором, кто в ответе за это?

Весь суд хранил молчание. Богач сказал: «Возможно, ты и прав, но перед тем, как ты отправишь меня в тюрьму, я хочу видеть императора».

И он сказал императору: «Ты поставил главным судьей своего верховного суда безумца. Помни: если я — вор, то ты — еще больший вор; и если сегодня я отправляюсь в тюрьму, то и ты жди своего часа. Мы встретимся в тюрьме. Ты эксплуатировал целую страну, и если хочешь спасти свою шкуру, отстрани этого человека сейчас же и отмени его приговор».

Император признал: «Моя вина. Тот человек усердно пытался переубедить меня, он предупреждал меня: "Не помещай меня в кресло главного судьи, потому что мои пути видения и понимания полностью отличаются от твоих путей видения и понимания. Ты живешь в полной темноте и слепоте, ты не видишь простых фактов — что вор не преступник, а жертва, и ему нужно все возможное сочувствие, а он получает наказание. Богач же не нуждается ни в чьем сочувствии, но никто даже и не подумает, что его следует наказывать. Вся ваша шайка создает такие законы, которые устраивают вас и неблагоприятны для бедняков, чью кровь все вы сосете!"».

Лао-цзы освободили от его обязанностей, и император сказал: «Ты был прав. Пожалуйста, прости меня. У нас совершенно разные способы мышления». Лао-цзы сказал: «Ты когда-нибудь задумывался над этим? Ты говоришь, что у нас совершенно разные способы мышления... если бы ты когда-либо подумал над этим, они бы не различались. Они различны из-за того, что я стараюсь увидеть коренную причину — почему столько несчастья, почему столько несправедливости. Ты же заинтересован только в накоплении все большей власти, все большего богатства. Жадность бездумна, амбиция слепа. Хорошо, что ты пришел к какому-то пониманию в первый же день, потому что в моих глазах ты преступник, и раньше или позже я собирался отправить тебя в тюрьму. Хорошо, что ты освободил меня от хлопот по отсылке тебя в тюрьму. Но помни, что ты и есть причина всех преступлений, и тебя никогда не наказывали за это, а несчастные жертвы наказаны».

Что же неправильно? Кто может определить это?

Согласно джайнам, насилие несправедливо. Любой поступок, который разрушает жизнь, — преступление, грех. Но согласно индуистам, мусульманам, христианам, насилие — это способ жизни.

Сколько жизней вы уничтожили только ради своей пищи, никогда не задумываясь: «Что же я делаю?». И даже величайшие среди вас так слепы и так связаны прошлым, что я порой сомневаюсь в том, что человечество когда-либо выйдет из этой темноты.

Даже такой человек, как Рамакришна, убивает рыбу для еды. Даже такой человек, как Иисус, ест мясо. И в то же время они продолжают рассказывать о любви, о Боге и великих вещах... Они не имеют права даже говорить о любви, ведь у них нет никакого благоговения перед жизнью.

Христиане не видят ничего плохого в употреблении алкоголя, даже сам Иисус пил спиртное. Индуисты... Столетиями все их так называемые святые использовали наркотики — марихуану, гашиш, — а им поклонялись, и никто никогда и не думал, что наркоман не может быть святым. Да, вы можете использовать наркотики в медицине — это совершенно другое. Только не для наркомании.

И так везде. Что неправильно? И что правильно? И кто сможет решить?

Поэтому первый вопрос огромной важности для меня — как решите вы сами для себя? Пусть вас не заботят другие, их проблемы — это их проблемы. Не судите их, это совсем не ваше дело. Но для вас самих, каков критерий?

Ни одна религия не дала вам критерия, — а меня еще просят не критиковать никакой религии. Они давали вам идеи, как судить других, фиксированные идеи; жизнь не бывает фиксированной. Но они никогда не рассказывали вам, как они приходят к убеждению, что неправильно, а что правильно, — просто их предки дали им эти же идеи.

Все традиции слепы. И любая традиционная личность больна, потому что все еще не сумела найти свое собственное понимание.

Но я даю вам критерий. Я не говорю, что правильно, а что неправильно; я даю вам такой критерий, что какой бы ни была ситуация, каким бы ни был контекст, — вы всегда будете в состоянии решить в этом особом контексте и ситуации, что правильно и что неправильно.

И такую простую вещь упускали тысячелетиями. Возможно, она самая простая и очевидная, поэтому ее и упускали все эти так называемые великие мыслители, философы и теологи-звездочеты. Они не видят того, что вблизи; их глаза устремлены вдаль, на воображаемого Бога, рай за пределами смерти.

Я совсем не озабочен вашими богами, и меня не интересует вообще, что происходит с вами после вашей смерти. Меня интересует то, что происходит с вами, с вашим сознанием сейчас, сию минуту. Ведь это всегда будет с вами, и по ту сторону смерти; где бы вы ни были, ваше сознание будет нести тот свет, который отделяет неправильное от правильного.

Все, что делает вас бдительнее, сознательнее, умиротвореннее, тише, делает вас празднующими и ликующими, — добро.

Все, что делает вас бессознательными, несчастными, ревнивыми, разгневанными, деструктивными, — зло.

Я не даю вам перечень правильных и неправильных вещей. Я просто даю вам ясность — как решить в каждый момент жизни, без всякой консультации с десятью заповедями Шримад Бхагавадгиты, не спрашивая мертвых.

Почему не спросить у живого источника бытия внутри вас?

Вы — единственное священное писание в мире.

И если вам не ясна такая простая и очевидная вещь... — попробуйте, каждый миг приносит удобный случай. Вы увидите, что это всегда помогает, без всякого предписания от мертвого. Это ваше собственное понимание, которое просто продолжает движение.

Не слушайте никого, кроме своего собственного сознания.

Когда вы разгневаны, вы теряете сознание, делаетесь бессознательными. Гнев накрывает вас, как черная туча. Вы можете совершить убийство, можете разрушить жизнь. Но когда вы любите, колокольчики радости начинают звенеть в вашем сердце, и вы начинаете ощущать, как поднимается ваше сознание. Если же в любви вы тоже лишаетесь сознания, делаетесь бессознательными, то знайте: вы называете любовью вожделение. А такой сорт любви никуда не годится, потому что он не поможет вам вырасти, расшириться, осуществить свой потенциал.

Все, что помогает вам осуществить свой потенциал, — добро. Это не только благословение вам, это благословение всему сущему. Человек не остров, все мы — огромный, безграничный континент, соединенный воедино корнями. Быть может, наши ветви и отдельны, но наши корни — одно.

Реализация единого потенциала и есть единственная нравственность, которая существует.

Утеря единого потенциала и падение во тьму и отсталость — вот единственный грех, единственное зло.

Халиль Джебран прав, когда говорит:

Часто я слышал, как вы говорили о том, кто творит зло, так, будто он не один из вас, а чужой вам и незваный гость в вашем мире.

Но я говорю: подобно тому, как святые и праведники не могут возвыситься над высочайшим, что есть в каждом из вас,

Так злочестивые и слабые не могут пасть ниже ничтожнейшего, что тоже есть в вас.

В этой жизни никто не посторонний.

Грешник и святой — не два отдельных мира.

Настоящий святой тот, кто становится настолько сознательным, что третий — свидетель, наблюдатель — возникает в нем. Этот свидетель может видеть грешника, он может видеть святого, и он знает, что и святой, и грешник — две стороны одной медали. Некоторые люди выбрали одну сторону, некоторые люди выбрали другую сторону, но помните — другая сторона всегда присутствует. Любой грешник может мгновенно превратиться в святого, и любой святой может упасть и стать грешником тоже в мгновение ока. Между ними нет качественного различия, каждый из них подавляет другую половину своего существа. Святой подавляет грешника...

Меня всегда очень сильно удивляло, что все религиозные писания, написанные так называемыми святыми, продолжают осуждать грешника. Почему они настолько озабочены грешником? Они должны петь песню своего собственного осуществления, они должны привести мир к осознанию красоты, которой они сами достигли, они должны излучать собственный свет и благоухание.

Но нет, вся их забота — продолжать осуждать грешника, да так искусно, что удивляешься, сколько всего они подавили в себе. Они пытаются получить удовольствие, хотя бы разговаривая об этом.

Я слыхал о женщине, которая приходила исповедоваться к католическому священнику. Она говорила: «Отец, простите меня — меня снова изнасиловали. Помолитесь за меня Богу».

Священник сказал: «Однако это выглядит весьма странно, ведь это в третий раз! Каждое воскресенье вы приходите исповедоваться, что вас изнасиловали. Какое странное совпадение».

«Дело в том, что меня изнасиловали только однажды», — промолвила она.

«Но тогда, — сказал священник, — когда вы просили прощения, я помолился Богу. Зачем беспокоить меня снова и снова?».

Она сказала: «Просто рассказ об этом доставляет мне такое удовольствие, даже само воспоминание об этом — радость; хоть я и сопротивлялась для виду, но на самом деле я так наслаждалась актом. За три недели никто больше не изнасиловал меня, так что же мне делать? А вы еще и не даете мне насладиться рассказом об этом».

Мое ощущение, мое понимание состоит в том, что так называемые святые осуждают столь детально все грехи человека, способного на это, так как они наслаждаются, рассказывая об этом, описывая это, проповедуя это.

С другой стороны, грешник всегда надеется, что однажды он станет святым, однажды он отбросит эту безобразную жизнь грешника. Он всегда мечтает стать святым, ведь именно эту часть он и подавил. А ваши святые всегда бредят всеми видами грехов, которые они отбросили, которые они подавили.

Грех и добродетель — это не различные вещи. Поэтому не принимайте за святого того, кто просто отбросил все названное в ваших писаниях грехом. На самом деле ничто не отброшено, все продолжает накапливаться в бессознательном и раньше или позже взорвется, мстя вовсю.

Я учу вас не беспокоиться о грешниках и не беспокоиться о святых; они относятся к одной и той же категории. Я хочу, чтобы вы стали наблюдателем.

И если вы можете наблюдать безо всякого суждения свою грешную сторону, свою святую сторону, свою темноту, свой свет — чудо случится. И это единственное чудо, которое трансформирует человека в религиозное существо. И святой, и грешник — оба исчезают. Выберите одного — и другой окажется тут же, потому что они одно, они не отдельны. Они неразделимы. Поэтому и не выбирайте.

Я говорю вам: станьте осознанием без выбора, только тогда вы выйдете за пределы обоих, за пределы дуальности хорошего и плохого, Бога и Зла. И эта трансценденция принесет вам все цветы, о которых вы даже не мечтали, музыку, которую не сыграть на инструменте, и поэзию, которую невозможно выразить словами.

Но я говорю: подобно тому, как святые и праведники не могут возвыситься над высочайшим, что есть в каждом из вас,

Так злочестивые и слабые не могут пасть ниже ничтожнейшего, что тоже есть в вас.

И как ни единый лист не пожелтеет без молчаливого согласия всего дерева,

Так и причиняющий зло не может творить его без скрытой воли на то всех вас.

Это очень глубокое прозрение: ни единый лист не может пожелтеть без согласия всего дерева. Вы не можете осуждать одинокий лист — все дерево знает это, позволяет это, так же как и одинокий человек не становится злодеем без глубочайшего участия всех вас в его злодействе.

Все мы листья одного дерева. Если вы зелены, не осуждайте, если какой-то лист пожелтел. Быть может, тот одинокий лист просто опадает с дерева, чтобы освободить место для прибытия нового гостя, нового листка, свежего и молодого. Быть может, вы лучше цепляетесь, и вам понадобится немного больше времени, чтобы пожелтеть. Неужели, прежде чем пожелтеть самому, вы будете осуждать тот листок, как будто он предал дерево? Нет, все дерево вовлечено в каждое действие мельчайшего листочка.

Это огромное прозрение: если есть убийца, то мы все в ответе за это, и пока все человечество не возьмет ответственность за убийц, воров и грабителей, мы не сможем изменить ничего. Мы осуждали их столетиями, и то, что мы делали с ними, просто нелепо...

Если человека хватали при попытке покончить с собой, то — на протяжении столетий! — его наказывали смертью. Странно... экая мудрость! То, что он делал себе сам, вы делаете ему в наказание.

Если убийцу приговаривают к смерти, то все ваше общество убийственно, ваш закон убийствен. Где разница? Тот человек уничтожил жизнь, а вы уничтожаете еще одну жизнь; вы думаете, уничтожая этого убийцу, вы вернете жизнь убитому? Нет, вместо одного убитого человека теперь два убитых человека — велика справедливость, велика любовь!

Если человек кого-то убил, то где-то глубоко в себе мы обнаруживаем то же самое желание — и это стало законом в суде. Мы создали закон, и наш закон смертоносен, как никакой убийца. Это не справедливость, это просто месть. Вы мстите во имя справедливости. Из-за того, что тот человек провинился, он не должен оставаться в живых. Но уверены ли вы, что этот убийца не превратится в великого поэта, музыканта или художника, если не будет убит законом?

Или даже в мистика?

Вы отнимаете возможность его роста, никогда не задумываясь, отчего же все-таки он убивал. Никто не озабочен причинами, все глядят лишь на симптомы. Возможно, что тот человек сильно пострадал от рук общества, что вы низвели его до животного. А коль он животное, он и будет вести себя как животное. Но помните: он жертва, а вы причина.

Вот почему законы продолжают расти, создаются новые законы, новые суды, новые судьи, больше полиции, больше войск — и все же вам не удалось снизить число преступлений. Они растут одновременно; должна быть какая-то глубокая связь между этими двумя явлениями. Рост ваших правовых систем и рост количества преступников одинаковы. Странное совпадение. При вашей правоте, имея столько полиции, столько больших армий, столько судов, столько парламентов, столько правовых экспертов... и вам не удается ничего предотвратить. В этом повинна сама ваша сущность, это приговор вашему разуму. Есть что-то крайне ошибочное во всей этой системе.

С убийцей, вором нужно обращаться с достоинством. Он — человеческое существо, и если он совершил убийство, то он психически болен. Вы ведь не наказываете больных людей, вы отправляете их в психбольницу, где о них смогут позаботиться.

Не нужна никакая тюрьма. Все тюрьмы должны быть превращены в прекрасные психиатрические дома по уходу, где люди, утратившие свою человечность из-за безобразного поведения общества — эксплуатации, угнетения и всех видов репрессий — должны обрести снова свои достоинство и честь, должны вылечиться ментально и физически, должны выучиться и стать образованными, должны получить возможность, которой прежде не было. Тогда только я скажу, что существует система правосудия, что существует законодательная система.

Нынешним утром я узнал, что во всех газетах сообщается о том, как у одного саньясина с его подружкой были обнаружены наркотики. Сейчас полицейский комиссар должен будет оправдать свою акцию против меня, так что будут наняты фальшивые саньясины, и они принесут наркотики в лагерь. Просто два-три примера газетной пропаганды, и тогда они смогут заявить, что требование полицейского комиссара, чтобы я покинул Пуну за тридцать минут, было правильным.

А полицейский комиссар, похоже, полный трус. Ему не удалось убедить моих адвокатов в законности своего странного и абсурдного приказания мне, покинуть Пуну за тридцать минут... Это моя страна и он мой слуга, точно так же как он слуга для всех. Странно, что слуги поступают как хозяева и издают нелепые, бессмысленные приказы. Однако он не был готов отменить его, хотя у него и не имелось основания издавать его, — ведь это шло бы против его эго. Если бы в его уме было хоть какое-то понятие о справедливости, он бы уже извинился и отменил приказ.

Он не намерен отменять его. Он занял целый день у моих адвокатов, и результатом было то, что он только приостановил приказ, — это означает, что он может открыть дело в любой момент. Теперь он будет создавать ситуации, которые смогут подтвердить, что его первоначальное решение было верно. Он пришлет сюда в ашрам людей с запрещенными наркотиками, а потом их схватят. А если вы помешаете им у ворот, они начнут драться с вами, нападать на вас.

Он арендовал дом совсем рядом с ашрамом, так что за одну минуту, если нужно, винтовки его людей будут в ашраме.

Это и есть все его желание.

Но я хочу предупредить вас — и сказать ему и правительству, — что такая низость несправедлива, и мы не намерены терпеть это.

Сегодня опять было получено уведомление одним из распорядителей ашрама. Две поразительные вещи были в уведомлении. Во-первых, что он не давал мне предупреждения, — трусы, последние трусы. Он, очевидно, понял, что совершил ошибку. Войти в конфликт со мной — это войти в конфликт с огнем: вы будете сожжены и поглощены... ибо это не обычное место, это храм Бога.

Здесь люди, которые ищут, которые не приходят сражаться с кем-то. Отчасти поэтому он не прислал предупреждение на мое имя... ведь ему известно, что я примусь колотить его так крепко, как смогу.

Теперь он прячется за своего подчиненного. Приказ полицейского инспектора. Он что, забыл свои полномочия? Всего несколько дней назад он уже издал приказ против меня. Теперь же распоряжение приходит не на мое имя и не от него, а от его подчиненного, рядового полицейского инспектора. И опять он требует нелепых вещей: чтобы мы сообщали каждый день, сколько здесь иностранцев, чтобы мы информировали, сколько иностранцев можно разместить в ашраме. Если бы это требовалось от каждого храма страны, тогда, может, это и было бы резонно. Но потребовать этого только от меня или моих людей — это же нелепо. Такую дискриминацию нельзя терпеть.

Я попросил распорядителей передать ему, что прибудут наши поверенные и мы обсудим с ним все нелепые запросы, которые он составляет. И если мы не сможем прийти к соглашению, то мы намерены подать на него в суд, в верховный суд.

А если и он, просто марионетка в руках «Нью-Дели», то существует суд и над верховным судом — люди этой страны. Я пойду в каждую деревню этой страны — чтобы не только его вышвырнуть, но и вышвырнуть вон всю бюрократию и совершенно слепое и глухое правительство.

Вот как ваше общество провоцирует людей. Я никогда и никоим образом не был заинтересован в политике; не интересуюсь я ею и сейчас. Но не дразните льва во время медитации! Я могу вышвырнуть всех этих болванов от Пуны до Дели из их вотчин — один. Мне не понадобится чья-то еще поддержка. Я не хочу власти и для себя. Я буду просто разоблачать всю эту систему — абсурд, созданный британскими империалистами, который по-прежнему продолжает существовать и подавлять человеческое достоинство. Что это за нонсенс, что каждый день ашрам обязан докладывать имена тысяч иностранцев, допущенных в ашрам? Это ашрам, или он считает это правительственной тюрьмой?

Я был бы очень счастлив, если бы у него хватило духу прийти сюда и поспорить со мной перед моими людьми. Я не знаю закона, но знаю нечто большее. Законы — просто человеческое творение, и они продолжают изменяться, мне же известно нечто вечное и не созданное человеком. Как я понял, он занят богослужением в рабочее время. Придется поспорить с ним и о богослужении тоже, и я должен посмотреть, что у него за религиозность, — то, что он демонстрирует, — это не религиозность. Это гадко и жестоко, примитивно и бескультурно. Этого человека нужно немедленно понизить в должности, отстранить и отправить в Нагарланд, где он будет, по крайней мере, выглядеть образованным.

Я снова предостерегаю их — не надоедайте мне и моим людям, потому что если вы как-нибудь побеспокоите моих людей, то я буду беспокоить все ваше правительство. У Махатмы Ганди когда-нибудь спрашивали, сколько людей находится с ним в его ашраме? Нет — даже британское правительство. Что же за свободу мы получили? Кажется, Махатма Ганди жил при британском правительстве более вольно, чем мы живем при нашем собственном правительстве.

Выбранных нами людей мы можем вышвырнуть в любой момент. И у меня хватит огня сжечь всех этих болванов и ископаемых, ибо я не вижу ни единого человека в этом правительстве, который бы имел хоть какое-то достоинство и характер.

Зачем держать полицейских с ружьями наизготовку рядом с ашрамом? Что за необходимость возникла? Мы прожили здесь уже семь лет безо всякой борьбы, без всякого огнестрельного оружия. И нам не нужно огнестрельного оружия, у нас есть огонь в наших душах.

Я никогда никого не проклинал — я воздерживался, накапливая силу. В тот день, когда я решу проклясть, это не будет обычным проклятием, оно будет ядерным!

Подобно процессии, идете вы к своему божественному Я.

Не судите, кто прав, кто виноват. Идите в процессии вместе к своему внутреннему храму Божию.

Вы — путь, и вы же путники.

Небольшое дополнение, и его предложение станет более глубоким: Вы — путь... вы — путники и вы — цель, и вы — исток. Фактически, вы — это целый мир, миниатюрный мир. Если спящий, то понапрасну страдающий в кошмарах; если пробужденный, то исполненный великолепных благословений и экстазов, которые ведомы только очень немногим людям в мире.

Но у меня огромная вера в вас, в то, что каждый из вас может коснуться высочайшей вершины сознания — вопреки всем этим полицейским комиссарам и их шайке. Я считаю их преступниками.

В Америке я оставался молчаливым в суде просто из-за того, что был там только туристом. У туриста нет прав, в любой момент страна может заявить: «Вы должны уехать», — и он не может даже узнать причину. Так не должно быть, но это так.

Но в этой стране мне не нужны даже правовые эксперты, адвокаты и вся эта бессмыслица, я намерен сам смотреть им в лицо в верховном суде — от полицейского комиссара до премьер-министра. Им следовало бы быть очень внимательными к шагам, которые они предпринимают. Никто из них не обладает мужеством или разумом. Я вот уже целых двадцать лет езжу по этой стране, мне известны лидеры этой страны — просто святой коровий навоз. Если даже сделать тем людям операцию на мозге, там не найдется ничего, кроме коровьего навоза.

Вы будете удивлены, узнав кое-что об одном из самых ближайших последователей Махатмы Ганди в ашраме... Человек культурный, образованный, он был профессором в университете. Он бросил свою службу, чтобы оставаться рядом с Махатмой Ганди и поклоняться ему как богу, и его единственное достоинство заключалось в том, что непрерывно в течение шести месяцев он питался коровьим навозом и пил коровью мочу. Это было его питанием шесть месяцев, и это сделало его таким чистым... Он победил Махатму Ганди, Виноба Бхаву, Шанкар Рао Дэва, всех великих последователей Махатмы Ганди. В течение шести месяцев он был на вершине, ибо никто не мог отважиться на то, что делал он.

Теперь, если вы прооперируете мозг этого человека, что вы рассчитываете там обнаружить?

Я знал близко многих президентов правящей партии, и не считаю, что у кого-либо из них есть сколь-нибудь высокие достоинства разума. И вот даже обычный полицейский комиссар считает, что у него достаточно власти, чтобы приказывать мне оставить его округ в течение тридцати минут. Хорошо еще, что Будда, Махавира, Бодхидхарма, Тилопа и все величайшие были до того, как такие люди пришли к власти в этой стране. Вы можете найти более противоречивую личность, чем Гаутама Будда? Этот полицейский комиссар тотчас же приказал бы ему оставить Пуну — поскольку он противоречил.

Любой человек, у которого есть хоть какое-то понимание и ясность, обязан противоречить. А любая культура и любое общество, которое старается уничтожить противоречащего человека, уничтожает свои собственные цветы.

Подобно процессии, идете вы вместе к своему божественному Я.

Вы — путь, и вы же путники, вы — цель и вы — исток, потому что после всего паломничества вы должны будете прийти к себе — конечно, с новыми глазами, новыми прозрениями, новым сознанием. Вы начнете путешествие в темноте, а придете домой ранним утром, когда солнце восходит и птицы начали петь, приветствуя вас.

И когда один из вас падает, он падает за тех, кто идет позади, предупреждая о камне преткновения.

Не осуждайте, не судите.

Он падает и за тех, кто идет впереди, за тех, которые хотя и шагают быстрее и увереннее, но не убрали камень.

Мы объединенное целое — прошлое, настоящее, будущее. Мы единый органичный союз, а те, кто пытается отделить человека от человека, то ли ради религии, то ли ради политики, то ли по любой другой причине, являются преступниками. С ними следует обращаться любяще, заботливо — они психически больны.

И вот я скажу вам еще, хотя слово это тяжким грузом ляжет вам на сердце:

Убитый не беспричастен к своему убийству,

И ограбленный виновен в том, что его ограбили.

Кого вы вините? — ведь тем же самым по-своему занимаетесь и вы — возможно, какого-то беднягу уже схватили, а вас еще нет. Но разница не велика. Вы несете убийцу в себе, и вы несете все человечество со всеми его слабостями — а также со всеми его возможностями роста — выше, к звездам. Так что помниите, не надо судить. Если кто-нибудь падает, подайте ему руку, так как его падением вы тоже упали. И когда кто-нибудь восходит, празднуйте, потому что его возвышением вы тоже возвышаетесь. Праведник не безвинен в поступках нечестивого, И чистый ото всякого греха не беспорочен в провинностях злодея, Да, виновный часто бывает жертвой оскорбленного, Но куда чаще осужденный несет бремя за неповинных и безупречных. Я побывал во многих тюрьмах Индии как посторонний, чтобы поговорить с заключенными, дать им понять простые методы медитации. И меня удивило то, что они более невинны, чем ваши политики. Они более невинны, чем служащие тюрьмы. Они люди простые. Может, по своей наивности они совершили что-то, не осознавая последствий. Или, возможно, они не совершали ничего, они невинны, но они были бедными и не смогли получить защиту получше против правительства, которое обвинило их в вымышленных преступлениях. Ибо теперь это мой личный опыт, я уже видел тюрьму снаружи, и я счастлив, что теперь увидел тюрьму изнутри. В шести тюрьмах Америки я не столкнулся ни с одним заключенным — а в каждой тюрьме было шестьсот, семьсот, тысяча человек, — который бы выглядел преступником. А все другие люди — штат тюрьмы, полиция, судьи, — их лица не были лицами, которые можно назвать невинными. Они были хитрыми.

Вы поразитесь, узнав, что, хоть им и было известно о том, что я вегетарианец, — как только я входил в какую-то тюрьму, то сообщал им, что я вегетарианец, — во время приема пищи они обязательно приходили и говорили мне: «У нас нет никакой вегетарианской пищи».

Я предлагал им: «Можете давать мне фрукты». А в ответ одно и то же: «У нас нет никаких фруктов». Это было такой ложью, что другие заключенные, которые слыхали это, возмущались. Когда тюремщик уходил, он говорили: «Он безусловно лжет, у нас есть овощи, у нас есть молоко, у на есть фрукты, орехи, которые можно использовать». И заключенные стал приносить мне фрукты, которые выдавались им, а не мне. Они начал приносить молоко, которое выдавалось им, а не мне. Я говорил: «Но это ваше, и вам нужно это. Я справлюсь. Десять, двенадцать дней голода — от этого не умирают. Требуется девяносто дней без пищи, чтобы убить человека, так что не беспокойтесь».

Но со слезами в глазах, от огромной любви, они просили: «Нет, вы должны принять, ведь мы можем есть все. Нам доступна невегетарианская еда».

И всякий раз, как я проходил коридором, входя в тюрьму или выходя из тюрьмы, все они стояли за решетками, скандируя: «Бхагван! Победа будет за тобой! Мы не знаем тебя, как следует, но мы видели тебя по телевизору — твоих глаз довольно, чтобы убедить нас». Они подавали знак победы двумя пальцами из каждой камеры. И они говорили снова и снова: «Мы так счастливы, мы запомним на всю жизнь, что провели, по крайней мере, одну ночь с тобой».

Они писали мне письма, которые шли от одной камеры к другой и доходили до меня: «Бхагван, мы любим тебя. Когда ты выйдешь — а им не продержать тебя больше недели, — не забывай нас». Они вырезали из газет мои фотографии, и присылали эти фотографии, — «Пожалуйста, подпиши это как свидетельство и доказательство, что мы были с тобой, по крайней мере, ночь или день, или несколько часов». Тысячи фотографий я подписал людям, которых не знаю.

Они были так любящи, так заботливы, так человечны. Я не видел такой человечности в глазах судей, правительственных прокуроров.

Это странный мир, где невинный может пострадать из-за хитрого, который всегда изловчится выйти там, где бедному придется страдать, потому что он не в состоянии найти себе необходимую защиту. И вопрос не в том, совершали вы преступление или нет. Вопрос в том, чей адвокат более эффектен, более умен, более ловко пользуется законом.

Закон не может определять истину.

Но происходит именно так. Мы живем в варварском мире, со всеми видами дискриминации.

Это храм Бога или полицейский пост — почему мы должны справляться, кто иностранец?

Для нас никто не иностранец.

Все человечество наше, и вся земля наша.

Недалек тот день, когда не будет границ, наций или религий. И если придётся пожертвовать собой и моими людьми ради рождения новой земли и нового человечества, я буду совершенно счастлив сделать это. Ибо жизнь, которая не способна жертвовать собой ради истины, ради красоты, — это вообще не жизнь; такой человек уже мертв.

Вам не дано отделить справедливого от несправедливого и благочестивого от злого;

Ибо они стоят вместе перед лицом солнца, подобно тому, как сплетены воедино черная нить и белая, Не судите, не разделяйте.

Сущее знает, что нужно, так же как ткач знает, что для создания прекрасных узоров нужны черные нити и белые нити.

И когда черная нить обрывается, ткач осматривает всю ткань и проверяет ткацкий стан.

Это и есть то, что я стараюсь делать. Если хоть один бессознательный человек поступает бессознательно — я никак не осуждаю его. Возможно, он самая слабая часть этого общества, возможно, болезнь распространена во всем обществе. Из-за того, что он слабейшее звено, болезнь выразилась через него, но он — не болезнь.

Я не могу представить, зачем людям воровать, если бы не было эксплуатации, зачем людям насиловать, если бы не было брака, навязанного законом или обществом, зачем проститутки, если бы людям позволили жить вместе только на то время, пока они любят.

Но проституток мучает полиция, правительство изводит их любым возможным способом, — а они просто несчастные жертвы общества, где муж не любит жену, где жена не любит мужа, но все же по закону им приходится оставаться вместе. А любви необходимо питание.

Вы слыхали в этой стране только о женщинах-проститутках, но в Англии или Америке в двадцатом веке стали доступны мужчины-проститутки. Мы действительно развиваемся к большим высотам! Возможно, скоро мы опять будем на деревьях, совсем как наши предки.

Это не эволюция.

Вся наша структура порочна.

Люди продолжают говорить мне: «Если вы просто сосредоточитесь со своими учениками на медитации, и ничего не будете говорить ни за, ни против общества, религии, прошлого, традиций, закона... тогда у вас не будет врагов».

Разумеется, у меня не будет врагов, ведь я не задену ничьи имущественные интересы, я не принесу революцию, которая пылает в моем существе.

Я хочу воспламенить всех вас.

Прежде чем я уйду, оставлю тело, я хочу тем же самым огнем воспламенить миллионы тел по всему свету.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

22. ГРЕШНИКИ И СВЯТЫЕ: ДРАМА СПЯЩИХ ЛЮДЕЙ.

19 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Если же кто приведет на суд неверную жену, Пусть он также взвесит на весах, сердце ее мужа и измерит мерилами его душу.

И пусть тот, кто захочет ударить обидчика, вникнет в дух обиженного.

И если кто из вас захочет покарать во имя справедливости и вонзить топор в худое дерево, пусть он посмотрит на его корни;

Истинно, он найдет корни хорошие и плохие, плодоносные и бесплодные, сплетенные воедино в молчаливом сердце земли.

А вы, судьи, которые хотят быть справедливыми,

Какой приговор вынесете вы тому, кто честен по плоти, но вор по духу?

Какому наказанию вы подвергаете того, кто умерщвляет по плоти, но сам умерщвлен по духу?

Как можете вы обвинять того, кто поступает как обманщик и притеснитель, но сам обижен и поруган?

Как вы покараете тех, чье раскаяние уже превосходит их злодеяния?

Не есть ли раскаяние — правосудие, что отправляется тем самым законом, которому вы с радостью бы услужили?

Но вы не можете внушить безвинному раскаяние и не можете сердце виноватого избавить от раскаяния.

Непрошенное, оно будет звать в ночи, чтобы люди проснулись и вгляделись в себя.

Вы, желающие понять, что есть правосудие, как вам постичь его, пока вы не посмотрите на все деяния при ясном свете?

Лишь тогда узнаете вы, что поднявшийся и павший — один и тот же человек, стоящий в сумерках — между ночью своей сущности карлика и днем своей божественной сущности.

И что краеугольный камень храма не выше самого нижнего камня в его основании.

Халиль Джебран говорит замечательные вещи, и время от времени подходит очень близко к истине. И все же в большинстве случаев он не видит цели: он хороший поэт, но не великий лучник.

Он точно врач, который может помочь вам, но который знает только симптомы вашей болезни и лечит симптомы. Но причины не в симптомах. Если вы лечите симптомы, болезнь прорвется когда-нибудь снова. Его размышления больше касаются действий, а не источника действий, но никто никогда не переживал никакой трансформации, пока не сталкивался лицом к лицу с причинами.

Он говорит:

Если же кто приведет на суд неверную жену,

Пусть он также взвесит на весах сердце ее мужа и измерит мерилами его душу.

Это хорошо, в этом есть какое-то сострадание — но не подлинное прозрение в истинный источник проблемы. Проблема такова: кто вы, чтобы требовать верности от кого-то еще? Будь это ваша жена или ваш муж — требование верности — это требование рабства. За прекрасным словом «верность» вы скрываете безобразную болезнь, настоящий рак души, который убил человеческую радость.

Какое вы имеете право требовать верности от своей жены или от своего мужа? Поэтому реальная проблема не затронута; реальная проблема — супружество.

Брак дал людям ошибочное представление, что любовь — это нечто неизменное. Только камни неизменны, только мертвецы неизменны. Лишь идиоты никогда не меняются. Чем вы разумнее, тем более ваша жизнь будет жизнью беспрерывной перемены.

Не осуждайте жену или мужа за неверность. Во-первых, требование верности неправомерно. Была пора, весна — и любовь возникла в вас. Не вы ее создали, не вы даятели — это случается. Словно ветерок приходит, и словно ветерок уходит.

Когда он приходит, радуйтесь.

А когда уходит, попрощайтесь.

Проявите свою благодарность за те прекрасные дни, когда ветерок плясал вокруг вас и заставлял плясать вас, когда ветерок обвевал вас и заставлял вас петь.

Да, это печально, но это не грех.

Халиль Джебран все еще повторяет старую, гнилую идею верности. Но верность означает просто рабство, и рабство в вас самих. Миллионы пар в мире знают, что любви больше нет, но по-прежнему — из-за респектабельности, из-за репутации, из-за общества, по другим причинам — они продолжают делать вид, что любят друг друга.

Это и есть настоящий грех, настоящее преступление.

Если вы любили кого-то, то, когда любовь ушла, вы должны быть достаточно честными и искренними, чтобы открыть свое сердце — грустное, печальное, но все же благодарное. Даже если она продолжалась несколько дней, несколько месяцев, запомните те месяцы; те сладостные мгновения могут наполнить ваше сердце. Радуйтесь одному — что ваша жена честная, правдивая, и будьте тоже честны и правдивы.

Проблема верности до такой степени измучила человека, что, возможно, нет другой проблемы, которая бы так мучила человечество. Она создает всю гадость, которая есть внутри вас.

Во-первых, вы постоянно следите, становитесь детективом: верна ли ваша жена вам или нет, верен ли ваш муж вам или нет. Но почему кто-то должен быть верным кому-то еще? Любовь верна, но если любовь исчезает, верность тоже исчезает.

Халиль Джебран указывает на важную вещь: Если же кто приведет на суд неверную жену, пусть он также взвесит на весах сердце ее мужа, потому что любовь или отсутствие любви происходит почти одновременно — если она исчезла в сердце женщины, она также исчезает и в сердце мужчины.

Возможно, это страсть остается — страсть более постоянна, чем любовь, страсть не является частью вашего существа. Она — часть вашей химии, часть ваших гормонов; она биологична, в ней нет ничего духовного. Но великое недоразумение остается: вы продолжаете называть свою страсть любовью — не для того, чтобы обмануть других, хоть они и обмануты, но чтобы обмануть самих себя, хоть и бессознательно.

Вы не можете жить без жены, это становится привычкой. Любовь не привычка, и она не знает границ. Если женщина может любить вас, почему она не может любить кого-то еще? Она может найти кого-то более любящего, чем вы, но общество ожидает, что вы будете продолжать цепляться друг за друга — любите вы или нет. Поэтому и есть подозрение, есть непрерывная тревога, и раньше или позже — скажете вы об этом или нет — это раскроется. Вам не скрыть ни своей любви, ни отсутствия любви в себе.

Вам не скрыть пламени, вам не скрыть и его отсутствия.

Когда было пламя, молодое и танцующее, вокруг было светло. Когда пламя гаснет, то же пространство заполняется темнотой.

Я расхожусь с Халилем Джебраном в этом вопросе. Мне хочется, чтобы вы любили — и любовь может быть делом всей вашей жизни, — но не будьте связанными, заключенными.

В подлинном человеческом обществе институт брака был бы преступлением.

Двоим влюбленным хорошо вместе — зачем нужен брак? Однажды они обнаружат, что неведомый посетитель, гость из запредельного, ушел. Они опять становятся далекими друг другу. Истина требует, чтобы они с грустью и печалью открыли свои сердца друг перед другом: они больше не пульсируют в гармонии, их время уходит. Расстаньтесь друзьями, и не нужно никакого развода.

Развод — это побочный продукт брака, а поскольку брак не нужен, то не нужен и развод. Оба отвратительны, насильственны.

Это основное право человека: когда любовь стучится к нему в двери, он должен открывать, и не имеет значения, кто возлюбленный — ваш прежний партнер или новый гость. Любовь должна быть суверенной в человеческой жизни, а не подделываться браками.

Вы создаете ненужную вещь, заставляете людей страдать, а потом, в конце концов, после целых лет страдания они хотят расстаться. Вы обращали внимание, что если вы хотите вступить в брак, то можно просто пойти в службу бракосочетаний и расписаться, но если вы хотите расстаться... общество, закон, правительство — все стараются создать препятствия для вас?

Брак — это их изобретение, а развод — ответ мятежного духа в человеке. А человек, который не имеет мятежного духа, не имеет духа вообще. Трупы всегда верны — просто они не могут обратиться в службу регистрации развода.

Хорошо Халиль Джебран говорит, что если муж приводит свою жену на суд как неверную, то неправильно будет выслушать только одну сторону. Почему она не верна? Потому что любви больше нет, а у мужа есть полная свобода передвижения в обществе, он может иметь новые связи с женщинами или даже пойти к проституткам. Только женщина заключена в жилище, которое когда-то было домом. Когда любовь была гостьей, оно было домом; теперь это снова просто мертвое жилище.

Естественно, когда любовь исчезает, остаются ссоры, постоянные придирки, постоянные проблемы. Вы выбирали жену или мужа жить мирной, радостной совместной жизнью — вы и живете вместе, но безо всякой радости, без всякого мира, без всякой любви.

Проституция — это побочный продукт брака.

Все религии проповедуют брак и все осуждают проституцию, но никто не видит связи. Почему существуют проститутки? Любовь нельзя купить, только страсть может быть куплена, но что-то — лучше, чем ничего.

Брак — это неестественное явление. Он искусственен, произволен, и когда любовь исчезает, вы никак не сможете вернуть ее назад. Вы можете притворяться, станете лицемером, но ваше притворство не обманет женщину, ибо ей известна ваша любовь — имитация не может стать заменой. Единственный выход — это по-дружески расстаться, ведь вы дали друг другу так много.

Но вместо того, чтобы расставаться по-дружески, люди расстаются врагами, сражаясь в суде, доказывая, что они не любят друг друга абсолютно. Любовь — это нечто незримое, суд же требует чего-то объективного, доказательного, и женщина должна доказывать, что мужчина ходит к другим женщинам или что он импотент.

Женщина обижает мужчину, того же мужчину, которого любила. Мы вынуждаем ее причинять боль мужчине. И мужчина обижает женщину, утверждая, что она не верна, была с другими, или что она бесплодна. Но все это лишь предлоги.

И взгляните на нелепость: тогда, когда они приходят расписываться, они не должны предъявлять никаких причин, по которым они хотят пожениться. А было бы гораздо лучше, если бы бракосочетание усложнилось. Года два нужно давать им пожить вместе и посмотреть после двух лет: хотят ли они продолжать совместную жизнь? Я уверен, что двух лет будет достаточно! — не будет нужды ни в каком браке и ни в каком разводе.

Одну вещь люди продолжают упускать — возможно, они не хотят видеть, что жизнь не знает ничего, кроме перемен. Жизнь есть перемена. Только смерть постоянна.

Я повстречал одного старого друга в лондонском аэропорту. Я спросил его: «Ну как ты?».

Он сказал: «Все в порядке...» Это была его прежняя привычка, отвечать во всех случаях: «Все в порядке».

— Как твоя жена?

— Все в порядке.

— Как твои дети?

— Все в порядке.

Я спросил: «Как твой старый отец?».

— Он в порядке вот уже пять лет, — сказал он. Я не мог понять сперва, что он подразумевает, говоря: «Он в порядке вот уже пять лет...» Я спросил: «Может, пояснишь немного?».

Он сказал: «Он умер. Теперь у него нет проблем, так же как и у нас нет никаких проблем с ним. Он в порядке в своей могиле». Только мертвые люди в полном порядке. У живых людей все не так!

Хорошо, что Халиль Джебран ставит этот вопрос: если один из партнеров ведет другого в суд, чтобы осудить или наказать, его тоже следует брать в расчет. Ведь любовь была рекой между двух берегов — если любовь исчезла, она не может исчезнуть только у одного берега. Ни одна река не может ухитриться течь лишь с одним берегом. Любовь была движением энергии между двумя личностями, и если одного больше нет, другой может желать, но его желание — это только страсть. Это не любовь.

Страсть может быть постоянной — вот почему у животных не бывает брака и развода. Когда приходит пора произвести потомство, они выбирают партнера; каждый сезон — новый партнер. Только человек одержим постоянством, но никто не может любить неизменно и всегда.

Муллу Насреддина назначили советником короля. А советник должен был оставаться с королем, ведь в любой миг может возникнуть какая-нибудь проблема и может понадобиться его совет. Поэтому он был с королем почти двадцать четыре часа — он спал в королевском дворце и сопровождал его целый день.

В первый день они ели, сидя за обеденным столом. Повар приготовил превосходные фаршированные биндхи; королю они понравились, и он спросил Насреддина: «Мулла, как твое мнение?».

Тот сказал: «Господин, биндхи — лучшие овощи для здоровья, для долголетия, для повышения разума... защита от всевозможных болезней. В старинных писаниях они описывались как лучшая профилактическая медицина, а ваш повар великолепен».

Повар слышал это, и начал делать биндхи каждый день. На второй день король стерпел, на третий день это было уже многовато, а на четвертый день он стал раздраженным. На пятый день он швырнул на пол тарелку и позвал повара: «Ты что, спятил? Каждый день биндхи, биндхи и биндхи! — человек я или буйвол?».

Повар сказал: «Я человек невежественный. Я слышал, ваш великий советник говорил, что биндхи — это нектар, они предупреждают болезни, способствуют здоровью, дают долгую жизнь, разум... я и подумал: если у биндхи столько достоинств, их нужно подавать моему господину как можно чаще».

Король сказал: «Мулла, что ты скажешь?».

Мулла произнес: «Биндхи? — это отрава! Никогда не притрагивайтесь к ним».

Король сказал: «Ты, похоже, очень странная личность. Всего пять дней назад ты расхваливал их».

Тот ответил: «Послушайте, мой господин: я ваш слуга, а не слуга биндхи. Все, что вам понравится, я буду хвалить — даже если это отрава, я назову ее нектаром. А если вам не понравится что-нибудь, то даже если это будет нектар, я назову его отравой. Я — ваш слуга».

Вам хочется попробовать разной пищи, хочется носить разную одежду... Вы хотите посетить новые места, хотите завести новых друзей... Что же плохого, если вы находите нового возлюбленного? Кто говорит, что это неверность? Сама идея неверности фашистская, ибо это требование: «Продолжай есть биндхи, биндхи, биндхи... Биндхи не могут разговаривать... иначе бы они завопили с пола: «Ты нарушаешь верность нам! Уже пять дней мы состояли в браке, а ты швыряешь нас на пол — и это твоя благодарность?».

Я уверен, что следует быть верным только любви — не возлюбленному. Оба должны быть верны любви столько, сколько она продолжается. Если она сохраняется всю вашу жизнь, хорошо. Если она не сохраняется всю вашу жизнь, еще лучше! В этом нет преступления.

Но собственничество, жадность... Почему человек придумал брак? — брак не всегда был на земле. Мужчина стал жениться на женщине, чтобы быть уверенным, что в любое время, когда он захочет женщину, она будет к его услугам. Теперь он требует любви, верности... Мужчина дошел до абсурдного предела: верной жене надлежит умереть, когда умирает муж. Живая, она должна прыгнуть в погребальный костер мертвого супруга.

В этой стране миллионам живых существ приходилось уничтожать самих себя, просто доказывая обществу, что они верны своим мужьям. Но никого никогда не заинтересовало, что за десять тысяч лет ни один мужчина не прыгнул в погребальный костер своей жены — что, все мужья неверны?

Это мужской мир, и он создал законы, мораль и этику, предопределив порабощение женщины. Даже мертвый, он тревожится, чтобы его жена не осталась живой, — время лечит раны, и вдруг она опять в кого-то влюбится! Он не будет в состоянии поделать ничего, ведь он мертвый; будет просто метаться и ворочаться в своей могиле. Нет, лучше и жену забрать с собой в могилу.

И общество принуждало жену, если она была не согласна, — а кто же согласится? Она может грустить и печалиться о смерти супруга, но это же не значит, что она должна совершить самоубийство; но если она отказывалась, все общество осуждало и бойкотировало ее, как неверную жену. Она теряла все уважение и престиж, — которые были бы у нее, если бы она прыгнула в огонь!

Но к чему уважение и почет, когда вы мертвы? Я согласен с Халилем Джебраном, что если один партнер — партнер этот почти всегда мужчина — ведет жену в суд и заявляет, что она неверна, то его сердце тоже должно быть исследовано. Возможно, он сам начал все дело: сначала он изменил, а жена лишь последовала ему. Однако я не могу согласиться с его поверхностным анализом. Сама идея неверности отвратительна, бесчеловечна, антижизненна.

Ясно, что одну личность нельзя слушать, если она хочет вступить с кем-то в брак, необходимо согласие обоих. Но все это общество стоит вверх дном: вступить в брак легко, доказательства не нужны, развод же затруднен настолько, насколько это возможно, как можно более ужасен.

Чтобы только развестись, пара вынуждена лгать: либо женщине приходится сказать, что мужчина импотент, либо мужчине приходится доказывать, что женщина влюбилась в кого-то другого. Это, может, и не так, возможно, просто любовь исчезла, но суд не верит в то, что невидимо. Вам придется предъявить основание, логические и юридические доказательства, иначе суд заставит вас жить вместе.

Все культуры и все цивилизации вынуждают людей жить совместно. Вот отчего вы редко видите улыбающееся лицо, редко видите счастливых людей — особенно если они со своими женами и со своими мужьями. Почти невозможно для них даже улыбнуться — если жена кому-то улыбается, этого довольно, чтобы муж вышел из себя. Если муж посмотрит на какую-то женщину... Когда прекрасная женщина проходит рядом, не посмотреть на нее бесчеловечно — и все же он не может смотреть, ведь жена не спускает с него глаз. Просто взгляда на другую женщину достаточно, чтобы нарушить всю их жизнь. Какое же больное общество мы сотворили!

Правительства же существуют для защиты этого общества, ведь чем более люди несчастны, тем более они послушны.

Один из моих друзей устраивался на работу и пошел на собеседование. Первый вопрос не касался работы вовсе: «Вы женаты?».

Он жил со мной несколько лет, и поэтому сказал: «Что за ерунду вы спрашиваете? — какое отношение имеет моя женитьба к работе? Вот мои сертификаты, моя квалификация, а вы спрашиваете, женат ли я!».

А человек, беседующий с ним, сказал: «Не горячитесь. Мы не принимаем неженатых людей из-за того, что они непослушны. Женатый человек знает, как повиноваться, он невольник, а нам нужны именно невольники, мы не хотим свободных, не хотим восстаний. Нам надо продвигать наши дела, нашу индустрию, всю нашу империю зарабатывания денег — здесь нам нужны люди, которые всегда послушны. Мужья оказались лучшими людьми, так как они выдрессированы, приручены, они не дикие. Их жены оказали великую услугу всем материальным интересам».

Если брак исчезнет из мира, развод тоже исчезнет из мира; люди вольны будут жить друг с другом столько, сколько пожелают... Раздоры не нужны: момент, когда ссора начинается, — это то самое время. Ссора подает окончательный знак, что отныне ваши дороги расходятся.

И если кто из вас захочет покарать во имя справедливости и вонзить топор в худое дерево, пусть он посмотрит на его корни;

Истинно, он найдет корни хорошие и плохие, плодоносные и бесплодные, сплетенные воедино в молчаливом сердце земли.

Я уже говорил вам, что Халиль Джебран не смог освободиться от своего христианского воспитания. Он был человеком великого разума, но не смог понять, что даже Иисус не был в состоянии видеть то, о чем говорил. А он поклонялся Иисусу.

Он говорит, что хороший человек и плохой человек не разделены: скрытые где-то в глубине земли, их корни переплетаются. Так что не осуждайте бесплодное дерево — может, бесплодное дерево не получает достаточно питания, не получает достаточно воды. Плоды не приходят с небес, им нужно питание.

Возможно, бесплодное дерево находится в тени большого дерева и не может получить пространства для дыхания, не может получить животворных солнечных лучей. Не надо судить слишком скоро.

Однако он никогда не критиковал Иисуса Христа, а это, я полагаю, не совсем искренне — ведь Халиль Джебран не мог не вспомнить Иисуса Христа, записывая эти предложения. Если я, кому нет никакого дела до Иисуса Христа, не могу забыть... его же все воспитание было христианским. Все это воспитание ослепляет вас. Вы не можете видеть, что что-то не так с вашим воспитанием, — вы можете видеть только ошибки других.

Иисус упал в моих глазах из-за, казалось бы, незначительных мелочей. Он путешествовал со своими апостолами, и в трех деревнях, пройденных ими, люди не позволили им войти; они не предлагали им пищу и воду, и те вынуждены были искать новое место. По пути, когда солнце садилось, они подошли к фиговому дереву, на котором не было плодов, — для фиг был не сезон. И Иисус проклял фиговое дерево: «Мы голодны, а ты не приветствовало единорожденного сына Божьего. У тебя должны быть подготовлены сочные плоды — я проклинаю и осуждаю тебя навсегда, ты никогда больше не будешь прекрасным деревом».

Какой разум у этого человека? Что могло поделать несчастное дерево? — ведь был не сезон для плодов.

Халиль Джебран совершенно игнорировал тот факт, что Иисус был во многом фанатичен и немного безумен. Ему требовалась огромная тренировка где-то на Востоке, чтобы стать более медитативным. Ему не удалось понять простой факт, что несчастному дереву ничего не поделать с этим, ему требуется время, подходящий сезон, питание — и только потом могут быть плоды.

Когда вы осуждаете кого-то, то будьте терпеливы и подумайте: возможно, на его месте вы были бы точно таким же, как и он.

Человек с чувством справедливости всегда ставит себя в то положение, с которым пытается разобраться.

Каждый юридический институт должен ввести это в фундаментальный курс для всех учащихся, которые станут судьями, адвокатами, поверенными, защитниками: прежде чем судить кого-то, поставьте себя в его положение.

И вы найдете почти невозможным осудить человека.

Вы можете осуждать человека, вы можете наказывать человека по той простой причине, что ваше воспитание было различно. Голодный человек крадет пищу — а вы поставьте себя на его место.

Однажды одна женщина пришла к суфийскому мистику Фариду со своим юным чадом и попросила мистика: «Баба, кроме вас некому повлиять на моего ребенка. Он ест слишком много сладкого, толстеет. Белый сахар — это почти яд, но он не слушает меня».

Фарид сказал: «Приведи его через две недели».

Женщина спросила: «Не скажешь ли что-нибудь ему прямо сейчас?».

Фарид сказал: «Нет, мне потребуется две недели, чтобы разобраться в этой ситуации».

Женщина была озадачена. Она слыхала, как Фарид говорит о великих проблемах жизни... и ему нужны две недели подготовки, чтобы приказать малому ребенку не есть слишком много сладкого?

Но поскольку он не был готов, она вернулась через две недели, и Фарид сказал ребенку: «Дитя мое, вот уже две недели я ставлю себя в твое положение, ведь я сам люблю есть сладости. С каким же лицом я мог советовать что-нибудь тебе? Вот уже две недели, как я перестал есть сладости. Я потерял вес, чувствую себя здоровее, моложе и лучше, чем когда-либо. Ты молод, тебе предстоит долгая жизнь — пожалуйста, перестань есть слишком много сладостей. Я не говорю — прекратить полностью — время от времени можешь есть их».

Мальчик коснулся стоп Фарида, и его мать удивилась: он никогда не был таким. Он никогда не касался чьих-либо стоп.

Она сказала: «Я озадачена — ты меня озадачил. Тебе понадобилось две недели, чтобы сказать ему то, что ты мог бы сказать в тот же день. Ведь ни я, ни он не знали, что ты любишь сладости...».

Фарид произнес: «Дело не в том, знаешь ли ты, или знает ли он. Мои слова оказались бы ложью, а ложь не может преобразить никого. Сначала я должен был поставить себя в его положение. Эти две недели оказались тяжелыми, но я приобрел великое понимание благодаря твоему ребенку. Я благодарен ему».

А она спросила своего ребенка: «Почему ты коснулся стоп Фарида? Ты никогда не касался ничьих стоп... к тому же мы индуисты, а он мусульманин».

Мальчик сказал: «Я не могу тебе ничего доказать, но человеку, который оставался две недели без сладостей, просто чтобы ответить мне, нужно оказать почтение. Он не похож на других твоих попугаев. Ты брала меня то к одному монаху, то к другому, и они всегда были готовы — совсем как попугаи, твердили одно и то же. Этот человек — другой, он уважает меня, несмотря на то, что я ребенок; он страдал из-за меня. Я последую его совету».

Халиль Джебран кое-что говорит правильно, но он никогда не критикует Иисуса — хоть и писал книги об Иисусе — по одной причине: проклинать фиговое дерево было безумием, а не просто ошибкой. Только безумная личность способна на такое.

Не судите никого, это во-первых. Но если вы должны сулить, если не в силах сопротивляться искушению судить... Помните, я называю это искушением, потому что, когда вы судите кого-нибудь, вы помещаете себя выше. Вы становитесь судьей, как если бы он оказался на суде перед вами, вы забываете свою собственную человечность.

Он к тому же не упоминает, что вы должны заглядывать и в свою собственную душу. Возможно, ваш убийца и спит, но его можно спровоцировать в любой миг. Ибо никто, кто убивал, всего за мгновенье не был способен увидеть, что будет убивать.

В детстве я знал одного человека, у которого был гимнастический зал рядом с моим домом. Он был хорошим борцом и очень любящим человеком. Я не интересовался физической борьбой, у меня был собственный вид борьбы! Физически вы можете бороться только с одной личностью, я же борюсь со всем прошлым, я борюсь со всеми, так называемыми современниками и я борюсь с теми, кто еще не родился.

Время от времени я, бывало, ходил туда — просто посидеть и понаблюдать. Его ученики боролись, тренировались, и он иногда подходил ко мне и говорил: «Странно, почему ты приходишь, если не желаешь принимать участие?».

Я сказал: «Я не хочу участвовать, но я пользуюсь каждой возможностью для наблюдения, ведь в конечном счете это и есть мое стремление: просто быть наблюдателем — не имеет значения, что наблюдать».

Он сказал: «Ты странный», — но стал относиться ко мне очень заботливо. Я никогда и не думал, что однажды этот человек может стать убийцей. А он убил на моих глазах — это было не поздней ночью, было всего около десяти часов. Я что-то читал, как вдруг увидел на улице, как он подошел и спрятался за деревом. Я был озадачен: что он делает? А потом какой-то человек проходил мимо, и он застрелил его, не зная, что есть свидетель.

Для меня проблемой было то, что всего мгновением раньше я не мог и помыслить, представить, вообразить такого замечательного человека в качестве убийцы. Его схватили. Мне удалось увидеться с ним, потому что его собирались казнить. Я спросил его только об одном: «Этот убийца, наверное, находился внутри вас всегда, спящий — вы осознавали это?».

Он сказал: «Я никогда не осознавал этого. Я осознал, только когда было слишком поздно. Разгневавшись, я убил того человека», — из-за того, что тот открыл еще один гимнастический зал и готовил людей сражаться против его борцов. А тот человек был очень богат, обеспечен едой, молоком и другим питанием для своих борцов, чего этот несчастный добыть не мог, — и он испугался, что, когда будут ежегодные соревнования, его борцы не смогут победить. Он был настолько взбешен, что просто застрелил соперника.

Он сказал: «Но где же был ты?».

Я сказал: «В той же позиции — наблюдающим. В этом и состоит весь мой подход к жизни. Я могу научиться многому, просто наблюдая других, себя самого, их поступки, свои поступки. Я не могу увидеть их умы, но я могу видеть свой ум и я могу наблюдать его».

Прежде чем любое желание, любое искушение судить кого-то войдет в ваш ум, загляните в себя, и вы обнаружите ту же самую личность спящей внутри себя. Поэтому настоящая задача — не осудить его вашим суждением, а трансформировать себя, ибо все вы в одной лодке.

Какой приговор выносите вы тому, кто честен по плоти, но вор по духу?

Он спрашивает каждого, ведь каждый судья. Это становится некоей бессознательной привычкой в вас. Вы продолжаете судить.

Во вчерашнем уведомлении от полицейского инспектора Пуны — очевидно, по указанию полицейского комиссара — была такая нелепость, что мне не верилось, как может человек, если у него есть хоть капля разума, требовать от нас что-либо подобное.

Он требует... во-первых, кто он, чтобы требовать? Мы не заключенные, мы свободные граждане страны. Он может просить, но не может требовать. Но он требует от нас, чтобы мы поместили перед своими воротами доску с объявлением, гласящим, что ни одному последователю Бхагвана Шри Раджниша не разрешена нелегальная деятельность ни внутри ашрама, ни снаружи ашрама.

До меня дошло, во-первых, что это только нам не позволено; всем другим разрешено заниматься нелегальной деятельностью у себя дома, и вне своих домов. Поэтому я сказал моим людям: «Ответьте ему и пригласите для дискуссии на следующей неделе. И скажите, что вместо того, чтобы требовать установить такую нелепую доску, будет лучше... ему самому расставить доски по всей Пуне, объявляющие, что всем, кроме последователей Бхагвана Шри Раджниша, разрешено заниматься нелегальной деятельностью и что это не просьба, это требование».

Я много видел идиотов, и привык считать, что уже видел все их разновидности, но в Пуне я обнаружил новую категорию идиотов. Сама формулировка этого предложения противозаконна, и я сказал моим людям, что мы можем привлечь его к суду. Что это значит? Смысл ясен: только нашим людям запрещена нелегальная деятельность — ну а другим что же, другим позволена?

А ведь нас меньшинство. Но, по-видимому, он не сознавал того, чего требовал, — он станет посмешищем в суде. И еще в суде мы потребуем, чтобы всем этим полицейским платили жалованье — из общественных денег — для обучения людей нелегальной деятельности. Они должны открыть колледж в Пуне для всех, кто желает научиться незаконной деятельности... разумеется, моим последователям запрещено.

Меня иногда просто удивляют эти глупцы.

Он требует, чтобы только одной тысяче иностранцев разрешалось слушать мои лекции. Есть ли в Индийской конституции указание для определения числа? Есть ли какой-то закон, определяющий количество, сколько людей может слушать меня, или такого закона нет? И на каком основании выбрано количество — одна тысяча? Почему не тысяча и один, что было бы более по-индийски, ведь это индийская традиция — когда кто-то дарит вам подарок, он не подарит десять рупий, он будет дарить одиннадцать. Он не подарит вам сто рупий, он будет дарить сто одну. Тысяча и один будет более по-индийски, хоть и без всякого основания, без всякого довода.

Почему одна тысяча, почему не десять тысяч? И кто вы, чтобы определять количество? Вы определили то же самое для Раджива Ганди — сколько людей должны слушать его? Вы определили для любых религиозных институтов — мечети, храма, церкви? Или вам придется создавать совершенно новую конституцию для меня и моих последователей?

Почему такое особое внимание уделяется нам? Мы никак не озабочены вами, почему вы беспокоитесь?

Я намерен привлечь этих людей к суду. Это слепые люди.

Он требует, чтобы мы каждый день сообщали, сколько в ашраме людей. Вы задавали тот же вопрос другим ашрамам по всей стране? Вы разузнавали у всех других? Так вам понадобится особый закон в вашем парламенте.

Весь мир будет смеяться, что третьеклассный полицейский инспектор решает и требует. А ваш полицейский комиссар полный трус, он проявил себя с самого начала. Видя, что у него нет оснований... я колотил его беспрерывно. Теперь это письмо пришло от полицейского инспектора. И они до того глупы, что прислали письмо на имя человека, который не занимает никакого положения в ашраме. Он не отвечает за ашрам, он не распорядитель в ашраме.

Теперь эти трусы перепуганы, но я разоблачу этого полицейского инспектора и заставлю его признать, что письмо было продиктовано полицейским комиссаром. Если он хочет спасти свою шкуру, он должен честно сказать, что письмо продиктовал полицейский комиссар — вот отчего эти упущения вкрались в него. Оно не адресовано управляющему ашрамом, оно не адресовано никому из распорядителей.

Оно адресовано саньясину, который не имеет никакого отношения к этому. Он мог бы попросту отказаться, но я хочу ясного противостояния. Он спросил меня: «Мне отказаться? Ведь я не имею отношения к этому, это не мое дело». Я сказал: «Не беспокойся, принимай его. И скажи им: "Наши юристы будут готовы на следующей неделе. Сначала вы должны обосновать каждое требование либо конституцией, либо через ваши правовые суды. А если нам не удастся прийти к заключению, тогда вы и мои юристы должны присутствовать в суде, чтобы судья смог увидеть, какая бессмыслица нам подсовывается"».

А вам я хочу сказать: будьте очень бдительными.

Ведь эти люди ищут что-нибудь для оправдания своего приказа, чтобы я оставил Пуну в течение тридцати минут, — у них до сих пор нет никакого оправдания. Так что помните это на улицах, не давайте им никакого шанса. Они умирают, так хотят найти какую-нибудь возможность получить хоть какое-то основание.

Как раз на днях два типа в полицейской форме подошли к воротам ашрама и хотели осмотреть весь ашрам. А когда у них попросили удостоверения личности — потому что как же еще решить, настоящие это полицейские или просто актеры из индийского кино, где любой может быть полицейским инспектором, полицейским комиссаром? — они сказали, что забыли свои удостоверения в тележке рикши, и они принесут их, рикша стоит снаружи. Они убежали прочь и уже больше не возвращались.

Теперь такие люди могут войти сюда с любым наркотиком, могут подбросить наркотик где угодно в ашраме, чтобы доказать, что торговля наркотиками продолжается.

Поэтому каждый саньясин должен осознать — я тотально на тропе войны, и любой проступок с вашей стороны повредит мне. Так что не предпринимайте ничего против слепых, глухих и глупых идей. Будьте бдительны, чтобы не попасть к ним в сети.

Они переключились с меня на моих последователей. Первое уведомление было против меня. Увидев, что невозможно ничем поддержать свое распоряжение против меня, они теперь переключились. Второе распоряжение... эти требования — смешные, наивные — все к ученикам. Теперь они пробуют навредить мне через вас.

Поэтому вам придется быть очень бдительными и внимательными.

Но это хорошая тренировка, потому что вы будете встречаться с той же проблемой повсюду в мире. Сейчас они спровоцировали нас, и им придется раскаиваться.

Даже если кто-нибудь будет задираться с вами на улице, ступайте и сообщите в ближайший полицейский пост, что вы последователь Бхагвана Шри Раджниша и несколько хулиганов, нетерпимых фанатиков, напало на вас. Не деритесь с ними. Я хочу, чтобы вы полностью осознавали, потому что я видел своими собственными глазами индусско-мусульманские беспорядки. Индусская полиция стоит, просто наблюдая сцену, зрелище, когда индуисты убивают мусульман, — они не препятствуют этому. Если же мусульмане начинают убивать индусов, они вмешиваются — мусульман хватают и заявляют, что это те люди, которые затеяли беспорядки и насилие в городе. И то же самое в городах, где мусульманская полиция будет просто наблюдать, как индуистов сжигают заживо, а их храмы разрушают, но если любой индуист среагирует на это, его немедленно схватят — «он создает беспорядки».

Мне хорошо известна стратегия этой тупой системы. Не поймайтесь в их сети. Я видел политиков... которые просто бросали перед индуистским храмом мертвую корову. Естественно, индусы посчитают, что это наверняка дело мусульман, — и вот вам беспорядок. А потом те же политики произносят речи за мир и братство.

Мы живем в действительно безумном мире.

Я знаю политиков — они создают беспорядки, а когда сотни людей будут сожжены и убиты, мечети и храмы будут разрушены, они созовут общий съезд всех религий и будут говорить о мире, гуманности, прогрессе. И это те люди, которые препятствуют всякому прогрессу.

Однажды я говорил вам, что если бы всех неугодных людей удалили из человечества, то остались бы только буйволы и ослы. Я хочу дополнить, что политики и полицейские тоже останутся — политики создадут беспорядки между буйволами и ослами — очень миролюбивыми и ненасильственными существами. Никто никогда не слышал, чтобы осел нападал на буйвола или буйвол нападал на осла. За миллионы лет они никогда не создали никаких беспорядков. Но создавать беспорядки политикам будет необходимо, и тогда понадобится полиция — вводить комендантский час и сажать ослов и буйволов в тюрьмы.

Их сила, их политическая власть — в вашей неосведомленности.

А здесь не просто полицейские чиновники — за ними вся политика индуистских шовинистов.

Я намерен противостоять всюду, просто потому что я ни христианин, ни индуист, ни мусульманин, ни джайн, ни буддист, ни сикх... Все эти религиозные люди, которые сражались между собой, объединятся вместе. Они обнаружат общего врага. А все политики всегда с толпой, ведь они эксплуатируют толпу, свои голоса.

Мы - меньшинство, но любое меньшинство имеет право на существование в мире. Вначале я был сам — меньшинство из одного. Потом начали приходить люди — любящие, ищущие истину. Как они получали весть? Как они начинали идти ко мне? Караван становился больше, больше и больше, и вот он уже вокруг всей земли.

Чтобы защитить вас, я отменил ваши малы. Вы будете огорчены этим, но это необходимо, чтобы вас не узнавали как моих людей. В противном случае, повсюду вас станут преследовать. Не только в Индии — саньясинов избивали в Австралии, саньясинов избивали в Англии, в Германии саньясинов выгоняли с работы. Это глобальный феномен.

В Америке они уничтожили нашу коммуну, а сейчас признают — сам генеральный прокурор Соединенных Штатов признает, что они не имели ничего против меня. Тогда почему меня оштрафовали на четыреста тысяч долларов? Почему мне запретили въезд в Америку в течение пяти лет? И прокурор признал на пресс-конференции: «Нашей задачей было уничтожение коммуны». Но зачем?

Если кто-то действует неправильно, только этот человек должен отвечать перед судом. Но пять тысяч невинных людей — за что вы должны уничтожить их? Вы считаете, что если Махатму Ганди убил индус, то всех индусов следует уничтожить? И если в Пуне так много преступников, которых следует отправить в тюрьму, то не считаете ли вы задачей правительства уничтожение целого города?

Я собираюсь представить дело в верховный суд Америки, ведь тот же человек — генеральный прокурор Америки, мистер Мис — стоит за делом Ирангейт. Рональд Рейган, мистер Мис и шеф Си-Ай-Эй — эти трое в той же ситуации, в какой был Ричард Никсон несколькими годами раньше. Конечно, их преступление гораздо серьезнее.

Скоро, я предсказываю, они пойдут на дно. Я просто хочу им напомнить: по пути на дно вспоминайте Раджнишпурам и преступление, которое вы совершили против пяти тысяч невинных людей.

Весь Белый Дом нужно окрасить черным, потому что это отвратительнейшее место на земле, самое нечестивое. Всевозможные преступления исходят от Белого Дома. Может, поэтому с самого начала они и стали звать его Белым Домом, — чтобы скрыть все темное и злое за названием «Белый Дом». Но помните, есть и белая ложь — гораздо хуже...

Итак, вам следует быть осторожными — не только здесь, но и по возвращении домой, — где бы вы ни были, прошу вас не пользоваться малами, не пользоваться оранжевой одеждой, если это создает какие-нибудь неприятности. С тяжелым сердцем я говорю это, но я люблю вас и не хочу, чтобы вы попали в беду. Я готов на любую неприятность для себя — но не для вас.

И так вы сможете привести ко мне намного больше людей, ищущих, но опасавшихся стать саньясинами.

У вам дома могут быть мои фотографии, но сейчас движение саньясы должно полностью уйти в подполье. Я буду в вашем сердце, не нужно беспокоиться, относительно малы или одежды. Вся моя религия состоит только из одного: не забывайте медитацию.

Все другое несущественно.

Халиль Джебран спрашивает:

Какому наказанию вы подвергаете того, кто умерщвляет по плоти, но сам умерщвлен по духу?

Вся ваша законодательная система поверхностна.

Если кто-то умерщвлен по духу, ваш закон не сможет даже выявить это. Почти каждый был убит в своем духе, но только когда кто-то убьет ваше тело, закон сможет увидеть это. Закон все еще на самом низком уровне.

Ваши судьи не способны заглянуть вам в глаза и увидеть, что было сделано с вашим существом.

Как можете вы обвинять того, кто поступает как обманщик и притеснитель, но сам обижен и поруган?

Любой обманщик и притеснитель, наверняка был создан определенными обстоятельствами. Какое же средство есть у вашего закона против таких обстоятельств, которые создают убийц, воров, эксплуататоров, преступников всех мастей?

У нас в действительности нет подлинной системы закона, ведь судья, член магистрата, может быть судьей, только если знает медитацию, если знает любовь, если он способен заглянуть в глубочайшую сердцевину вашего существа, если он может поставить себя на ваше место и постичь все обстоятельства.

Но законодательную коллегию не интересует все это. Вот почему преступность продолжает увеличиваться, невинность идет на убыль, — и мы все ответственны за это.

Мне хочется, чтобы мои саньясины сначала прошли через внутреннюю трансформацию, а потом восстали против всей несправедливости, где бы то ни было в обществе. Мы должны создать новый мир... ибо нет большего созидания.

Как вы покараете тех, чье раскаяние уже превосходит их злодеяния?

Во-первых, сама идея наказания ошибочна, ибо тысячелетний опыт доказывает, что наказание не изменило никого. Посылать кого-то в тюрьму — значит посылать его в университет для преступников. Может, это первое преступление, он еще неопытный — иначе вам не удалось бы схватить его. В тюрьме же сидят матерые преступники.

Я слыхал, молодого человека осудили на три года за то, что он украл лекарство для своей умирающей матери. Я не вижу в этом преступления, я понимаю, что такое может произойти только в преступном обществе: его мать умирает, но никого это не трогает. У него нет даже денег на лекарство или чтобы вызвать доктора — чего же вы хотите от него?

Его приговорили к трем годам тюрьмы, и когда он вошел в тюремную камеру, один тип отдыхал на его койке, а двое других преступников массажировали его. Этот человек спросил: «Сколько лет ты будешь здесь?».

Он сказал: «Три года».

Тот сказал: «Очень хорошо, твоя кровать будет возле двери, поскольку мы остаемся здесь — кто на двадцать, кто на тридцать лет, — ты же еще дитя. Оставайся там — все равно за три года ты выйдешь, так что оставайся около двери. Не входи дальше».

Вы слыхали когда-нибудь, чтобы какой-то преступник, которого наказали, вышел в общество изменившимся? Да, он в некотором роде меняется — он возвращается с большой уверенностью, что ошибка состоит не в совершении преступления, а в том, что его поймали, и поэтому нужно быть четче — профессиональнее. Пожив со старыми преступниками, теперь он выходит вроде как выпускник университета.

А снаружи общество не будет достойно относиться к нему, как к любому человеку, хорош он или плох. Общество будет смотреть на него как на злого, плохого, преступного — кто же даст ему работу? Кто приютит его? Скоро обстоятельства вынудят его совершить еще большее преступление, ведь теперь ему известно, как это делается.

В моей деревне был один замечательный человек, мусульманин, — мы были близкими друзьями с ним. Вся моя семья, вся деревня, мои учителя, — каждый был против какой-либо дружбы с тем человеком — его звали Бартак Али, — потому что он находился три месяца в тюрьме и один месяц на воле; шесть месяцев в тюрьме и два месяца на воле; три года в тюрьме...

В последний раз я видел его после пяти лет тюрьмы, а отправил его в тюрьму один из моих соседей, который был очень богатым человеком. Его поймали с поличным на воровстве.

Но Бартак Али был человеком, которого ничто не могло унизить. Денег у него не было. Как только его освободили из тюрьмы, он нанял тонгу — экипаж с лошадью. Извозчик спросил: «Куда ты хочешь отправиться? — ведь у тебя нет дома...».

Он сказал: «У меня есть дом, я только вышел оттуда. Три четверти времени я отдыхаю у себя дома, одну четверть я выхожу в мир, посмотреть, что происходит, — просто для разнообразия. Доставь меня к магазину мистера Моуди», — это было то место, где его поймали на воровстве, и Моуди был тем человеком, который сумел отправить его на пять лет в тюрьму.

Извозчик сказал: «Ты действительно уникальная личность...».

Он сказал: «Куда же еще мне отправиться? Он разрушил мой дом, он отправил меня в тюрьму. У меня нет денег, даже заплатить тебе — платить придется ему. Он должен будет заплатить тебе деньги, и к тому же ему придется найти приют для меня. Но если он не сделает этого, то я сделаю нечто такое, что мне придется остаться в моем доме навсегда».

Я встретил его, как раз когда он выходил из экипажа. Этот богач был на грани нервного приступа, когда увидел его. А он был очень сильным человеком, в своем роде очень внушительным — его невозможно было забыть, увидев однажды.

Он сказал: «Доброе утро», — и мистер Моуди затрясся. Он зашел в магазин, сел на стул и сказал: «Заплати извозчику, потому что у меня нет никаких денег. И найди мне место, где остановиться, и дай работу — или жалование без работы, я не возражаю».

Я присутствовал при этом. Я сказал: «Бартак, это слишком. Этот человек в таком состоянии, что у него может быть сердечный приступ! Ты мог прийти ко мне домой, ты мог прийти к кому-то другому — у тебя столько друзей...».

Но он сказал: «Почему я должен ходить куда-то еще? Этот человек в ответе за давление на судью — и только на пять лет! Я хотел мирно поселиться навсегда в своем доме, но теперь это его долг».

И мистер Моуди, заикаясь, сказал: «Не беспокойся». Он расплатился с извозчиком, заказал еду из отеля и сказал: «У меня есть небольшой домик возле реки, куда я редко хожу, — можешь остановиться там».

Тот спросил: «А как насчет моих расходов?».

Моуди сказал: «Я позабочусь об этом, но не беспокой меня слишком... мое сердце прыгает как никогда прежде. Ступай. Вот ключ, еду буду приносить каждый день дважды, чай утром. Все».

Он сказал: «Запомни, если хоть когда-нибудь что-то будет упущено, твой сейф исчезнет. Сейчас-то мне известно намного больше о том, как заставить вещи исчезнуть. Последнее время я развернулся в новом направлении — хотя в основном я карманник, но в карманах находишь такую дрянь после стольких усилий, что я решил заняться кое-чем получше. И вот я пришел полностью подготовленным — пятилетний выпускник университета преступности».

Ваши тюрьмы — это университеты, они создают преступников. Это не наказание, это просто глупость. Никого не нужно наказывать, каждый человек, который делает что-то дурное, нуждается в сострадании всего общества; он — часть нас.

Это было в суде. Человек убил кого-то, и судья приговорил его к смерти. Тот сказал: «Это несправедливо, ведь я не убивал его — моя рука виновата».

Судья тоже был в хорошем настроении — он сказал: «Это правда. Твоя рука убила человека, поэтому мы отправим ее в тюрьму».

Тот сказал: «Отлично, каждый преступник должен быть наказан», — а затем сбросил свою рубаху, снял руку — это была искусственная рука — и подал ее судье со словами: «Ваша честь, теперь я могу идти?».

Кто бы ни делал ошибку, это именно часть, и не искусственная — естественная, экзистенциальная.

Далее, он говорит, что если человеческое раскаяние превосходит его злодеяния, то какое еще наказание можно назначить ему? Если он раскаивается, если понимает, что нечто плохое произошло по его вине, если у него на совести тяжело, ему стыдно за свой поступок, — какое большее наказание можете дать вы?

Снова христианское влияние, не оригинальная идея. Христианство говорит вам: идите в церковь, исповедайтесь, и Бог простит вас. Ваша исповедь — это ваше раскаяние.

Но это слишком просто. Вы снова вольны совершать преступления, а в следующее воскресенье придете тайно исповедоваться — священнику запрещено разглашать тайну исповеди — и будете прощены.

Нет, простого раскаяния недостаточно. К тому же раскаяние может убить человека чувством вины намного быстрее, чем любое наказание. Я против сожаления, против раскаяния.

Мой подход заключается в понимании. Преступник должен понять, что его бессознательное — это животное, а все, что он сделал, произошло потому, что он никогда не пытался подняться над бессознательным, над обычным сознанием — к сверхсознанию и высшим уровням бытия. Точно так же, как из бессознательного рождаются преступления, из сверхсознания пришло все ценное и прекрасное.

Каждый совершивший что-нибудь дурное должен искать мистическую школу, мастера, который может научить его, как стать более сознательным.

Есть вершины сознания — у высочайшей вершины преступление, грех или что-нибудь ошибочное становятся невозможными. Но через раскаяние ничего не получится. Хоть он и не пишет книгу по христианству, но поскольку он в основном воспитан как христианин, он продолжает — возможно бессознательно — повторять то, что слышал.

Иисус все время повторяет в Библии: «Покайтесь! Покайтесь, и вам простится». Простая формула; такая простая, что не может изменить людей.

Но вы не можете внушить безвинному раскаяние и не можете сердце виновного избавить от раскаяния.

Конечно, ваши судьи неспособны на это. Чем дольше они служат судьями, тем черствее становятся их сердца.

Вы, желающие понять, что есть правосудие, как вам постичь его, пока вы не посмотрите на все деяния при ясном свете?

Не судите часть действия. Нельзя судить о романе, вырвав из середины страницу и прочитав ее; так невозможно решить, является ли роман великим произведением искусства, творчества или просто ерундой. Как же вы можете судить кого-нибудь по малому поступку?

Но вы сами не способны увидеть себя целиком, как же вам удастся увидеть всю жизнь другого человека? Разберитесь сперва с собой, и чем больше вы поймете себя, тем более сострадательными вы будете.

В день, когда вы поймете свое существо целиком, вы узнаете, что нет грешников и нет святых — все это драма спящих людей.

Лишь тогда узнаете вы, что поднявшийся и павший — один и тот же человек, стоящий в сумерках — между ночью своей сущности карлика и днем своей божественной сущности.

И что краеугольный камень храма не выше самого нижнего камня в его основании.

Никто не ниже, никто не выше. Никто не грешник, никто не святой. Все мы одно, единое целое. Если кто-то совершает грех, мы совершили его. И если кто-то становится Гаутамой Буддой, мы также ощутили вкус запредельного.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

23. КРОМЕ ЛЮБВИ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАКОНА.

19 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом спросил законник:

«А как же наши Законы, мастер?».

И он ответил:

«Вы охотно устанавливаете законы,

Но куда охотнее попираете их,

Как дети, которые играют на берегу океана, все время строят башни из песка, а потом смеясь разрушают их.

Но пока вы строите свои башни из песка, океан вновь приносит песок на берег. И когда вы разрушаете их, океан смеется вместе с вами.

Истинно, океан всегда смеется вместе с невинными.

Но как же те, для кого жизнь — не океан, и законы, созданные человеком, — не башни из песка,

Для кого жизнь — скала, а закон — резец, которым они обращают ее в свое подобие?

Что сказать о хромом, который ненавидит плясунов?

Что сказать о воле, который любит свое ярмо и мнит лесного лося и оленя бездомными бродягами?

Что сказать о старой змее, которая не в силах сбросить кожу и называет всех остальных голыми и бесстыжими?

И о том, кто рано приходит на свадебный пир и, пресытившись, уходит, заявляя, что все пиры отвратительны и все пирующие преступают закон?

Что сказать мне о них, кроме того, что они тоже стоят под лучами солнца, но спиною к нему?

Они видят лишь свои тени, и эти тени — законы для них.

Что для них солнце, как не создатель теней?

И что значит признавать законы, как не склоняться и чертить свои тени на земле?

Но вы, идущие лицом к солнцу, — какие образы, начертанные на земле, могут удержать вас?

Вы, странствующие с ветром, — какой флюгер укажет вам путь?

Какой человеческий закон свяжет вас, если вы сбросите свое ярмо, но не перед дверью тюрьмы человека?

Каких законов вы убоитесь, если будете плясать, не наталкиваясь на железные цепи человека?

И кто приведет вас на суд, если вы скинете с себя одежды, но не оставите их на пути человека?

Народ Орфалеса, ты можешь заглушить барабан и ослабить струны лиры, но кто возбранит жаворонку петь?».

Потом спросил законник: «А как же наши Законы, мастер?».

И он ответил: «Вы охотно устанавливаете законы, но куда охотнее.

Попираете их,

Как дети, которые играют на берегу океана, все время строят башни из песка, а потом, смеясь, разрушают их».

Это важное изречение, поймите его смысл. Во-первых, кто эти люди, которые охотно устанавливают законы?

Халиль Джебран совершенно забыл об одном качестве людей, которые устанавливают законы, — они самые слабые в человечестве. Из-за того, что они слабы, они собираются в толпу, а все законы они составляют, просто чтобы помешать сильным людям и их шайке. Слабейшее большинство человечества устанавливает законы через своих представителей, чтобы скрыть свою слабость и стать сильными своим большинством.

Ваши законы не от любви, не от искренности, не от безмолвия. Ваши законы от страха. Но все, основанное на страхе, уродливо.

Хоть и есть законы для защиты слабого, сильный гораздо более ловок, более хитер. Законы составлены представителями слабых, чтобы защитить их, но на деле они обычно защищают хитрого и ловкого, богатого и власть имущего — защищают от бедного, от слабого.

Это очень сложный вопрос. Вы составляете законы, но вы же и будете жертвами своих собственных законов, ибо вы не сможете помешать сильным людям, захватить ваши законы и использовать их против вас.

Когда Адольф Гитлер был в Германии, его выбрали — демократически избрали — канцлером страны. Но как только он стал канцлером страны, он сам стал законом, и те же законы обернулись против людей, которые избрали его.

Не существует законности в мире, потому что основной камень фундамента отсутствует. Любви нет — как может существовать закон?

Наполеон Бонапарт, говорят, изрекал: «Закон — это я. Мое слово — закон». Сила всегда была правом во все прошлые времена, и мы еще не вышли из темных эпох. Сила все еще право.

Сила не должна быть правом; право гораздо выше силы. Сила — это животное свойство, право — человеческое.

Зачем же существуют эти войска? Почему людям запрещают носить оружие, а полиция, правительство и армия имеют смертоносное оружие, убийственное оружие — защищать вас? Помните: каждый власть имущий, именем защиты становится вашим повелителем, и его власть разрушает ваше достоинство, вашу человечность, вашу честь.

Миру необходимо разоружение; не только Советскому Союзу или Америке — всему миру нужно разоружение. Если люди разоружены, зачем вам все это оружие? С какой целью? Просто вы делаете себя все более и более могущественным, а людей все более и более слабыми! Они не могут бороться, они не могут даже подумать о борьбе — у них нет никаких средств. Вместо того чтобы делать людей более любящими, более понимающими, более человечными друг с другом, ваши так называемые правительства просто используют правило джунглей: кто силен, тот и прав.

В притчах Эзопа есть прекрасный рассказ — все притчи Эзопа прекрасны, но эта притча очень подходит к теме, которую мы будем обсуждать.

Маленький ягненок пьет воду из ручья, тут подходит лев и чувствует хорошую возможность позавтракать. Он говорит ягненку: «И у тебя хватает нахальства — я здесь пью воду, а ты мутишь ее, поднимая ил».

Но ягненок оказался до крайности умным. Он сказал: «Дядя, ручей течет вниз, а ты находишься вверх по ручью, — как могу я испортить воду для тебя? Здесь все так просто».

Увидев, что ягненок попался умный, лев сказал: «Твой отец оскорбил меня».

Ягненок спросил: «Когда?».

Лев сказал: «На днях».

Ягненок сказал: «Очевидно, это был кто-то другой, ведь мой отец умер еще полгода назад. Как же вы могли повстречаться с ним на днях?».

Видя, что все его поползновения, хорошенько позавтракать ягненком, интеллектуально изобличив того в совершении преступления против себя, напрасны... а ягненок еще добавил: «В любом случае, даже если бы мой отец и оскорбил вас, я невиновен. Не сердитесь на меня».

Лев был обескуражен — что делать с этим разумным ягненком? Наконец он сказал: «Ты не умеешь говорить со старшими. Ты непочтителен со мной. Ты продолжаешь говорить, отвечая на все, что я скажу, и противореча мне. Я не потерплю этого».

Ягненок сказал: «Зачем было беспокоиться обо всем этом? Ты хочешь убить меня, так убивай».

Сила не нуждается в аргументации — хотя вначале слабейшая часть человечества считала, что существует один способ защитить себя — создать закон. Любой, кто идет против закона, подлежит наказанию, и все равны в глазах закона. Но они совершенно не понимали, что если сильные, хитрые, ловкие политики захотят власти, они справятся с этим.

Что такое ваша так называемая демократия, определяемая как правление народа, для народа, за народ? Иногда ложь можно тоже выразить прекрасными словами. Ни одно правительство в мире - не за народ, не для народа и не народное. Это жульничество, и вы можете выбрать более сильного, ловкого и хитрого. А после избрания вся власть оказывается у них в руках, и они пользуются всей этой властью для своей собственной выгоды, а не для выгоды народа.

Кто же такие законодатели? И почему, прежде всего, нужны законы, нужны правительства, армии и полиция; для чего? Чтобы держать вас в рабстве всегда, давая вам хорошие обещания и не принося ничего хорошего!

Пришла пора человеку перенести внимание с законов — они не были полезными, они были вредными и ядовитыми — на любовь.

Кроме любви не должно быть закона.

А если людские сердца полны любви, закон не нужен вообще.

Потом спросил законник: «А как же наши законы?».

И он ответил: «Вы охотно устанавливаете законы...» — охотно, потому что те законы делают вас могущественными, — «Но куда охотнее попираете их». Истина, которую нельзя отрицать, состоит в том, что наибольшие политики выходят из профессиональных законников. Зная закон, они знают все лазейки. У невинного нет возможности понять юридический жаргон.

Мулла Насреддин пришел к законнику и сказал: «Я хочу, чтобы вы мне помогли. Вот обвинения, которые оппозиционная партия выдвигает против меня. Что вы скажете?».

Законник сказал: «Не беспокойтесь. Уверяю вас, что никто не смог бы спасти того, кто совершил преступления, о которых вы рассказали мне, — кроме великого юридического эксперта — и вы пришли именно к нему».

Тут Мулла собрался уходить. Юрист сказал: «А как же мой гонорар? Ведь я всегда беру половину гонорара вперед — а половину после вашей победы».

Мулла Насреддин сказал: «Эти преступления совершены не мною, эти преступления совершила другая партия. Мне не нужна ваша помощь».

Вы идете к любому законнику, и он готов сражаться за вас. Разумеется, обе спорящие стороны не могут быть правы; обе они могут ошибаться, но не могут быть обе правыми. Что касается правоты, только одна может быть права.

Но законник не говорит своим клиентам: «Ваше дело плохо, вам не выиграть», — иначе он лишится всей своей профессии. Даже убийце он скажет: «Не волнуйся. Если я защищаю тебя — ты не совершал убийства. Позабудь все это, ты, должно быть, видел сон».

Удивительная профессия: двум законникам нужно платить — и судье нужно платить — из карманов людей, которые не имеют к этому отношения.

Если на свете исчезнут преступления, то исчезнут законники, исчезнут судьи, исчезнут суды. Это показатели нашего уродства, это показатели нашей глупости.

Так что с одной стороны эти люди создают законы, а с другой стороны — защищают преступников. Люди попирают законы, ими же созданные. Это как игра, говорит Халиль Джебран: Как дети, которые играют на берегу океана, все время строят башни из песка, а потом, смеясь, разрушают их.

Они создали удивительную профессию — для их профессии необходимо преступление — чем больше преступлений, тем больше денег; чем больше преступлений, тем больше судов; чем больше преступлений, тем больше тюрем.

Вы думаете, эти люди захотели бы мира без преступлений? — они лишились бы всей своей власти, профессии, всех своих клиентов. Они стали бы нищими, а сейчас они хозяева.

И странно, что суды решают всегда в пользу богатого, в пользу эксплуататоров — и никогда в пользу бедного, слабого, угнетенного и эксплуатируемого. То, что вы называете законом, это фактически организованное преступление, скрытое изощренным жаргоном.

Если человек на самом деле хочет избавиться от преступлений, каждый суд должен стать медитационным центром. Каждая тюрьма должна стать полезной психологически и физически для людей, которых поместили туда, дать им чувство собственного достоинство, дать им кое-какие навыки, какое-то ремесло. А у всех у них есть дремлющие таланты, и те таланты необходимо выявить, чтобы после выхода на волю у них больше не было зависимости от преступления, а были все возможности заработать, заслужить — и сверх того они бы научились, как быть молчаливыми, как быть умиротворенными — как быть медитативными.

Я предлагаю всех политиков отправить, по меньшей мере, в такие места, которые вы называли тюрьмами, заключением — мне не хочется использовать эти грязные слова, — они должны быть отправлены для своего духовного роста в медитационные центры, в медитационные коммуны. Если мы сумеем трансформировать политиков, которые являются могущественными преступниками, то преступление просто исчезнет из мира.

Ведь преступление совершает не слабейший, это более сильный совершает преступление. Слабейший просто защищается, создает законы. Однако он не понимает, что хоть он и в большинстве, но если член парламента избран на пять лет — он ваш хозяин. А вы будете продолжать, как Ротари Клуб, менять своих хозяев каждые пять лет. Какое это имеет значение, кто хозяин? Любой хозяин будет разрушителен для человечества, тысячью и одним способом.

Но пока вы строите свои башни из песка, океан вновь приносит песок на берег. И когда вы разрушаете их, океан смеется вместе с вами.

Он говорит — метафорическим, символическим языком, — что все сущее смеется над глупостью человечества, которое всю жизнь строит песочные замки и надеется: «Вот этот замок не будет разрушен».

Сколько законов было создано за века? — и каждый нарушался. Для защиты законов создавались новые законы. И сейчас это стало совершенно нелепым: у вас есть все виды законов, изначально созданных слабыми для своей защиты, но они уже в руках у сильнейших людей, и применяются против слабого, против бедного.

Удивительно, эти законодатели свели все человечество к недочеловеческому состоянию — у них есть винтовки, и они не дают вам даже бумажного ножа. И власть переходит из одних рук в другие могущественные руки, а громадное большинство человечества все продолжает надеяться, что когда-то не будет ни преступления, ни изнасилования, ни убийства.

Но преступления растут, убийства растут, самоубийства растут, изнасилования растут, — а закон столь поверхностен, он даже не приближается к корням проблемы.

Халиль Джебран говорит: океан, земля, луна, звезды смеются; что за человек появился на земле? Вы стали посмешищем целой вселенной.

Истинно, океан всегда смеется вместе с невинными.

Тут Халиль Джебран, похоже, скользит вниз снова. Сперва он говорит, что они смеются вместе с законодателями и правонарушителями, а сейчас говорит: Истинно, океан всегда смеется вместе с невинными.

Я говорю вам, океан кричит, плачет вместе с невинным, за невинного. Смех над законодателями и правонарушителями — это смех осуждения. Но как могут земля, океан, горы смеяться вместе с невинным — в его беспрерывных мучениях, тревоге, и нет ему заступника.

Самое большее, он может воззвать к пустому небу — ему пришлось создать Бога, хоть для какого-то утешения, куда он может обратиться, — есть суды, но окончательный суд гораздо выше, над облаками в небесах.

Все религии утешали людей. Иисус говорит: «Благословенны бедные, ибо их есть царство Божие. Благословен человек, стоящий последним в очереди, так как его примут первым в царстве Божьем». Явные утешения — кое-как перенести и вытерпеть в надежде, что однажды он будет первым, а первый будет последним; однажды невинных провозгласят непорочными и чистыми, а прослывшие победителями будут повержены навечно.

Я всегда удивлялся, неизменно: как такого человека, как Халиль Джебран, угораздило остаться в третьеразрядной религии мира, христианстве. У него никогда не было вопросов к христианству.

Но как же те, для кого жизнь — не океан, и законы, созданные человеком, — не башни из песка, для кого жизнь — скала, а закон — резец, которым они обращают ее в свое подобие?

Временами он, похоже, лишался своего зрения. Он забывал, что Бог сотворил человека по своему собственному образу, и с тех пор каждый отец занимается тем же, делая попытку создать в своих детях собственный образ. Он уйдет, но его образ будет оставаться.

Но в тот момент, когда вы начинаете создавать свой собственный образ, вы становитесь насильственным, не любящим. Вы не даете другой личности иметь свое собственное оригинальное лицо; вы даете ей маску, похожую на вас.

Однажды я гостил в одной семье и сидел ранним утром в саду. Единственный ребенок семьи, восьми или девяти лет, очень подружился со мной. Он тоже подсел ко мне. Я спросил его: «Кем бы ты хотел стать в жизни?».

Он сказал: «Самое вероятное, я попаду в дурдом».

Я спросил: «Ты хочешь быть в дурдоме?».

Он сказал: «Я не хочу быть в дурдоме — но мой отец хочет сделать из меня доктора, моя мать хочет сделать из меня инженера, мой дядя хочет сделать из меня профессора, старшие моей семьи... каждый имеет свое представление, и все они хотят навязать его мне. Никто даже не спросит у меня, кем же я хочу стать, они не интересуются мною — они интересуются своими собственными амбициями. Они хотят создать меня точно собственную копию под копирку, каждый. Само собой, я окажусь в дурдоме — немножко доктор, немножко инженер, немножко этого и немножко того».

Я сказал: «Ты очень умен, никто не сможет поместить тебя в дурдом. Сегодня вечером я поговорю с твоими родителями и старшими».

Он сказал: «Так было с самого начала. С тех пор как я научился разговаривать, каждый приходит в дом — гость, друг — и обычно говорит моему отцу: «Его глаза выглядят точно как твои». Или: «Его нос выглядит точно как у его мамы», — и так далее, и тому подобное. И меня заинтересовало: а не выдумка ли я всех этих людей? — ничего похожего на меня! Мои глаза похожи на отцовские, мой нос как у матери, по цвету я как мой дядя — получил я что-нибудь свое, или я просто составная картинка-загадка? Чей-то нос, чьи-то глаза, чей-то цвет кожи, чьи-то волосы... они сводят меня с ума с тех пор».

Все это преступное действо начинается с Бога. Не случайно все вы называете Бога «отцом» — все отцы старались делать то же, что делал он. А из-за того, что никому не давали быть самим собой, существуют сопротивление, гнев, насилие, глубокий разлад в сердце. И все эти сочетания создают преступника. Если людям позволять, помогать и любить их такими, как они есть, если не предъявлять им требований, а лишь дать им свободу быть самими собой, преступление исчезнет на земле. А с преступлением и все преступники — политики, судьи, законники — обязательно исчезнут. Естественно, вложен такой огромный капитал, что они не позволят человеку вроде меня даже разговаривать.

Ведь я могу пробудить бунтаря в вас. Они затолкали его глубоко в ваше бессознательное — я могу вывести его в ваше сознание и помочь вам поднять его к сверхсознательным уровням. Но тогда вы не будете выглядеть как ваш отец. Вы будете выглядеть просто самими собой. И у вас не будет никакого расстройства, никакого гнева, никакого буйства, никакого насилия, потому что насилие не было применено к вам.

Запомните фундаментальный закон существования: все, что делали с вами, вы возвращаете обратно обществу. Если вы преступник, общество совершило нечто преступное.

Мы прожили пять лет вместе — пять тысяч саньясинов — и мы никогда не нуждались ни в каком судье, ни в каком суде. Никто не сражался, потому что каждый был благодарен всем другим за предоставление ему его собственного пространства, его собственного существования. Как может он быть насильственным?

Насилие, незаконность, преступность — все это лишь симптомы очень глубокой причины; а причина в том, что никому не дали осуществить его собственное предназначение. Как же радоваться, как быть счастливым, как быть любящим? — это невозможно, это наперекор всем чувствам.

Что сказать о хромом, который ненавидит плясунов?..

Как может закон помочь калеке, который ненавидит плясунов? Это утверждение весьма чревато. Все американское правительство разгневалось на нас, потому что они искалечены, а мы танцевали, — они не могли простить нам. Они были слепы, а мы наслаждались всеми цветами радуги, солнечным светом и луной, — как они могут простить?

Медицина установила факт, который скрывали от людей все правительства — они против наркотиков, они против марихуаны: марихуана безвредна. Она просто делает вас более расслабленным, более радостным — и без похмелья. Но марихуана незаконна, а алкоголь законен. Кто же такие эти законодатели? Алкоголь разрушает вас, может привести вас к ранней смерти — с марихуаной не так. Но иметь марихуану — это преступление, а алкоголь вы можете пить сколько захотите.

Похоже, это из-за того, что марихуана дает людям расслабление, радость, — калеки, которые не способны танцевать, не позволят также танцевать никому. Убогий, который не может быть счастливым, не позволит быть счастливым никому.

Алкоголь не делает вас счастливым, он просто заставляет вас забыть свои несчастья. Но назавтра несчастий будет не меньше, даже больше прежнего — с головной болью и похмельем. Это законно, закон благоприятствует этому — но марихуана незаконна.

Только один человек понимания в этом столетии — Олдос Хаксли — имел мужество сказать, что марихуана должна быть легализована во всем мире, а алкоголь запрещен. Это был человек, который сказал, что марихуана определенно связана с древними ведическими временами, когда использовали какое-то вещество под названием сомрас. Это был наркотик, который находили только в Гималаях. Описанные эффекты очень напоминают марихуану.

Олдос Хаксли был смелым человеком и заявил, что у нас есть вся научная технология для извлечения всего вредного из любого наркотика, чтобы сделать наркотики не только безвредными, но и питающими ваше здоровье, вашу умственную стабильность — и, быть может, способными дать вам проблеск запредельного. Он назвал это основным открытием науки после самрасы.

Древнейшая книга в мире, Риг Веда, упоминает, что перед молитвой жрецы обычно принимали самрасу, и тогда им было легко танцевать, петь, радоваться. Олдос Хаксли говорил, что однажды, когда человечество придет к своим чувствам, мы создадим синтетический наркотик, который не дает плохих эффектов вообще, который выводится за двадцать четыре часа, не задерживается в теле. Он назвал его сома в память о тех первых пионерах, которые называли его сомрас, сок сомы. Слово сома означает луна. В тот миг, как выпивали сомрас, земля становилась прекрасной, словно в ночь полнолуния; отсюда название — сомрас.

Но никто не слушал его. Человечество не спешит слушать, а когда начинает — уже слишком поздно.

Я начал говорить еще в 1950 году, что нужно установить контроль над рождаемостью, а всякий противящийся этому должен считаться преступником. Меня забросали камнями, ведь я высказывался против религии, дети приходят от Бога. В то время население Индии составляло четыреста миллионов человек, и если бы они прислушались ко мне, то не оказались бы в такой беде. Сейчас население возросло более чем вдвое — почти девятьсот миллионов человек...

Но политик интересуется только властью. Его не интересует, что к концу этого столетия пятьдесят миллионов человек умрет от голода в этой стране — каждая улица, каждый дом будет окружен разлагающимися трупами. Действительно, лучше будет умереть, чем жить с пятьюдесятью миллионами трупов — никто не сможет доставить их на кладбище или на погребальный костер.

А когда пятьдесят миллионов людей умирает вокруг вас, вы можете улыбаться? Можете танцевать? Можете праздновать?

Что сказать о хромом, который ненавидит плясунов, об отсталых людях, которые ненавидят гениев — которые распяли Иисуса Христа, которые убили Аль-Хилладж Мансура, которые жили в Афинах и отравили Сократа... Все это заключено в простом предложении, что калека не в силах выносить кого-то другого танцующим.

Афины были на вершине своей цивилизации и культуры — и тем не менее им далеко было до гения Сократа. Они не могли выносить его, они не могли летать так высоко. Это было оскорбительно. Единственный способ, найденный ими, — «уничтожить этого человека, ибо он напоминает нам снова и снова, что мы искалечены».

Какой закон, спрашивает Альмустафа, может защитить танцующих от калек?

Что так разгневало Адольфа Гитлера, уничтожившего миллион евреев в Германии? — они были богатыми, разумными, а ему даже трудно было найти какую-нибудь работу. И в конце концов — из-за нехватки солдат в первую мировую — он пошел, и его взяли в армию.

Этот человек — без квалификации, без высших человеческих ценностей — накапливал огромную ненависть ко всем тем, у кого были деньги, кто имел образование, кто был культурным. Сорок процентов Нобелевских премий получили евреи, а евреи составляют незначительное меньшинство в мире. Трудно было искалеченному Адольфу Гитлеру переносить этих людей, и как только ему удалось достичь власти, первым делом: «Германия опустилась, она проигрывает войны из-за евреев». Такое неуместное, бессмысленное, абсурдное утверждение — но он продолжал повторять его, и люди начали верить.

Это почти как если бы он сказал: «Германия пала из-за велосипедов. Уничтожьте все велосипеды, и вы станете править всем миром». Но во имя Нордического Германского Арийского превосходства... на представителя которого он не похож; он выглядит как копия Чарли Чаплина — но немного более тупая.

Но просто поддерживая эго невежды, Германский Нордический народ пришел к выводу: «Этот человек прав. В мире только одна раса может быть избранной расой, а евреи рассказывали испокон веков, что они избранный народ Божий. Если Нордические Арийцы хотят быть избранным народом в мире и править всем миром, то враг — не кто иной, как евреи. Они должны быть стерты полностью, и следа не должно остаться в мире, что когда-то существовала некая раса евреев».

Он убедил людей, и шесть миллионов евреев были убиты. Разумеется, их деньги не сгорели, их дома не были сожжены. Их фабрики не сожгли; все они были присвоены немцами, и немцы очень обрадовались: «Это хороший, это огромный успех. Гитлер сделал многих немцев богатыми».

Можно продолжать убивать евреев и грабить все их деньги, но невозможно ограбить ничей гений и невозможно ограбить ничей дух. Адольф Гитлер оставался заторможенным, карликовым человеческим существом — мерзкой свиньей.

Как не дать калеке уничтожать танцующих? Как не дать немому уничтожать поющих?

Есть только один способ. Даже если человек искалечен, в нем сокрыт какой-то талант; помогите ему пробудить свой талант и выразить его. Искалеченная личность может рисовать, искалеченная личность может размышлять, искалеченная личность может писать стихи, искалеченная личность может быть лучшим певцом в мире. Лучше не сосредоточиваться на уничтожении танцующих — дайте калеке образование, возможности, чтобы он никоим образом не чувствовал унижения ни от кого.

Что сказать о воле, который любит свое ярмо и мнит лесного лося и оленя бездомными бродягами?

Что сказать о воле, который любит свое ярмо...

Потому что ярмо, рабство... хоть и за очень высокую цену — ведь ни один вол не рождается волом. Посмотрите на вола и быка, — и увидите разницу.

Бык — это слава, величественный феномен силы и энергии. Но его кастрировали — этого не забудешь... — потому что много быков не нужно.

Одного быка довольно, чтобы тысячи коров понесли телят, — так много у него энергии. Вам не удастся запрячь быка в ярмо как свой транспорт. Он столь могуч, что может вас с вашей телегой сбросить в канаву. Если он увидит прекрасную леди-корову на пути, он может напрочь позабыть о деле, отшвырнуть ярмо прочь — сначала основное!

Ни от одного быка нет никакой прагматической пользы — кроме того, что он может произвести больше быков. Но прежде чем они станут быками или осознают свою силу, их нужно кастрировать, сделать их импотентами. Тогда тот величественный бык — просто несчастный вол, все тянущий и тянущий воловью упряжку. Разумеется, он в большей безопасности: всегда вдоволь пищи, убежище от дождя, зноя. Естественно, он думает, что лось и олень, прекрасные дикие животные...

Вол — это преступление против несчастных животных, которые не умеют говорить, не могут пойти к законнику и спросить: «По какому праву нас делают импотентами?» Но, чтобы утешить себя, он считает, что олень, лось и все другие дикие животные понапрасну бегают туда-сюда, бродяги: «Я полезное существо, я тяну упряжку». И ярмо, рабство становится его безопасностью.

Воловья упряжка должна исчезнуть из мира. Когда есть автобусы, поезда и автомобили, к чему уничтожать миллионы прекрасных быков? Не беспокойтесь о том, где они достанут себе пищу, как они будут жить. Все дикие животные живут, достают себе пищу, и безмерно счастливы. Быки тоже будут в лесах, в горах, среди своих сестер и братьев.

Воловья упряжка уродлива. Она показывает насилие человека над бессловесным животным, которое не может протестовать — и все же кое-как ему удается утешить себя. И то же самое у всех людей, которые утешают себя тем или иным способом. Таким метафорическим языком Халиль Джебран говорит людям, что они полюбили свое рабство, потому что оно дает им гарантию, безопасность — хоть и отнимает все их достоинство, свободу, славу.

Что сказать о старой змее, которая не в силах сбросить кожу...

Змеи каждый год сбрасывают свою старую кожу, они просто выскальзывают из нее с новой, молодой кожей. Точно деревья — они сбрасывают свои мертвые листья и вскоре снова красуются в зелени, в листве и цветах. Но старая змея так слаба к старости, ей не под силу выбраться из своей изношенной кожи — и все же она находит утешение: Что сказать о старой змее, которая не в силах сбросить кожу и называет всех остальных голыми, и бесстыжими?

Это касается моих людей. От вашего танца, от вашей песни, от вашей любви все искалеченные люди приходят в ярость, ведь они не могут танцевать. Но они наделены властью остановить ваш танец, и я говорю вам: лучше умереть, чем остановить свой танец только из-за страха, что вас могут убить. Ибо что такое жизнь, не знающая ни песни, ни танца, ни любви? Есть люди, которые называют наготу непристойной. Поставьте тысячу голых людей, и вы удивитесь, как безобразно они выглядят. Под своими одеждами они скрывают свое уродство.

И когда они видят кого-то обнаженного и прекрасного, они не могут терпеть этого человека: он напоминает им об их собственном уродстве. Но как ни скрывай под одеждой, это не поможет — они знают. Других можно обмануть, но как обмануть самого себя? И нагота становится непристойной — хотя все животные наги, все птицы наги.

Но я не предлагаю вам идти на улицу голыми, это время еще не пришло. Подождите немножко — когда у меня будут люди во всем мире, тогда наши протесты мы будем проводить обнаженными. Они требуют, чтобы мы выбросили оружие, — мы выбросим даже одежду! И когда они устыдятся, то устыдятся не вашей наготы; они устыдятся самих себя и своих тел, того, что они сделали с собой. Прячась за одеждой, они никак не заботились о своем теле.

Сейчас — из-за того, что вы среди этих искалеченных людей, — не пляшите на улицах; тех калек слишком много, а нас очень мало. Только из-за тех уродливых людей не обнажайтесь на улицах — вы спровоцируете их гнев, их зависть, их скудость: у них нет таких прекрасных тел.

Но я обещаю вам: тот день совсем близок, когда у нас будет достаточно людей. Тогда мы заполним все улицы всех городов мира нагими танцорами, тысячами поющих, и покажем им: «То, что вы потеряли, мы нашли. Не гневайтесь — присоединяйтесь к нам! И мы приведем и ваше тело в порядок, и ваш ум в порядок».

Но сейчас немного рановато, так что сегодня ведите себя как этого требуют от вас слепые, глухие и калеки. Это не наша «норма» — это просто временное согласие с безумным миром. Когда-то у нас будет достаточно людей, и мы покажем этим безумцам: «Если вы не обнажены на улице, вы непристойны. Чего вы боитесь? У себя дома можете пользоваться одеждой — но не на улице!».

И о том, кто рано приходит на свадебный пир и, пересытившись, уходит, заявляя, что все пиры отвратительны и все пирующие преступают закон.

На поверхностный взгляд это кажется чем-то совершенно неважным, но здесь есть глубина, которую вы должны открыть. Я знаю, что все политические лидеры, все бюрократы — пьяницы и курильщики. Даже во время запрета в самом кабинете Морарджи Десая были люди, употреблявшие алкоголь. Я не считаю, что в этом есть что-то плохое. Если Морарджи Десай волен пить свою собственную мочу... алкоголь совершенно вегетарианский. Фактически, он ненормальный — он полагает, что каждую болезнь можно лечить просто питьем своей мочи, и не нужны ни медицинские колледжи, ни врачи, ни лекарства.

Я дискутировал с ним и сказал: «Расскажите мне, как же вы можете лечить человека, страдающего от рака, питьем собственной мочи? — или человека, который страдает туберкулезом... Моча выводит все яды прочь из тела, а вы забираете их назад! Поэтому, если вы любите запрещать, запретите каждому пить его собственную мочу. Вы будете вправе сказать: «Я — исключение, я премьер-министр Индии. Только премьер-министрам позволено». И я знаю о членах вашего кабинета, персонально, — все они пьют спиртное. Как вы можете навязывать свои идеи людям?».

Махатма Ганди, отец четырех детей, дав им рождение, принялся учить целибату. Дайте хотя бы такую же возможность каждому. И что же, в конце концов, случилось с его целибатом? — ведь это было не что иное, как подавление. В преклонном возрасте, в семьдесят лет, он начал спать с голой девицей, а его ученики хотели скрыть этот факт от широкой публики, иначе он лишился бы всей своей святости, махатмовости — в семидесятилетнем возрасте спать нагишом с девицей!

Но им не удалось скрыть это по простой причине. Несколькими годами раньше собственный личный секретарь Ганди, Пьярилал, влюбился в женщину. Это был молодой, умный человек, и замечательный писатель. Ганди воспрепятствовал ему, предъявив ультиматум: «Либо сохраняй целибат, либо оставь ашрам. Если хочешь — женись, у меня нет возражений; женись, но сохраняй целибат!».

Удивительная логика: постись, держа всевозможные великолепные блюда вокруг себя. Так поститься становится еще трудней, ведь невозможно думать ни о чем ином, кроме прекрасных блюд вокруг, а аромат, восходящий от них, постоянно напоминает о голоде.

Это Пьярилал — насколько я понимаю, из явной мести — раскрыл секрет всему миру. Он написал биографию Махатмы Ганди и посвятил почти сотню страниц его неестественной идее целибата. И в итоге перед самой своей смертью Махатма Ганди начал спать с девицей! Даже сейчас гандисты не говорят об этом. Про Ганди созданы фильмы, но этой части там нет. А такие люди, как Виноба Бхаве, Кака Каликар — его самые близкие ученики, — писали письма Пьярилалу, которые тот опубликовал: «Делайте все, что бы вам ни захотелось, но не выдавайте этот секрет». Вот вам люди, которые ищут истину.

Что сказать мне о них, кроме того, что они тоже стоят под лучами солнца, но спиною к нему?

Все эти люди, которые обвиняют и осуждают других, лишь чтобы почувствовать превосходство, только тем и озабочены, чтобы не обернуться лицом к солнцу, чтобы держать свои спины к солнцу. Они не желают видеть, они вполне довольны своей слепотой. Их слепота длится очень долго, она стала их философией, их религией, их образом жизни. Они не в силах изменить это, хотя изменить очень просто: один поворот на сто восемьдесят градусов — и нет тьмы, только свет.

Но даже если вы повернете этих людей, они будут держать глаза закрытыми. Они глядят только на свои тени; они видят только свои тени, и их тени — это их законы. Вопрос был: «Скажи нам о законах».

Альмустафа говорит очень точно:

Они видят лишь свои тени, и эти тени — законы для них.

Их законы созданы их слепотой, их темнотой, их бессознательным.

Что для них солнце, как не создатель теней?

Солнце не свет для них, а лишь создатель теней. Если бы вы держались спиной к солнцу, то и ваше убеждение, конечно, было бы таким же.

И что значит признавать законы, как не склоняться и чертить свои тени на земле? У них нет никакого света, только своя собственная тень — что же остается делать?

Что значит признавать законы, как не склоняться и чертить свои тени на земле? И то, что начерчено на земле по своим собственным теням, они хотят навязать всем остальным.

Но вы, идущие лицом к солнцу, — какие образы, начертанные на земле, могут удержать вас? Прекрасное изречение: Но вы, идущие лицом к солнцу, — какие образы, начертанные на земле, могут удержать вас? Солнце — ваш закон! Это и есть то, что я говорю: любовь — ваш единственный закон. Не идите против любви. Следуйте туда, куда ваша любовь ведет вас, и вы всегда будете невинными.

Вы, странствующие с ветром, какой флюгер укажет вам путь? Живите просто жизнью позволения, и ветры заботливо доставят вас туда, где находится ваша судьба.

Какой человеческий закон свяжет вас, если вы сбросите свое ярмо, но не перед дверью тюрьмы человека? Это в ваших руках — оставаться рабом или стать свободным человеком. Вы были рождены свободными; рабство — это дар всех тех, кто делает вид, что любит вас. Скорее всего, они даже не осознают, что делают вас рабами.

Разорвите все цепи, сбросьте ярма и следуйте своей собственной природе.

Куда бы она ни вела — там рай.

Вопрос не в местонахождении рая. Я говорю: если вы просто следуете своей природе, то куда бы вы ни пришли, вы найдете рай.

Какой человеческий закон свяжет вас, если вы сбросите свое ярмо, но не перед дверью тюрьмы человека?

Каких законов вы убоитесь, если будете плясать, не наталкиваясь на железные цепи человека? Это именно вам:

Танцуйте, но не спотыкайтесь о чьи-то цепи. Если кто-то решил оставаться в цепях, это его проблемы.

И кто приведет вас на суд, если вы скинете с себя одежды, но не оставите их на пути человека?

Кто имеет право помешать вам, отбросить вашу одежду, вашу обусловленность и стать индивидуальностью по своему собственному праву? — но не бросайте свои одежды и облачения ни на чьем пути.

Народ Орфалеса, ты можешь заглушить барабан и ослабить струны лиры, но кто возбранит жаворонку петь?

— Полицейский комиссар Пуны!

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер!

КОММУНА ОШО.

Международная Коммуна Ошо в Пуне, Индия, в своей жизни руководствуется видением просветленного мастера Ошо. Это своеобразная лаборатория, эксперимент по созданию нового человека — человека, живущего в согласии с собой и с окружающим миром, свободного от всех систем верований и идеологий, которые сейчас раздирают человечество.

Мультиверситет при Коммуне Ошо предлагает сотни мастерских, групп и тренингов занятий, которые проводятся на девяти факультетах:

Школа центрирования и боевых искусств дзэн.

Школа творческих искусств Ошо.

Международная Академия целительских искусств Ошо.

Академия медитации Ошо.

Институт любви и сознания Ошо.

Школа мистицизма Ошо.

Институт Тибетской пульсовой диагностики и целительства.

Центр трансформации Ошо.

Медитативный клуб творческого отдыха Ошо.

Все эти программы рассчитаны на то, чтобы помочь участникам приобрести навыки медитации — пассивное созерцание мыслей, эмоций и действий без их оценки или идентификации. В отличие от многих традиционных дисциплин Востока, медитация в Международной Коммуне Ошо является неотделимой частью повседневной жизни — работы, общения и просто бытия. А результат таков, что люди не уходят от мира, но вносят в него дух осознания и празднования, с глубоким благоговением перед жизнью.

Кульминация дня в Коммуне — собрание Братства Белых Одежд Ошо. Этот двухчасовой праздник музыки, танца и тишины, с беседой от Ошо, неповторим: полная медитация в самой себе, когда тысячи ищущих, по словам Ошо, «растворяются в море сознания».

II.

На протяжении многих лет Ошо Шри Раджниш говорил о религиозных писаниях, включая Библию, Упанишады и Бхагавадгиту индусов, Алмазную Сутру и другие тексты буддизма. Он говорил о высказываниях греческих мистиков Гераклита и Пифагора, о «Дао Дэ Цзин» Лао-цзы, о поэзии Чжуан-цзы, хайку мастеров дзэн и стихах Кабира. Он комментировал также поэзию Лоуренса, Элиота, Кольриджа, Шекспира и Уолта Уитмена.

В самом начале 1987 года в своем ашраме в Пуне, Индия, Ошо говорил об известной книге Халиля Джебрана «Пророк». Перед вами второй из двух томов его комментариев, озаглавленных «Мессия».

По существу, Ошо «использует» хорошо известные и всеми любимые литературные произведения как способ выразить свое собственное понимание человека и свое отношение к жизни. Когда его опыт соответствует высказываниям других мистиков и поэтов, Ошо подтверждает их; а там, где, как он чувствует, они «не дотягивают» или искажают истину, он, не колеблясь, говорит это. Но, поддерживает Ошо или критикует, — его любовь к тем, кто посвятил свои жизненные силы поискам истины и выражению своих открытий, очевидна.

«Мне грустно и досадно всякий раз, когда приходится критиковать такого столь прекрасного во многих отношениях человека, как Халиль Джебран, — говорит Ошо. — Моя любовь к нему огромна, и благодаря своей любви я имею право критиковать его. Из-за своей любви я не могу поддерживать его, когда он не прав.

Есть много случаев, когда он не прав, поэтому я чувствую и сострадание. У него есть потенциальная способность подняться гораздо выше, но он не знает дороги. Он остается большую часть времени поэтом, мечтателем. Его поэзия прекрасна, его мечты прекрасны, но это не та истина, которую мы ищем...».

Различие между Джебраном и Ошо — это различие между поэтом, с его редкими проблесками прозрения, и мистиком, у которого такие прозрения — обыденные факты его мистической жизни. Джебран мог написать: «Ваша повседневная жизнь — это ваш храм и ваша религия». А кто из нас не хотел бы, чтобы это было так? Однако собственная жизнь Джебрана не была трансформирована его видением; его размышления не стали ни его пониманием, ни реализацией его собственного неопровержимого опыта, ни интегральной частью его существа.

Комментируя эту особую тему, Ошо говорит: «У Бога нет своего собственного лица... у него нет собственных рук, у него нет собственных глаз. Но если вы тихи, умиротворенны, любящи, — внезапно ваши руки начинают вибрировать новым источником энергии. Ваши руки становятся Божьими руками; ваши глаза начинают смотреть совершенно иначе — они становятся глазами Бога. Все остается тем же, и все же все изменяется, потому что вы изменились.

Бог — это образ жизни, стиль жизни, жизнь в созвучии с сущим. Бог — не личность, а просто определенный способ попасть в созвучие с сущим, влюбиться во все, что окружает вас. Подлинная религия — это не что иное, как любовь — несвязанная, нескованная...».

Помните, что его слова — это импровизация и что жесты говорящего — его движения, его голос, его глаза — все отражает саму сущность того, что пытаются передать его слова. Он и есть эта «созвучность» с сущим. Для мистика не бывает поздних ночных часов тяжкого труда — за пишущей машинкой, в муках творческого горения. Вечером накануне лекции, из которой взят этот отрывок, Ошо отправился спать рано, по своей привычке встал рано поутру, искупался, пришел к своим ученикам в лекционную аудиторию — и в продолжение полутора часов говорил о поэзии Джебрана без передышки.

Разумеется, миру нужны мечтатели — художники, поэты, скульпторы, танцоры и музыканты. Без них мы были бы духовно бедны. Они хороши; как сказал бы Ошо, они идут далеко, но они не идут достаточно далеко. Мистик начинает там, где поэт вынужден закончить. Если Джебран был радугой, то Ошо — золото в конце радуги. Если видение Джебрана было прекрасным миражом, то Ошо — оазис. Если Джебран был зовом, то Ошо — ответ на него.

Ма Прем Маниша. Пуна, Индия Июнь 1987.

1. В ЭТОМ БЕЗМОЛВИИ.

20 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просил оратор: «Скажи нам о Свободе». И он ответил: «У городских ворот и у ваших очагов я видел, как вы простираетесь ниц и поклоняетесь своей свободе, — так рабы унижаются перед тираном и восхваляют его, хотя он и убивает их.

Да, в храмовой роще и в тени крепости я видел, как самые свободные из вас носят свою свободу, как ярмо и наручники.

И сердце мое обливалось кровью, ибо вы можете стать свободными, лишь тогда, когда даже само желание искать свободу станет для вас уздой, и вы перестанете говорить о свободе как о цели и осуществлении.

Истинно свободными вы станете не тогда, когда лишены забот будут ваши дни и когда ваши ночи будут избавлены от нужды и горя, но лишь когда ваша жизнь будет повита ими, а вы подниметесь над ними нагие и без оков.

И как вам подняться над днями и ночами, не разорвав цепей, в которые вы заковали свой полдень на заре своего постижения?

Воистину, то, что вы зовете свободой, — самая прочная из этих цепей, хотя звенья ее блестят на солнце и ослепляют ваши глаза».

Свобода не имеет ничего общего с внешним миром. Подлинная свобода — не политическая, не экономическая: она духовна. Политическую свободу можно отнять в любой момент; экономическая свобода может исчезнуть, словно роса на раннем утреннем солнце. Они не в ваших руках. А то, что не у вас в руках, не может быть названо подлинной свободой.

Подлинная свобода всегда духовна. У нее есть нечто общее с вашим сокровенным существом: его тоже не заковать в цепи, на него не надеть наручники, его не посадить в тюрьму.

Да, ваше тело может страдать от всего этого, но вашей душе присуща свобода. Вам не надо просить ее, вам не надо бороться за нее. Она уже здесь, в этот самый миг. Если вы обратитесь внутрь, все цепи, все тюрьмы, все виды рабства исчезнут — а их множество. Свобода только одна, рабств — множество; совсем как истина — одна, а обманов могут быть тысячи.

И просил оратор: «Скажи нам о Свободе».

Оратор только произносит слова. Он говорит о свободе, о любви, о красоте, о добре, но он только говорит; его ораторство — не что иное, как тренировка ума. Оратор не касается действительности. Его мир состоит только из слов, которые — бессильны, в них нет никакого содержания, и его искусство — управлять теми бессильными и бессодержательными словами так, чтобы вы в них поймались.

Очень уместно оратор просил Альмустафу:

Скажи нам о Свободе.

В чем же именно сокровенная сущность свободы? — Она в том, что вы свободны от прошлого, что вы свободны от будущего. У вас нет воспоминаний, привязывающих вас к прошлому, тянущих вас всегда назад, — они противны сущему: ничто не движется назад. Вы свободны также и от воображения, желания, страсти — они тянут вас к будущему.

Так же, как не существует прошлого, не существует и будущего.

Все, чем вы располагаете, — это настоящее.

Человек, живущий в настоящем, не обремененный прошлым и будущим, знает вкус свободы. У него нет цепей — цепей воспоминаний, цепей желаний. Это настоящие цепи, которые сковывают вашу душу и никогда не дают прожить мгновение, которое принадлежит вам.

Что касается меня, то я не вижу, как без медитативного ума можно освободиться.

В Индии то, что вы называете на Западе раем, известно под названием мокша. Мокша означает: свобода; рай (Paradise) не означает свободу, рай происходит от персидского слова Phirdaus — «обнесенный стеной сад». Но не забывайте, что этот сад за стеной; может, это и сад, но это — тюрьма.

Библейская история гласит, что Бог, раздраженный Адамом и Евой, вышвырнул их из Эдема. Во что? Куда? Хотите знать мое мнение — это было проклятие, открывающее величайшую свободу; это было величайшее благословение. Они выбрались из тюрьмы, и это стало началом человечества. Теперь им принадлежало все небо и вся земля, однако на этом все и закончилось. К несчастью, они не были в состоянии создать свободный мир. Каждая нация снова оказывается в стенах тюрьмы — даже не в стенах сада.

В маленькой школе учитель религии рассказывал детям о библейском начале мира. Малыш поднял руку, чтобы задать вопрос. Учитель спросил: «Что у тебя за вопрос?».

Тот сказал: «У меня такой вопрос: Библия гласит: «Бог отправил Адама и Еву». Какую модель автомобиля он использовал?» [Игра слов: to drive out — выгнать; управлять автомобилем].

Это, очевидно, был «форд» первой модели — «модель-Т форд». И я думаю, что бедный Бог все еще водит «модель-Т форд» без всяких усовершенствований, ведь ни его сын Иисус Христос, ни Святой Дух, ни сам Он не являются механиками.

Христиане думают, что Бог наказал человека. Мое понимание и интуиция говорят мне: Бог, может быть, и думал, что он наказал их, но реальность такова, что это Бог все еще в заключении за стеной сада.

И стало неявным благословением то, что он сделал человека свободным. Его замысел не был добрым, но результатом оказалась вся эволюция человека. И если эволюция не происходит с должной быстротой, то только потому, что священники Бога всех религий мешают этому.

Когда Галилео обнаружил, что это не Солнце движется вокруг Земли, что такова видимость, а не реальность... Реальность прямо противоположна: Земля движется вокруг Солнца. Когда он написал трактат, поясняющий его доводы, основания, доказательства, аргументы, он был совсем старым — семидесяти или семидесяти пяти лет — и больным, прикованным к постели, почти умирающим. Но христианская любовь такова, что люди Папы вытащили его из постели и повели на суд к Папе.

Папа сказал: «Ты совершил серьезнейшее преступление, поскольку Библия гласит — и каждому известно, — что Солнце движется вокруг Земли. Либо тебе придется изменить свое мнение, либо смерть станет твоим наказанием».

Галилео, даже в своем преклонном возрасте, больной и умирающий, был, очевидно, безмерно прекрасным человеком, человеком с чувством юмора.

Он сказал: «Ваше Святейшество, никакой проблемы. Я могу написать то, что вы говорите. Только одно я хочу пояснить вам — моих писаний не прочтут ни Солнце, ни Земля. Они будут продолжать свой прежний путь как всегда. Земля будет все так же двигаться вокруг Солнца. Можете сжечь мою книгу, или, если хотите, я изменю этот параграф».

Папа сказал: «Измени параграф».

Галилео изменил параграф и написал: «Согласно Библии, согласно Папе и согласно простому человеку, получается, что Солнце движется вокруг Земли». А в примечании написал: «Истина прямо противоположна. Ничем не могу помочь — я не могу убедить Землю следовать Библии, я не могу убедить Солнце следовать Библии: они не христиане». Примечание обнаружили лишь после его смерти, иначе он был бы распят христианами — теми самыми, которые поднимают столько шума вокруг распятия Иисуса.

Я разговаривал с одним из наиболее значительных христианских миссионеров, Стэнли Джонсом, и спросил: «Что вы думаете об этом? Зачем было Папе настаивать? Если наука открыла это, Библию следовало исправить».

Стэнли Джонс сказал мне: «Это могло повлечь за собой слишком многое. Если одно утверждение в Библии ошибочно, то где гарантия, что другие утверждения не ошибочны?».

А Библия — это святая книга, исходящая прямо от Бога. Ничего нельзя изменить в ней, ничего нельзя отредактировать, ничего нельзя добавить в нее. Но за прошедшие триста лет человек обнаружил множество вещей, которые противоречат Библии.

Действительно, если ваше осознание растет, вы обязательно обнаружите, что написанное две тысячи лет назад или пять тысяч лет назад нужно все время совершенствовать. Должны быть выпущены новые издания. Но каким религиям хватит смелости стать на сторону истины? И таковы не только христиане, то же самое с индуистами, мусульманами, иудеями, буддистами, джайнами. Нет никакой разницы в их мышлении.

Человек свободы свободен от прошлого. И человек свободы свободен также от будущего, ибо вы не знаете, чему предстоит произойти в следующий миг. Как вы можете продолжать желать?..

Умирал старик. Это был еврей; его четверо сыновей, которые жили в отдельных домах, были, разумеется, чрезвычайно богатыми людьми. Услыхав, что отец умирает, они бросились к нему.

Отец умирал, испуская последний вздох на кровати, и, сидя прямо рядом с кроватью, сыновья принялись обсуждать, как доставить его тело на кладбище. Их заботой был не отец — еще несколько минут, и он должен будет уйти навсегда; никогда больше им не встретиться, не узнать друг друга... но не это их беспокоило. Их заботило: «Когда он умрет, как нам транспортировать его тело?».

Младший предложил: «Он всю жизнь хотел иметь «роллс-ройс». И у него достаточно денег, и у нас достаточно денег; ему незачем страдать и подавлять невинное желание. Давайте хотя бы наймем «роллс-ройс», чтобы перевезти его тело на кладбище. В своей жизни он лишен был «роллс-ройса», пусть получит его хотя бы со смертью».

Другой сказал: «Ты слишком молод и не понимаешь денежных расчетов. Это сущая растрата. Он мертв — доставишь ты его в «роллс-ройсе» или в грузовике — какая ему разница? Он не сможет узнать об этом, так зачем транжирить деньги?» Не так уж дорого стоило взять напрокат «роллс-ройс», речь не шла о покупке, но он сказал: «Мое предложение таково: дешевый грузовик так же хорош, как и любой «роллс-ройс», — для мертвого это не имеет значения».

Третий сказал: «Ты тоже еще незрел. К чему заботиться о грузовике, когда грузовик муниципальной корпорации бесплатно забирает любого нищего, когда тот умирает? Вынесем его на улицу! Утром муниципальный грузовик с мусором бесплатно заберет его. А нам того и надо! И какое это имеет значение для мертвого — муниципальный это грузовик, взятый напрокат грузовик или "роллс-ройс"»?

В этот самый миг старик открыл глаза и сказал: «Где мои туфли?» Они были обескуражены: «Что ты собираешься делать с туфлями? Зачем выбрасывать пару туфель? Так или иначе, ты собрался умирать».

Он сказал: «Я пока жив и, возможно, имею в запасе еще несколько вздохов. Подайте туфли; я сам пойду на кладбище. Это самый дешевый и самый разумный способ. А вы все — пижоны и моты».

У людей могут быть деньги, и деньги становятся их оковами. У людей может быть престиж, и престиж становится их оковами. Похоже, все прошлое человечества было совершенствованием: как сделать цепи получше. Но даже если цепи сделаны из золота, все равно это цепи. Внешняя свобода есть просто нескончаемый обман всего человечества политиками.

Свобода — это ваше личное дело.

Она совершенно субъективна.

Если вы выбросите весь хлам прошлого и все желания и амбиции будущего, в этот самый миг вы свободны — словно птица в полете: все небо ваше. Быть может, даже и небо не предел.

Почему же оратор, не раб, спрашивает его? Было бы гораздо уместнее спросить рабу: Скажи нам о Свободе. Нет, оратор спрашивает о свободе более квалифицированно, с большей выразительностью.

Он не заинтересован в том, чтобы быть свободным. Его желание — стать великим глашатаем свободы, ведь все в цепях разных видов, порабощены религиями, политиками, родителями, обществом. Оратор хочет просто приукрасить свои речи, это не подлинный вопрос. Но ответ гораздо более подлинный. Альмустафа ответил:

У городских ворот и у ваших очагов я видел, как вы простираетесь ниц и поклоняетесь своей свободе.

Что вы делаете, когда идете в индуистский храм, мусульманскую мечеть, христианскую церковь или синагогу? — вы поклоняетесь вещам, которые сами же создали. Это демонстрирует полную глупость человека: вначале вы высекаете статую Бога, а потом простираетесь перед ней ниц. Это и есть ваша религия. Почему бы вам, не начать касаться собственных стоп? Разницы нет.

Мусульмане были в затруднении, потому что Мохаммед четырнадцать веков назад обнаружил, что люди Аравии поклонялись тремстам шестидесяти пяти статуям. Кааба была их храмом, и каждый день шло поклонение одной статуе. Даже необразованный Мохаммед смог увидеть глупость этого — вы делаете статуи, а потом вы поклоняетесь им — поэтому он уничтожил все те триста шестьдесят пять статуй.

Я не в восторге от его разрушения. Взамен... то же самое началось снова. Он сам начал это, потому что обнаружил: человек настолько влюблен в собственное страдание, что ему непонятна идея свободы — ведь быть свободным — это быть свободным и от страдания.

В той же Каабе, где существовало триста шестьдесят пять статуй, был также большой прямоугольный камень. Это был не обычный камень, это был астероид. Каждую ночь вы видите падающие звезды — но звезды не падают, и с их стороны хорошо, что они не падают, ведь они так велики, что если бы упали на Землю, то вся Земля исчезла бы, будто ее никогда и не существовало. То, что вы видите и называете падающими звездами, не что иное, как небольшие камни.

Когда Луна отделилась от Земли... В начальные дни Земля не была такой твердой. Она не тверда даже сегодня, ведь если продвинуться глубоко внутрь, то там оказывается пылающая лава. Время от времени она извергается вулканом, но верхняя корка остается прочной. Итак, вначале она не была твердой, и когда жидкая Земля только начинала двигаться вокруг своей оси...

Двадцать четыре часа длится оборот вокруг оси. Прибавьте к этому движение вокруг Солнца — на это требуется триста шестьдесят пять дней. При таком двойном движении части жидкой коры отваливались здесь и там. Там, где вы найдете сегодня большие океаны, — это те места, где отваливались большие куски Земли. Соединившись вместе, они сделались нашей Луной. Эта Луна продолжает двигаться вокруг Земли, но ни в одном религиозном писании мира нет ни слова об этом. Иногда, из-за того, что почти три тысячи камней падают каждые двадцать четыре часа на Землю... Днем вы не увидите их из-за яркого Солнца, но ночью можете видеть. Камень, движущийся к Земле, притягивается гравитацией с такой скоростью, что сгорает от трения; так вы видите свечение и считаете его звездой.

Но иногда падают и большие камни, и Кааба — один из самых больших упавших камней. Из-за того, что он свалился сверху, люди, которые поклонялись тремстам шестидесяти пяти статуям, подумали, что, то был дар от Бога, и поместили его в середину храма. Храм был огромным — естественно, вместить триста шестьдесят пять постояльцев — это был целый пятизвездочный отель! И было просто совпадением, что камень Каабы упал именно там. Мохаммед уничтожил все статуи, но он не смог уничтожить человеческих воспоминаний, он не смог уничтожить человеческих представлений. Не находя больше статуй, люди стали поклоняться тому большущему камню.

Похоже, что человек боится быть свободным. Он хочет какого-то отца в небесах, по крайней мере, для жалоб и молитв. Ему нужен Бог как отец на небесах, который будет заботиться о нем. Без Бога в небесах человек чувствует себя потерянным ребенком. Говоря языком психологов, это фиксация на отце.

Альмустафа говорит: «Я видел, как вы поклоняетесь и простираетесь ниц; определенно, вы поклоняетесь себе — косвенным путем». Простейший способ был бы просто подвесить зеркало, стать перед зеркалом и со сложенными руками повторять любой вид молитвы — еврейскую, санскритскую, арабскую, греческую, латинскую. Не используйте известный вам язык, потому что, когда вы знаете язык, ваша молитва выглядит совсем обычно. Когда вы не знаете языка, она таинственна.

...Так рабы унижаются перед тираном и восхваляют его, хотя он и убивает их.

Вы поклоняетесь, словно рабы, восхваляющие тирана, который низвел их от человечества к рабству. И он может убить их в любой миг, ведь раб — это имущество, не личность.

Да, в храмовой роще и в тени крепости я видел, как самые свободные из вас носят свою свободу как ярмо и наручники.

Тысячи лет всевозможного рабства сделали вас такими трусами перед свободой, которая есть ваше право по рождению и которая есть ваше окончательное блаженство. Ваши так называемые храмы, синагоги, мечети и церкви — не символы свободы, это символы вашего рабства, ваших мертвых тиранов. Но даже разумные люди продолжают заниматься тем же самым.

Например, я хотел бы рассказать вам... Махатму Ганди восхваляли по всему миру. Возможно, я единственный, кто смог увидеть его отсталость: он проповедовал ненасилие всю свою жизнь, и в то же самое время поклонялся Шримат Бхагавадгите, индусской библии, единственной святой книге в мире, которая учит насилию. И я не могу представить, как он не видел противоречия.

Кришна в Бхагавадгите постоянно говорит Арджуне: «На то Божья воля, чтобы ты шел на войну и уничтожил своих врагов». Но так как это была семейная ссора — они были двоюродными братьями, сражающимися между собой, Арджуна и Дурьодхана, — то это было очень странное сражение. С обеих сторон у них были родственники. Это была одна семья — даже деду пришлось выбирать, на чьей стороне быть; даже их мастер, который обучил их обоих искусству лучников, должен был выбирать.

Бхишма известен как один из великих людей Индии, потому что он соблюдал безбрачие всю свою жизнь. А Дроначарья, мастер-лучник, любил Арджуну за то, что тот способен был самостоятельно стать мастером-лучником. Но все же оба они, мудрый Бхишма и великий лучник Дроначарья, решили выступать против Арджуны и его братьев — ведь тех было всего пятеро, а другая сторона насчитывала сто братьев. Выбор Дроначарьи и Бхишмы — выступить за другую сторону — демонстрирует не мудрость, но лишь деловой ум. Видя, что у ста братьев силы больше... всегда хорошо примкнуть к сильным.

Почти вся страна была разделена на две части. Были друзья на той стороне, были друзья на этой стороне. Даже Кришна находился в затруднении — он был духовным руководителем всей семьи. Поэтому он нашел способ и оставил выбор за Арджуной и Дурьодханой: «Один может взять меня, а другой может взять мое войско. Выбирайте». Естественно, Дурьодхана выбрал его большую армию, а Арджуна выбрал самого Кришну своим возницей.

День битвы настал. Обе стороны, миллионы людей, собрались на поле боя, лицом друг к другу. Странное сражение — все они были связаны тем или иным образом друг с другом. Видя все это, Арджуна сказал: «Я не чувствую никакой ценности в этой победе. Убивать родных... ведь на другой стороне тоже мои родные — мой дед, мой учитель, мои друзья, мои родственники — и на моей стороне тоже мои друзья. Все будут убиты.

Даже если я стану победителем над миллионами трупов, сидя на золотом троне, я не буду счастлив. Это люди, которых я любил, это люди, для которых я жил. И только ради королевства и золотого трона?.. Мне очень горько видеть истину своими собственными глазами, я хочу отречься от мира, стать саньясином и уйти в Гималаи. Пускай правят мои двоюродные братья — по крайней мере, никто не пострадает.

Как я могу убить собственного мастера, который на другой стороне? Как я могу убить своего деда, который на другой стороне?».

А Кришна продолжал и продолжал убеждать его: «Религия воина — это битва. Ты делаешься слабым, ты делаешься мягким. Воину вообще не нужно сердце».

Но никакой аргумент не мог убедить Арджуну. Наконец, как последнее средство, Кришна сказал: «На то воля Бога: ты должен участвовать в войне». Если бы на месте Арджуны был я, то не потерял бы столько времени — почему это Бог должен говорить Кришне, а не Арджуне! «Если такова Его воля, Он должен сказать это прямо мне. Я чувствую, что все это совершенно нелепо, и намерен принять саньясу и уйти в горы медитировать».

Но мы всегда признавали посредников: Бог говорит через Папу, Бог говорит через Иисуса Христа, Бог говорит через Кришну. У него определенная разновидность почтовой системы; Он никогда не говорит прямо.

Вся Бхагавадгита наполнена аргументами в пользу насилия — даже Бог за насилие. Меня ставило в тупик, что Махатма Ганди, обучающий ненасилию, постоянно носил с собой Бхагавадгиту. Он поклонялся Бхагавадгите, каждое утро ее часть декламировалась в ашраме Махатмы Ганди. И он никогда не осознавал того факта, что это единственная книга в мире, которая выступает так открыто за насилие, и даже Бога втягивает в это.

Слепота человека, похоже, безгранична.

Поэтому за тысячу лет, что вы пробыли в цепях, наручниках, вы, очевидно, начали верить, что это украшения, что это воля Бога. Ваши родители не могут быть вашими врагами. Если они берут вас в церковь или храм, они берут вас потому, что любят. Но на самом деле они берут вас потому, что их брали их родители. Это роботообразный процесс, механический. И мало-помалу рабство проникло в вашу кровь, в ваши кости, до самого мозга костей.

Так что если кто-то говорит против Кришны, вы тотчас готовы сражаться с ним: он высказался против вашего Бога! — но он высказался только против ваших цепей.

Это и есть причина, по которой меня осудили все страны мира, все религии мира, — ведь я высказываюсь против их рабства. Оно отшлифовано, украшено, и они всегда жили в нем. Их родители и родители их родителей... длинная линия рабов. Как они могут отбросить свое наследство? Вы берете в наследство не что иное, как рабство. Даже если вы не принимаете его серьезно, это все равно серьезно.

Рассказывают, что однажды трое рабби вели беседу о своих синагогах. Первый рабби сказал: «Моя синагога самая передовая, потому что у меня в синагоге, когда я читаю проповедь, людям позволяется курить, сплетничать, разговаривать. Я даю им полную свободу».

Двое других рабби рассмеялись. Второй сказал: «Это ты называешь — передовая? Приходи ко мне в синагогу. Я разрешил им свободно пить спиртное, а когда они напьются, они кричат, вопят, дерутся, а я продолжаю свою лекцию. Вот это свобода».

В синагоге женщины и мужчины не могут сидеть рядом; между ними есть занавеска. И второй рабби добавил: «Занавес убрали. Теперь женщины и мужчины сидят вместе. Я даже не интересуюсь, со своей женой вы сидите или нет. Парочкам разрешается заниматься даже всякими любовными штучками — целоваться, обниматься, — а моя лекция продолжается. Мы вступили в эру свободы».

Третий рабби сказал: «Вы оба идиоты. Вам надо когда-нибудь прийти ко мне в синагогу. Я поместил перед синагогой доску, объявляющую, что в каждый еврейский праздник синагога будет оставаться закрытой. Вот это свобода. Зачем людям тратить время? По крайней мере, в праздник пускай они получат все виды доступных развлечений».

Но это не свобода. Они все еще иудеи. Пока вы не отбросите свой иудаизм, индуизм, джайнизм, ислам, пока вы полностью не очиститесь от прошлого, пока вас не перестанет тиранить мертвое прошлое и сковывать непредсказуемое будущее, вы не свободны. Свобода здесь и сейчас — не вчера, не завтра, но в этот самый миг.

Человек понимания разгружает себя.

И все цепи, которые были тяжелы его сердцу — хотя он и привык к этой тяжести, — исчезают.

Я говорю это вам с полным правом, потому что это мой опыт. В тот миг, как ваши цепи исчезают, у вас начинают расти крылья для неба. Тогда все небо, полное звезд, ваше.

И сердце мое обливалось кровью, ибо вы можете стать свободными, лишь тогда, когда даже само желание искать свободу станет для вас уздой...

Очень глубокое изречение: само желание свободы может стать оковами. Все желания связывают вас; свобода не исключение... по той простой причине, что все желания живут в будущем. Человек, который свободен, даже не знает ничего о рабстве или свободе, он наслаждается своей свободой. Это само качество его бытия.

И сердце мое обливалось кровью, ибо вы можете стать свободным лишь тогда, когда даже само желание искать свободу станет для вас уздой, и вы перестанете говорить о свободе как о цели и осуществлении.

Все цели обязательно в будущем, а все желания исполнения в будущем — не что иное, как прикрытие вашего страдания в настоящем. Ваши «завтра» продолжают давать вам обещания — только один день, и это пройдет; завтра я стану свободным.

Но завтра никогда не приходит, и никогда не приходило. Вы никогда не станете свободными. «Завтра» — это только утешение. Вместо того чтобы нести вам свободу, оно несет вам смерть. А все прожитые вами дни вы жили как раб, потому что вас никогда не заботило настоящее.

Я говорю вам, что настоящее — это единственная реальность. Будущее — это ваше воображение, а прошлое — ваша память. Их не существует. Что существует, - так это настоящий миг.

Быть полностью алертным в настоящем, собрать свое сознание из прошлого и будущего и сконцентрировать в настоящем — это и значит узнать вкус свободы.

Истинно свободными вы станете не тогда, когда лишены забот будут ваши дни и ваши ночи будут избавлены от нужды и горя...

Похоже, человек попал в такую западню. Он не свободен даже так, как птицы небесные или дикие животные из леса. На нем столько оков, и он принял их. Но на самом деле, какая у вас забота сейчас? О чем вы тревожитесь сейчас? Что у вас за боль сейчас?

В этом безмолвии вы абсолютно свободны.

Когда ваши дни свободны от забот, ваши ночи обязательно будут без горя, ведь тот же день отражен в ваших ночах. Если целый день вы волнуетесь, беспокоитесь, жаждете, желаете и чувствуете расстройство, ваши ночи будут кошмарами. Но если вы проживаете каждый миг в его полноте, интенсивно, целостно, — ваши ночи будут спокойными, безмятежными, тихими и умиротворенными. Даже сновидение не обеспокоит вас, потому что сновидение приходит от неосуществленной жизни, от подавленной жизни.

Западная психология совершенно упустила этот момент, особенно психоанализ; он продолжает анализировать ваши сновидения, не заботясь об источнике. Источник этот — ваши часы бодрствования, но вы в таких оковах и в заключении у своей религии, у своей морали, этикета, манер, что вы не можете жить. Все эти неживые мгновения будут возвращаться к вам, когда вы спите, потому что все неживое пробирается в ваше бессознательное. Если же вы живете полно...

Фрейд, очевидно, был бы очень удивлен, если бы приехал на Восток и пошел посмотреть аборигенов, которые живут глубоко в лесах... Я навещал их, и самой удивительной вещью было то, что у них не бывает никаких сновидений. Они знают настоящую глубину и покой жизни. Естественно, утром они более живы, более молоды, более свежи, — они снова готовы встретить день и прожить его весь. Состояние цивилизованного человека прямо противоположно. Он видит сны не только ночью. В любое время сядьте на свой стул, расслабьтесь, закройте глаза, и какое-то сновидение выплывет.

Вы не живете.

Вы только хотите жить.

Вы надеетесь жить когда-нибудь, надеетесь, что эта ночь не навсегда, что когда-то должен быть рассвет. Но для раба нет рассвета. Ему приходится жить во тьме, даже не осознавая, что есть такая вещь, как свет.

Не считайте свою так называемую жизнь нормальной. Это не жизнь вообще. Вы должны пройти через революцию; и эта революция не имеет ничего общего, ни с какой политикой, ни с какой экономикой. Она связана с вашей духовностью и осознанием — когда ваша сокровенная сущность полна света, ваш наружный свет тоже начинает отражать его.

Истинно свободными вы станете не тогда, когда лишены забот будут ваши дни и ваши ночи будут избавлены от нужды и горя,

Но лишь когда ваша жизнь будет повита ими, а вы подниметесь над ними нагие и без оков.

Из-за того, что это ваши старые-старые компаньоны, они будут снова и снова стараться закабалить вас. Но вы должны всегда быть готовыми стать выше, превзойти их. Вы должны замечать их появление и уметь распрощаться с ними навсегда. Это, по-моему, неотъемлемая суть саньясы. Тогда вдруг вы станете частью этих замечательных деревьев... прекрасных роз, огромных звезд — они все свободны.

За исключением человечества — не существует рабства в мире. И выйти из него не трудно. Дело не в том, что ваше рабство держит вас. Реальность такова, что вы цепляетесь за свое рабство.

Однажды случилось так: я был возле большой реки в половодье, а что-то вроде одеяла двигалось вниз по реке. Один человек, рыбак, сразу же бросился, чтобы поймать одеяло, но, едва схватив его, заорал: «Спасите, помогите!».

Я не мог понять, я сказал ему: «Не понимаю; если одеяло такое тяжелое, брось его».

Он ответил: «Это не одеяло, это живой волк, а я увидел только его спину и решил, что это одеяло».

Я сказал: «Тогда оставь меня в покое».

Но ситуация с вашим рабством не та, что у рыбака; так не бывает, чтобы ваше рабство цеплялось за вас. Рыбак же попал в затруднение потому, что теперь волк вцепился в него.

Ваши цепи — на вашей ответственности.

Вы приняли их; они есть. С полным осознанием скажите им: «Прощайте, вы долго были с нами. Довольно, мы уходим».

Необходимо простое осознание, чтобы обрести свободу, но есть некоторые шкурные интересы, цепляющиеся за ваше рабство.

Я преподавал в университете и почти двадцать дней в месяц не был в городе, разъезжая по стране. Такой большой отпуск невозможен, но за десять дней я каждый раз завершал месячный курс со студентами. Я спросил их: «Есть у вас какие-нибудь жалобы?».

Они отвечали: «Мы благодарны, потому что на небольшой курс тратилось два года, а вам потребовалось не более шести месяцев».

Но проректор забеспокоился, так как снова и снова он обнаруживал, что меня не было в университете.

Я изобрел одну хитрость: там были прекрасные деревья, но почему-то все они посохли — осталось только одно дерево, которое все еще зеленело и давало тень, так что обычно я парковал свой автомобиль под тем деревом. Было известно, что никто не должен парковать там свою машину. Раз или два охочие находились, но я просил моих студентов убрать машину... пусть едет куда угодно, но это место зарезервировано. Поэтому всякий раз, как я выбирался из города, я обычно присылал машину с моим шофером, и проректор, видя мою машину под деревом из своего окна, был спокоен: я здесь.

Однажды он обходил весь университет и обнаружил мой класс пустым. Он спросил студентов: «Преподаватель должен быть здесь, и его машина припаркована точно под деревом. А я-то недоумеваю: я часто читал о его лекциях — то в Калькутте, то в Амритсаре, иногда в Мадрасе — и меня всегда ставило в тупик то, что его машина здесь».

Обычно я сам водил машину, поэтому я сказал моему шоферу: «Запирай машину и отдыхай час или два в саду, а потом отводи машину домой».

Он сказал: «Но какой в этом смысл?».

Я ответил: «Не беспокойся об этом; это не твоя забота».

Итак, когда я однажды вернулся из Мадраса, проректор вызвал меня и объявил: «Похоже, вы хозяин сам себе. Вы никогда не просите отпуска, вы никогда даже не считаете нужным сообщать мне».

Я сказал: «Дайте мне лист бумаги», — и написал заявление об увольнении.

Он спросил: «Что вы делаете?».

Я сказал: «Это и есть мой ответ. Разве мои студенты хоть как-нибудь страдали от моего отсутствия? Или они говорили вам, что их курс неполон? Это же явный нонсенс, тратить два их года. Моя работа — преподать им полный курс. Не имеет значения, за сколько дней я делаю это».

Вечером он пришел ко мне домой и сказал: «Не уходите от нас». Я сказал: «То, что случилось, — случилось, я не могу войти в ваш университет по простой причине... смотрите, я сжег все свои сертификаты, потому что не хочу мостов с прошлым. Мне никогда больше не понадобятся эти сертификаты. Теперь я необразованный человек». Он сказал: «Я никому ничего не скажу».

Я ответил: «Не в этом дело. Я действительно хотел уволиться, но я просто ждал — это должно было исходить от вас, не от меня». Альмустафа говорит:

А лишь когда ваша жизнь будет повита ими, но вы подниметесь над ними, нагие и без оков.

Мой отец встревожился, мои друзья встревожились. Мои студенты приходили, просили: «Пожалуйста, заберите назад свое заявление».

Я сказал: «Это невозможно. У меня нет никакой квалификации, чтобы быть дальше вашим преподавателем».

Мой отец говорил мне: «Даже если ты и уволился, какой смысл сжигать все свои удостоверения и сертификаты?».

Я сказал: «Какой смысл хранить их? Хранить их означает, что где-то подспудно желание все еще есть... может, они вам еще пригодятся, и вы держитесь за них. Я теперь совершенно свободен от всего этого образования, которое не дало мне ничего, и я не хочу носить эти раны — это не сертификаты — всегда с собой».

Через два года проректор попросил меня: «По крайней мере, время от времени вы можете прийти, обратиться ко всему университету». Что же, я пошел. Он проводил меня в свой кабинет, к окну, откуда обычно видна была моя машина. Он сказал: «Удивительно — только то дерево было зеленым. Теперь оно тоже посохло».

Я сказал: «Жизнь таинственна. Возможно, дерево было влюблено в меня, возможно, дерево жило только для меня, ведь девять лет непрерывно моя машина ожидала под деревом, и я очень подружился с ним. Дело было не только в парковке машины под ним — я всегда благодарил дерево. Иногда, когда мой шофер бывал со мной и сидел сзади, он мог сказать: «Ты действительно безумец — благодаришь дерево?».

Я отвечал: «Это дерево меня любит! Из всех деревьев в ряду это самое прекрасное дерево — гулмарг с красными цветами. Когда наступает весна, на нем едва видны листья; цветов столько, что все дерево становится красным». Такие деревья уже все умерли, но оно оставалось живым со мной девять лет. По-прежнему кто-то парковал свою машину там, но, наверное, он даже и не подумал поблагодарить дерево, не высказал своей признательности дереву.

В тот миг, когда вы свободны от прошлого и будущего, сядьте рядом с деревом, шепните что-то дереву, и скоро вы узнаете, что оно отвечает. Конечно, его ответ будет не в словах; может, оно покажет вам свои цветы; может, станцует под ветром. А если вы сидите совсем близко, касаясь спиной дерева, вы почувствуете некоторое новое ощущение, какого никогда не знали прежде. Дерево вибрирует любовью к вам.

Все сущее наполнено любовью, наполнено свободой, — кроме несчастного человека; никто не в ответе за это, кроме вас. И вы не сможете избавиться от этого постепенно...

Многие люди приходили ко мне и говорили: «Мы понимаем вас; постепенно мы избавимся...» Но от рабства никогда не избавиться постепенно: либо вы поняли и свободны, либо не поняли и только претендуете на понимание.

Свобода не приходит по частям, так же и рабство не уходит частями. Когда вы вносите свет в темную комнату... вы наблюдали это? — разве темнота уходит по частям: небольшая часть, потом другая, по очереди выходят из комнаты? Или свет, разве он приходит частями: немного света, потом больше и больше? Нет, в тот миг, как вы вносите свет, — темноты уже нет. Само понимание того, что есть свобода... и вы свободны. Нет и речи о времени или постепенности.

И как вам подняться над днями и ночами, не разорвав цепей, в которые вы заковали свой полдень на заре своего постижения?

Не бывает другого пути. Все те цепи вы начали ковать с самого своего детства... возможно, во имя послушания, во имя вашей любви к своим родителям, во имя веры в ваших священников, во имя уважения к вашим учителям — хорошие названия. Всегда пытайтесь убрать ярлык и посмотреть, что содержится внутри, и вы будете удивлены: рабство продавали каждому ребенку под прекрасными именами. Вам будет трудно избавиться, если вы не увидите что, то, к чему вы были привязаны, — даже не рабство, а ярлык, приклеенный к нему.

У меня была постоянная борьба с отцом. Он был любящим человеком, очень понимающим, но все же мог сказать: «Ты должен делать это». А моим ответом всегда было: «Ты не можешь говорить мне: «Ты должен делать это» — ты можешь только посоветовать: «Если тебе нравится, можешь делать это; если не нравится, ты свободен». Это должно быть, по-настоящему, моим решением, а не твоим. Я послушен истине, свободе. Я могу пожертвовать всем для истины, для свободы, для любви, но не для рабства, каким бы оно ни было. Твое «должен» пахнет рабством».

Скоро он понял, что я не отношусь к послушным или непослушным. Я не говорю: «Я не буду делать этого» — я просто говорю: «Возьми назад свое "должен". Дай мне простор решать, хочу я сказать "да" или "нет", и не чувствовать, что совершаю преступление, если говорю "нет"».

Это моя жизнь, я должен прожить ее, и я имею полное право жить по-своему. У тебя гораздо больше опыта; ты можешь предложить, можешь посоветовать, но я не собираюсь выполнять ничьи указания. Чего бы это ни стоило, каковы бы ни были последствия, я не намерен выполнять ничьи указания».

И мало-помалу он отбросил свое «должен». Он стал говорить: «Есть проблема. Если чувствуешь, что это так, можешь помочь мне; если не захочется помогать, решение за тобой».

Я сказал: «Такой настоящая любовь и должна быть». Воистину, то, что вы зовете свободой, — самая прочная из этих цепей, хотя звенья ее блестят на солнце и ослепляют ваши глаза.

Что вы называете свободой? — главным образом политическую, экономическую, — внешнюю свободу, которая не в ваших руках, которая была дана вам. Ее можно отнять. Только то, что выросло у вас внутри, не может быть отнято у вас; поэтому Альмустафа говорит:

Воистину, то, что вы зовете свободой, — самая прочная из этих цепей, хотя звенья ее блестят на солнце и ослепляют ваши глаза.

Это произошло в Уругвае: президент читал мои книги, слушал мои пленки и с радостью пригласил меня стать постоянным жителем Уругвая. Все анкеты были готовы. Он выдал мне годовой постоянный билет на проживание, так что все бюрократические процедуры были выполнены, и никто не мог бы сказать, что мне покровительствуют. Он сказал: «Со временем я хотел бы выдать вам трехлетний постоянный билет на жительство, который автоматически станет вашим гражданством».

Уругвай страна небольшая, но очень красивая. Я спросил его: «Почему вы заинтересованы во мне? — ведь все правительства выносят решения, запрещающие мое пребывание в их странах. Даже мой самолет не может приземляться в их аэропортах».

Он сказал: «Они не понимают вас».

В день, когда президент собирался подписать анкеты, американский посол непрерывно наблюдал, и американские правительственные ищейки из ЦРУ и ФБР следовали за мной повсюду. Их самолет был либо впереди, либо позади моего. Когда они увидели, что он собирается утвердить мое постоянное жительство, которое могло автоматически стать гражданством, они тотчас сообщили Рональду Рейгану.

Рональд Рейган позвонил президенту Уругвая и сказал: «Мое послание не большое: либо депортируйте Бхагвана за тридцать шесть часов из своей страны, либо я аннулирую все уже согласованные займы на будущее» — составляющие миллиарды долларов — «и потребую назад все доллары, которые мы давали вам взаймы в прошлом. Если вы не сможете уплатить, то их тарифная норма будет удвоена. Вы совершенно свободны выбрать».

Я никогда не встречал такого мягкосердечного человека. Со слезами на глазах он сказал: «Бхагван, я совершенно беспомощен. Впервые ваш приезд в Уругвай заставил нас осознать, что мы не свободны. Наша страна — экономический невольник. Наш суверенитет, наша свобода просто фальшивка. Видите, какие альтернативы мне дали.

Я спросил Рональда Рейгана: «Что за необходимость депортировать Бхагвана? Я могу просто попросить его уехать — ведь для депортации, если у него есть один год постоянного жительства, он должен совершить ужасное преступление, вроде убийства, тогда только он может быть депортирован. Но Рональд Рейган настаивал: "Я сказал то, что хотел сказать, — он должен быть депортирован"».

Секретарь президента прибежал ко мне и сказал: «Лучше, чтобы ваш самолет улетел из малого аэропорта, не из международного, потому что американский посол здесь и увидит, депортировали вас или нет».

Это было совершенно незаконное требование, преступное требование — человеку, который не покидал своей комнаты... все те дни я провел там.

Я спросил: «На каких основаниях вы можете депортировать меня?».

Он сказал: «Вопрос не в требовании, вопрос не в каком-нибудь законе. Похоже, что для вас закона не существует».

Президент уладил мой вылет только потому, что чувствовал себя очень виноватым. Он собирался предоставить мне гражданство, а теперь депортирует меня вообще без причины. Но те американские правительственные ищейки, увидев, что мой самолет уходит с международного аэропорта... куда еще он мог деваться? — они тотчас же прибыли в малый аэропорт и заставили президента прислать все необходимые бумаги для депортации. Меня задержали на два часа. Должны были прийти бумаги, их следовало заполнить для демонстрации, что меня депортируют; в моем паспорте должен стоять штамп, что я депортирован.

Мой паспорт действительно вещь историческая. Я попросил моих людей сохранить его. Двадцать первый век наступает, и именно двадцать одна страна депортировала меня безо всякой причины.

Прибежал мой адвокат. Он сказал: «Это абсолютно незаконно, мы можем бороться в суде».

Я сказал: «Я не буду воевать с человеком, у которого в глазах слезы и который так ранен и унижен: "... ведь мы не можем уплатить долги, и мы не в состоянии позволить себе отказ от будущих займов"».

Политические империи исчезли не из-за вашей освободительной борьбы, а оттого, что империалисты нашли более легкий способ держать вас в рабстве, позволяя вам думать, что вы цветущая, независимая, свободная страна.

Все эти люди пользуются очень красивыми словами — они «помогают». Сначала бедные страны обычно называли — всего три года назад — «неразвитыми странами», но это слово, «неразвитые», задевает эго. Теперь их называют «развивающиеся страны». Всего лишь слово изменили, и «развивающиеся страны» — скрывает рану.

Все они экономически порабощены.

Человеческая жизнь коротка.

Не растрачивайте ее ни на какой другой сорт свободы.

Будьте решительны в этом: вы должны быть свободны в своей душе, потому что это и есть единственная свобода.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

2. НАСТОЯЩАЯ СВОБОДА.

20 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Что, как не частицы самих себя хотелось бы вам сбросить, чтобы обрести свободу?

Если это и несправедливый закон, который вы хотели бы отменить, то закон этот был начертан вашей же рукой на лбу вашем.

Вам не стереть его, даже если вы бросите в огонь книги законов; вам не смыть его со лбов ваших судей, даже если вы на них выльете целое море.

А если это деспот, которого вы хотели бы свергнуть с престола, то посмотрите прежде, разрушен ли его престол, воздвигнутый внутри вас.

Ибо как может тиран управлять свободными и гордыми, если нет в их свободе тирании и нет в их гордости стыда?

Если это забота, от которой вы хотели бы избавиться, то эта забота скорее была избрана вами, чем навязана вам.

И если это страх, который вы хотели бы изгнать, то сидит этот страх в вашем сердце, а не в руке устрашающего.

Истинно, все в вашем естестве движется в неизменном полуобъятии, — желанное и ужасающее, отталкивающее и заветное, то, что вы преследуете, и то, от чего сами бежали бы.

Все это движется внутри вас, как свет и тень, парами.

Когда тень бледнеет и исчезает, угасающий свет становится тенью другого света.

Так и ваша свобода, теряя оковы, сама становится оковами большей свободы.

Человек рождается с душой, но не с Я. Хотя все словари и будут говорить, что эти два слова — «душа» и «Я» — синонимы, это не верно. Душу, вы приносите вместе с собой. «Я» создано обществом как заменитель, чтобы вы не чувствовали отсутствия индивидуальности — потому что поиски души могут потребовать долгих лет паломничества, исследований и исканий, и было бы невозможно вынести безымянность, пустотность, ничтожность.

Замысел создать Я исходил из любви, чтобы с самого начала вы почувствовали, кто вы; иначе как вам жить? Как вас направить? Люди, которые создали идею Я, были исполнены добрых намерений, но из-за того, что они понятия не имели о своей собственной душе, они остались искусственными Я и умерли как искусственные Я. Они так никогда и не узнали, что сущее создало их, и зачем. Ваша душа — часть сущего. Ваше Я — общественное учреждение.

Поэтому первое, что надо запомнить: это различие несоединимо! Если вы хотите исследовать и узнать, кто вы на самом деле, вам придется пройти через радикальную перемену — разрушение вашего собственного Я, потому что если вы не разрушите свое Я и случайно придете к открытию души, вы не будете единым. Психологи называют это «шизофренией».

Вы будете раздвоены. Иногда вы будете вести себя как Я, а иногда — как душа. Вы будете в постоянном напряжении. Ваша жизнь станет просто глубокой болью и тревогой — но невозможно жить такой жизнью. Поэтому общество, система образования, родители, священник — все вокруг вас стараются любым путем создать такое сильное Я, чтобы вы никогда не осознали скрытой души. Путешествие будет недолгим, но, несомненно, очень трудным.

Я — вещь не простая, это настоящий комплекс. Вы — брамин, вы — доктор, вы — проректор, вы — президент; вы прекрасны, вы самый знающий, вы богаты, сверхбогаты — все это измерения Я.

И Я продолжает аккумулировать больше денег, больше власти, больше престижа, больше респектабельности — его амбиция неутолима.

Вы продолжаете творить все больше и больше слоев Я.

Это и есть несчастье человека, основное несчастье.

Человек не знает, кто он, он все еще продолжает верить, что он — то или это. Если вы доктор — это ваша функция, но не ваша реальность; если вы президент — это ваша функция, так же как еще кто-то делает обувь. Ни башмачник, ни премьер-министр не знают своего Я. Родители начинают с самого начала, с самого первого дня... и это ложное эго, Я, или как бы вы его ни называли, почти становится вашей реальностью — а настоящая реальность забыта.

Английское слово «грех» очень значительно — не в том смысле, как его используют христиане, не в том смысле, как его понимают во всем мире; в своих первоистоках оно имело совершенно другое значение. Оно означает забывчивость. У него нет ничего общего с вашими действиями, но оно имеет нечто общее с вашей забытой реальностью.

Из-за того, что вы забыли свою реальность и живете с фальшивкой, подменой, все ваши действия становятся лицемерными. Вы улыбаетесь, но улыбка не исходит из вашего сердца. Вы плачете, вы рыдаете, но слезы, весьма поверхностны. Вы любите, но любовь ваша не имеет корней в вашем существе. Все ваши действия — как будто у сомнамбулы, человека, ходящего во время сна.

В Нью-Йорке случилось так, что один сомнамбула... есть столько людей сомнамбул, что вы не поверите — десять процентов всего человечества. Они встают ночью, идут к холодильнику; они едят то, что врач запретил им, становятся все толще и толще и приближают собственную смерть, совершают медленное самоубийство. Днем кое-как им удается подавить желание, а; ночью сознательный ум крепко спит — бессознательное не упустит удобный случай. Оно знает дорогу, и они ходят с открытыми глазами; даже в темноте они не спотыкаются.

Они обеспокоены, их врач обеспокоен, их семья обеспокоена: «Мы сократили твое питание, мы не даем тебе никакого сахара, и все же ты продолжаешь толстеть!» И они к тому же обеспокоены исчезновением продуктов из холодильника. Всем невдомек, что виновен сам тот человек, ведь утром он не помнит вообще ничего.

Но это нью-йоркское дело стало известно во всем мире. Тот человек жил в пятидесятиэтажном здании, на последнем этаже. Ночью он обычно вставал, шел на террасу и перепрыгивал на другой дом, который стоял рядом. Дистанция была такой, что никто бы не отважился сознательно проделать этот прыжок — но это повторялось ежедневно!

Скоро люди узнали и стали собираться смотреть, затаив дыхание, потому что это было почти чудом. Толпа становилась все больше и больше, и однажды, когда человек как раз приготовился прыгнуть, в толпе громко закричали, окликая его. Это разбудило человека, но было слишком поздно — он уже прыгнул. Он не смог достичь другой террасы — хотя каждый день он перепрыгивал на нее, возвращался, уходил к себе в квартиру и засыпал. Но из-за того, что он пришел в сознание и увидел, что делает — прыгает... — он упал вниз с пятидесятого этажа, и его тело разбилось о тротуар.

«Я» человека — это его сон.

Душа — его пробуждение.

И для сохранения Я общество дало вам определенные правила и распорядки. Например, каждого маленького ребенка делают честолюбивым. Никто не говорит никому: «Будь собой». Все дают ему великие идеалы: «Стань Гаутамой Буддой, или Иисусом Христом, или Альбертом Эйнштейном... но стань кем-то! Не продолжай оставаться собой — ты ничто».

Вашему Я нужно много степеней, вашему Я нужны признание, почести. Это его пища; оно живет этим. И даже люди, которые отвергают мир — становятся саньясинами, монахами, — не отвергают свои Я. Легко отвергнуть мир; очень трудно отвергнуть Я, потому что вы не знаете ничего другого о себе. Вы знаете свое дело, вы знаете свое образование, вы знаете свое имя — а вам очень хорошо известно, что вы пришли без имени. Вы пришли чистым листом; ничего не было записано на вас, а ваши родители, ваши учителя, ваши священники начали записывать на вас.

Вы продолжаете верить в Я всю свою жизнь. Оно очень обидчивое, потому что очень слабое. Слабое в том смысле, что оно ложное. Вот почему эгоисты очень обидчивы.

Обычно я гулял по утрам, когда был преподавателем в университете. Там был один старик, я понятия не имел, кто он, но просто из уважения к его возрасту говорил ему «Доброе утро» — нас было только двое в тот ранний час, в три утра. Однажды утром я забыл поздороваться с этим человеком, и он сказал: «Эй, вы забыли?».

Я сказал: «Вот странно! Я не знаю вас совсем; это было просто выражение учтивости к пожилому человеку, бывшему в возрасте моего дедушки, поэтому я обычно и говорил вам "доброе утро". Но это же не контракт, который я обязан выполнять ежедневно».

Он требовал этого, потому что это уже составляло определенную часть его Я. Я и понятия не имел, кто он, но он имел полное понятие обо мне, и его задело то, что я не сказал: «Доброе утро, сэр».

Я сказал: «Я никогда больше не скажу этого ни вам, ни какому-либо другому старику просто из учтивости, потому что я отравил ваш ум».

Вас не удивляло: вы вошли в мир без имени, но если кто-нибудь говорит что-то против вашего имени, вы готовы воевать, не сознавая того, что пришли в мир без имени; это имя — фальшивый ярлык.

Вы не имеете никакого имени, безымянность — вот ваша реальность.

Людям, которые отвергают мир, поклоняются как святым, но никто не видит, что их эго становится еще более тонким и сильным, чем когда-либо прежде.

Я слыхал, что далеко в горах было три христианских монастыря, однажды трое монахов, по одному из каждого монастыря, совершено случайно встретились на дороге. Они утомились, возвращаясь из города, поэтому расположились на отдых под деревом.

Первый монах сказал: «Я горжусь моим монастырем. Мы, может быть, и не такие знатоки, как люди, живущие в ваших монастырях, но вы не можете состязаться с нами в строгости жизни».

Второй монах рассмеялся. Он сказал: «Забудь все о строгих правилах! Аскеза — не что иное, как самоистязание. Настоящее дело — это знание наших древних писаний. Никто не может состязаться с нами. Наш монастырь самый старый, у нас есть все писания, и наши люди в высшей степени образованны. Что за строгости — то, что ты постишься, что не ешь ночью, что ты ешь только раз в день? Подумаешь! — все это может делать любой идиот. А какую мудрость ты приобрел?».

Третий монах слушал молча. Он сказал: «Вы оба, возможно, правы. Один идет очень трудным и суровым путем, принося в жертву свое тело; и другой может тоже быть прав — в том, что его люди великие ученые».

Они оба спросили: «А как же ты и твой монастырь?».

Он сказал: «Как я и мой монастырь? Мы — вершина смирения».

Вершина смирения! Это так трудно... Теперь они вырастили для своего Я религиозные одеяния. Оно становится сильней. Поэтому я и говорю: даже грешники могут достигать высших пределов жизни — но не святые... ведь грешник знает, что он не живет ни в строгости, ни в знании, ни в смирении; он только обычная личность, которая не знает ничего. И, пожалуй, он — более религиозная личность, потому что у него меньше Я, он приближается к своей душе.

Альмустафа касается очень важных вещей; потому не просто выслушивайте, но и слушайте — он говорит:

Что, как не частицы самих себя, хотелось бы вам сбросить, чтобы обрести свободу?

Настоящая свобода — ни политическая, ни экономическая, ни социальная; настоящая свобода духовна. Если бы это было не так, то Рамакришна не смог бы стать тем, чем он стал — светом самому себе, — потому что страна жила в рабстве у британских правителей. Тогда у Рамана Махарши не могло бы быть такой славы, такого покоя и такого благословения, ведь британский империализм все еще держал страну в рабстве. Духовная свобода не может быть задета. Ваше Я может быть сделано рабом, но не ваша душа.

Ваше Я продажно, но не ваша душа. Альмустафа говорит, что если вы хотите узнать, что такое настоящая свобода, вам придется продолжать отбрасывать частицы своего Я — забывая, что вы брамин или шудра; забывая, что вы христианин, а просто человеческое существо; забывая о вашем имени — зная, что это лишь обычное приспособление, но не ваша реальность; забывая все о своем знании — зная, что все оно заимствовано, что это не ваш собственный опыт, не ваше достижение.

Весь мир может быть полным света, но глубоко внутри вы живете во тьме. Какая польза от мира, полного света, когда внутри у вас нет даже небольшого пламени, которое постепенно озаряет как догадка, что все присоединенное к вам после рождения — не ваша подлинная реальность.

И когда частицы Я исчезают, вы начинаете осознавать огромное небо, такое же безбрежное, как небо снаружи... потому что сущее всегда в равновесии. Внешнее и внутреннее в гармонии и в равновесии. Ваше Я — это не то, что ограничено вашим телом; ваша настоящая душа — это то, что не сгорит, даже если сжечь ваше тело.

Кришна прав, когда говорит: «Наинам чинданти шастрани» — «Никакое оружие не может даже коснуться меня...» «Наинам дахати правака» — «Также и огонь не может сжечь меня». Он не говорит о теле, рассудке, Я — все это будет разрушено, — но есть кое-что в вас нерушимое, бессмертное, вечное. Оно было с вами до вашего рождения, и оно будет с вами после вашей смерти, потому что это и есть вы, ваша неотъемлемая сущность. Знать это - значит, быть свободным от всех тюрем: тюрем тела, тюрем ума, тюрем, которые существуют снаружи вас.

Если это и несправедливый закон, который вы хотели бы отменить, то закон этот был начертан вашей же рукой на лбу вашем.

Законы продолжают меняться, конституции продолжают меняться. Это показывает, что нет закона окончательно верного, нет конституции навсегда. Когда понимание человека растет, он меняет свои законы, свои конституции, свои правительства — меняет все.

Но Альмустафа говорит: Не осуждайте никого, ведь закон, который выглядит несправедливым... например, закон индусского общества, который делит его на четыре касты, — абсолютно беззаконный, несправедливый. Нет оснований поддерживать его — я видел идиотов, рожденных в браминской семье. Только то, что вы родились в семье брамина, — не причина, чтобы требовать преимуществ.

Я видел очень умных людей, которые родились в низшей категории индуистского закона, — шудр, неприкасаемых; когда Индия стала независимой, человек, создавший конституцию Индии, доктор Бабасахиб Амбедкар, был шудрой. Не было равных ему по уму, когда речь шла о законах — он был мировым авторитетом.

Браминов не позвали; шанкарачарьев не позвали и не сказали: «Вы высшие существа — вы должны создать конституцию этой страны» — позвали человека, который просто случайно вырвался из мучительного, беззаконного, несправедливого разделения индусского общества. Кто-то заметил в мальчике огромный потенциал и послал его в Англию учиться, потому что в Индии ни один шудра в те дни не допускался ни в какую школу, колледж или университет. От самых корней их разум разрушали.

Амбедкар получил образование в Англии и вернулся всемирно известным авторитетом в вопросах конституции. Когда он вернулся, Индия уже стала! свободной; выбора не было: никто не мог даже сравниться с ним...

Но уже пять тысячелетий индийское общество оставалось неподвижным; никакое движение не допускалось. Даже Гаутама Будда не принят как брамин; он по-прежнему принадлежит ко второй категории — ниже, чем брамины, а брамины не были в состоянии создать ни одного Гаутаму Будду. Но человек, который писал свод законов индуизма, Ману, был брамином, и естественно, предвзятым. Поэтому для браминов там есть все льготы, а для низших — тех, кто работает тяжелее всех, кто выполняет всю грязную общественную работу... На самом деле они заслуживают большего уважения, ведь общество может существовать без браминов, но оно не может существовать без тех несчастных. Они совершенно необходимы — и все же их отвергают.

Даже животные лучше; шудры же ниже животных. Даже их тень, если случайно падает на вас, оскверняет: вы должны совершить омовение. И это продолжается, по сей день.

Все знают, что невозможно доказать разумность, найти оправдание этому странному, застывшему делению на касты. Никакое образование, никакое понимание, даже просветление не может переместить вас внутри фиксированной структуры общества; вы не можете пойти выше.

А те, кто выше по рождению, могут быть и преступниками. Они и есть преступники, ведь все, что они делают, — пустяки. Но они эксплуатируют все общество, поскольку сами несозидательны, непродуктивны. Они сидят у каждого на шее и сосут кровь, и все же вы должны почитать их, вы должны касаться их стоп.

Альмустафа говорит: «Однако пять тысяч лет тому назад, когда Ману писал этот индуистский закон, вы были точно так же вовлечены в него» — ведь ту же самую кровь, те же кости, ту же сущность продолжает наследовать каждый. Поэтому вы не в силах просто освободиться от ответственности — мол, это другие натворили что-то несправедливое, — вы также чувствуете ответственность. Он хочет показать, что человеческое общество — органичное целое, и поэтому что бы ни делалось одной частью — сделано всеми. По крайней мере, поддерживаете вы или молчите, — вы не противостоите.

Конечно, вас не было там в том же самом теле, но вы, очевидно, присутствовали где-то в каком-то другом теле. Следовало противостоять Ману, но ему не противостояли уже пять тысяч лет. И если я противостою ему сегодня, я противостою своим собственным предкам, никому иному.

Меня осуждают. Мне приказывают никого не критиковать, но я продолжаю критиковать все несправедливое, ведь я тоже часть этого — как бы далеко оно ни было. Иисус мой двоюродный брат. Видя любую несправедливость и не критикуя ее, я тоже становлюсь соучастником. Никто не будет знать об этом, но те, кто понимает глубочайшую суть человеческого существа, — те не простят мне. Так слушать мне полицейского комиссара Пуны или слушать свою собственную душу?

Я не критикую никого другого; я критикую только мое собственное наследие. Даже если вы заблудились утром, а вечером возвращаетесь домой, вы не должны считаться заблудившимся. Если я могу, я исправляю несправедливое, пусть ему и пять тысяч лет, значения не имеет: я принимал участие в этом, активно или молча. Но теперь я осознаю, что все человечество — не только современное человечество, но все человечество прошлого и будущего — одно единое целое... Поэтому, когда я критикую кого-то, я критикую беспощадно по той простой причине, что критикую себя.

По мне, мусульманин или индуист, джайн, буддист или христианин — безразлично; это искусственная дискриминация. Внутри меня также есть часть Моисея, как и Заратустры и Махавиры. Они не чья-то собственность. Никто не может монополизировать Гаутаму Будду; он ваш, равно как и мой.

И если я не буду беспощаден, будет невозможно разрушить несправедливость, беззаконие, безрассудство того, что мы унаследовали. Мне хочется сжечь это все! И помните, сжигая это, я сжигаю что-то в себе тоже.

Вам не стереть его, даже если вы бросите в огонь книги законов; вам не смыть его со лбов ваших судей, даже если вы на них выльете целое море.

Просто сжигая книги законов, ничего не измените; или даже если вы выльете целое море на своих судей, этим все-таки не смыть всех преступлений, которые мы совершили во имя религии, во имя нации, во имя богатства. Любого предлога, кажется, достаточно. Люди могут воевать так легко — похоже, они просто смотрят по сторонам в поисках какого-то предлога.

В суде был случай... Даже судья удивился, потому что те двое людей были известны во всей округе как сердечные друзья. Что случилось? — они подрались, разбили до крови головы друг другу... Он не мог поверить этому. Он спросил: «Что произошло, вы же были идеалом дружбы?».

Оба стояли пристыженные в суде, и каждый говорил: «Объясни, что случилось». Но другой отвечал: «Сам объясняй».

Судья сказал: «Не имеет значения кто, объясните мне, что произошло».

Они отвечали: «Нам неловко». Один из них отважился и рассказал всю историю: «Мы сидели на берегу, и я сказал, что собираюсь купить буйвола».

Он только собирался покупать буйвола — он еще не купил его.

Другой сказал: «А я собираюсь купить замечательную землю под участок и предупреждаю тебя, что твой буйвол никогда не должен заходить на мое поле. Дружба дружбой, но я не в силах смотреть на свой урожай, уничтоженный твоим буйволом. Я убью его!».

Обстановка накалилась, другой сказал: «Ты убьешь моего буйвола? Посмотрим!».

На прибрежном песке он начертил небольшое поле и сказал: «Вот твоя возделанная земля». А другой сказал: «Согласен. Теперь пусть войдет твой буйвол». Первый, тем же пальцем, которым он изобразил поле, начертил линию и сказал: «Это мой буйвол заходит на твое поле. Что ты можешь сделать? Дотронься до моего буйвола!».

Конечно, обида была так велика, что буйвол и поле исчезли и забылись совершенно: «Мы принялись колотить друг друга и закончили в вашем суде; вот отчего нам неловко. Ни у меня нет никакого поля, ни у того идиота нет никакого буйвола. Мы не только разрушили нашу дружбу, мы показали нашу глупость. Мне нечего сказать, простите нас».

Судья, очевидно, был человеком разумным. Он сказал: «Все драки похожи на эту, реальны они или воображаемы. Дело не в том, по какому поводу вы подрались — достаточно любого повода».

Люди горят желанием драться, будто в их сердце есть только ненависть, насилие; будто они никогда не вкушали никакой любви, никакой дружбы.

Так что, просто сжигая писания, делу не поможешь, — ведь те писания, не снаружи вас. Вы можете сжечь Манусмрити — основу всей индуистской идеологии о социальной системе, социальной структуре; вы можете сжечь святой Коран, без которого не могут жить миллионы мусульман; вы можете сжечь святую Библию... почти половина человечества верит в нее.

Так что, сжигая книги, ничего не добьешься. Те книги вошли в вашу кровь, они вошли в ваши сердца; и если вы не готовы разрушить Я, которое содержит их, — индуистское, мусульманское или христианское, не имеет значения, — если вы не готовы сжечь свое ложное Я, то не состоится никакая настоящая революция в мире.

А если это деспот, которого вы хотели бы свергнуть с престола, то посмотрите прежде, разрушен ли его престол, воздвигнутый внутри вас.

Дело не только в том, что тысячелетиями человеческие существа с аукциона распродавались на базаре как рабы. Хотя теперь этот вид рабства и не существует, посмотрите чуть поглубже — оно только переменило свою форму. Сейчас у вас рабы лучше и расходов меньше.

Чтобы иметь раба, сначала вам надо купить его. Это капиталовложение. Далее, вам придется держать пищу для него; иначе как он будет работать? Вам придется обеспечивать жилье, одежду; иначе как он будет служить? В случае его болезни вы должны позаботиться о нем, вызвать врача, найти лекарства: ведь если он умрет, пропадет весь ваш вклад. Не раба вы стараетесь спасти; вы стараетесь спасти свой вклад. Это дело очень дорогостоящее.

Иметь слуг проще, легче, более экономично — и, на первый взгляд, выглядит более человечным. Пойти на человеческий аукцион, на базар — это выглядит ужасно, человек же не товар. Но если кто-то ищет работу, вам не нужно приобретать раба. Это кажется более человечным, хотя это только усовершенствование. Это более благоразумно — он просит сам, и капиталовложения не требуется. Если он заболеет, вы можете избавиться от него. Если он состарится, вы можете избавиться от него. Самое большее — и только в передовых странах — он может получить оклад за один или два месяца либо аванс; и это все. Это рабство в новой форме, никоим образом не благоприятное рабам; оно по-прежнему выгодно хозяевам.

Индия была два тысячелетия в рабстве. Хозяева менялись, рабы оставались теми же. Вся моя семья была вовлечена в борьбу за свободу; каждого наказывали и сажали в тюрьму. Я воевал беспрестанно — ведь я был слишком молод — со своими дядями, со своим отцом; я говорил: «Неужели вы не видите простой вещи? Уже две тысячи лет страной — это не страна, а континент, такой огромный, что вся Европа может разместиться на нем, — управляют и правят небольшие страны вроде Англии, не превышающие большого округа Индии. И это не единственный пример: турки приходили, монголы всех разновидностей приходили, гунны приходили. Для каждого, кто желал, эта страна была доступной, готовой к порабощению».

Я считал, что настоящая проблема — не борьба с людьми, которые становятся вашими правителями. Настоящая проблема — борьба внутри себя, с тем, кто становится рабом. Как иначе можно себе это представить? Как может небольшая группа людей прийти и править всей страной? Совершенно очевидно: раб должен был стать сущностью каждого.

И вы можете видеть это даже сегодня. После сорока лет свободы, что вы получили? Когда Китай посягнул на свободу Индии, первый премьер-министр Джавахарлал Неру был крайне раздражен. Войска были посланы — и потерпели поражение, Китай забрал тысячи миль прекрасных Гималаев. А когда их разбили, Джавахарлал Неру сказал: «Та земля была бесполезной — даже трава не растет там». Тогда зачем было посылать всех тех людей на резню и смерть? Спасать землю, где ничего не растет, даже трава?

С той поры никакой индийский президент или премьер-министр даже не вспоминает об этом, не говорит: «Как же те тысячи миль прекрасных Гималаев? Когда вы собираетесь возвращать их?».

Пакистан отобрал часть Кашмира. Человек, который командовал индийскими войсками, генерал Чавдхури... Его жена очень интересовалась мною и моими идеями. Она рассказала мне скрытую подоплеку. Генерал Чавдхури был готов и хотел атаковать перед восходом солнца, прежде чем пакистанские войска пробудятся. Его логика была абсолютно верной: «Мы должны не только взять нашу часть, которую забрал Пакистан, нам нужно идти глубже, по направлению к Лахору, который расположен неподалеку. Мы должны взять и Лахор тоже».

Тогда можно было бы одержать верх на переговорах: «Мы можем оставить вам ваш Лахор; оставьте нашу часть нам». Иначе как вы собираетесь вести переговоры? Для чего? Не отдавая ничего, вы просто просите что-то. Уже в течение сорока лет беспрерывно Индия просит: «Часть, которую вы отобрали, должна быть возвращена». Но, вместо того чтобы возвратить, они сделали ее конституционно частью Кашмира. Теперь это не захваченная область, теперь это неотъемлемая часть Кашмира. А индийские лидеры промолчали, никто даже не протестовал.

Генерал Чавдхури все время звонил: «Позвольте мне выступить». Но Джавахарлал Неру и его кабинет не могли решиться; они сказали: «Подождите, пока взойдет солнце». И вы будете удивлены, узнав, что если бы он дождался восхода солнца, весь Кашмир оказался бы в руках Пакистана.

Он не стал ждать — он был настоящим смелым человеком — но они задержали его настолько, что ему пришлось начать атаку перед самым восходом солнца, не дождавшись приказа премьер-министра. Благодаря его смелости Пакистану удалось отобрать только небольшую часть — но самую прекрасную и самую стратегически важную — потому что эта небольшая часть позволяет Пакистану соединиться с Китаем. Эта небольшая часть очень важна — без нее границы Китая и Пакистана были разделены. Пакистан забрал ее, а теперь Китай построил тысячемильную высокогорную трассу, до самого Лахора. Оба — враги Индии, и теперь они соединились.

Чавдхури настаивал: «Позвольте мне действовать! Забудьте о той части, потому что Пакистан сосредоточен на том, чтобы забрать ее. Пускай берет — не тратьте время. Разрешите мне, и я возьму Лахор, их самый важный город», — а он был лишь в пятнадцати милях, операция могла быть проведена за несколько минут. Но кабинет все обсуждал и обсуждал — у нас страна очень умная, когда дело доходит до дискуссий; столетиями обсуждается все, а не делается ничего.

Когда до них дошло, что Чавдхури собрался брать Лахор, они остановили его: «Без наших указаний? Кто ты такой?» — и Чавдхури был наказан, уволен в отставку досрочно. Его жена позвонила мне: «Если бы ему позволили взять Лахор, мы сразу же решили бы проблему. Пакистан не решился бы потерять Лахор, ведь Лахор соединил бы нас с Афганистаном и Советским Союзом».

Концепция Чавдхури была совершенно ясной — они не могли рискнуть, чтобы Индия соединилась с Советским Союзом дорогой, железнодорожными поездами. Они бы сразу пошли на переговоры: «Можете брать часть, которую мы забрали, и отдайте то, что забрали вы».

Эта страна научилась за два тысячелетия пребывать в рабстве. Поэтому, хотя и прошло сорок лет свободы, свободы нет нигде, только в словах конституции; иначе как посмел бы полицейский комиссар препятствовать мне и приказывать покинуть Пуну за тридцать минут на том основании, что я противоречу?

Я просто хочу знать: разве существовал кто-нибудь в целом мире, кто имел хоть какое-то значение и не был противоречивым? Иисус Христос разве был непротиворечивым? Если бы он оставался со своим отцом в его мастерской, я не думаю, что люди распяли бы его. Они же не распяли его отца.

Был ли Будда непротиворечив? Но разве ему приказывало какое-нибудь королевство?.. Индия была разделена на две тысячи королевств в его время, а он свободно передвигался из одного королевства в другое; даже визы не спрашивали, даже паспорта, хотя никто не может быть более противоречащим, чем Гаутама Будда, потому что он был против Вед — основ индуистской религии. Он был против браминов — священнослужителей и законодателей индуизма. Тем не менее, никто не препятствовал ему только из-за того, что он противоречил.

Кажется, мы сделались такими рабами в своих мыслях, что написали конституцию, которая просто копирует все лучшие конституции мира; мы выбрали фрагменты здесь и там. Как подумаю об индийской конституции, так всегда неизменно вспоминаю небольшую историю. У Дарвина был день рождения, и соседские детишки захотели подарить ему что-нибудь, так как он был самым знаменитым человеком и, конечно, самым оппозиционным Человеком своего времени. Он очень дружил с детьми и обычно играл с ними; все они были его друзьями.

Они долго думали, что же подарить ему на день рождения. Поскольку он профессионально изучал животных, птиц, изучал, как жизнь возникла, почему она приняла так много форм, — дети придумали вот что (дети очень умны, пока их не испортят старшие): они собрали нескольких насекомых и разрезали их на части; взяли крылья от одного, ножки от другого, тело от третьего, голову от четвертого — все от разных насекомых, — склеили их и сделали новое насекомое. Им хотелось узнать, сможет ли определить Чарльз Дарвин, величайший эксперт по насекомым, животным и птицам, что это за насекомое.

Они очень волновались, когда вечером принесли ему подарок. Сам Дарвин ума не мог приложить. Он видел всякое, за всю свою жизнь он обошел мир, но эти маленькие соседские детишки... где они нашли такое оригинальное насекомое? Потом он присмотрелся поближе — а он был уже пожилым — и попросил: «Принесите-ка мои очки... я никогда не видел такого насекомого».

А когда он надел очки, дети сказали: «Теперь назови нам это насекомое».

Он воскликнул: «Это называется — надувательство!»* Индийская конституция — это надувательство: кое-что из советской конституции, кое-что из американской, больше всего из английской, а от всякой другой страны все, что им удалось найти хорошего, хорошо звучащего — свобода индивидуальности, никакой дискриминации, свобода выражения, правительство от людей, из людей, для людей. Заимствовано все. Звучит хорошо, когда читаешь, но — неприемлемо.

Из-за того, что я против, я должен покинуть Пуну в течение тридцати минут. Куда мне идти? — ведь я буду неугоден всюду, где бы я ни был! И если быть против — преступление, то для меня нет места нигде в моей родной стране, которая продолжает хвастать на весь мир, что она, и есть самая демократическая.

Вот такой оказалась свобода, за которую вся моя семья боролась, сидела в тюрьмах, мучилась. Поскольку старшие моей семьи пострадали, то в доме оставались только женщины; заработка не было. Мы были детьми, маленькими детьми, и мы страдали, потому что не стало даже денег, чтобы платить за школу. И это свобода, за которую не только моя, но и тысячи других семей пострадали, тысячи людей погибли.

И все они противоречили... Махатма Ганди, Джавахарлал Неру, Мухаммад Али Джиннах, доктор Амбедкар — все были противоречащими людьми. Если у вас есть хоть немного разума, вы обязательно будете противоречить.

Игра слов: hum bug — жужжащий клоп, humbug — надувательство.

И не только в армии ваш разум подавлен и уничтожен, так что вы не в силах сказать нет, даже если заметите что-то не так. Вас выдрессировали говорить да, при всех обстоятельствах.

Я не солдат, а также и не святой, потому что святые тоже очень боятся полемики; вся их репутация... Как раз сегодня я узнал, что одна молодая джайнская монахиня — ей всего двадцать один год, но, должно быть, она очень отважна, — сбежала. И все подумали — это произошло в Индоре, городе, где джайнизм господствует, — все подумали, что кто-то похитил ее. Но это было не так, потому что вскоре пришло ее письмо: «Никто не похищал меня. Теперь я взрослая; мне исполнился двадцать один год. Я имею право выбирать себе жизнь. Я не хочу оставаться джайнской монахиней. Я полюбила молодого человека и хочу жить так, как мне хочется.

И не пытайтесь разыскивать меня; в противном случае я всем расскажу, как бесчеловечно обращались со мной и что происходит за сценой, за ширмой. Все, о чем джайнские монахи и джайнские монахини продолжают рассказывать людям как о дурном, — все это делается за ширмой. Но я не хочу подвергаться мучению.

Если вы попытаетесь найти меня, я расскажу все. И тогда уж не обессудьте. Сначала заставили меня стать монашкой, когда я была совсем молодой и не могла понять, чем вы занимаетесь...».

Джайны очень разгневаны; они хотят, чтобы девушка предстала перед Верховным судом. Видя ее письмо, я чувствую, что она способна разоблачить их; а если нет, я приглашаю ее прийти ко мне. Я появлюсь с ней в Верховном суде и буду разоблачать бесчеловечное отношение, продолжающееся за стенами, — все виды сексуальных извращений. Те же люди учат, что безбрачие божественно — и никто из них не соблюдает безбрачие. Если кто-нибудь соблюдает безбрачие, пусть покажется, пусть пройдет медицинскую комиссию. Без этого... одного его слова не достаточно. Я знаком с ними очень хорошо — одно и то же во всем мире.

В одном христианском монастыре Европы половина монахов воюет с другой половиной, и монастырь поделен теперь надвое, потому что половина монахов утверждает, что все в монастыре — гомосексуалисты. Другая половина пытается спасти свое лицо и заявляет, что это не так. Но если вы заталкиваете столько молодых людей, полных сексуальной энергии, в одно место и не позволяете им никаких контактов с другим полом, то чего ожидать от них? Да, они будут учить безбрачию, но вести себя станут прямо противоположно собственному учению.

Так что настоящее дело не в том, чтобы жечь писания.

Настоящее дело — сжечь себя, того, который несет в себе писания, традицию, прошлое, все виды гнили и суеверий. Мертвые люди, оказывается, очень хитры: они продолжают господствовать над живыми. По какому праву кто-либо может господствовать над детьми будущего?

Меня спрашивают снова и снова: «Как же будущее? Что произойдет с саньясинами и их детьми, когда вы уйдете? Вам надо написать для учеников кодекс, этику; вам надо дать им идеалы».

Но я умру, и я против того, чтобы мертвые управляли живыми. Живые должны найти свою собственную жизнь, свою собственную дисциплину, свою собственную этику. И они будут жить в разные времена, в разные эпохи, в разной атмосфере. Никто не должен смотреть назад, и никто не должен пытаться контролировать даже тех, кто еще не родился.

Живите своей жизнью и радуйтесь ей и празднуйте ее как дар Бога. Танцуйте с деревьями под солнцем, под дождем и ветром. Ни у деревьев, ни у животных нет никаких писаний; у звезд нет ни писаний, ни святых. Кроме человека, никого не преследуют мертвые. Это наваждение я называю одной из величайших ошибок, которые были совершены за тысячелетия. Пришло время прекратить это полностью.

Каждому новому поколению оставлено открытое пространство, чтобы они искали и находили истину, потому что в готовой истине меньше счастья, чем в поисках ее. Не достижение храма, а паломничество — вот настоящее дело.

Ибо как может тиран управлять свободными и гордыми?..

Помогите своим детям быть гордыми, не покорными, не рабами. Помогите им быть свободными. Учите их, что не бывает ценности выше, чем свобода жить и свобода выражаться. Научите их готовности: если возникнет нужда, то лучше умереть, чем согласиться на любой вид рабства.

Но это не делается. А пока это не делается, вам не спасти мир от Адольфов Гитлеров, Иосифов Сталинов, Мао Цзедунов, Рональдов Рейганов, — вам не спасти человечество от тиранов, диктаторов. Фактически, вы подспудно желаете их. Подспудно вы хотите, чтобы кто-то диктовал условия и образ вашей жизни. Вы так напуганы своими ошибками... ведь если вы свободны, естественно, вы будете совершать много ошибок. Но помните, таков путь жизни.

Много раз вы упадете. Это не повредит. Поднимайтесь снова и учитесь не падать. Будьте более бдительны. Вы будете совершать ошибки, но не совершайте одних и тех же ошибок снова. Так и приходит мудрость. Так становятся индивидуальностью, гордым человеком, который, словно кедр, стремящийся ввысь, достигает звезд.

Не будьте пигмеями. Старайтесь достичь предельной высоты, на которую вы способны.

Если это забота, от которой вы хотели бы избавиться, то эта забота скорее была избрана вами, чем навязана вам.

Что у вас за тревоги? Какие проблемы терзают вас? Вы выбрали их; они не были навязаны вам. Кто приказывал вам завидовать кому-то более разумному, кому-то более сильному, кому-то богатому? Почему вы выбрали зависть? Ваша зависть будет истощать вашу энергию понапрасну. Чем завидовать, лучше узнайте, что вы можете сделать со своей энергией, что вы можете создать.

И я говорю вам, что нет ни единого человека, пришедшего в мир без определенной способности, которая сделает его гордым; человека без внутреннего содержания, способного дать рождение новому и прекрасному, сделать сущее богаче. Нет ни единого человека, который приходит в мир пустым.

Вы видели новорожденных детей? Их руки сжаты. Сжатые руки, кулаки — это тайна: неизвестно, что спрятано внутри. А видели вы мертвого человека? Когда кто-то умирает... вы видели мертвого человека со сжатыми кулаками? Это невозможно. У мертвого человека рука раскрыта, пуста, исчерпана. Это лишь метафоры. Я говорю, что ребенок рожден полным возможностей — у него нет нужды завидовать кому-либо.

Я никогда не испытывал зависти к другим, как бы велики они ни были — Лао-цзы или Моисей, Кришна или Будда — я не испытывал к ним зависти. Я просто был безмерно счастлив, что хоть несколько человек реализовали свой потенциал.

Это придавало мне силы: «Ты тоже человек, относящийся к той же самой расе. Если Будда мог подняться на такую высоту, то и ты где-то сможешь подняться на такую же высоту. Скорее всего, ты поднимешься выше, ведь двадцать пять столетий не прошли впустую. Ты богаче, чем любой Будда, ведь двадцать пять столетий учебы, опыта, двадцать пять столетий с тысячами достижений тех же высот — Кабир, Нанак, Иисус, Рабиндранат — почему ты не сможешь?» Кроме вас самих, никто не препятствует вам.

И если это страх, который вы хотели бы изгнать, то сидит этот страх в вашем сердце, а не в руке устрашающего.

Что можно отнять у вас? Самое большее — вашу жизнь, которая в любом случае исчезнет однажды. И если кого-то можно сделать счастливым, зачем упускать шанс? Позвольте ему быть счастливым! И нечего бояться.

Я обошел весь мир сам, без какого-либо оружия, и я боролся с людьми, у которых есть ядерное оружие. И странно, боялись они; я не боялся. Порой я даже удивлялся: либо они безумны, либо я безумен. У них было все, чтобы уничтожить меня.

Я не верю в уничтожение, чего бы то ни было, даже муравья. Всю мою философию можно назвать благоговением перед жизнью.

Почему они боятся? Местонахождение страха — в их собственном сердце. Уже один год, больше чем год прошел с тех пор, как они уничтожили мою коммуну в Америке. Но они уничтожили ее только после того, как арестовали меня и заставили покинуть Америку, ведь они прекрасно знали, что если я там... В течение двух лет они намеревались прийти, но... Мы посылали им приглашения — президенту Америки, генеральному прокурору Америки, губернатору Орегона: «Приглашаем вас; приходите и смотрите. Не выносите решения по слухам».

Никто из них не отважился даже навестить коммуну. А коммуна находилась в пустыне — ближайший американский город был в двадцати милях; нас, в сущности, не было в Америке. Мы ничего не делали им, и все же на границе коммуны они собрали тысячи вооруженных гвардейцев. Странный народ.

Генеральный прокурор, мистер Миз, сейчас обеспокоен — каждый, кто совершил преступление против невинных людей коммуны, обязательно беспокоится. Каждая причина создает свой результат. Этот человек, генеральный прокурор Америки, был причиной. И на пресс-конференции представитель его ведомства признал: «Нашей первой задачей было уничтожить коммуну». Но почему? Почему это должно быть вашей задачей — уничтожить коммуну?

Спросили: «Почему вы не отправили Бхагвана в тюрьму?» — Он сказал: «Во-первых, мы не хотели превращать его в мученика».

Желание, конечно, было; но был также и страх, что если они посадят меня в тюрьму, то все их посольства по всему миру могут поджечь; для каждого американца стало бы проблемой проживание вне Америки.

Делая из меня мученика, они помогли бы моей работе, потому что мои люди укрепились бы и собрались с силами. А те, кто всегда симпатизировал и любил, повыходили бы из своих темных нор, чтобы поддержать меня.

И в-третьих, он сказал: «Бхагван не совершал никакого преступления. Мы не располагаем никакими уликами, никакими доказательствами». Тот же самый человек выступал против меня в суде и заставил судью оштрафовать меня на четыреста тысяч долларов, это около шестидесяти лакхов рупий. Он, видимо, думал, что если у меня нет даже карманов, то откуда же мне взять четыреста тысяч долларов? Он был шокирован, кода мои люди, присутствовавшие в зале суда, собрали деньги за десять минут.

Тюремщик говорил мне: «Ваши люди поразили всех нас. Даже богатейший человек страны оказался бы в затруднении, ведь все его деньги вложены.

Четыреста тысяч долларов ваши люди собрали и швырнули их на стол перед судьей».

Теперь это становится странным: он признает, что я не совершал никакого преступления. Тогда за что же меня наказывали? Просто за то, что я критиковал христианство? — Рональд Рейган фанатичный христианин. Я бросил вызов ему, я бросил вызов Папе.

Все они могут собраться; меня одного довольно для открытия публичных дебатов по основам христианства, которые столь идиотичны, что никто не сможет разумно, логично обосновать их.

Как вы можете поддерживать идею, что Иисус рожден от матери-девственницы? Предъявите еще одного ребенка от матери-девственницы. Вы выступаете против всей медицины... Что Иисус единорожденный сын Божий. Что произошло с Богом? Он стал заниматься контролем рождаемости? Или может, Он сделался импотентом? А может, прав Фридрих Ницше, что Он умер? Что же случилось — почему должен быть только один ребенок? Даже нищие в Индии делают дюжины детей.

И в христианской троице нет женщины: Бог Отец, Бог Сын — Иисус Христос — и какой-то странный парень Святой Дух. Чем эти трое приятелей занимаются без женщины? Это очень уместные вопросы сегодня. Конечно, это группа «голубых».

Им придется доказывать... У них вся власть. Теперь вот уже год как премьер-министр Италии постоянно говорит моим людям: «Мы выдадим визу на следующей неделе». Вот уже целый год! А как раз на днях один саньясин прибыл из Италии и рассказал: «Теперь он говорит, что необходимо новое заявление. Мы сожалеем, но время... целый год прошел». Но по чьей вине? И не то чтобы мы не напоминали ему. Наши саньясины просиживают там целыми днями вот уже год!

Но Папа — вот проблема! — настоял, чтобы меня не допускали в Италию. И эти могущественные люди, премьер-министры и президенты... я не обладаю властью, но они втайне опасаются: у меня ведь есть полное право, я прошу только трехнедельную туристическую визу. Премьер-министр боится: страна католическая, выборы близятся, и если не послушать Папу, то голоса католиков ему не достанутся. Что это за власть, которая зависит от кого-то? Из-за того, что они могут не отдать вам свои голоса, вы — нищий и в постоянном страхе.

Сейчас в Италии это превратилось в большую проблему, поскольку сто пятьдесят знаменитостей — нобелевские лауреаты, ученые, художники, поэты, актеры и актрисы с мировой известностью — подписали петицию в мою защиту, заявив, что это грубое нарушение свободы выражения и свободы передвижения. Теперь премьер-министр в гораздо большем затруднении, так как эти сто пятьдесят человек — мировые знаменитости, они тоже имеют вес. Если все они пойдут против него на выборах, то даже Папа будет не в состоянии спасти его.

Вот почему он говорит: «Новое заявление, еще немного времени...» В действительности он хочет, чтобы время миновало, чтобы эти выборы миновали: тогда пять лет он не будет бояться. Но он ошибается.

Когда бы я ни прибыл в Италию, я брошу вызов Папе. И я не требую, чтобы он прибыл сюда или к моим людям — у меня много саньясинов в Италии, — я хочу открытой дискуссии с ним в Ватикане перед всеми католиками. Так что ему не из-за чего тревожиться: все его люди будут там, а я приду один.

Я знаю, у истины своя собственная власть. Этот Папа-поляк, конечно, знает, что у него нет ответов для меня, и лучше избежать поединка, так как мое предложение выглядит просто: если я потерплю поражение, я стану католиком; но если поражение потерпит он — я становлюсь Папой! Простое предложение. И тогда Ватикан становится моим царством.

И даже если я получу визу, могу предсказать: на те три недели он убежит из Италии. Я просто закрою двери, чтобы он не мог убежать.

Истинно, все в вашем естестве движется в неизменном полуобъятии, желанное и ужасающее, отталкивающее и заветное, то, что вы преследуете, и то, от чего бежали бы.

Ваша жизнь — это ад, по простой причине: в вас нет ничего целого; все разделено. Ваша жизнь состоит из противоречий. Вы желаете чего-то и в то же самое время боитесь желать этого. Вы чувствуете, как что-то очень притягательно, но вы также и боитесь, и половина вас говорит: это отвратительно. То, что вы преследуете, и то, от чего бежали бы... Вы делаете обе вещи сразу.

Понаблюдайте за собой. Когда вы осуждаете, загляните внутрь себя; там должно быть некое одобрение. А когда вы любите — прямо за этим, как тень, следует ненависть.

Поэтому не случайно, что пары все время сражаются и любят. Фактически каждое сражение оканчивается любовью. Со временем это становится настолько обусловленным, что если они не сражаются, то не могут и любить — совсем как малые дети. Они продолжают таскать своего плюшевого медвежонка — грязного, замызганного, с виду как итальянский Папа. Они хотят избавиться от него, но они так привыкли к нему, что не могут спать без него. Только когда они обнимают своего медвежонка, они могут уснуть.

Муж может воевать с женой, но пока не произойдут какие-то переговоры, он не почувствует мира и покоя. Он принесет мороженое, цветы, новое сари. Он почувствует облегчение, лишь когда жена даст знак, что пора бросать сражение: «Поздно, нам пора спать». Они оба становятся плюшевыми медвежатами друг для друга.

В одном дворе все воевали, каждая пара сражалась... Вы замечали, что, когда женщина швыряет что-нибудь в вас — блюдце, чашку, — она никогда не попадает. Она не хочет задеть вас, а если и ранит, то тут же бросится искать мазь и... Но зачем вредить бедняге? Мужья и жены нашли очень хороший способ сражаться — подушками. Они не повредят друг другу; они швыряют подушки друг в друга и кричат друг на друга.

Все соседи недоумевали: почему этот Сардарджи, проживающий в одной из квартир... почему из его квартиры никто никогда не слыхал визга и воплей, наоборот — каждый вечер они слышали только смех. Они не могли поверить: это действительно муж и жена, или он похитил чью-то жену? Почему они все время смеются? Над чем?

Однажды все соседи обступили Сардарджи, когда он выходил из такси — он был водителем такси, — и спросили: «Мы больше не в силах противиться искушению: в чем секрет? Когда мы приходим домой, начинается сражение и продолжается до поздней ночи, а вы — исключение: только смех! Расскажите нам ваш секрет, мы тоже хотим смеяться».

Сардарджи сказал: «Было бы лучше вам не спрашивать, но если уж вы так любопытны, я расскажу вам правду. Секрет в том, что когда она швыряет что-то в меня и промахивается, смеюсь я, а если попадает в меня, смеется она. Таково соглашение. Поэтому вы все время и слышите смех; но мы в одной и той же лодке, разницы нет никакой».

Человек разделен внутри себя. Вы никогда ничего не делаете от всего сердца — все в полуобъятии. Такое состояние не может создать мир, тишину, радость.

Все это движется внутри вас, как свет и тень, парами...

Здесь свет; сразу снаружи поджидает темнота.

Когда тень бледнеет и исчезает, угасающий свет становится тенью другого света...

Внутри вас находятся пласты и пласты. Вы снимаете кожуру одного слоя — еще один свежий слой открывается.

Так и ваша свобода, теряя оковы, сама становится оковами большей свободы.

Это безмерно важные изречения. Путешествие вечно; никогда не думайте, что паломничество где-то заканчивается. Вы избавляетесь от одной вещи, и вдруг видите — поджидает еще одна. Опять вы связаны; как только вы избавляетесь от этого, вы обнаруживаете что-то еще более неуловимое, чего вы никогда не видели прежде.

Это правильные изречения, но Халиль Джебран не знает ничего за пределами ума. Он уходит в ум глубже всех — глубже любого Зигмунда Фрейда, Юнга, Адлера или Ассаджиоли, — но он никогда не выходит за пределы ума. А у нас на Востоке подход совершенно иной. Мы знаем, что ум вроде луковицы: слой на слое. Зачем тратить время? — просто идите за его пределы. Пятнадцать лет беспрерывного психоанализа, — а человек, каким был, таким и остается; ничего не изменяется.

Но лишь небольшое усилие в медитации... а медитация — это просто шаг за пределы ума. Оставьте ум позади; нет нужды продолжать снимать его слои.

Вы не есть ум, так же как вы не есть тело.

Вы часть бессмертной жизни.

Ваше тело, ваш ум полностью сосредоточены вокруг ложного Я. Как только вы выходите за пределы Я, то внезапно обнаруживаете небо, которое не имеет пределов. Некоторые звали его Богом, некоторые звали его Брахмой, но лучшее слово использовано Махавирой и Гаутамой Буддой: они назвали его мокша. Мокша означает «тотальная свобода» — свобода от всего того, что связывает вас, свобода от всего ложного, свобода от всего, что должно умереть. И как только вы освобождаетесь от всего ложного и смертного, двери бессмертия уже открыты для вас.

Веды провозгласили вас амритасъя путрах: сыновья и дочери бессмертия. И, за исключением медитации, никогда не было никакого пути, и никогда не будет никакого пути.

Те, кто упускает медитацию, полностью упускают танец жизни. Я надеюсь, что никто из вас не упустит этот танец, эту песню, эту музыку вечности.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

3. КАЖДЫЙ МИГ.

21 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Заговорила жрица и просила: «Скажи нам о Разуме и Страсти». И сказал он в ответ:

«Часто ваша душа — поле битвы, где разум и рассудок ведут войну против страстей и влечений.

Если бы я мог стать миротворцем в душе вашей, если бы мне удалось превратить разлад и соперничество ваших частиц в согласие и гармонию!

Но как мне достичь этого, если вы сами не станете миротворцами, возлюбившими все частицы свои?

Ваши разум и страсть — руль и паруса вашей плывущей по морю души.

Если ваши паруса порваны или сломан руль, вы можете лишь носиться по волнам и плыть по течению либо недвижно стоять в открытом море.

Ибо разум, властвующий один, — сила ограничивающая; а страсть без контроля — пламя, сжигающее само себя.

Потому пусть ваша душа вознесет ваш разум на вершину страсти, чтобы он мог петь; и пусть она направит вашу страсть разумно, чтобы страсть жила, каждый день воскресая, и, подобно фениксу, возрождалась из пепла.

Хотел бы я, чтобы вы считали ваш рассудок и ваши влечения двумя дорогими гостями в своем доме. Ведь не будете вы оказывать одному гостю больше почестей, чем другому; ибо тот, кто более внимателен к одному, теряет любовь и доверие обоих.

Когда вы сидите среди холмов, в прохладной тени серебристых тополей, разделяя мир и спокойствие с дальними полями и лугами, — пусть тогда ваше сердце промолвит в тишине: «Бог покоится в разуме».

Когда разразится буря, и могучий ветер начнет сотрясать деревья в лесу, а гром и молния возгласят величие неба, — пусть тогда ваше сердце воскликнет в трепете: «Бог движется в страсти».

И раз вы дыхание в Божьем мире и лист в Божьем лесу, то и вы покойтесь в разуме и двигайтесь в страсти.

Человечество страдало из-за жизни в разделении больше, чем по любой другой причине.

Человек — единое органичное целое.

Это должно быть вашим фундаментальным пониманием: нет способа отсечь любую из своих частей и все же оставаться счастливым. Да, все те части следует привести в гармоничное целое, совсем как оркестр... столько людей играют на различных инструментах, и если они не знают, как все эти разные инструменты должны слиться и стать одним, одной музыкой, тогда музыке не бывать совсем — только шум, который станет не утешением вашей душе, а беспокойством.

Вся человеческая история — это история разделений. Отбрасывая это, отбрасывая то и цепляясь за одну часть своего существа... вы будете оставаться в несчастье, потому что блаженство рождается, когда все ваши части танцуют вместе в глубокой гармонии, без всякого конфликта.

Зачем человек создал это шизофреническое состояние ума? Не без причины. Те, кто хочет господствовать над вами, те, кто хочет эксплуатировать вас, те, кто хочет, чтобы вы остались в рабстве навсегда, — это их затея. Цельного человека невозможно угнетать, невозможно эксплуатировать и невозможно низвести до раба. Но есть люди, чья единственная амбиция — власть. Власть, по-видимому являющаяся единственным смыслом их жизни.

Фридрих Ницше умер в доме умалишенных. Досадный факт: в то время как врачи объявляли его сумасшедшим, священники объявляли его сумасшедшим, его собственные друзья и семья объявляли его сумасшедшим, — он писал свою величайшую книгу, в доме умалишенных. Называется книга «Воля к власти».

Глядя на книгу и зная о ее величии, каждый понимает, что все те люди, которые отправили его в дом умалишенных, просто старались избавиться от человека, каждое слово которого было стрелой. Они не в состоянии были вынести масштаб его личности. Они хотели, чтобы о нем совершенно забыли, чтобы о нем никто не знал. Конечно, он не был сумасшедшим; иначе величайшая книга его жизни не была бы написана в доме умалишенных. Сам он так и не увидел свою книгу — ее опубликовали после его смерти.

Я просмотрел все его работы. Мне кажется, в «Воле к власти» он собрал все то, что было разбросано во многих написанных им книгах. Каждое утверждение настолько содержательно... безумец не может так писать. Она так логична, так глубока, что если вы сможете прочесть ее без предубеждения, вы будете изумлены: одна из лучших книг в мире была написана сумасшедшим, в доме умалишенных!

Его единственная вина была в том, что он не покорился обществу и его устаревшим порядкам, гнилым правилам. Его преступление состояло просто в том, что он был индивидуальностью по своему собственному праву, — а рабы не могут терпеть человека, который знает свободу и живет свободным.

Его поступки и его слова — от свободы, но рабы раздражены, раздосадованы, потому что не могут даже понять, о чем он говорит. Он кричит с вершины горы людям, которые ползают в темных долинах своего так называемого комфорта. Их большинство, но этот человек беспокоит их во всем, за что они цеплялись как за мудрость. Он доказывает, что все это сущая глупость.

Халиль Джебран был под огромным впечатлением от Фридриха Ницше. В своей работе «Воля к власти» тот раскрыл сердце человечества — почему там нет музыки, а только страдание?

Причина в том, что священники всех религий и политики всех разновидностей идеологий стремятся к власти и не желают, чтобы человечество слушало человека, который говорит о единстве, внутренней гармонии, о неразделенном существе, едином и целом.

Да, должны быть перемены, потому что все в вашем существе общество расставило таким образом, что там царит беспорядок: слуга стал господином, с господином обращаются как со слугой.

Сердце не может кричать, оно лишь шепчет; громко кричащий ум совершенно не дает возможности сердцу передать вам свое послание.

Эти очень важные изречения Халиль Джебран вкладывает в уста вымышленного поэта-мистика и философа Альмустафы. Меня всегда удивляло, почему он не захотел говорить прямо; сейчас это мне совершенно ясно: он не хотел испытать ту же судьбу, которую испытал Фридрих Ницше, — ведь никто не принимает всерьез поэзию. Фридрих Ницше пишет прозу, хотя его проза так прекрасна, что можно назвать ее поэзией. Но он разговаривает с человечеством непосредственно.

Альмустафа создан вымыслом, и Халиля Джебрана никогда не объявляли сумасшедшим, никогда не принуждали жить в доме умалишенных просто потому, что он всего лишь писал беллетристику; самое большее — составитель поэм. Он обезопасил себя, прячась за Альмустафой. Поэтому я хочу, чтобы вы помнили: все, что говорит Альмустафа, — это слова Халиля Джебрана.

Вновь заговорила жрица и просила:

«Скажи нам о Разуме и Страсти...» — об уме и сердце, о логике и любви... Веками человек считал их противоположными друг другу. Практические интересы подсказывали ему, что прислушиваясь к обоим, он неминуемо сойдет с ума: они противоречивы; необходимо выбирать. Те, кто выбирает разум, имеют все возможности быть могущественными в мире, но пустыми внутри. Те редкие души, которые выбирают страсть, любовь, сердце, — воспламеняются изнутри красотой, блаженством, благоуханием, но в окружающем мире они не властны.

Жрица задает один из фундаментальных вопросов:

Скажи нам о Разуме и Страсти...

Как вы подходите к этим двум вещам? Обе существуют в человеке и кажутся — по крайней мере поверхностно — противоречивыми. Выбор должен быть сделан; в противном случае человек будет ехать на двух конях, и окончательным результатом может быть только бедствие.

Она не знала, что проницательность Халиля Джебрана гораздо глубже, чем у жрецов и жриц, политиков и людей, у которых есть власть благодаря деньгам или престижу.

И сказал он в ответ:

«Часто ваша душа — поле битвы...» потому что вы никогда не двигались к корням своего существа.

Разум говорит одно, сердце стремится к чему-то другому, и что бы вы ни выбрали, вы будете страдать, вы будете несчастны, поскольку половина вашего существа остается измученной, голодающей. Мало-помалу дистанция между разумом и сердцем станет такой огромной... как если бы вас перерезали электропилой на две части.

Эти раздвоенные люди ведут внутри себя сражение, они становятся полем битвы. Это стратегия, и очень хитрая стратегия: если человека поставить в ситуацию, в которой он сражается сам с собой, у него не будет ни энергии, ни времени, чтобы восстать против рабства, против гнета, против эксплуатации; его внутренняя борьба так ослабит его, что каждый сможет господствовать над ним. Это искусный способ психологической кастрации.

Из человека сделали импотента, и цель этого совершенно ясна. Если вы собранны и едины, то у вас есть целостность, индивидуальность и энергия, чтобы бороться против всего, что посягает на вашу свободу; и если все человечество обретет такую целостность, диктаторы исчезнут. Политикам нет места в справедливом человеческом обществе. В культурном обществе, что за нужда в законах, судах? Судьи, полицейские комиссары потеряют всю свою власть. Поэтому, чтобы не утратить власть, они держат вас в разделении.

Ницше говорил прямо и пострадал из-за этого. Ницше — одна из величайших жертв, понесенных человечеством из-за жадных к власти людей. Но эти люди не беспокоились насчет Халиля Джебрана: его будут читать как поэта: прекрасное развлечение, и ничего более.

Часто ваша душа — поле битвы, где разум и рассудок ведут войну против страстей и влечений. Если бы я мог стать миротворцем в душе вашей, если бы мне удалось превратить разлад и соперничество ваших частиц в согласие и гармонию! Но как мне достичь этого, если вы сами не станете миротворцами, возлюбившими все частицы свои?

Все, что дается вам существованием, не бывает без скрытой цели. У вас есть разум. У разума есть глаза, способность думать, находить нужную часть. У вас есть сердце со всеми его страстями. Но сердце знает, как петь, как танцевать, как любить. Как сердце не может создать науку и технологию, так же и разум не может создать любовь, мир, тишину — все те качества, которые позволяют превзойти обычное человечество.

Сердце может дать вам крылья для выхода за пределы и полета одинокого к одинокому. Сердце — это дверь, за которой можно обнаружить Бога.

Разум на это совершенно не способен. Он может делать деньги, он может создавать тысячи других субъективных вещей, но он не обладает способностью войти в свой внутренний мир.

Тут не должно быть никакого конфликта. Разум действует в объективном мире, а сердце действует в субъективном мире. И если вы бдительны, медитативны, вы можете легко поддерживать равновесие между ними.

Я назвал ваше сердце Зорбой, а полет вашего разума — который есть не что иное, как утонченная энергия мысли — Гаутамой Буддой. До сих пор Зорба и Будда боролись. Оба в проигрыше, потому что Будда не дает тотальной свободы Зорбе; но и Зорба не дает Будде никакой собственной жизни.

Так вот, были Зорбы в мире... все их улыбки, вся их радость — без какой-либо глубины; даже не глубже кожи. И были Будды, радость которых глубока, бездонна — но с постоянным беспокойством от Зорбы, потому что Зорба не хочет умирать от истощения. И не так уж трудно свести их ближе, создать между ними дружбу и, в конце концов, глубокое единство.

Есть одна древняя притча. Было двое нищих, один был искалечен и не мог ходить, а другой был слепым, но мог идти... Конечно, они конкурировали. Нищенствование — это бизнес, там тоже идет беспрерывная конкуренция — вы даже не замечаете, как нищий овладевает вами. Когда я узнал об этом, я очень удивился. Поскольку я путешествовал постоянно, я приходил на железнодорожную станцию так часто, что один старый нищий привык — просто начал считать само собой разумеющимся, что когда я возвращался из поездки или уезжал, он всегда по праву получал свою одну рупию.

Сначала он неизменно благодарил. Когда я в первый раз дал ему рупию, он не мог поверить глазам — индийцы не дают рупий нищим. Но постепенно эта милостыня стала сама собой разумеющейся. Теперь и речи уже не было о благодарности, это стало рутиной. И я мог видеть по его глазам, что если я не дам ему рупию, он рассердится — я лишаю его одной рупии.

Я никогда не лишал его, но однажды я был удивлен: старик исчез, а молодой человек, сидевший на его месте, заявил: «Не забывай про одну рупию».

Я спросил: «Как ты узнал об одной рупии?».

Он сказал: «Ты не знаешь... Я женился на дочери старика нищего».

Я все же не мог понять: «Пусть ты женился, но где старик?».

Тот ответил: «Он отдал мне всю округу железнодорожной станции как приданое и дал мне все имена, и твое имя — первое имя. Ты давал ему одну рупию каждый раз, приходил ты на станцию или уходил».

Я сказал: «Это открытие, что у нищих есть свои территории».

Они владеют ими, и могут отдавать как приданое своим зятьям!

Я сказал: «Вот это да! Где же старик?».

Тот ответил: «Он нашел другое место, возле госпиталя, так как нищий, который обычно сидел там, умер. Он выглядит старым, но он очень крепкий человек. Никто не захочет драться с ним».

Нищие тоже в бесконечных конфликтах за обладание клиентами, покупателями...

Так вот, те двое нищих были рождены врагами, но однажды... Жили они за городом в лесу. Среди ночи лес загорелся, и не было никого, кто мог бы спасти их. Калека знал, что огонь подходит все ближе и ближе, и все деревья загорелись, но он не мог ходить. А слепой чувствовал возрастающий сильный жар. Так и случилось, что впервые они заговорили по-дружески: «Что происходит? — у тебя есть глаза, ты же можешь видеть». И они пришли к компромиссу, забыв все свои прошлые стычки.

Слепой сказал калеке: «Садись ко мне на плечи, и мы станем как один человек. У меня хватит силы нести тебя, а у тебя есть глаза, ты видишь, куда идти, где найти дорогу из этого все нарастающего огня». И они оба спаслись.

Весь город проснулся и беспокоился о нищих, но ни у кого не хватило отваги пойти в лес разыскивать их. Все знали, что один не мог ходить, все знали, что другой не мог видеть, но никто не учел возможности для них - стать одним. А когда все увидели их, выходящими из лесу живыми, никто не мог поверить своим глазам. Что за чудо произошло!

Это старая, очень старая притча. В Индии есть одна из самых древних книг притч Панча Тантра; из Панча Тантры и взята эта история. И это история ваша, про вас. Дом в огне, смерть все ближе, но вы все еще не цельная индивидуальность; у вас внутри — поле битвы.

Разум может видеть, но от одного зрения помощь невелика. Сердце может чувствовать, но только чувствовать — не много толку. А возможно ли такое: зрение и чувство больше не конкуренты, а соединяются в совместном предприятии — поиске смысла жизни?

Это и есть то, что говорит Халиль Джебран: «Я знаю средство, но... если вы сами не станете миротворцами, возлюбившими все частицы свои... то такое чудо невозможно».

Поэтому я и провозгласил нового человека как Зорбу-Будду, который есть встреча Востока и Запада, который есть встреча науки и религии, который есть встреча логики и любви, который есть встреча внешнего и внутреннего. Только в этих встречах внешнего и внутреннего — только в этих встречах — вы обретете мир; иначе вы останетесь полем битвы. Если вы несчастны — помните, что несчастье возникает от внутреннего сражения, которое продолжается днем и ночью.

Бывали великие Зорбы в мире. «Ешь, пей и веселись, — вот их простая философия. — Нет жизни по ту сторону смерти. Бог — не что иное, как выдумка хитрых священников. Не трать свое время на ненужные вещи; жизнь коротка».

У нас в Индии есть целая философия — система Чарваки. Пожалуй, Чарвака — самый красноречивый Зорба; послушайте его, он очень убедителен: «Нет ни доказательства, ни очевидца какого бы то ни было Бога или жизни после смерти. Нет ни доказательства, ни опыта того, что существует бессмертная душа. Не попадайтесь на эти слова, которые были придуманы просто, чтобы создать конфликт внутри вас и сделать из вас христиан, индуистов, джайнов, буддистов, мусульман».

Индия знала также и великих Будд. Они говорят: мир иллюзорен; все подлинное внутри, а все неподлинное снаружи. Не тратьте своего времени на желания и амбиции; они — та же самая материя, из которой сотканы сны. Воспользуйтесь тем небольшим временем, которое есть в вашем распоряжении, для движения как можно глубже внутрь, чтобы обрести храм Бога — вашу божественность.

Если вы слушаете Будд, они кажутся убедительными. Если вы слушаете Зорб, они кажутся убедительными, — и вы уже в беде, потому что у вас внутри они оба.

Я хочу, чтоб вы были миротворцем, не полем битвы.

Пусть будет глубокая дружба между вашим разумом и вашей страстью, чтобы вы могли наслаждаться тем, что доступно снаружи... а доступно многое. Оно не иллюзорно, поступки Будд удостоверяют это. Им нужна пища — она не растет внутри. Им нужна вода — они должны искать и найти ее вовне. И все же они продолжают заявлять: «Все то, что вовне, иллюзорно».

А Зорбы, хотя они и говорят, что живут только внешним, просто неразумны — ведь внешнее может существовать, только если есть внутреннее. Они нераздельны. Видели вы что-нибудь, у чего есть только наружное и нет внутреннего? Видели вы монету только с одной стороной? Какой бы тонкой вы ни сделали ее, обе стороны будут оставаться вместе.

Первый шаг к пониманию: важнейшая установка — расслабиться и быть в любви со своим телом, со своим сердцем. Не создавайте никакого конфликта, сведите их ближе, — ведь столетия сделали их такими несоединимыми. Но когда они сблизятся и станут одним, вы будете не просто Зорбой и не просто Буддой, вы будете Зорбой-Буддой. Вы будете тотальным человеком. И в вашей тотальности будет красота, блаженство, истина.

Ваши разум и страсть — руль и паруса вашей плывущей по морю души.

Когда вы осознаете их единство, и они больше не в конфликте, внезапно вы почувствуете, как новое пространство возникает в вас: вы видите свою душу. Теперь нет конфликта в вашем теле, в вашем разуме, в вашем сердце; у вас есть время, спокойствие и пространство, чтобы увидеть нечто запредельное — душу.

Вы, по существу, треугольник: разум, сердце и душа. Но совсем немногие люди достигли души, потому что поле битвы не исчезает. У вас совершенно нет времени для исследования: Зорба продолжает тянуть вас наружу, а Будда продолжает тянуть вас внутрь. Это чуждая вам борьба, ее навязали все те, кто хочет, чтобы вы были слабыми, кто хочет, чтобы вы были бездушными — просто машинами, роботами.

Он говорит: Ваши разум и страсть — руль и паруса вашей плывущей по морю души.

Если ваши паруса порваны или сломан руль, вы можете лишь носиться по волнам и плыть по течению... — и это то, чем занимается почти все человечество — носится по волнам и плывет по течению... либо недвижно стоять в открытом море — некая разновидность смерти перед смертью.

Ибо разум, властвующий один, — сила ограничивающая.

Разум имеет свои пределы. Он не может принять то, что беспредельно.

А страсть без контроля — пламя, сжигающее само себя.

Ваша страсть — это ваш огонь, огонь вашей жизни. Но беспризорный, непослушный, невежественный, огонь уничтожает сам себя. И тот же самый огонь мог бы быть использован разумом для разрушения границ, для сожжения тюремных ограничений — и все небо стало бы вашим.

Потому пусть ваша душа вознесет ваш разум на вершину страсти.

Страсть не знает границ. Ваша энергия — это неиссякаемый источник, потому что ваша энергия — это энергия целой вселенной.

Пусть ваша душа вознесет ваш разум на вершину страсти, чтобы он мог петь.

Благословен человек, чей разум начинает петь и танцевать, — ведь разум знает лишь любопытство, сомнение, вопросы; ему не известно ничего о пении, танце, праздновании — о том, что относится к вашему сердцу. Но если ваша душа, ваше осознание сведут их вместе, они станут партнерами по танцу, партнерами по песне, настолько глубоко созвучными, что вся их двойственность исчезнет.

По-моему, это исчезновение двойственности и есть начало новой жизни, в которой нет места конфликту, нет места полю битвы. Ваша жизнь начинает превращаться в сад Эдема. Всех ваших энергий достаточно для создания рая внутри вас.

Вам говорили, что если вы последуете неким условиям как христианин, индуист или мусульманин, вы войдете в рай. Но я говорю вам: никогда вам не войти в рай. Это рай входит в вас, в тот миг, когда поле битвы исчезает, и ваше сердце и разум танцуют в созвучии. Рай ждет того мгновения, когда он сможет войти. В этой радости, тишине и спокойствии рай обязательно придет к вам.

Вся идея вашего стремления к раю бессмысленна. Не бывает рая вне вас, и не бывает ада вне вас. Вы живете в аду — когда вы в конфликте, сражаетесь с собой. И в вас есть небеса — когда там абсолютная тишина, а в вашем существе возникает песня тотальности, органичного единства.

И пусть она направит вашу страсть разумно, чтобы ваша страсть жила, каждый день воскресая...

То, что Халиль Джебран говорит... никогда не забывайте — это не только слова, это зерна, которые могут преобразить вас в прекрасный сад, где птицы будут петь, цветы будут распускаться, и рай ожидает момента постучаться к вам в двери: «Я пришел — ты готов?».

Он говорит о том, что первым делом разум должен быть вознесен вами, вашим осознанием на высоту страсти, «чтобы он мог петь». И вторая часть, более значительная:

И пусть она направит вашу страсть разумно... — так, чтобы вы не заблудились, нащупывая дорогу вслепую. На вершинах без глаз очень опасно, лучше оставаться в долине со всеми другими слепыми людьми. Хотя при падении вы и не умрете — возможны ссадины или переломы, но не смерть.

Пусть разум направит вашу страсть, пусть он станет глазами вашего сердца, и тогда вы узнаете, почему христиане говорят, что после распятия было воскресение. Его, может, и не было — возможно, это не исторический факт, — но в нем бездна психологической и духовной глубины.

Каждое мгновение ваша страсть умирает, потому что страсть не знает ничего в прошлом и ничего в будущем — это накопления разума. Страсть знает только миг настоящего; каждый миг она умирает, и, если направлена глазами разума, каждый миг будет воскресать. Она будет умирать, и она будет воскресать — свежее, моложе, лучше, вновь очищенной.

...и подобно фениксу возрождалась из пепла.

Мифологическая птица феникс — это, на самом деле, способ рассказать вам, что вы должны научиться умирать каждый миг и рождаться снова каждый миг. Ваша жизнь должна быть беспрерывной смертью и беспрерывным воскресением, и вы останетесь свежими до самого последнего дыхания; в противном случае пыль будет накапливаться, и вы умрете, лет на тридцать-сорок раньше, чем люди скажут: «Этот парень мертв».

Хиппи обычно говорили: никогда не доверяй никому, кто прошел тридцатилетний рубеж; потому что в возрасте тридцати или около того личность умирает, а потом живет сорок или пятьдесят лет посмертной жизнью, поскольку воскресение не сбывается.

Но хиппи были только реакцией, вот почему вы не найдете ни одного старого хиппи. Они все умерли в возрасте тридцати; теперь они живут своей посмертной жизнью на базаре, и весьма умело. Они совсем забыли о том, что было просто грезой, через которую проходит каждый молодой человек; теперь они смеются над этим — это не что иное, как затухающая память.

Я искал старого хиппи — мне так и не повезло.

Старых хиппи нет просто потому, что они не знают: дело не в реакции на общество. Дело во внутренней трансформации, в постижении алхимии того, как мирно умереть и дать энергии воскреснуть — словно феникс — из собственного пепла.

Это одна из самых модных и значительных метафор. Я не встречал другой метафоры, столь же важной и сильной. Это целая философия религии: умирая и возрождаясь, вы всегда остаетесь свежими, вы всегда остаетесь в потоке; вы не просто стареете — вы растете.

Стареть — не велика важность; все животные стареют, все деревья стареют. Только человек имеет привилегию, прерогативу — расти и оставаться таким же свежим и молодым — даже в преклонном возрасте, — каким он был до тридцати лет. Полный грез о запредельном, даже на смертном одре он не грустит о том, что оставляет эту землю; напротив, он в крайнем волнении от нового паломничества, которое собирается начать, потому что ему известно: смерть — это не смерть, всякая смерть — это и воскресение тоже. Однако это становится истиной лишь тогда, когда ваш разум и ваша страсть едины, когда ваши Зорба и Будда не сражаются, а обнимают друг друга.

Хотел бы я, чтобы вы считали ваш рассудок и ваши влечения двумя дорогими гостями в своем доме. Ведь не будете вы оказывать одному гостю больше почестей, чем другому; ибо тот, кто более внимателен к одному, теряет любовь и доверие обоих.

Я слыхал о человеке, который любил двух женщин. Обе женщины хотели уверенности и гарантии: «Будь честным и скажи, на ком ты собираешься жениться». А для бедняка это было трудной задачей, потому что одна из них, очень красивая женщина, была совсем бедна, а другая, весьма невзрачная, была безмерно богатой, и все это богатство доставалось ему. Можете представить себе его положение.

Они поехали кататься на лодке, наслаждались морем и солнцем. Вдруг богатая женщина сказала ему: «Останови лодку здесь, посреди океана. Я не могу ждать дольше. Ты должен решить. Скажи нам, кого ты любишь?».

Этот человек, видимо, был очень разумным. Он сказал: «Что за вопрос ты задаешь? Я люблю каждую из вас больше, чем другую». И обе женщины были бесконечно довольны.

Когда вы сидите среди холмов, в прохладной тени серебристых тополей, разделяя мир и спокойствие с дальними полями и лугами, — пусть тогда ваше сердце промолвит в тишине: «Бог покоится в разуме».

Когда разразится буря, и могучий ветер начнет сотрясать деревья в лесу, а гром и молния возгласят величие неба — пусть тогда ваше сердце воскликнет в трепете: «Бог движется в страсти».

И раз вы - дыхание в Божьем мире и лист в Божьем лесу, то и вы покойтесь в разуме и двигайтесь в страсти. Это величайший синтез, который необходим человеку — и необходим немедленно, потому что все человечество прошлого упустило этот синтез, эту синхронизацию. Но я хочу, чтобы мои люди наслаждались Богом всегда: днем Бог — свет, а ночью Бог — темнота. Не создавайте никак конфликтов.

Когда-нибудь вы перестанете быть полем битвы, вы станете храмом, и вы не будете покупать Божью статую, чтобы лелеять ее в храме. Живой Бог всегда входил в существо человека, который превратился в святое место, которое стало священным.

У вас есть все необходимые составляющие.

У вас есть все требуемые возможности.

Если вы упустите их, никто иной не будет отвечать за это, кроме вас.

Бог просто ждет у двери, но вы в таком беспорядке, что кому захочет входить внутрь? И даже если Он стучит к вам в дверь, вы не услышите... там по-прежнему столько борьбы, что вы и не собираетесь прислушиваться к слабому стуку в дверь. Нет сильного электрического звонка на вашей двери, который бы Бог мог нажимать... Он все еще пользуется старым человеческим способом — стучать Своей собственной рукой. Это показывает Ему, подготовлены ли вы, готовы ли воспринять Его — или не готовы; стали ли вы хозяином — чтобы Он мог стать гостем?

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

4. РАКОВИНЫ ПРОШЛОГО.

21 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом просила женщина: «Скажи нам о Боли».

И он сказал: «Ваша боль — это раскалывание раковины, которая заключает ваше понимание.

Как косточка плода должна расколоться, чтобы ее сердцевина предстала солнцу, так и вы должны познать боль.

Если бы ваше сердце не уставало изумляться каждодневным чудесам жизни, то ваша боль казалась бы вам не менее изумительной, чем ваша радость;

И вы приняли бы времена года своего сердца, как всегда принимали времена года, проходящие над вашими полями. И вы безмятежно смотрели бы сквозь зимы своей печали. Многое из вашей боли выбрано вами самими.

Это горькое зелье, которым лекарь в вас исцеляет ваше больное Я.

Поэтому доверьтесь лекарю и пейте его лекарства в молчании и спокойствии:

Ибо его руку, пусть тяжелую и жесткую, направляет заботливая рука Незримого,

И хотя обжигает вам губы чаша, которую он подносит, она сделана из глины, которую Гончар смочил своими святыми слезами».

Оказывается, очень трудно, даже человеку масштаба Халиля Джебрана, оставить глубоко укорененную мужскую шовинистическую позицию. Я говорю это потому, что его изречения — устами Альмустафы — в некотором смысле справедливы, но все же в них упущено кое-что очень существенное.

Альмустафа забывает, что вопрос задан женщиной, — и его ответ, слишком общий, применим и к мужчине, и к женщине. Но истина в том, что боль и страдания, через которые прошли женщины мира, в тысячу раз сильнее тех, которые когда-либо знал мужчина. Вот почему я говорю, что Альмустафа отвечает на вопрос, но не тому, кто его задал. А если отвечают не вопрошающему, то ответ остается поверхностным — как бы глубоко он ни звучал. Мне хочется, чтобы вы всегда помнили: везде, где я вижу, что маленькая фраза, а иногда только слово, могут углубить его, сделать более правдивым, более сострадательным...

Ответ оказывается академичным, философским. В нем нет понимания того, что мужчина натворил с женщиной, — а это вопрос не одного дня, а тысячелетий. Он даже не упоминает об этом. Напротив, он продолжает делать то же самое, что священники и политики делали всегда, — давать утешения. За прекрасными словами нет ничего, кроме утешения. А утешение не может заменить истину.

Просила женщина...

Разве не удивляет, что из всей толпы никакой мужчина не спросил о боли? Просто случайность? Нет, безусловно, нет. Очень уместно, что женщина задала вопрос: «Скажи нам о боли», — потому что одна женщина знает, сколько ран она перенесла, сколько рабства — физического, умственного и духовного; она страдала, и до сих пор страдает. Женщина задета в глубочайшей сердцевине своего существа. Никакой мужчина не ведает глубины боли, могущей войти в вас и уничтожить ваше достоинство, вашу гордость, саму вашу человечность.

Альмустафа сказал:

«Ваша боль — это раскалывание раковины, которая заключает ваше понимание».

Очень бедное изречение — настолько поверхностное, что мне даже стыдно за Халиля Джебрана. Любой идиот может сказать такое. Это не Достойно Халиля Джебрана:

Ваша боль — это раскалывание раковины, которая заключает ваше понимание. Слишком простое и общее утверждение.

Как косточка плода должна расколоться, чтобы ее сердцевина предстала солнцу, так и вы должны познать боль.

Я ненавижу это изречение; в нем утверждается та идея, что вы должны испытывать боль. Это трюизм, но не истина. Это простой факт — зерно должно пройти через великое страдание, потому что пока зерно не умрет в своем страдании, дерево ни за что не родится, и замечательная листва красота цветов никогда не войдут в существование. Но кто помнит, то зерно - это его решимость умереть ради того, чтобы неведомое родилось?

То же самое верно, если раковина, которая заключает ваше понимание, проходя через страдание, ломается, дает свободу вашему пониманию тут есть определенная боль.

Но что такое раковина? Вот так поэты бежали от распятий; он должен был объяснить, что такое раковина, — все знания, вся ваша обусловленность, весь процесс вашего воспитания, ваше образование, ваше общество цивилизация — это они составляют раковину, которая держит вас и ваше понимание в заключении. Но он не упоминает ни единым словом о том, что он подразумевает под «раковиной».

Очевидно, никакая религия не осуждала Халиля Джебрана. Если бы он был более искренним и честным, он и сам узнал бы, что такое боль. Его только хвалили за его прекрасные поэтические сказания, но за этой похвалой есть какая-то слабость; что-то от труса все еще таится во мраке его души.

Если бы он сказал: «Ваша религия, ваша философия, ваша политическая идеология, ваша национальность, ваша раса — все это составные части вашего тюремного заключения», — тогда вместо международного почета уважения он был бы осужден всеми религиями, всеми нациями, всеми расами — то есть почти всем миром. Я проходил через такую боль всю свою жизнь, поэтому, когда я говорю это, то говорю на основании своего собственного опыта.

Сделайте хоть одно заявление против тех, кто извлекал выгоду, низводя все человечество к рабству, и все власть имущие будут против вас. А массы слепы, массы не разумны, массы бедны; они не будут слушать меня — что я могу дать им? Я могу дать им понимание, но они не могут есть понимание, они не могут прожить на понимании. А их собственная обусловленность, все то, чему они были обучены, — это и есть их мудрость.

Так что не только власть имущие, но и те, кого эксплуатируют, чью силу отняли власть имущие, — иначе, откуда им брать силу? — те тоже последуют за ними.

Власть имущие — это пастухи, и они низвели все человечество до уровня овечьего стада.

Это почти невероятно, что те, кто мог поднять человечество и его сознание к такой красоте, мудрости и радости, никогда не были услышаны, хотя они и кричали с крыш. Все усилия были приложены, чтобы или заставить их молчать, или распять их. Те, кто не имел мужества, видя все это, оставались молчаливыми; но даже и молча — вы тоже участвуете в страдании, через которое проходит все человечество.

Лишь немногие люди говорили — и они были отравлены, распяты, убиты, зарезаны. Вы убивали своих друзей. Вы убивали тех, кто любил вас так сильно, что был готов пожертвовать своей жизнью, но не оставаться молчаливым. И вы шли за своими врагами, которые сосут вашу кровь каждый миг.

Когда я заговорил впервые о контроле рождаемости и легализации абортов, меня осуждали все. Если бы они послушали меня в то время, сегодня Индия могла бы быть богатой, потому что когда я начал говорить людям: «Этот рост населения убьет вас, уничтожит вас», — тогда было только четыреста миллионов людей в Индии. Через тридцать лет их стало девятьсот миллионов — появление пятисот миллионов человек можно было предотвратить, и страна не погибала бы от голода.

И все же они не согласились выслушать меня. Они до сих пор слушают шанкарачарьев, которые против контроля рождаемости, они слушают Мать Терезу, которая против контроля рождаемости. Они и есть ваши враги. Но, кажется, вы так слепы, что не можете видеть простые факты.

Альмустафа говорит: Ваша боль — это раскалывание раковины, которая заключает ваше понимание. Это верно, но было бы более понятно, если бы он объяснил, что подразумевать под «раковиной», потому что все зависит от смысла слова «раковина»: что это такое — раковина?

Люди будут читать это просто как выдумку, поэзию, и никто даже не обратит внимания на слово «раковина», которое содержит все ваше прошлое. А если вы не готовы порвать со своим прошлым — будет больно, это же ваше прошлое; нелегко просто бросить его. Это не одежда, которую вы можете сменить, — это как содрать свою кожу. Но без прохождения через эту боль невозможно никакое понимание.

Это верно и для мужчин, и для женщин, но более верно для женщин, потому что все прошлое создано мужчиной; женская роль — быть просто тенью, чем-то не очень существенным. Все индуистские воплощения Бога — мужчины; это так удивляет и шокирует: они признают животных как инкарнацию Бога, но они не признали ни единой женщины как инкарнации Бога.

Женщиной полностью пренебрегали, с нею не считались вообще. Женщины составляют половину мира, и тысячелетиями у них не было права голоса. В Китае верили, что женщина не имеет души, и таким образом вопрос боли не возникал. Если вы ломаете свою мебель, неужели мебель будет так уж сильно страдать? Будет здесь боль? Если вы ударите по столу, будут слезы? Китай веками относил женщин к вещам; отсюда, по китайской морали, убить собственную жену — не преступление. Это ваша жена, это ваше имущество; вы можете делать с ней все, что захотите.

В Индии... Гаутама Будда — мужчина, его великие ученики — Махакашьяпа, Шариапутта, Моггальян — все мужчины. Была ли хоть одна женщина, которая смогла подняться к тому же сознанию? Но сам Гаутама Будда отказывался инициировать женщин, словно они не из рода человеческого, а из какого-то дочеловеческого состояния. Зачем беспокоиться о них? — пускай, сначала достигнут мужского состояния.

Гаутама Будда утверждал, что мужчина — это перекресток, с которого можно двигаться куда угодно — к просветлению, к окончательной свободе. Женщина не упоминается вовсе. Она не перекресток, а совершенно темная улица, где муниципалитет даже не установил фонарей; она не ведет никуда. Мужчина — это суперавтострада; поэтому сначала пусть женщина придет на суперавтостраду, пусть станет мужчиной, родится в мужском теле, тогда для нее будет какая-то возможность стать просветленной.

Говорит Альмустафа: ...так и вы должны познать боль, — но чего ради? Если женщина не может стать просветленной, зачем ей нужно идти через боль? Она не из золота, чтобы, проходя сквозь огонь, становиться чище.

Если бы ваше сердце не уставало изумляться каждодневным чудесам жизни, то ваша боль казалась бы вам не менее изумительной, чем ваша радость...

Это верно, но иногда истина может быть очень опасным, обоюдоострым мечом. С одной стороны она защищает, с другой — разрушает. Это верно, что если в ваших глазах сохраняется способность к изумлению, то вы поразитесь, узнав, что даже боль имеет свою сладость, свое собственное чудо, свою собственную радость. Она не менее изумительна, чем сама радость.

Но удивительный факт: женщина всегда была более похожа на ребенка, более полна изумлением, чем мужчина. Мужчина всегда за знание, — а что такое знание? Знание просто означает избавление от изумления. Вся наука старается демистифицировать существование, а слово «наука» означает знание. И это самый простой факт: чем больше вы знаете, тем меньше изумляетесь.

Пойдите утром на прогулку с маленьким ребенком... Мой отец обычно поднимал меня с кровати рано утром, в пять часов. Это бывало за час до восхода солнца, повсюду еще было темно. И я говорил ему много раз: «Не могу понять, что за арифметика такая? Когда я хочу бодрствовать, меня заставляют идти спать. Когда ночное небо в звездах и я хочу пойти на реку, мне не разрешают. А потом, когда звезды исчезают, солнце еще не взошло, и я сонный, — меня заставляют идти на утреннюю прогулку. Ты тащишь меня! — разве это утренняя прогулка? Я просто хочу понять логику этого».

Каждый ребенок чувствует это — каждый без исключения, ведь семья хочет избавиться от него: «Иди спать». Не беспокой нас. И они хотят, чтобы ребенок вставал рано утром.

Мой отец любил цитировать древнее изречение, которое существует на всех языках во всем мире: «Рано ложись и рано вставай, и ты сохранишь здоровье и мудрость».

Я говорил: «Странная логика».

Но делать было нечего; он так настаивал, что мне приходилось идти. А когда исчезала темнота и птицы начинали петь... утренняя свежесть... и прекрасный восход, как будто приходит новое солнце — старое умерло прошлой ночью, — я задавал ему много вопросов. Он говорил: «Во время прогулки ты должен молчать».

Я сказал: «Я могу молчать лишь при одном условии».

Он спросил: «При каком?».

Я ответил: «Мое условие таково: не тревожь мой сон утром. Ты можешь выбирать. Если ты разбудишь меня, ты разбудишь также и мой разум. Хорошо, что люди в Англии берут на прогулку своих собак: я же не собака! Так или иначе, ты должен сам отправляться на свою прогулку; куда бы ты ни захотел идти — иди... Даже если ты не захочешь вернуться, никто не будет беспокоиться об этом. Однажды ты уйдешь и не возвратишься — это может произойти в любой день. Но если ты вытаскиваешь меня из кровати, то будь готов к моим вопросам. А мои вопросы не от любопытства... Я чувствую непрерывное изумление от всего, что вижу».

Он сказал: «Я не могу оставить тебя спящим. Я закладываю основание для всей твоей жизни. Это здоровая привычка, потому что воздух свежий, солнце молодое, все спят, повсюду тишина. И птицы поют лишь время от времени; их пение не нарушает тишину — напротив, оно углубляет ее».

Я ответил: «Согласен».

Он предложил: «Давай найдем компромисс».

Я сказал: «Не верю в компромиссы. Либо я прав, либо ошибаюсь. Что за компромисс? Что ты подразумеваешь?».

Он ответил: «Тебе не нужно делать ничего; это все мое дело. Я буду брать тебя на утреннюю прогулку, ты можешь задавать любые вопросы, какие захочешь, и столько вопросов, сколько захочешь, но я не буду отвечать».

Я сказал: «Очень хорошо».

И это была действительно радость! Я дергал его за рубашку, толкал его, задавая вопросы. Пять минут он сохранял молчание, а потом раздражался. Он говорил: «Что за мальчишку я взял? Ты не даешь мне наслаждаться моей прогулкой!».

А я говорил: «А как насчет моего сна?».

В конце концов, он махнул рукой: «Ты спи, а я буду ходить на прогулку».

Когда вы стареете, вы теряете чувство изумления, вы становитесь все более и более вялыми. А причина этого в том, что теперь вы знаете все. Не знаете ничего, но ваш ум полон заимствованных знаний, и вы даже не подозреваете, что под этим нет ничего кроме темноты и невежества.

В Индии было только две личности, известные как махатма, великая душа. Один был Махатма Ганди, другой — Махатма Бхагвандин. Махатма Бхагвандин обычно останавливался в моей семье — он постоянно путешествовал. Я никогда не встречал человека таких обширных знаний; он знал столько, что был почти девятым чудом света! С ним я обычно ходил на утреннюю прогулку. Он нуждался во мне, потому что был переполнен знаниями и хотел, чтобы кто-то задавал ему вопросы.

Мой отец сказал: «Странно. Я устал от тебя, но всякий раз, как приезжает Махатма Бхагвандин, он не приглашает в компанию никого другого, он берет только тебя. Мне раньше приходилось вытаскивать тебя из кровати, но когда он здесь, то ты вытаскиваешь его из кровати. Не в пять, а в четыре, даже в три часа просишь: «Давай пойдем, погуляем».

Порой он, бывало, говорит: «Сейчас слишком рано!».

Я отвечаю: «Ничего не рано. Чем раньше, тем мудрее ты становишься».

Но он наслаждался моей компанией, потому что я беспрерывно спрашивал обо всем. Он знал названия всех деревьев, знал их медицинское применение. Он сам был чудом. Но однажды наша дружба закончилась, потому что я задал не тот вопрос; он его, однако, понял перед смертью...

Я был у него за три дня до его смерти, и он признался: «Ты был прав, прости меня. Я знаю, моя жизненная энергия исчерпана, это вопрос нескольких часов, самое большее нескольких дней. Ты прибыл вовремя, чтоб повидать меня. Я ждал тебя, потому что должен извиниться перед тобой».

Я спросил: «О чем ты говоришь?».

Я совершенно позабыл. Прошло много лет с тех пор, как он разгневался из-за того, что я спросил: «Я понимаю, ты знаешь много о деревьях, звездах, о земле, ты знаешь много всего, и о чем бы я ни спрашивал, ты никогда не говорил: я не знаю; но теперь я хочу спросить: ты знаешь себя? И не обманывай ребенка, ведь это будет настоящий грех. Я спрашиваю потому, что люблю и уважаю тебя.

А во-вторых, все эти знания, что ты собрал, — помогут ли они тебе познать себя? И разве это не заимствованные знания? Что за смысл в твоем знании латинского названия дерева, медицинского употребления его листьев, коры, корней, цветов? Это твое собственное открытие, или ты просто насобирал информации?».

Он разгневался. Я сказал: «Твой гнев — исчерпывающий ответ. Ты никогда прежде не гневался, поскольку я спрашивал о том, о чем ты собрал информацию. Ты ходячая Британская Энциклопедия — согласен. Но как же насчет тебя? Все это знание исчезнет, когда смерть постучится в твою дверь, и тебе это не поможет».

Он был так разгневан, что сказал моему отцу: «С завтрашнего дня я отправляюсь на утренние прогулки один».

Мой отец сказал: «Я же советовал вам это с самого начала. Зачем было брать лишнюю заботу на себя?».

Тот сказал: «До сих пор с ним не было никаких хлопот, но сегодня он определенно довел меня. Прошел целый день, но его вопрос все еще не выходит у меня из головы».

И вот прошло много лет, и перед тем как он умер — это было где-то около 1960 года, я по чистой случайности возвращался из Варды... Сын Махатмы Ганди, Рамдас очень заинтересовался мною, потому что, как он выразился, «вы единственный человек, который критиковал моего отца, все остальные поклонялись ему. Я замечал не раз, что он сбивается на слишком нелогичные, суеверные вещи, но он был человеком огромного влияния. Лучше было помалкивать — ведь что случилось с моим старшим братом Харидасом? Его вышвырнули из дому, а матери было сказано: "Если ты позволишь ему хоть раз войти в дом, запомни: ты последуешь за ним!"».

Харидас так никогда и не смог войти в дом снова. Еще двадцать лет прожил Махатма Ганди и всегда отказывал сыну, заявляя, что не хочет даже видеть лицо Харидаса. А в чем было преступление Харидаса? Его преступление заключалось в том, что он хотел стать образованным. Ганди был против образования, он был против всего нового, современного. Поэтому, естественно, другие дети очень боялись его.

Рамдас очень заинтересовался мной, потому что я раскритиковал Ганди по всем пунктам, и никакой гандист не осмелился ответить мне хоть что-нибудь — они и не могли ответить. Поэтому, когда Ганди умер и Рамдас стал главой его ашрама, он обычно приглашал меня время от времени.

Итак, я ехал из Варды, а Махатма Бхагвандин жил в Нагпуре, это как раз по дороге. Прямо в поезде, случайно, один из моих друзей, также очень близкий с Махатмой Бхагвандином, рассказал мне: «Тебе известно, что он может умереть не сегодня завтра? Задержись здесь хоть на день».

Я отправился в госпиталь. Я никогда не видел такого ужасного состояния — от Бхагвандина остались одни кости, просто скелет, покрытый кожей, и он беспрерывно кашлял, отхаркивая слизь. Его легкие могли отказать любой миг. И доктор сказал: «Это ужасно, но у нас нет никакого средства».

Увидя меня, Бхагвандин улыбнулся и сказал: «Я надеялся, что кто-то сообщит вам, потому что хочу, прежде чем покинуть мир, извиниться за свой гнев. Вы были правы: все мои знания бесполезны. Можно знать весь мир, но если не знаешь себя — это пустое знание, бремя, которое тащишь напрасно».

Он сказал: «Я умираю; и все же я не знаю, как ответить вам. Ваш вопрос стоял передо мной все эти годы, но я не знаю, как познать себя. И сейчас слишком поздно — возможно, завтра меня не станет».

Я сказал: «Никогда не слишком поздно. Каждого из нас может не стать завтра; даже юноша, совершенно здоровый, может погибнуть от сердечного приступа. Вам будет трудно... Я вижу — вы не можете даже говорить, вы кашляете и отхаркиваете мокроту, и ваше тело превратилось в скелет; но даже в этом состоянии простая медитация, випассана, может помочь, открыт дверь.

А как только вы поняли, что все ваши знания бессмысленны, вы почти готовы к прыжку в безмолвие, в свой внутренний центр — единственное, что уходит с вами. Прежде чем вы оставите тело, по крайней мере, познакомьтесь с этим. Небольшое знакомство с собой может дать вам новую жизнь на более высоком уровне».

Альмустафа не упоминает о том, что женщины всегда остаются более похожими на детей, чем мужчины; это одна сторона их красоты — их невинность: они не знают. Мужчина никогда и ничего не позволял им знать. Им известны незначительные вещи — как содержать дом и кухню, как заботиться о детях и муже, — но это не то, что может защитить... Это не великое знание; это легко отшвырнуть в сторону.

Вот почему всякий раз, когда женщина приходит слушать меня, он слушает меня более внимательно, более сердечно, с большей любовью. А когда мужчина впервые слышит меня — он очень стоек, бдителен, опасается возможного влияния, вреда, если мои слова не соответствуют его знаниям. Или, если он очень хитер, то интерпретирует все, что говорится, в соответствии с собственным знанием и затем заявляет: «Я знал все это, здесь ничего нового». Это его способ защитить свое эго, сохранить прочную раковину. И пока раковина не расколота, а вы не обрели способность изумляться как ребенок, у вас нет возможности даже побывать в пространстве, которое мы всегда называли душой и которое является самой вашей сущностью.

Я наблюдал это во всем мире — женщина слушает, и можно видеть блеск изумления в ее глазах. Это не поверхностное, это коренится глубоко в ее сердце.

Но Халиль Джебран не упоминает об этом, хотя вопрос задан женщиной. На самом деле мужчина настолько малодушен, что боится задавать вопросы, ведь ваш вопрос выдает ваше невежество.

Вы обнаружите, что все лучшие вопросы в «Пророке» задают женщины - о любви, о супружестве, о детях, о боли, — подлинные, настоящие... не о Боге, не о какой-нибудь философской системе, а о самой Жизни. Они могут и не выглядеть великими вопросами, но на самом деле это — величайшие вопросы, и человек, способный разрешить их, вступает в новый мир. Но Альмустафа отвечает так, будто вопрос был задан кем угодно, любым ХУZ — он отвечает не вопрошающему. А мой подход всегда таков: истинный вопрос — это сам вопрошающий...

Почему вопрос возник у женщины, а не у мужчины? Потому что женщина испытывала рабство, женщина испытывала унижение, женщина испытывала экономическую зависимость, и сверх всего этого она была постоянно беременной — испокон веков. Она жила болью, болью и болью. Растущий в ней ребенок не давал ей есть — она всегда чувствовала отвращение, рвоту. Когда ребенок дорастает до девяти месяцев, происходит его рождение — это почти смерть женщины. Она еще не оправилась от одной беременности, как муж готов сделать ее беременной снова. Кажется, что единственная функция женщины — быть фабрикой по производству толп.

А какова функция мужчины? Он не принимает участия в ее боли. Десять месяцев она страдает, при рождении ребенка она страдает, а чем же занимается мужчина? Что касается мужчины, то он попросту использует женщину как объект для удовлетворения своей страсти и сексуальности. Он совсем не озабочен последствиями для женщины, и по-прежнему продолжает свое: «Я люблю тебя». Если бы он действительно любил ее, мир не был бы перенаселенным. Его слово «люблю» совершенно пустое: он обращается с ней почти как со скотом.

И вы приняли бы времена года своего сердца, как всегда принимали времена года, проходящие над вашими полями.

Верно, и все же не абсолютно верно: верно, если вы забываете вопрошающего, но не верно, если вы помните вопрошающего. Только как философское утверждение это правильно.

И вы приняли бы времена года своего сердца...

Иногда удовольствие, иногда боль, а иногда просто равнодушие — ни боли, ни удовольствия. Он говорит: «Если вы принимаете времена года своего сердца, как всегда принимали времена года, проходящие над вашими полями...».

С внешней стороны это правильно. Принятие чего угодно дает вам некоторый мир, некоторое спокойствие. Вы не слишком обеспокоены, вы знаете: это тоже пройдет. Но что касается женщины, различие есть. Она постоянно живет в одном сезоне — боль и боль. Сезоны не изменяются от лета к зиме... или к дождям. Жизнь женщины действительно тяжела.

Она не так тяжела сегодня, но это лишь в передовых странах. В так называемых развивающихся странах, которые в действительности не развиваются, которые в действительности — неразвитые страны... Единственное слово изменили; их прежде называли «неразвитыми» странами. Это и есть хитрость человеческого ума, так как слово «неразвитые» задевает — отсюда «развивающиеся страны», чтобы скрыть тот факт, что ничто не развивается.

Восемьдесят процентов населения Индии живет в деревнях, где вы видите настоящую нужду, через которую проходит женщина. Она проходила через такую нужду веками, и для нее сезон не меняется. Если вы учтете этот факт, то такое изречение становится антибунтарским, оно становится утешением: «Прими рабство от мужчины, прими муки от мужчины».

Вас удивит, что один из великих святых, которому поклоняются индуисты, Тулсидас, — его книга о жизни Рамы, наверное, самая читаемая у индусов — говорит: «Так же, как вы не можете производить звуки, не ударяя в барабан...» Конечно, Ниведано подтвердит, что в барабан нужно бить, иначе звуков не будет. А Тулсидас относит женщину к той же категории — барабаны, неприкасаемые, животные и женщина: если вы не будете бить ее, ваша жизнь станет несчастной. Время от времени женщину нужно бить — неважно, есть какой-нибудь предлог для этого или нет, — чтобы знала свое место.

Этот человек, Тулсидас, считается одним из величайших святых индуизма — и меня просили не критиковать его! Этот человек — преступник. Это не критика; это просто факт, что человек, который помещает женщину в категорию барабанов... Хорошо, что Ниведано не читал его, а то жизнь Гайяны была бы постоянной практикой битья: «Если тебе наскучил барабан, бей Гайяну — только так сможешь ты держать женщину под контролем». Что за люди, что за выражения?..

И это была его собственная жена... без нее Тулсидас никогда не стал бы известным миру. Эта история так значительна, мне хочется, чтобы вы поняли ее, а это позволит вам понять и изречение — это, в сущности, его насилие, его гнев на свою жену. Тулсидас, очевидно, был очень страстным человеком, слишком сексуальным. Его жена уехала на несколько дней в дом своих родителей, а Тулсидас не мог прожить без нее даже несколько дней.

Это был сезон дождей; дом его тестя был недалеко — на другом берегу реки. Но река была горной, а дождь лил целыми днями, и река превратилась в безбрежный океан; не было видно другого берега.

Среди ночи Тулсидас так переполнился воображаемым, мысленным сексом, что прыгнул в реку; по реке плыл труп... Страсть делает человека слепым: он подумал, что это кусок дерева. Уцепившись за труп, как за бревно, он пересек реку. Конечно, он побоялся входить через переднюю дверь среди ночи, поэтому обошел дом сзади. Он был безмерно счастлив, что там висела веревка, — его жена жила на втором этаже, но теперь не надо никого беспокоить: можно ухватиться за веревку и взобраться на второй этаж. Но это была не веревка, это была змея. Вот какова слепая страсть.

Все же он влез на второй этаж и постучался в дверь, где спала жена. Она вышла с фонарем и увидела змею. Она воскликнула: «Что ты натворил? Это же змея, это не веревка! И почему ты приходишь среди ночи? Река взбесилась, такой поток!».

Он сказал: «Боже мой, наверное то, что я использовал для поддержки, чтобы перебраться через реку, не было дерево: оно воняло, как труп». Его жена сказала ему: «Если бы ты полюбил Бога, если бы ты полюбил истину с такой страстью, как любишь меня, ты стал бы преображенным человеком. Стыдись! Возвращайся, потому что мне стыдно, что мой муж не может прожить нескольких дней без меня, и настолько слеп, что не заметил труп, не заметил змею! А что скажет моя семья, когда тебя обнаружат в доме утром? Как я буду выглядеть днем? Подумай и обо мне тоже! Возвращайся и помни: с такой большой энергией, с такой большой любовью ты можешь обрести Бога, — а ты ослеплен бедной, обыкновенной женщиной».

Оскорбленный, он пошел назад, но не к себе домой. Он отправился в Варанаси, святой город индусов. Он отверг мир — он стал святым, потому что отверг мир, — и написал замечательную книгу о жизни Рамы. И эта книга настолько проста, что даже необразованным крестьянам под силу понять ее. Поэтому она и стала одной из самых известных книг у индусов, а он стал великим святым.

Вам видна уродливость его поведения? Ведь это его жена спровоцировала в нем поиски истины, ведь это его жена сделала из него святого, но он стал святым в гневе. Его изречения показывают его гнев по отношению к своей жене, но ему не достает мужества сказать ясно: «Я говорю о своей жене». Он осуждает всех женщин.

Вот как функционирует человеческий ум: один человек обманывает вас, а вы перестаете доверять всему человечеству. Ему следовало бы поклоняться женщине. Но он так уродлив, что мстит не только своей жене, но всему Женскому, относя их к барабанам, к животным, к неприкасаемым: «Бейте их! — чем лучше вы побьете их, тем более покорными они будут, тем больше они будут у вас в руках».

Женщина жила такой болью... и все же Альмустафа совершенно забывает, кто задает вопрос. Можно принять смену сезонов — но не десять тысяч лет рабства. Сезон не меняется...

Женщине нужен мятеж, неприятие.

Мужчина — самое похотливое животное на земле. У всякого животного есть сезон, когда самец заинтересован самкой. Иногда сезон — всего несколько недель, иногда — месяц или два, а потом на целый год они полностью забывают о сексе, они полностью забывают о воспроизведении. Вот почему у них нет ситуации перенаселения. Только мужчина сексуален круглый год, а если он американец, то он сексуален и ночью, он сексуален и утром. И вы просите женщину принять боль?

Я не могу просить моих людей принимать такую боль, боль, которую навязывают вам другие.

Вам нужна революция.

И если мужчина обращается с вами как с барабаном, то вы должны также обращаться со своим мужчиной как с барабаном. Вы имеете равные права: бейте своего мужчину так, чтобы до него дошло.

И вы безмятежно смотрели бы сквозь зимы своей печали.

Почему? Если мы можем изменить это, то почему должны наблюдать?

Наблюдают лишь то, что не может быть изменено.

Наблюдают лишь то, что естественно, — свидетельствуют его.

Но это такая поэтическая хитрость. Прекрасные слова: безмятежно смотрели бы... — а если бы Халиля Джебрана била его собственная жена? «Наблюдать безмятежно!» Наблюдайте безмятежно все естественное, поднимайте бунт против всякого страдания, навязанного кем бы то ни было. Мужчина это или женщина, ваш отец или мать, священник или профессор, правительство или общество — восстаньте!

Если у вас нет мятежного духа, вы не живы в истинном смысле слова.

Многое из вашей боли выбрано вами самими.

Это верно. Все ваше страдание, вся ваша боль... многое из этого не навязано другими. Против того, что навязано другими, — восставайте, а то, что вы выбрали сами, — бросьте. Тут не нужно наблюдать, простого понимания — я сам навязал это себе — достаточно, чтобы отбросить его прочь. Пускай другие наблюдают, как вы бросаете его! Увидя, как вы отбросили его прочь, они, возможно, тоже поймут: «Зачем страдать понапрасну? — соседи отбросили прочь свое горе!».

Ваша зависть, ваш гнев, ваша жадность — все это приносит боль. Ваши амбиции — они все приносят боль. И они выбраны вами.

Это горькое зелье, которым лекарь в вас исцеляет ваше больное Я.

Опять он занимается утешением. Он не проводит четкого различия. Есть боли, которые навязаны другими, — восстаньте против них. А есть боли естественные — свидетельствуйте их безмятежно, потому что это горькое лекарство природно, врач внутри вас исцеляет ваше больное Я.

Поэтому доверьтесь лекарю и пейте его лекарства в молчании и спокойствии.

Но помните: это о враче — не о вашем муже, не о правительстве. Они навязывают вам боль не для вашего исцеления, а чтобы уничтожить, подавить вас, потому что, чем больше вы разрушены, тем легче над вами господствовать — тогда нечего опасаться восстания с вашей стороны. Так что помните, кто врач. Природа исцеляет, время исцеляет — вы просто ждете, свидетельствуете. Но будьте очень чуткими, различая естественное и искусственное.

...ибо его руку, пусть тяжелую и жесткую, направляет заботливая рука Незримого.

Природа — это не что иное, как видимая часть невидимого Бога. Даже если его рука тяжелая и жесткая, ее направляет сам дух сущего. Так что не беспокойтесь.

И хотя обжигает вам губы чаша, которую он подносит, она сделана из глины, которую Гончар смочил своими святыми слезами.

Все естественное... против него никакое восстание невозможно. Тогда не будьте несчастными; тогда принимайте его с благодарностью. Это — незримая рука божественного, которая хочет исцелить вас, которая хочет привести вас к более высокому состоянию сознания. Но все неестественное...

Уступать любому виду рабства означает разрушать свою собственную душу. Лучше умереть, чем жить как раб, потому что смерть бунтаря дает ему достоинство.

Сократ имеет это достоинство даже сегодня. Он мог бы легко спасти свою жизнь. Главный судья давал ему эту возможность, так как он тоже чувствовал, что этот человек не совершал никакого преступления — он был невиновен. Но это был демократический город, и голоса разделились. Разница была небольшой: сорок девять процентов были за Сократа, а пятьдесят один процент — против него. Но все законы слепы. Всего из-за двух процентов горожан, — которые могли быть отсталыми, идиотами, сумасшедшими, — они уничтожили свой лучший цветок.

С тех пор Греция никогда не восходила к такой славе. Она опускалась все ниже и ниже, и сегодня каков статус Греции в мире, какова сила? Зачем надо было убивать человека, который был их высочайшим сознанием, носителем благой вести людям?.. Они уничтожили его, поскольку то, что он говорил, было болезненным. Он говорил: «Избавьтесь от всего старого; только так будете возрождены. Доверяйте только своему опыту, иначе вы будете просто таскать хлам».

Главный судья был опечален. Та же самая печаль была в сердце Понтия Пилата, когда евреи требовали распять Иисуса. Понтий Пилат был более культурным, более человечным, и у него не было еврейских предрассудков, ведь он не был евреем. Ситуация с Сократом была совсем другой. Сам он был греком, и там было много оскорбленных его величием. Любой верблюд оскорбится, если вы приведете его к горам. Вот почему они никогда не ходят к горам, они живут в пустыне; там горы — они сами.

Судья сказал: «Я предоставляю тебе некоторые возможности, можешь выбирать. Ты можешь покинуть Афины, единственный город-государство, — ты можешь жить сразу за пределами Афин, и те, кто любит тебя, будут приходить. Это не так далеко».

Сократ сказал: «Нет, потому что это покажет, что я был больше заинтересован в спасении своей жизни, чем в борьбе за истину».

Судья сказал: «Тогда сделай вот что: оставайся в Афинах, но не проводи своих бесед. Перестань говорить об истине, молчи».

Сократ сказал: «Какой смысл мне жить, если я не могу высказывать истину?».

Главный судья сказал: «Тогда ты ставишь меня в такую безвыходную ситуацию, что единственный выбор — это убить тебя, дав яду».

Сократ сказал: «Кажется, ты предложил лучшую из всех альтернатив, потому что, по крайней мере, я умру с достоинством, и меня будут помнить достойно». И вправду, Греция не создала больше человека такого же достоинства. С Сократом умерло нечто существенное в самой душе этой земли.

Так что всегда помните, что истина выше, чем жизнь.

Всем можно пожертвовать, но истиной жертвовать нельзя.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

5. ДАЖЕ НЕ СЕРДЦЕ... ТОЛЬКО СВИДЕТЕЛЬ.

22 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просил мужчина: «Скажи нам о Самопознании».

И он ответил: «Ваши сердца знают в безмолвии тайны дней и ночей.

Ваши уши жаждут услышать знание вашего сердца.

Вам хочется познать в словах то, что вы всегда знали в мыслях.

Вам хочется коснуться пальцами нагого тела ваших грез.

И это благо.

Тайный родник вашей души должен излиться и с журчанием потечь к морю;

И сокровище собственных беспредельных глубин откроется вашим глазам.

Но не стремитесь взвесить на весах ваше неведомое сокровище;

И не пытайтесь измерить глубины своего знания посохом или лотом.

Ибо Я — это море беспредельное и безмерное.

Не говорите: «Я нашел истину»; скажите лучше: «Я нашел некую истину».

Не говорите: «Я открыл путь души».

Скажите лучше: «Я повстречал душу, идущую моим путем».

Ибо душа ходит всеми путями.

Душа не идет в одном лишь направлении и не растет как тростник.

Душа раскрывается как лотос с бесчисленными лепестками».

Я действительно чувствую печаль и досаду всякий раз, когда приходится критиковать человека, столь замечательного во многих отношениях, как Халиль Джебран. Моя любовь к нему огромна, и благодаря моей любви я имею право критиковать его. Это из-за моей любви я не могу соглашаться с ним, когда он не прав.

Есть много случаев, когда он не прав — не может быть правым, — поэтому я также чувствую сострадание. У него есть способность, потенциал, двигаться гораздо выше, но он не знает дороги. Он остается большее время поэтом, мечтателем. Его поэзия прекрасна, его грезы прекрасны, но это не истина, которую мы ищем. Я удивляюсь иногда... возможно, его замечательная способность выражения воспрепятствовала его переживанию.

Читатели не смогут обнаружить, где он ходит по земле, а где летит в небесах. Я шел по земле и пришел к самому дальнему пределу высоты и глубины, доступному для человека, но он лишь грезит об этом. Увы, если бы он был не таким хорошим поэтом, он, возможно, отыскал бы истину. Это очень необычный случай.

Есть люди, которые обрели истину и остались в молчании, потому что не знают, как выразить ее. Халиль Джебран — явление прямо противоположное: он не обрел истину, но он способен выражать. И человечеству, живущему в темноте, кажется, что его поэзия идет из источника самопознания. Это не так — и вы увидите, почему я говорю, что это не так...

И просил мужчина: «Скажи нам о Самопознании».

Первое, что бросается в глаза... Замечаете разницу, когда спрашивает женщина и когда спрашивает мужчина? Женщина спрашивает о том, что интимно, близко; она глубоко укоренена в земле. Мужчина — это бродяга; ему любопытны многие вещи, он хочет знать все. Женщине достаточно знать несколько существенных вещей, и они преобразят ее существо, но мужское любопытство не знает пределов.

Сам вопрос показывает, что этот мужчина — не медитирующий: он даже не осознает того, что никто не может рассказать о самопознании. Похоже, он ученый стипендиат: это эксгибиционизм. Как он может спрашивать об обычных мирских вещах? Его вопросы должны показать миру, что здесь мужчина, он задает самый важный вопрос. Сам его вопрос может одурачить несведущего, но для меня он разоблачает его и его невежество.

И он ответил: Ваши сердца знают в безмолвии тайны дней и ночей.

Халиль Джебран никогда не идет глубже сердца, а сердце — это не вы, и сердце не может содержать самопознание. Оно лучше, чем голова, а самопознание означает выход за пределы обоих — ума и сердца, выход за пределы мышления и чувствования. Только тогда вы узнаете, что таит безмолвие.

Безмолвие не известно уму — это базар; безмолвие не известно сердцу — сердце так наполнено эмоциями, чувствами. Вы их не слышите, потому что сердце может лишь шептать; оно недостаточно красноречиво, так как не получило образования. Ум обучали точному выражению, сердце игнорировали. Поэтому я не могу согласиться с его постоянным акцентом на сердце. Сердце — станция на полпути, это не конечный пункт. Конечный пункт — это ваше существо; там дорога оканчивается, потому что некуда больше идти.

Мужчина спрашивает о самопознании, и ответ не соответствует вопросу: Ваши сердца знают в безмолвии тайны дней и ночей... Но вопрос не о том. Тайны дней и ночей — это не самопознание. Видимо, он и сам не сознает, что его ответ не по существу.

Но ваши уши жаждут услышать знание вашего сердца.

Мне самому больно, когда я говорю, что иногда его изречения глупы. Но ваши уши жаждут услышать знание вашего сердца... Жажда — в существе, не в ушах. Уши жаждут только из любопытства; они значат не много. И как может сердце рассказать ушам? — ведь сердцу и самому не известно, кто вы есть.

Да, сердце может дать вам прекрасные грезы, но те прекрасные грезы могут стать величайшей помехой в вашем паломничестве к истине, потому что вы начнете верить в те грезы. И Халиль Джебран, похоже, верит в те грезы. Они могут быт прекрасными, и вы можете почувствовать, что теперь не надо двигаться вперед; вы обрели такое замечательное пространство... можно остаться здесь.

Но вы — не сердце. Сердце все еще часть тела, а вы только свидетель — точно как вы были свидетелем внешнего мира — своего ума и постоянного движения его мыслей. Вы пошли немного глубже и теперь думаете: «Я прибыл».

Сердце не удовлетворит вас. Скоро вас утомят те грезы, ведь они нереальны, они не могут питать вас. Вы должны будете двигаться все глубже — до тех пор, пока станет невозможным идти дальше, потому что дороги нет: вы дошли до конца. Только тогда вы узнаете, кто вы есть.

Поэты поют об этом, грезят об этом, пишут об этом, но все это просто описание луны, рассматривание лунного отражения в озере; оно выглядит, как луна, но это не луна. А если вы броситесь в озеро, поближе к луне, она пропадает. Беспокойное озеро не может отразить луну; так же не может и беспокойное сердце создать прекрасные поэмы — это очень утешительно для людей, которые всегда жили в уродливом мире ума.

Сердце — это, конечно, шаг в направлении самопознания, но это не самопознание.

Вам хочется познать в словах то, что вы всегда знали в мыслях.

Это просто безумное изречение, потому что истина никогда не была известна в словах, и истина никогда не была выражена в мыслях. Мысль принадлежит уму, и слова тоже принадлежат уму.

Ум может философствовать, сердце — это поэт, но дом мистика — в вашей сущности, там, где мысли, слова, невинность — все оставлено позади и забыто.

Люди обычно считают — и это кажется самым разумным, — что безмолвие означает: никаких мыслей, никаких слов, никакого шума. Это негативное понимание безмолвия; вы не говорите ничего о безмолвии.

У безмолвия есть свое собственное позитивное существование, гораздо более основательное, гораздо более ценное — часть вечности. Безмолвие — это не мысль и не отсутствие мысли; когда вы видите отсутствие ваших мыслей и грез — они просто заснули. Вы можете обмануться, считая, что их отсутствие и есть безмолвие, но такое безмолвие будет пустым: в нем не будет ни танца, ни блаженства. Это будет безмолвие кладбища. Мертвые не могут разговаривать, но это не значит, что мертвые достигли безмолвия.

Безмолвие в своем реальном, позитивном существовании — это почти музыка, это безмолвие сада, где цветы без слов шлют послания другим цветам.

Ученые обнаружили, что, видимо, у пчел есть определенный вид языка. Мы не можем понять его, но их поведение показывает, что должна существовать коммуникативная система, иная, чем наши, — и это исследовали годами. Ученые были озадачены.

Одна пчела находит сад с подходящими цветами, и тут же возвращается; она танцует перед другими пчелами — и странным образом все пчелы находят сад. Своим танцем пчела рассказывает — но ученые все еще бессильны: как она может указать направление, расстояние, сорт цветов? Она продолжает танец до тех пор, пока все пчелы не отправятся в сад. Первая пчела доберется туда последней.

Иногда первая пчела может не обнаружить цветов, и снова она будет танцевать. Нам очень трудно понять разницу между этими двумя танцами, однако ни одна пчела не вылетит и не отправится ни в каком направлении — пришло сообщение, что вокруг цветов нет. Ни единого слова не было произнесено. И со своими самыми изощренными приборами мы не в состоянии заметить разницу между двумя танцами. По-нашему, они выглядят абсолютно одинаково, но там есть разница, и все пчелы ее понимают.

Безмолвие — это не только отсутствие слов и мыслей: это живая музыка, танец, песня без слов. Это и есть путь сердца.

Если вы глубоко полюбите кого-то, сердца начнут глубокое, тесное общение, которого никогда не осознать уму, потому что ум не может понять безмолвные послания, он не может понять музыку, которая возникает без инструментов, он не может понять танца, которого не видит. Но у другого сердца есть эта способность.

В этом и заключается секрет Востока: сидящему у ног Мастера ничего не говорится, но все передается. Ум даже и не осознает того, что происходит великое общение, сопричастие.

Но все же безмолвие сердца, хотя это и большой шаг к самопознанию, не есть само самопознание; оно только открывает дверь к дороге, которая ведет к самопознанию.

Вам хочется познать в словах... Это абсолютный нонсенс. Никакой мистик нигде в мире не согласится с этим — что вы будете знать в словах то, что всегда знали в мыслях. Так функционирует философия, но не мистицизм. Философия ничего кроме слов и мыслей не содержит; мистицизм — это совершенно другой мир, другое измерение.

Вам хочется коснуться пальцами нагого тела ваших грез.

Вот где поэты промахиваются. Они загипнотизированы собственными словами, они гипнотизируют миллионы людей своими словами, но эти слова — только колыбельные.

Вам хочется коснуться пальцами... Вы можете придумать что-либо более нелепое? Касаться самопознания своими пальцами? Свести его к объекту? А если вы можете коснуться его пальцами, то можете и вытащить его, и продемонстрировать другим тоже. Если пальцами можно коснуться, рукой можно вынуть, и можно показать каждому: да, вот у меня есть душа. Но кто сделает это? — разве душа у вас в руках? Тело не может никоим образом познать то, что внутри него, потому что это не принадлежит телу. Ваша душа просто живет в теле; тело — всего лишь жилище.

Вы не просто можете коснуться — здесь изречение становится совершенно абсурдным, — вы можете коснуться даже нагого тела ваших грез! Грез не существует; грезы — это только несуществующие желания, которые вы не были в состоянии исполнить.

Грезы — это вроде миражей в пустыне, когда издали вы видите чудесный оазис. Не только ваши глаза обмануты — ваш здравый смысл тоже обманут, потому что вы можете видеть воду, озеро, и ваша логика удовлетворена: деревья стоят на берегу озера, отражаясь в воде. Если бы воды не было, деревья не отражались бы. Но когда вы приближаетесь, мираж постепенно исчезает.

Когда вы приходите — деревья есть, но нет озера, нет воды — она была изображена солнечными лучами: когда они отражаются от песков, то создают иллюзию озера — можно даже увидеть волны на озере, потому что лучи, отражаясь, вибрируют. Но когда вы прибыли на место, вы не находите ничего. Так и ваши грезы... грезы — это не самопознание.

Халиль Джебран попал в ту же ловушку, что и Зигмунд Фрейд. Тот тоже рассуждал, что если мы сможем понять все грезы человека, то понимать будет больше нечего: мы поймем саму сущность человека.

Но эти люди никогда не задумаются ни на один миг: кто есть вы, кто понимает грезы? Конечно, греза не может понять другую грезу. Никогда никто не слыхал, чтобы греза могла анализировать другую грезу. А как только вы проснулись, куда деваются все ваши грезы? Они реальны? — тогда анатомируйте человека, и вы обнаружите его грезы, скрытые где-то внутри него. Но никакой грезы никогда еще не обнаруживали.

Греза — это просто противоположность истины. Вот почему я говорю, что это самое абсурдное изречение Халиля Джебрана.

И это благо... — идти к сердцу, коснуться своей грезы, прежде чем остановиться на полпути. Он ни Зорба, ни Будда; он просто пробел между ними — пустой, без смысла, без субстанции. Я говорю вам, это не благо, если вы хотите этого.

Тайный родник вашей души должен излиться и с журчанием потечь к морю.

Как же вдруг вошла душа? По его мнению, сердце и душа — синонимы. Это не так. Сердце поддерживает жизнь тела, но не души.

Душа знает лишь одно питание, и оно не материально — это позитивное безмолвие, позитивная безмятежность, позитивный экстаз.

Тайный родник вашей души должен излиться и с журчанием потечь к морю... Нет нужды душе идти куда-либо, журчать и течь — это пути ума и сердца. Душа — уже часть моря.

В тот миг как вы достигнете своей души, вы застынете в огромном удивлении: ваша душа — не только ваша душа, это универсальная, вселенская душа. Тело было вашим, ум относился к обществу, сердце относилось к вашей биологии, химии, физиологии. Душа принадлежит вечной жизни. Она часть ее, она не должна идти никуда. Но поэтически это выглядит очень, красиво: Тайный родник вашей души должен излиться и с журчанием потечь к морю...

Он и есть само море.

И сокровище собственных беспредельных глубин откроется вашим глазам.

Это совершенно невозможно! Ваши глаза могут видеть только объекты, они могут видеть только материю. Между прочим, хочу напомнить вам, что английское слова «matter» и французское «meter» происходят от санскритского корня «матра», количество. То, что можно измерить, не может быть беспредельным.

Он говорит: И сокровище собственных беспредельных глубин откроется вашим глазам... Ваши глаза могут смотреть только наружу. Объекты измеримы, вот почему мы называем их материей. Но ваша сущность неизмерима — это не материя; это качество, не количество. Можете вы коснуться любви? Можете вы измерить любовь? А когда вы делаете женщине предложение, разве вы упоминаете, сколько килограммов любви есть у вас для нее? Услышав такое, женщина убежит, сказав: «Этот человек, кажется, сумасшедший. Он говорит: "Я люблю тебя на двадцать килограммов». Качества не могут быть измерены: «Я люблю тебя в двадцать миль». Никакой способ измерения не годится.

«Беспредельное сокровище ваших глубин, — говорит он, — откроется вашим глазам». Тело не может увидеть душу — ваши глаза принадлежат телу. Стало быть, возможно — и так случалось, — что слепые люди, у которых нет глаз, приходили к самопознанию — потому что глаза не необходимы. Руки не необходимы, так что можно отрубить человеку руки — это не воспрепятствует ему познать себя.

Есть чудесная легенда — очень древняя, тех дней, когда писались Упанишады, — легенда о мужчине, юноше. Он был потрясающе разумным, но его тело было очень уродливо; одна рука была длинной, другая короткой, не хватало одного глаза — даже ноги были различной длины.

При дворе короля происходила великая дискуссия, и отец юноши, хорошо известный дипломированный ученый, отправился туда, чтобы принять в ней участие. Но дискуссии никогда не приводят к решению — в особенности дискуссии ученых и так называемых образованных людей. Если встретятся два просветленных человека, дискуссия никогда не возникнет. Они глянут в глаза друг другу — и решение есть.

Итак, становилось поздно... мать мальчика сказала ему: «Сходи посмотри, что случилось, и скажи отцу, что еда готова и остывает». Он пошел... Он был на редкость искалеченным человеком, почти как верблюд, или даже хуже. Его звали Аштавакра. Аштавакра означает, что он был искалечен в восьми местах своего тела — рука не была прямой; посередине был перелом. Он не мог держать голову ровно, потому что его шея была изогнутой... Он был прямо создан для какого-нибудь цирка, карнавала или музея.

Все ученые люди были при дворе, и как только он вошел, весь двор стал смеяться — они никогда не видали такого странного существа. Но он был чрезвычайно разумным и, в конце концов, стал одним из великих пробужденных людей мира — такой же высоты, как и Гаутама Будда. Все смеялись и шутили над ним, и его отцу стало стыдно: зачем он пришел сюда?

Аштавакра пошел прямо к королю и сказал: «Оказывается, вы собрали здесь башмачников, чамар». — Так называют людей, которые работают с кожей. — «Разгоните всех этих идиотов! Они могут видеть лишь мою кожу, мое тело; они слепые, у них нет никакого сердца — ни любви, ни сострадания, — и они еще разговаривают о самопознании и самореализации. Что общего у Я с телом?».

Настала полная тишина, ведь то, что он говорил, было абсолютно верным. И он сказал: «Я шел сюда не затем, чтобы смотреть на всех этих башмачников. Я пришел за своим отцом, моя мать ждет».

Сам король оказался под впечатлением, ведь мальчик не почувствовал ни стыда, ни потрясения, а заявление, сделанное им, оказалось гораздо более серьезным, чем все, что обсуждали эти ученые люди.

«Я — это не мое тело, а эти люди могут видеть только тело. Если бы у них было хоть какое-то самопознание, они бы не смеялись, глядя на мое тело. Они бы почувствовали присутствие человека, который просветлен».

Всю конференцию распустили, и король сказал Аштавакре: «С завтрашнего дня приходи и учи меня, подготавливай меня. Я хочу быть твоим учеником».

В книге «Аштавакрагита» собраны песни Аштавакры, наставления, которые он дал королю... каждое из них — бесценный бриллиант.

И сокровище собственных беспредельных глубин откроется вашим глазам…

Нет, сокровище открывается, когда вы забыли свои глаза, свои уши, свое тело, свой ум, свое сердце. Оно самосветящееся, самоочевидное. Ему не нужны глаза для свидетельства: «да, это Я». Что знают глаза?

Но не стремитесь взвесить на весах ваше неведомое сокровище.

Он застыл, потому что, как я уже говорил вам, он способен взлететь к высотам, но обычно он в состоянии лишь ходить. Он как прекрасный павлин, несущий радугу в своем оперении — столь ярких цветов природа не дала никому другому. У него есть крылья, но он не может летать высоко, как орел; он скачет с дерева на дерево, от жилья к жилью. Когда он перескакивает от одного жилища к другому, с одного дерева на другое, в промежутке между деревьями он свободен от земного притяжения и способен вид далеко. Но скоро он снова усаживается на дерево. С одной стороны, он говорит: И сокровище собственных беспредельных глубин откроется вашим глазам... С другой стороны, тут же перескакивает на другое дерево:

Но не стремитесь взвесить на весах ваше неведомое сокровище.

Он, очевидно, почувствовал, что говорит... глаза могут видеть лишь объекты, которые измеримы; поэтому он вовремя поправляется, сразу же добавляя:

Но не стремитесь взвесить на весах ваше неведомое сокровище; и не пытайтесь измерить глубины своего знания посохом или лотом. Ибо Я — это море беспредельное и безмерное.

Он исправился, но опять...

Не говорите: «Я нашел истину», скажите лучше: «Я нашел некую истину».

Это выглядит смиренным, полным понимания, но так только кажется. Читая это предложение, я было подумал, что он хотел сказать: «Не говорите: я нашел истину...» Я подумал, он говорит: «Я, эго, сам — не может найти истину». Я думал, он говорит: «Истина нашла меня» — или же говорит: «Я не нашел истину, потому что Я — это барьер. Истина была найдена, но я потерял мое Я». Тогда это было бы глубокое изречение.

Но у него на уме было что-то другое. Он говорит... Но лучше: «Я нашел некую истину». Он не отказался от Я, он заменил «истину» на «некую истину» — и опять промахнулся. Истина всегда истина... «Некая истина» означает, что есть много истин. Как может быть много истин?

Может быть много обманов, но не может быть много истин.

Истина должна быть одной; она должна быть истиной.

Потому я и говорю вам: не говорите «я нашел истину» — скажите лучше «истина была найдена, но я потерял себя: Я и истина не могут сосуществовать».

Я — это фальшивая ваша сущность, выращенная обществом. В свете истины вся темнота обязана исчезнуть. В огне истины все ложное обязательно сгорит.

Не говорите: «Я открыл путь души». Скажите лучше: «Я повстречал душу, идущую моим путем».

Понимать Халиля Джебрана хлопотно; если вы не очень бдительны, если вы не добрались до больших глубин, чем он, то будете обмануты. Его слова — золотые.

Первое изречение было абсолютно неверным. Есть только одна истина, не бывает многих истин, так что не может быть речи о нахождении некоей истины. Истина Гаутамы Будды, истина Бодхидхармы, истина Тилопы, истина Наропы... это просто означает — истина.

Искателей много, но искомое одно.

В этом и красота поиска:

Чем ближе вы подходите к искомому, тем больше растворяетесь и исчезаете.

Однако во втором изречении у него опять очень глубокое прозрение:

Не говорите: «Я открыл путь души». Скажите лучше: «Я повстречал душу, идущую моим путем», — я и есть путь; и я нашел душу, идущую моим путем.

Есть замечательная история, за пять тысяч лет никогда не толковавшаяся правильно. Я говорил вам о Кришне и его повелении своему ученику, Арджуне, вступить в войну против своих двоюродных братьев, — иначе будет малодушно для воина ранга Арджуны... еще прозовут эскапистом. Он не знал слова «хиппи», иначе он воспользовался бы этим словом: «хиппи» означает эскапист — тот, кто показал свою задницу обществу и оставил его, убежал прочь, видя хлопоты и проблемы. Слово «хиппи» происходит от задницы.

Кришна убедил его, в конце концов, самым фашистским способом. Видя, что его аргументы не срабатывают, он заявил: «На то Божья воля, чтобы ты сражался. Не беспокойся о насилии, ведь душа никогда не умирает, и не беспокойся о поражении, ибо я вижу, что враги просто ждут своей смерти, — только ткни, и на земле будут трупы. Так что это будет нетрудно. Не беспокойся и не будь трусом; следуй воле Божьей — Бог будет с тобой».

Это не аргумент; это просто эксплуатация веры в Бога, которая была навязана уму Арджуны с самого начала.

Война состоялась, миллионы людей погибли... Но никто здесь не вечен. Пришел день, когда все пять братьев, Арджуна и его четыре брата и их единственная жена... Это редкий случай в мировой истории. Бывают мужчины, у которых много жен, но Драупади — единственная женщина в целом мире, у которой было пять мужей. Только не думайте, что это было из почтения или любви — отнюдь...

В те дни дочери, царские в особенности, часто применяли какое-либо средство, чтобы найти себе мужа, — доверялись природе. Собралась большая толпа принцев и королей. Драупади была так прекрасна — она ведь была сестрой Кришны; она избрала очень хитроумный способ. Способ состоял в том, что стальная рыбка, подвешенная к потолку, непрерывно двигалась так, что ее нельзя было увидеть; виден был лишь круг, так как рыбка двигалась очень быстро. А внизу на земле был сооружен прекрасный пруд — тихий, без малейших волн; все это — внутри дворца.

Драупади объявила, что выйдет замуж за того, кто заметит отражение рыбы в пруду, пошлет свою стрелу — не видя самой рыбы, которая движется слишком быстро, — и убьет железную рыбу. Многие короли пытались, но невозможно поразить рыбу, которая вращается быстро, как вентилятор: нельзя заметить лопасти вентилятора, видна только окружность. Невозможно, было и непосредственно попасть в рыбу, даже лучший лучник неспособен на это.

Дополнительное условие делало задачу совершенно невыполнимой: надо было, глядя в пруд, свою стрелу нацелить в настоящую рыбу. И, глядя в пруд, на отражение, уничтожить рыбу одной стрелой — второго шанса не давалось.

Сотни принцев, считавших себя великими лучниками, были сильно расстроены — они никак не рассчитывали столкнуться с такой задачей. Некоторые даже не участвовали — ведь выиграть было невозможно. Но, Арджуна справился — он был лучшим учеником мастера-лучника Дроначарьи — и завоевал руку Драупади. А четверо его братьев, которые тоже были там, загорелись ревностью.

Арджуна не был старшим братом; старший брат был известен во всей Индии как самый добродетельный человек. Но там вопрос о добродетели не стоял, нужно было владеть стрельбой из лука. Еще один брат, Бхима, был известным, величайшим борцом всех времен, но и это не имело значения — надо было быть лучником, и уникальным лучником, гением.

Словом, все братья были очень сердиты, они не радовались тому, что произошло. Они знали, что не смогли бы победить Арджуну в стрельбе из лука, но способ не был объявлен заранее; это было частью игры: когда вы добираетесь на место, объявляется способ. Оставшиеся четверо братьев сразу же поняли, что проиграют. Поэтому участвовал только Арджуна — бесполезно было выступать еще кому-либо. Он выполнил задачу — и получил Драупади.

А когда они приехали к себе, в доме была их мать. Арджуна постучал в дверь и сказал: «Мама, открой дверь, посмотри, какой подарок я принес тебе».

Мать ответила: «Я посмотрю позже. Сперва раздели подарок со своими братьями» — она понятия не имела, что это женщина.

Покорность матери, отцу, родителям настолько обязывает, что все четверо братьев безмерно обрадовались.

Они сказал: «Это хорошо. Теперь в течение недели Драупади будет женой один день — одному брату, другой день — другому брату, и так далее... А два дня у нее будет выходной».

Когда мать открыла двери, она была в шоке от того, что сказала, но было слишком поздно; они уже решили, как поделить ее, с условием, что когда один брат будет с женой, никакой другой брат не может войти в их личные покои. Опять женщина считается почти вещью — ее можно делить, можно заставить ее жить с пятью мужьями.

Пришло время их смерти, и все они умерли — об этом я и хотел рассказать вам, но без предисловия вы бы не смогли понять, — и отправились они к небесам. Но на высоте снег становился все гуще и гуще; через некоторое время один брат упал и затерялся в снегу, потом еще один брат упал, потом жена...

Только Юдхиштхира, который был известен как самый добродетельный человек, и его собака достигли небесных врат. Двери открылись, и страж сказал: «Ты можешь войти, но никакая собака никогда не допускалась на небеса». Юдхиштхира ответил так: «Мои братья, моя жена — все потерялись и исчезли в снегу. Этот пес гораздо более добродетелен, он был моим спутником до самого конца, я не могу оставить его. Можете закрывать ваши двери. Я тоже не войду».

Страж забеспокоился. Он справился у своего начальника, а тот сказал: «Пускай оба входят, потому что Юдхиштхира человек слова, а он сказал «мы вместе войдем или вместе останемся снаружи...» Если мы оставим Юдхиштхиру снаружи, то у нас начнутся неприятности. Как-нибудь Бог узнает об этом, и вся бюрократия — от полицейского комиссара Пуны и до самого Бога — не оберется хлопот. Лучше их впустить... что такого может сделать пес? И этот пес, пожалуй, гораздо более добродетелен, чем братья Юдхиштхиры и его жена».

Их впустили. Это всегда интерпретировалось таким образом: если вы добродетельны, то, будь вы хоть псом, — небеса должны открыть свои врата; но если вы не добродетельны, даже если вы величайший лучник мира, как Арджуна, или величайший борец мира, как Бхима, — это не имеет значения. Эти качества не засчитываются, и вы исчезнете на пути, растаете совершенно. Это и есть индуистская интерпретация истории, но для меня она всегда была неубедительной.

Моя собственная интерпретация основывается на моем внутреннем, опыте: как только вы приближаетесь к своим настоящим небесам, к раю своего бытия, вы начинаете таять и исчезать. На самом деле только тот пес и Юдхиштхира не растаяли и прибыли на небо просто как души; у них нет никакого представления о поиске истины. Конечно, пес не интересовался истиной, поэтому у него не было и нужды исчезать. Он перескочил бы через истину — или, может, пописил бы на нее — какое ему дело до истины! Лишь бы место подходящее... конечно же, он пописил бы.

Юдхиштхира, говорят все индуисты, самый добродетельный человек — я не считаю его таким. Они называют его Дхармарадж, король религии. Я не считаю его вообще религиозной личностью, ведь он был игрок, азартный до того, что потерял все свое королевство, все свои сокровища, и, в конце концов, осталась единственная собственность, которая к тому же принадлежала не только ему: пять братьев были совладельцами Драупади... Он поставил на карту свою жену — и проиграл ее тоже. Чудные люди... они называют этого человека, у которого не было ни сострадания, ни уважения к человеческому существу — к своей собственной жене, — королем религии.

Поэтому я считаю: каких бы врат ни достигли те двое, то были, вероятнее всего, фальшивые ворота, как фальшивы полицейские офицеры, которые приходят сюда слушать, приходят в Ашрам. Очень легко найти униформу или позаимствовать ее у друга... Они, очевидно, достигли фальшивых ворот; то не были небеса.

Настоящие добродетельные люди, в особенности Арджуна... Он никогда не хотел войны, и только из-за настойчивости Кришны — «на то Божья воля» — он неохотно принял участие в ней. И, даже победив, он не был счастлив. Никогда больше он не знал улыбки, потому что убил всех своих друзей, родичей — либо он убил их, так как они воевали с другой стороны, либо другая сторона убила их, так как они воевали с его стороны; он жил в унынии. Он хотел уйти в Гималаи, оставить всю эту бессмыслицу и просто медитировать.

Кришна виноват во всей резне, которая произошла: без Арджуны войны бы не было. Все его четверо братьев бросили бы эту затею; без Арджуны они бы никогда не победили, он был человеком, приносящим победу...

Моя интерпретация такова: как только вы приближаетесь к истине, вы начинаете таять и исчезать. Истина найдена, но вы потеряны.

Не говорите: «Я открыл путь души». Скажите лучше: «Я повстречал душу, идущую моим путем».

Мы — пути, и если мы позволяем Богу идти... Вот что должна означать религия — мы позволяем сущему войти в нас, без всякого сопротивления, с глубокой радостью. Потом Халиль Джебран произносит прекрасные слова: мы — пути, по которым идут наши души или души вселенной. Дороги должны быть чистыми и ясными, без всяких помех. Наши дороги должны быть любящими приветствиями.

Ибо душа ходит всеми путями.

Душа не идет в одном лишь направлении и не растет, как тростник.

Душа раскрывается, как лотос с бесчисленными лепестками».

Так что вам придется привыкнуть к Халилю Джебрану — взлетающему высоко к звездам и снова падающему вниз на землю. Его изречения делают мои слова абсолютно ясными.

У него есть крылья — но не достаточно сильные.

У него есть прозрение — но не окончательное.

У него есть проблески — но очень мимолетные.

Время от времени он становится почти мистиком — но только время от времени; так или иначе, он отступает к своему привычному стилю жизни, к жизни поэта. Он сам — смесь, раздвоенная душа.

Но вот такое замечательное изречение, настолько глубокое, что любой Гаутама Будда обязан согласиться с ним: Душа не идет в одном лишь направлении — это свобода — и не растет как тростник.

Душа раскрывается, как лотос с бесчисленными лепестками... Правильно, очень правильно, — но как же вы изловчитесь раскрыть свою душу с бесчисленными лепестками? Об этом он не говорит ничего — потому что ничего не знает. Но он, конечно, гений.

Не познав, не пережив, порой он подходит так близко к переживанию, что очень легко тем, кто никогда не шел в глубину и не поднимался к вершинам, убедиться, что это и есть человек, познавший себя. Он мог бы познать, но, вместо того чтобы ехать в Америку, ему следовало прибыть в Индию или Японию, где есть люди, которые понимают, — не только интеллектуально, но от самих своих корней.

Когда меня арестовали в Америке, тысячи и тысячи телеграмм, телексов и телефонных звонков пошли тюремщикам. Первым позвонил мастер дзэн из Японии, который прямо заявил: «Вы не можете понять человека, которого арестовали. В нашем монастыре мы изучаем дзэн по его книгам. Дзэн — это японский феномен, но у нас нет книг, сравнимых с его интерпретациями».

Шериф тюрьмы принес телеграмму, чтобы показать мне. Я удивился, что мастер дзен, общепризнанный как человек самореализовавшийся, — в его монастыре тысячи людей со всего света, люди едут туда медитировать, — стал первым человеком, который сказал тюремщику и президенту Америки: «У вас нет ни глаза, ни опыта, чтобы понять такого человека. Не преследуйте его. Он за пределами ваших способностей, вы даже не понимаете смысла медитации».

Америка стала бедствием для Халиля Джебрана. Человеку такого потенциала следовало двигаться глубже на Восток — тогда он был бы не просто поэтом. Его признали бы одним из величайших просветленных людей человеческой истории.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

6. ВНУТРИ ВАШЕГО Я.

22 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Тогда просил учитель: «Скажи нам об учении».

И он сказал:

«Ни один человек ничего не может открыть вам, кроме того, что уже лежит в полудреме на заре вашего знания.

Учитель, шествующий в тени храма в окружении последователей, дает не от своей мудрости, а скорее от своей веры и любви.

Если он действительно мудр, то не повелит вам войти в дом его мудрости, скорее, он поведет вас к порогу вашего ума.

Астроном будет говорить вам о своем понимании пространства, но не даст вам это понимание.

Музыкант может передать вам ритм, которым полнится все пространство, но не может дать вам ни слух, который улавливает ритм, ни голос, что вторит ему.

И посвященный в науку чисел может сказать о мире весов и мер, но не может ввести вас туда.

Ибо видение одного человека не дает крыльев другому.

И как каждый из вас стоит одиноко в Божием знании, так должно каждому из вас быть одиноким в своем знании Бога и в своем постижении земли».

Халиль Джебран, снова поднимается высоко в небо, совсем близко к звездам. Все сказанное им в этих изречениях так глубоко — просто не верится, что он был только поэтом; даже мистики были не способны говорить вещи, которые говорит он. Его разум неподражаем.

Быть может, как иногда скрытыми приходят благословения, так иногда и проклятия тоже приходят скрытыми. Из-за того, что его разум так глубок, он забывает, что есть еще более глубокие истины. Из-за того, что его полет к звездам так высок, он забывает, что есть небеса по ту сторону небес — и там нет предела.

Если бы Халиль Джебран был менее поэтом, менее разумным, менее красноречивым, возможно, он попытался бы найти скрытый в жизни - более глубокий смысл, значение которого невидимо. Но именно его величие как поэта помешало ему разглядеть, что он может быть чем-то еще более высоким. Его разум становится барьером, а не мостом. Это удивительный случай.

Но даже и без окончательного переживания его слова так прекрасны, что я могу придать смысл и содержание этим прекрасным, хотя и пустым словам. Я могу видеть, где он ошибся и почему ошибся, — он ошибся из-за своего великого разума. Он ошибся из-за своего великого творчества, чувствительности, искусства играть прекрасными словами и аранжировать их таким образом, что они несут, по меньшей мере, какое-то напоминание, какое-то подобие настоящего пробужденного сознания.

Тогда просил учитель: «Скажи нам об Учении».

И он сказал: «Ни один человек ничего не может открыть вам, кроме того, что уже лежит в полудреме на заре вашего знания».

Все великое, значительное, абсолютно правильное, - никто не может дать вам, потому что это не товар. Вы не можете ни купить его на базаре, ни выучить в университете. Оно уже лежит в полудреме внутри вашего собственного Я.

Ведь то, что вы разыскиваете, — не где-то еще.

Сам искатель и есть искомое.

Сам лучник и есть цель. То, что вам нужно, — не рост знания, а рост осознания, чтобы то, что спит в вас, больше не спало. Бог — не что иное, как другое название вашего пробуждения.

Ни один человек ничего не может открыть вам, кроме того, что уже лежит в полудреме на заре вашего знания.

Почему он говорит в полудреме? — потому что вопрос исходит от учителя: Скажи нам об Учении. Это идет от искренности; иначе учитель не просил бы: «Научи нас учить» — ведь это показывает, что он не знает, как учить, а тем не менее, считал себя учителем.

Вопрошающему необходима смелость, чтобы выставить себя в своей наготе. Учитель — не тот человек, который боится показать невежество в собственной профессии. Обычно учителя, профессора скрывают свое невежество за всеми видами заимствованного знания. Они никогда не зададут искренний вопрос.

Я бывал преподавателем в университетах, и вас удивит, что я нигде не сталкивался с более невежественными людьми. Хотя они и обременены знанием, их невежество не исчезло — оно лишь подавлено. Они приложили все старания, чтобы скрыть его. Но помните, невежество — это рана; если вы прячете ее, вам не выздороветь. Вашей ране нужен свежий воздух, новые восходы солнца. Не прячьте ее! Откройте ее исцеляющим силам сущего.

То, что верно в отношении телесных ран, еще более справедливо для ваших духовных ран. За телесные раны вы не переживаете — можно сходить к доктору, к целителю. Но с духовными ранами вы никогда не идете к мастеру, к мистику — а он тоже целитель. Потому что духовные раны глубоки, а вы боитесь открыть их и позволить другим увидеть вас в вашей наготе, вы продолжаете прятать их. Но чем больше вы их прячете, тем больше гноя собирается; чем больше вы их прячете, тем более злокачественными они становятся. Почти все человечество страдает духовным раком.

Но поскольку учитель спросил о своей собственной профессии, Халиль Джебран может разделить с ним свои глубочайшие прозрения: Ни один человек ничего не может открыть вам, кроме того, что уже лежит в полудреме на заре вашего знания... Потому что вопрос, исходящий от невинности, мудрости, пробуждения, просветления, — уже только полудрема.

Если же вопрос идет от знания, не от невинности, тогда ваша подлинная сущность крепко спит.

Ваш вопрос очень хорошо показывает, откуда исходит. Вот почему Альмустафа говорит, что вы уже полупробуждены; просто чуть больше смелости, и вам не нужно будет ни у кого спрашивать, что такое истина. А подлинный учитель — это тот, кто знает, что такое истина. Благодаря его знанию истины, его учение становится честным, искренним; оно имеет собственный авторитет, не зависящий ни от какого писания или кого-либо еще. Его истина становится его учением. Его истина преображает его в подлинного учителя.

Халиль Джебран не знает разницы между этими двумя словами, учитель и мастер; в противном случае он бы обязательно сказал, что если вы только профессиональный учитель — что означает посредник, передающий знание от одного поколения другому поколению, — то у вас нет ничего собственного, чтобы разделить и дать. Но если ваша истина пробуждена в вас, ваше жилище освещено светом, и ваше существо благоухает — значит, вы стали мастером; вы уже не просто учитель. Когда вы делитесь своей собственной истиной, вы мастер.

Но такое различие между учителем и мастером есть на Востоке. Запад не осознает. Запад считает учителя и мастера синонимами, а это не так. В действительности, чем больше вы наполнены заимствованными учениями, тем меньше у вас возможность стать когда-нибудь мастером. Вот почему очень редко встречается знающий человек, в котором есть глубина, у кого говорят даже жесты, у кого даже молчание — это послание, чье само присутствие проникает, словно стрела в ваше существо.

Мастер — это самое драгоценное чудо в мире, потому что он может стать для миллионов дверью к божественному. Учитель просто несет груз, — не свой собственный — и перекладывает его в умы других людей; это только его профессия. Но что касается мастера — это сама его жизнь.

Как раз сегодня вечером Ниведано говорил мне: «Тебя изводили и терзали всю твою жизнь. Почему ты не перестанешь говорить?» Я могу понять, когда меня изводят и терзают, и так продолжается годами, беспрерывно... Как раз сегодня я получил еще один вызов в суд. Кто-то в Канпуре затеял против меня дело: его религиозные чувства задеты. Удивительные религиозные чувства — кажется, уж такие слабые...

У нас в Индии есть очень красивое растение с крошечными листочками, но это настоящий трус — оно называется чуймуй, — потому что стоит коснуться его, и все листочки тут же закроются; вы касаетесь одного листика, и все листья на кусте немедленно начинают закрываться. Я никогда не видел другого такого трусливого растения. Эти так называемые религиозные люди — просто чуймуй.

Если ваша религия так слаба, что любой аргумент против нее задевает вас, то не стоит оставаться в этой религии. Замените такую религию: это ваша болезнь, это ваша слабость, это ваше бессилие.

Что бы я ни говорил — если вы хоть немножко разумны, вы либо соглашаетесь со мной, либо не соглашаетесь со мной, но почему вы должны быть задеты и бежать немедленно в суд?..

Меня спрашивали мои друзья, ученики тысячи раз: «Зачем ты понапрасну лезешь в беду?».

Я не учитель — это не моя профессия.

Я мастер — это моя истинная душа. И если я перестану высказывать истину, это будет самоубийством: что за смысл будет для меня жить дальше хоть секунду? Ведь что касается меня, я осуществлен — я не живу для себя. И меня поразило, что, когда я стал жить для тех, кто жаждет истины, кто жаждет любви, — я открыл жизнь, которая не принадлежит мне; теперь она принадлежит сущему.

По сути, я получаю все эти вызовы на имя Бога, потому что идиоты не могут найти Бога и его адрес — только я остался. Но это не беспокоит, это лишь заставляет почувствовать грусть и сострадание к тем людям, ведь они считают себя религиозными. Они не знают даже азбуки религии. Если кто-то в Канпуре задет — чем ходить в суд, лучше бы ему прийти сюда обнажить свою рану, которая была задета. Я знаю, как задеть человека, я знаю, как исцелить. Судом не поможешь. Суду не известно ничего, что исцеляет дух людей. Сотни дел... и, в конце концов, суду придется отпустить меня, ведь я просто констатирую факты, которые есть в ваших же писаниях. Если вы действительно задеты, сожгите те писания, ведь это они задевают вас, а вы продолжаете печатать всякую ерунду в своих писаниях и распространять. Если я показываю, что ваши писания полны вздора, и если вы на сам деле религиозный человек, то, либо у вас будет доказательство отчетливей, выше, глубже, чем мое, — и аннулирует мое, — либо я аннулирую все ваши аргументы. И суды не помогут просто потому, что ваши писания подтверждают факты. Я никогда не высказывался против какой-либо религии без веской причины. Если вы задеты, это просто означает, что вы строили замки на песке; совсем легкий ветерок — и ваш замок пропал. Но вместо того, чтобы себя считать идиотами — ведь замки не делаются на песке и из песка, — вы переживаете обиду за то, что ваш замок разрушен. Шлете претензии ветерку: «Этот ветерок задевает мои чувства очень сильно». Наверное, то был не замок, то был не храм...

Ваши религиозные чувства задеты, но я не могу перестать говорить по той простой причине, что говорящий — не я. Я не учитель. Я позволил скрытым тайнам жизни говорить через меня, говорить через мои глаза, говорить через мои руки. Я предоставил все сущему. Теперь только сущее может остановить мою речь. Это не в моих руках: меня нет больше. А в тот миг, когда вас больше нет, вы становитесь мастером. Если вы просто попугай, повторяющий других попугаев, мертвых попугаев, то вы — учитель... Был у меня такой странный случай. Когда я впервые пришел в университет как преподаватель, пустовал один стул в общей комнате, где сидят все преподаватели, пока у них нет занятий, и они ожидают своего звонка. Я сел на этот стул. Коллеги заинтересовались — новый человек в университете; но скоро осознали, что со мной опасно даже здороваться, — и стул стал моей абсолютной монополией. И не только этот, несколько стульев на моей стороне и несколько стульев на другой всегда пустовали — почти семь стульев я занимал один. Порой там бывало намного больше людей, но никто не отваживался сидеть рядом с моим стулом — потому что я мог задеть их религиозные чувства.

Но даже хорошо образованные и культурные профессора не в состоянии отстаивать свою религию, потому что это не их находка. Она была передана им их родителями, священниками — всегда другими. Они не знают источника того, во что верят. Они не знают, существует ли тот источник, но в то же время чувствуют себя задетыми, когда я высказываюсь против него.

Учитель, шествующий в тени храма в окружении последователей...

Вы видите, он не понимает различия между учителем и мастером. Зачем учителю шествовать в тени храма в окружении своих последователей? Ни у какого учителя нет последователей; у них есть лишь студенты, и учителя — только слуги своих студентов, потому что им платят за все те знания, которые они передают. И чего ради, учителю расхаживать в тени храма? Бессознательно он употребляет не те слова.

Учитель, шествующий в тени храма в окружении последователей, дает не от своей мудрости, а скорее от своей веры и любви.

Снова я должен напомнить вам о бедности западной традиции, и дело не только в том, что в ней нет мастера; естественно и логично в ней не хватает и многого другого; у учителя нет мудрости, у учителя есть лишь знание. Только у мастера есть мудрость. Его прозрение истинно, даже если он и пользуется не теми словами, не осознавая тонких различий, которые проводит Восток между учителем и мастером, между знанием и мудростью. Знание — это то, что приходит снаружи, обосновывается внутри вас и препятствует вашей мудрости; оно становится стеной, Китайской Стеной вокруг вашей собственной мудрости. Мудрость — это то, что исходит из вашей сокровенной сути. В знание вы не вносите ничего от своего собственного существа.

Мудрость — это ребенок, который растет в вашем истинном существе. Знание — это усыновленный ребенок. Он вырос в чьем-то чреве, но никому не ведомо, кто отец, кто мать, — может, это просто ребенок из пробирки. Мудрость растет внутри вас, излучается наружу, делясь с теми, кто жаждет, кто ищет. Она не просит ничего взамен. Ее радость в том, чтобы быть Разделенной.

Учитель, шествующий в тени храма в окружении последователей, дает не от своей мудрости, а скорее от своей веры и любви...

Снова он использует ошибочные слова для правильных понятий. «Веру» следует заменить на «доверие». Вера может быть дана учителем, для этого не нужен мастер. Фактически, учитель, священник дает вам веру. Мастер; только создает в вас доверие — доверие к себе. Верят всегда в какое-то знание, в какое-то мнение, в какую-то доктрину, в какую-то догму.

Это и есть вера, которая разрушила все человечество. Кто-то индуист, кто-то мусульманин, кто-то христианин... не потому, что они знают разные истины, ведь истина одна. Они разные из-за того, что им давали разную веру; это не помогало вырасти их вере в себя, в то, что они способны найти истину, которая скрывается в их собственном существе.

Вот почему мастер не дает вам мудрость — не может дать, — он создает надлежащее окружение, среду доверия, в которой ваша мудрость начинает расцветать, пробуждаться. Вы будете благодарны ему; возможно, вначале вы подумаете, что это он давал вам, — он не давал ничего. Он просто придал вам уверенности. Он отнял многое у вас, — ваш страх, особенно одиночества, потому что если вы искатель, то когда-то вам необходимо научиться искусству, быть одному.

Он созидает общность — потому что он любит, и его любовь становится вызовом для вас, вызывает любовь в вас; и поскольку он доверяет, то это вызывает доверие в вас. Так как он есть истина, в вас возникает громадное стремление быть таким же пробужденным, как он, быть таким же прекрасным, как он, быть такой же глубокой истиной, как он, обладать такой глубиной бытия и такими крыльями, чтобы устремиться куда угодно. Он делает ваши крылья сильными, он делает вас сильными. Он не может просто дать вам мудрость, но он создает атмосферу, в которой мудрость начинает расти сама собой.

Халиль Джебран говорит нечто безмерно прекрасное. Но, бедняга, он не знает, что использовал неправильные слова. И это не его вина: он никогда не входил в контакт с Лао-цзы, с Чжуан-цзы, с Басе, с Кабиром, с Нанаком. Все его воспитание осталось христианским — все, что ему известно, есть христианство; а христианство — это самая бедная религия. Не случайно, только бедные во всем мире обратились в христианство. Причина проста: оно говорит на языке бедных.

Трудно бедному понять Гаутаму Будду: он говорит самым культурным языком, он принц — хорошо образованный, обученный всеми мудры людьми своего времени. Точно понимать его не легко; все, о чем он говорит, может пройти мимо вас. Иисус человек бедный, сын плотника, необразованный. Он разговаривает языком бедного человека, и Иисуса понять легко, тут нет ничего сложного. Очень трудно понять Упанишады, потому что каждому предложению есть столько толкований...

На Востоке это была традиция: пока человек не способен прокомментировать три источника — четыре Веды, сто восемь Упанишад и Брахмасутры Бадараяны, — его не назовут даже учителем. Такая большая искушенность нужна, чтобы просто быть учителем. Конечно, мастеру условия не нужны. Он может даже и не слыхать о Бадараяне, Ведах и Упанишадах. Мастер может сам найти источник, тот же источник, от которого говорил Бадараяна, тот же источник, откуда возникли Упанишады, — о чем ему беспокоиться?

Когда я путешествовал по всей стране, рассказывая о Брахмасутре, Упанишадах, Гите, Ведах, много раз ученые подходили ко мне со словами: «Вы процитировали не точно». Они были шокированы, услышав мой ответ.

А я говорил: «Тогда исправьте Веды, потому что все, сказанное мной, точно. Я полагаюсь на свои внутренние источники; я не цитирую ваши Веды. Поэтому, если вы находите какое-то несоответствие между мной и своими Ведами, исправьте их, потому что вы можете не найти другого шанса улучшить их. Им уже пять тысяч лет, им нужна постоянная коррекция, новые издания, новые переиздания. Многое отжило и должно быть отброшено, и много нового света вошло в мир, его следует включить».

Если он действительно мудр, то не повелит вам войти в дом его мудрости, скорее, он поведет вас к порогу вашего ума.

Это было бы правильно, если бы он не использовал слово «ум». Если он действительно мудр, то не повелит вам войти в дом его мудрости... — потому что нет возможности. Я не могу дать вам войти в мою сущность, так же и я не могу войти в вашу сущность; это просто против фундаментальных законов природы... Скорее он поведет вас к порогу вашего ума. Вот где его нужно исправить. Я хочу сказать: он поведет вас за пределы ума к самой двери вашей собственной внутренней мудрости.

Однако Халиль Джебран постоянно пользуется лишь двумя словами — ум и сердце, мысли и чувства. Похоже, он никогда даже не слыхал, что есть нечто большее — большее, чем ум, большее, чем сердце, — ваша сущность, не ограниченная пределами вашего тела, пределами вашего ума, пределами вашего сердца.

Мастер просто создает доверие в вас: «Не бойтесь». Ведь вы будете двигаться сами. Чем глубже уйдешь, тем более одиноким будешь чувствовать себя, и более испуганным — не одним, но тысячами страхов: двигаюсь ли я в нужном направлении — нет указателей, нет километровых вех, невозможно запастись картой, — или мой путь ошибочен? И кто знает, ведет ли эта дорога куда-нибудь, или это просто уличный тупик? И еще опасение: сумею ли найти свои собственные следы, чтобы вернуться?

Внутренний мир почти как небо — птицы проносятся, но они не оставляют никаких следов. Когда вы уходите внутрь, вы не оставляете никаких следов; невозможно обнаружить путь, которым вы следовали, если вы хотите возвратиться. Вам потребуется огромная отвага, великое доверие и постоянное питание от мастера, от его любви.

Астроном будет говорить вам о своем понимании пространства, но не даст вам это понимание.

Очевидно, есть вещи, которые не могут быть даны, и это самые ценные вещи в мире — самые существенные, самые фундаментальные. Человек без них просто бедняк — даже если он император, не имеет значения. Но человек, обладающий тем, что не может быть дано, и есть император, хотя бы он и выглядел снаружи нищим.

Музыкант может передавать вам ритм, которым полнится все пространство, но не может дать вам ни слух, который улавливает, ни голос, что вторит ему.

Конечно, музыкант может петь песни так прекрасно, так чарующе, вы ощущаете себя больше не на гадкой земле, а почти вошедшими в рай, где ангелы играют на своих арфах. Но даже величайший музыкант не в состоянии дать вам слух, музыкальный слух.

У нас в Индии есть поговорка: «Не трать времени, играя на флейте перед буйволом». Как бы вы ни старались, буйвол не будет обращать никакого внимания. Самое большее — вы наделаете шуму и нарушите процесс жевания травы, которым он был абсолютно доволен.

Помните, точно так же, как бывают врожденные музыканты, бывают и люди, у которых врожденная способность к восприятию музыки. Он не может дать вам слух, который улавливает ритм... Ритм он может создавать, он может заполнить все небо, все пространство ритмом, но если у вас нет слуха уловить его, дать войти в свой внутренний мир, то для вас он не существует. ...Ни голос, что вторит ему. Он может спеть прекрасную песню, но не может дать вам голос. Что уже и говорить о песне — вы не можете даже вторить.

Здесь недалеко есть горная станция Матеран, с замечательной сценической площадкой. Я повидал многие горы и многие места с горным эхо, но Матеранское эхо уникально. Вы поете песню или лаете как собака, а долина и горы повторяют это семь раз подряд. С каждым разом эхо становится все тише, дальше, слабее, но вы можете сосчитать — оно повторится семь раз.

Когда я был там первый раз, проводил медитационный лагерь, друзья сказали мне: «Мы знаем, что ты не любишь ходить туда-сюда, но это место с эхо стоит навестить».

В Матеране есть особые трудности, потому что приходится идти или сидеть в рикше, повозке, которую тянет человек, — это более чем уродливо, это причиняет боль: иногда это старик, обливающийся потом... а в горах дороги вообще нельзя назвать дорогами. Это невозможно для меня из-за моего астматического состояния — я не в силах пройти много миль к высокой вершине. Оба способа были затруднительны. Но они так настаивали, что я согласился пойти. Это было тяжело для моего сердца — ночью у меня был приступ, и вся ночь была бессонной, — но это стоило тех усилий.

Человек, который уговаривал меня больше всех, имел способность воспроизводить звуки многих животных. Он был очень хорошим имитатором — мог имитировать многих актеров, многих лидеров; сперва он залаял, как собака, и все горы наполнились лаем, словно там были тысячи лающих собак, хотя эхо доносилось все тише и тише... как будто собаки удалялись, и вы насчитывали, по крайней мере, семь повторений.

Я сказал этому человеку: «Это одна из человеческих глупостей. Почему вы захотели лаять? Вы могли бы подражать голосу кукушки, вы же это умеете — чего ради, еще изучать животных и их голоса?» Индийская кукушка так сладостна, особенно в сезон созревания манго. Кажется, вся сладость манго, известного в стране короля всех фруктов, — в ней. И из манговых рощ — кукушки любят манго — летит призыв, от одной рощи к другой...

Я сказал ему: «Зачем вы выбрали собаку? Все горы, наверное, смеются над вами — что какой-то безумец приходит и лает, как собака».

Он тотчас же принялся издавать звуки, музыкальные звуки кукушки, и все пространство на несколько миль вокруг наполнилось эхо. Но даже это не может быть дано человеку. Да, музыка не может быть дана, музыкальный слух не может быть дан, песня не может быть дана — даже ее эхо не может быть дано.

Хорошо, что у самых ценных вещей в жизни нет цены, — потому что вы не можете купить их, вы родились с ними. Они могут оставаться дремлющими, если вы родились в уродливом обществе, вроде общества, унаследованного нами. Но если вам повезет немного в вашем будущем рождении, то, по крайней мере, вам будет оказана помощь, чтобы вы смогли стать собой, искать и найти свой врожденный талант... это единственный путь обрести его.

Не бывает другого пути; все другое — псевдо, фальшь, имитация.

И посвященный в науку чисел может сказать о мире весов и мер, но не может ввести вас туда.

Человек, который посвящен в науку чисел, в мир весов и мер, великий математик — вроде Альберта Эйнштейна... Всю свою жизнь он путешествовал повсюду, наверное, побывал в каждом университете мира — потому что он все время гостил по приглашению. В конце своей жизни он сказал: «Насколько я понимаю, во всем мире есть не более двенадцати человек, которые действительно понимают меня. Другие прислушивались ко мне из-за веса моего имени, но они не понимают, что я говорю, о чем толкую». Всего двенадцать человек во всем мире! Это должно быть врожденным качеством.

Даже такой великий философ, как Бертран Рассел, который изо всех сил пытался уловить философию Альберта Эйнштейна — особенно теорию относительности, — смог лишь написать книгу «Азбука относительности». Когда спрашивали: «Почему вы не опишете всю теорию относительности?» — он говорил: «Сначала я должен понять ее. Это все, что за годы усилий я сумел постичь, и это — только азбука, только начало. Я показал это Альберту Эйнштейну, и он сказал: "Хорошо, что вы остановились; за пределы этого вы не способны выйти"».

Это ужасно для человека, который написал одну из величайших книг по математике — «Принципы математики». Никто не читает ее, ведь ее невозможно понять. Я никогда не встречался ни с одним таким профессором математики... Они говорят: «Да, мы видели книгу, но когда пытаешься понять ее, возникает страх — можно сойти с ума». Одно лишь объяснение того, что два плюс два - равно четыре, заняло двести тридцать пять страниц; не существует другой книги по математике, столь полно изучившей вопрос... И даже такой человек не мог понять Альберта Эйнштейна. Эйнштейн сказал: «Вы написали «Азбуку относительности», но не ходите дальше». И я не думаю, что есть кто-нибудь — даже сегодня, — кто может написать «XYZ теории относительности».*

Все великое, в любом измерении, — это нечто спящее внутри вас. Все, что можно сделать, — это спровоцировать, вызвать. Вас нельзя научить, но вас можно пробудить к своему собственному потенциалу. И потенциал, о котором я говорю, ваше просветление, — единственная вещь, которая не является талантом. Талант дан одним людям и не дан другим. Но это ваша внутренняя природа, не талант. Не каждый может быть Альбертом Эйнштейном, но каждый может быть Гаутамой Буддой.

Помните отличие: математика и музыка, поэзия и живопись — это таланты, но пробуждение — не талант. Так же как каждый просыпается утром — не только талантливые люди, это внутреннее качество, — таким же образом пробуждается каждый, если надлежащая атмосфера создана.

Единственную личность вы не в силах разбудить — того, кто притворяется спящим; действительно спящего разбудить можно всегда. Но если кто-то притворяется спящим, тогда ничего не выйдет.

Игра слов: по-английски азбука АВС, начальные буквы азбуки, а ХУZ — ее последние буквы.

Вы можете создавать атмосферу, можете наставить повсюду будильников и позвать Ниведано: «Барабань! Бей в барабан!» Но если человек притворяется, тогда разбудить невозможно; даже ядерное оружие бессильно. Например, если я сплю, а Пуну бомбят, — я буду и дальше спать, ведь я только притворяюсь спящим, нет никаких проблем. И зачем волноваться? — столько людей волнуются. Потом они проинформируют меня.

Я никогда не читаю никаких газет, никаких журналов, ничего, потому что знаю: если что-нибудь произойдет, где угодно, — у меня столько людей, что это дойдет до меня. Люди, которые читают или слушают мои лекции, наверное, думают, что я знаю обо всем происходящем в мире, о всех газетах мира. Меня совершенно не волнуют ваши газеты, но туда, где происходит что-то важное, кто-нибудь тут же обращает мое внимание. Когда у меня столько глаз, и столько рук работает для меня, — зачем мне тратить свое зрение на третьеклассную желтую прессу?

Ибо видение одного человека не дает крыльев другому.

Слова, написанные золотом — чистым золотом в двадцать четыре карата. Вы не должны загрязнить такие слова: Ибо видение одного человека не дает крыльев другому... Такое просто невозможно. Крылья нельзя позаимствовать; один орел не может попросить другого: «Дай-ка мне свои крылья всего на несколько часов». Это невозможно. Крылья — это часть не механическая, это органичная часть.

Видение человека похоже на крылья. В своем видении он восходит высоко в небо, к точке, где сам он становится почти невидимым для нас. Но он может создать в вас доверие, что и у вас тоже есть крылья — просто вы никогда не пользовались ими; или, возможно, вы были запуганы другими людьми, наговорившими вам об опасности. Это не опасно.

Единственная опасность, которую я знаю, — это не использовать весь свой потенциал в его тотальности. За исключением этого, я не вижу никакой опасности в жизни. Смерть - не опасность, смерть — это вступление в вечный покой, или, возможно, в еще одно тело. Смерть можно отложить до тех пор, пока не придет время. Но в жизни есть одна опасность, которую человек, кажется, не осознает, и эта опасность — страх перед раскрытием всего своего потенциала.

Это опасность: не жить тотально и интенсивно, не делать свою жизнь танцем, празднованием.

И как каждый из вас стоит одиноко в Божием знании, так должно каждому из вас быть одиноким в своем знании Бога и в своем постижении земли.

Одиночество — одно из самых таинственных переживаний. Но вы все боитесь одиночества, вы привыкли быть овцами. Я хочу, чтобы все мои люди были пастухами. Это и есть настоящая трансформация. Вы на самом деле пастухи, но общество навязало вам идею, что вы просто овцы, поэтому вы и ведете себя, как овцы.

А когда родители говорят так, священники говорят так, учителя говорят так, все писания говорят так — вас окружает такое давление! Вы только что прибыли на землю, вам неизвестно, кто вы есть, а каждый рассказывает вам, что вы овца; естественно, вы живете как овца всю свою жизнь. Это потеря миллионов людей — потеря их радости, их целостности, их индивидуальности. Это настоящее убийство. Не может быть никакого преступления, большего чем это.

Я говорю вам: вы родились пастухом. Помните это и ведите себя как пастух. Ваша старая привычка, ваша старая обусловленность будет вмешиваться снова и снова. Есть несколько преимуществ быть овцой... уют среди миллионов овец, окружающих вас, жмущихся друг к дружке — вы никогда не одни. Вы видели овец на прогулке? — они не боятся; им ведомо настоящее братство и сестринство. Есть некая безопасность, надежность, — но нет жизни. Это плохая сделка — лишиться жизни ради безопасности и надежности. Кому нужны безопасность и надежность? Вы уже лишились сокровища — своей жизни, ради которой вам нужна безопасность и надежность, но вы постоянно живете в паранойе, страхе, что останетесь одни. Ваша истинная сущность — это лев; это пастух.

Ищите одиночества.

Всякий раз, когда вы сможете найти минуту и побыть наедине, — побудьте, и никогда не пытайтесь убедить себя, что у вас нет времени побыть одному. У вас есть время ходить в кино, у вас есть время болтать часами, у вас есть время читать всю желтую прессу, у вас есть время разглядывать порнографические журналы, у вас есть время играть в карты, у вас есть время смотреть на глупые вещи — вроде футбола — часами напролет. А если кто-то спросит, вы говорите: «Я убиваю время».

Кого вы дурачите?

Время убивает вас.

Вы не в силах убить время. Вы не в силах даже удержать время. Вы можете разломать свои часы — это не означает, что вы убили время.

Вы разрушаете свою жизнь.

У вас есть достаточно времени, чтобы побыть одному.

Воспользуйтесь этим, потому что одиночество столь драгоценно, что его нельзя променять ни на что в жизни; это одиночество мало-помалу приведет вас к вашей сокровенной сущности, а если вы умираете, не достигнув своей сокровенной сущности, — вы прожили жизнь напрасно; вы не жили, вы просто смотрели футбольные матчи.

Так что никогда не старайтесь утешить себя: «Что поделаешь?» — я слыхал это столько раз, что устал слушать, — «У меня же нет времени». Но у вас есть время читать романы, написанные идиотами, детективы, — часами напролет. Они так соблазнительны, что, пока вы не закончите их, вы не можете лечь спать. И что вы находите в них?

Не упускайте ни единого момента, который может принести вам одиночество, потому что только в такой миг вы и живете по-настоящему.

Во время смерти вы вспомните то, что я говорю, ведь все другое будет выглядеть как сон — кроме тех нескольких мгновений, которые вы прожили в одиночестве, безмолвии, безмятежности — сами с собой.

Со смертью все другое будет отнято, но не ваше одиночество. Ваше одиночество — это ваша истинная душа.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

7. ДРУЖЕЛЮБИЕ ВОСХОДИТ ВЫШЕ, ЧЕМ ЛЮБОВЬ.

23 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просил юноша: «Скажи нам о Дружбе».

И он сказал в ответ: «Твой друг — это твои осуществленные потребности.

Он — поле твое, которое ты засеваешь с любовью и с которого собираешь урожай со словами благодарности.

Он твой стол и твой очаг. Ибо ты приходишь к нему алчущий и у него ищешь мира.

Когда твой друг раскрывается перед тобой, не бойся сказать про себя «нет» и не утаивай «да».

И когда он молчит, сердце твое да не перестает слушать его сердце;

Ибо в дружбе все мысли, все желания, все надежды рождаются и разделяются без слов, в безмолвной радости.

Когда ты разлучаешься с другом, не горюй;

Ибо то, что ты более всего любишь в нем, становится яснее в его отсутствии, ведь скалолаз яснее видит гору с равнины.

И да не будет никакой цели в дружбе, кроме проникновения в глубины духа.

Ибо любовь, которая ищет что-либо помимо раскрытия своей собственной тайны, — это не любовь, а расставленные сети, в которые уловляется лишь бесполезное.

И пусть лучшее в тебе будет для твоего друга.

Если ему суждено узнать отливы твоего моря, пусть он узнает и его приливы.

Зачем тебе друг, если ты ищешь его лишь для того, чтобы убить время?

Всегда ищи его, чтобы прожить время.

Ибо он призван исполнить твои потребности, но не наполнить твою пустоту.

И пусть смех и взаимное удовольствие, сопутствуют сладости дружбы.

Ибо в росе малостей, сердце встречает свое утро и освежается».

Мои глаза наполняются слезами, когда я вижу, что Халиль Джебран бывает средством божественного, истины, — изредка, но не всегда.

Мне бы очень хотелось, чтобы он всегда был на залитых солнцем вершинах сознания, но он постоянно спускается в долины, темные долины. Хоть его красноречие и остается тем же, и его поэзия несет ту же красоту, истина упущена. Он настолько красноречив, что если вы не познали истину, вы не будете в состоянии сделать никакого различия — где он продолжает опускаться вниз, а где восходит к высочайшим пикам.

Его Зорба и его Будда не вместе; они все еще не органичное целое. Поэтому когда говорит Зорба, конечно, язык тот же, что и у Будды, но смысл не Будды: это как будто раздвоенная личность. И я плачу о нем, о человеке столь гениальном, который не сумел стать единым; он остался двумя — точно как и каждый обычный человек.

Халиль Джебран — не просветленный; потому он и не в силах увидеть с высоты птичьего полета целое. Но благодаря своему великому таланту он умудряется всякий раз, когда падает вниз, скрыть за словами свое падение. Я люблю этого человека, потому что очень редко встретишь такого, но мне также и досадно, что он не сумел стать целостным, кристаллизованным. Вам не удастся обнаружить, когда он летает высоко, как орел, а когда просто ходит по земле среди вас; вам не удастся распознать его. Вот что самое досадное.

Мы упустили еще одного Гаутаму Будду, и только потому, что его восхваляли по всему свету люди, которые ничего не знают об органичном единстве. Сам он не мог увидеть противоречие. Но я хочу быть честным и искренним, потому что я люблю его, а любовь — это огонь: он сжигает все ложное и спасает лишь то, что истинно.

И просил юноша: «Скажи нам о Дружбе».

Само слово «дружба» не из лучших, потому что оно только от ума. Оно ограничивает — вы можете дружить лишь с немногими людьми. Но дружелюбие (слово «дружелюбие» поднимается к луне, к солнцу) — безбрежно: вы можете быть дружелюбны к деревьям, к горам, к звездам. В дружбе скрыта и зависимость тоже. Все такие слова как «родство», «дружба», — поверхностны. Любящее отношение, дружелюбие, имеет совершенно иной смысл. Когда вы говорите о дружбе — это очень незначительная вещь, вид рабства и зависимости от личности, с которой вы дружите.

Но дружелюбие — это свобода, вы не зависите ни от кого. Дружба предметна, а дружелюбие — это ваша любовь, разделенная безоговорочно со всем сущим. Они не означают одно и то же. Дружба может сделаться в любой момент своей противоположностью — так называемый друг может обернуться вашим врагом. Но дружелюбие не имеет определенного адреса. Оно не для кого-нибудь, оно для всего сущего. Оно никогда не может обратиться в свою противоположность.

Помните: то, что очень легко может обратиться в свою противоположность — а вы знаете, друзья становятся врагами, враги становятся друзьями, - это очень поверхностный, фальшивый суррогат. Но дружелюбие не адресовано никому; это любовь, безоговорочно выплескивающаяся изнутри вас. Для нее нет возможности обернуться жестокостью — вы хозяин этого. В дружбе вы не хозяин. Дружба вроде брака, вещь искусственная, но дружелюбие — это ваша истинная природа.

И просил юноша: «Скажи нам о Дружбе».

И он сказал в ответ: «Твой друг — это твои осуществленные потребности».

Это уродливое изречение, но оно логически закономерно, ведь он не изменил основного вопроса. Ему следовало бы рассказать юноше, что дружба не ценна, а дружелюбие бесценно... Твой друг — это твои осуществленные потребности. Я говорю снова: это уродливо, потому что дружба обязывает.

Дружелюбие просто раздает свое благоухание всему, безо всякого исключения, — и оно осуществляется, раздавая. Это не обязанность; это изливающаяся любовь. Вы можете дружить с деревьями, можете дружить со звездами, но тут нет требования, нет условий. Разумеется, ваши нужды будут исполнены, но не потому, что вы потребовали. Ваше дружелюбие принесет вам потрясающие сокровища. Уясните разницу между этими двумя словами.

Дружба это тюрьма.

Дружелюбие — абсолютная свобода.

Вы даете от своего изобилия; это не обязанность. Конечно, сущее понимает, что лицо, дающее безо всяких требований, — существо редкое. Сущее заботится о ваших нуждах, но не по заказу. Даже если оно не исполняет ваших нужд, это просто показывает, что подспудно в своем бессознательном вы цепляетесь за идею дружбы. Только глупцов можно обмануть просто подменой слов.

Сущее столь изобильно — не просите.

Из-за того, что Халиль Джебран оставался христианином... Хотя он и был большим интеллектуалом, он не был медитирующим. Он повторяет Иисуса Христа на разные лады; Иисус говорит: «Просите и это будет дано». Он низводит вас до нищего. Я говорю вам: «Никогда не просите, и вы получите это. Просите, и вы не добьетесь этого». Сама ваша просьба Уродлива.

Иисус говорит: «Ищите и обретёте». Я говорю вам: «Будьте тихими, будьте никем, — и сущее устремится к вам отовсюду» — потому что человек, который ищет, все еще разыскивает декорации для своего эго, а сущее не понимает языка эго. Нет ни дерева эгоиста, ни горы эгоиста, ни птицы эгоиста, однако сущее продолжает давать им все, в чем они нуждаются, — и даже больше, чем они нуждаются.

Иисус сказал: «Стучите, и двери отворятся». Это поверхностные утверждения, потому что я знаю, что нет дверей, куда вы можете стучать. Всюду Бог. Не стучите — это насилие. Просто ожидайте.

Ваше ожидание... вы будете созревать в своем ожидании. Вы станете способными воспринимать, открываться. Бог всегда приходит как дар. Бог всегда приходит к императорам, не к нищим. Вам не нужно идти к Богу — даже если вы и захотите, куда вы пойдете искать Его? Он может найти вас, потому что Он есть целое.

Не надо ни просить, ни искать, ни стучать в дверь — доверьтесь. Если вы достойны, созрели, весна обязательно приходит тысячами цветов в ваше существо.

Твой друг — это твои осуществленные потребности...

Еврейское изречение, деловое.

Любовь не бизнес. Любовь — это песня вашей души.

Дружба — аромат этой любви, и крылья понесут ее над морями, над горами к далеким звездам.

Любовь — не берет, любовь раздает — таково и дружелюбие.

Он — поле твое, которое ты засеваешь с любовью и с которого собираешь урожай со словами благодарности.

Звучит хорошо; Халиль Джебран — гений в выборе прекрасных слов, но он не знает ничего. Даже за его прекрасными словами и поэзией — темнота, бессознательность.

Он — поле твое... Друг ваше поле? Вы собираетесь эксплуатировать поле, засевая его любовью? Не имеет значения — ваша любовь не для друга, вам нужен урожай с нее.

...и собираешь урожай со словами благодарности... Самым удивительным для вас будет то, что друзья — это одна душа в двух телах. Тут нет вопроса о словах благодарности, это понятно в молчании. Это не уродливое «благодарю тебя» — что есть просто формальность. И засеваешь с любовью... Вы намерены эксплуатировать друга! Как же вы можете сеять с любовью? Ваша любовь — это фасад, взятка, уверенность, что с вашей любовью друг превратится в поле для вас. Но ваш реальный интерес — засеять зерна и собрать урожай, а ваши слова благодарности — пусты. Если друг не даст вам ничего, ваши слова благодарности исчезнут.

Поэтому я говорю вам: отдавайте, делитесь любовью, не тая где-то в своем сердце желания отдачи, и вопрос благодарения приобретает тогда новое измерение. Вы благодарны за то, что друг воспринял вашу любовь, ваши песни, ваше изобилие.

Вы должны быть благодарны не за то, что вы восприняли от друга; вы должны быть благодарны, что он ваше не отверг. Он имел полное право отвергнуть. Он оказался скромным и понимающим. Будьте благодарны, но по совершенно иной причине.

Он твой стол и твой очаг.

Что за вздор он говорит? Это причиняет мне боль, потому что он очень тонкий человек.

Он твой стол и твой очаг — ваш друг? Вы должны быть столом, и вы должны быть очагом для своего друга. Это и есть разница между дружбой и дружелюбием. Я могу простить юноше, который задал вопрос, но не могу простить Халилю Джебрану, который дает ответ.

Когда твой друг раскрывается перед тобой, не бойся сказать про себя «нет» и не утаивай «да».

Почему нужно бояться друга? — тогда что вы собираетесь делать с врагом? Поэтому когда друг откровенен, не бойтесь сказать «нет», он ведь поймет. И... не утаивай «да».

Что такое дружелюбие? Если вы не можете обнажить свое сердце в дружелюбии, то вы хитрый делец. Вы думаете о выгоде, вы думаете о будущем, вы думаете об отдаче.

Хоть вы и хотите сказать «нет», вы боитесь, что дружба будет разрушена вашим «нет». А он - ваша потребность, он ваш стол, он ваше поле... вы что, «каннибал»?

Это раскрывает секреты хитрого ума: говорить «да», когда вам известно, что он будет счастлив, говорить «нет», лишь когда вы уверены, что он будет счастлив. Вы не честны и не открыты.

Если вы не в силах быть честными с другом, с кем же вы будете честными? Вот почему я говорю, что дружелюбие гораздо большая и высшая ценность. Оно может сказать «нет» безо всякого страха, ведь ему известно — друг поймет и будет благодарен вам за то, что вы не обманывали его.

Дружелюбие означает: стоять открыто друг перед другом, потому что у вас есть доверие. Дружба — вещь очень бедная.

И когда он молчит, сердце твое да не перестает слушать его сердце.

Это и есть раскол личности Халиля Джебрана. В самом изобретении Альмустафы он оказывается политиканом. Он не говорит прямо, он говорит через Альмустафу, потому что Альмустафа всего лишь вымысел. Но здесь есть гарантия, что люди будут воспринимать это как поэзию, вымысел, красоту.

Его расхваливали по всему свету за небольшую книгу «Пророк». Наверное, я первый, кто старается изменить это и четко отделить, когда он искренен, а когда не искренен.

Ибо в дружбе все мысли, все желания...

Он никогда не выходит за пределы ума. Дружелюбие за пределами ума, так же как и любовь за пределами ума; на самом деле дружелюбие даже выше любви.

В Упанишадах есть потрясающее утверждение... Это было традицией Востока, что когда кто-то женится, он идет со своей женой к провидцу, мудрецу за благословениями. И такого удивительного благословения не существует нигде, ни в какой литературе, ни в какой традиции.

Мудрец, человек просветленный, благословляет их словами: «Ты должна родить десять детей, а после этого твой муж будет твоим одиннадцатым ребенком». Это выглядит абсурдно — муж будет одиннадцатым ребенком? — но в этом такая глубина. Вы любили достаточно, вы дали рождение десятерым детям; теперь время подняться над самой любовью. Даже ваш муж — это ваш одиннадцатый ребенок. Двигайтесь за пределы любви, слейтесь и расплавьтесь в дружбе. Очистите ее до точки, где она становится дружелюбием; тогда и вы не жена, и муж не муж, а оба — две души, живущие вместе в дружелюбии.

Все надежды рождаются и разделяются без слов, в безмолвной радости.

Любовь и дружелюбие не имеют надежд.

В этом и красота дружелюбия — вы не ждете ничего, потому что везде, где есть надежда, — сразу за ней, как тень, — крушение. И вы не можете диктовать будущему; вам даже не известно, каким будущее будет.

Когда я был аспирантом в университете, одна очень красивая девушка изучала тот же предмет, что и я. В течение двух лет мы изучали одни и те же предметы — философию, религию и психологию — а потом, в конце концов, должны были разъехаться. Она была девушкой богатой, дочерью городского сборщика налогов. Я вышел. Ее автомобиль ждал — наверное, и она тоже ждала; ей не нужно было сидеть в автомобиле и ждать. Ей потребовалось два года, чтобы сказать мне: «Я очень сильно расстроена. Я хотела, чтобы ты сказал мне: "Я тебя люблю"».

Я ответил: «Любовь — не ожидание: если есть ожидание, обязательно происходит крушение».

Почему весь мир выглядит таким расстроенным? По той простой причине, что у вас столько ожиданий. Я сказал девушке: «То, что ты говоришь сегодня, тебе следовало сказать мне сразу же, как только ты почувствовала любовь ко мне».

Она сказала: «Что ушло, то ушло; мы не можем вернуться к прошлому. Но это мой последний день в городе. Я жила здесь со своим отцом, он сборщик налогов, но вся моя семья живет в Нью-Дели. Вечером я уеду, и вот я набралась храбрости просить тебя. Я тебя люблю. Не мог бы ты пообещать мне, что как только ты сможешь полюбить, мне будет отдано предпочтение?».

Я сказал: «Я не могу обещать на будущее — будущее абсолютно неведомо. Я не могу даже обещать на завтра или на следующий миг».

По-моему, обещания выдают отсталость ума. Всякое обещание несет беспокойство, потому что вы не осознаете простого факта: будущее абсолютно неведомо.

Где вы приземлитесь завтра, никто не знает. Любое обещание нерелигиозно, ведь оно демонстрирует глупый ум, который не может понять будущее. Религиозная личность не может ни ожидать — ведь это тоже связано с будущим, — ни обещать, потому что и это связано с будущим. Религиозная личность живет в мгновении. Но он говорит: «Когда ожидания от твоего друга...».

Когда ты разлучаешься с другом, не горюй;

Ибо то, что ты больше всего любишь в нем, становится яснее в его отсутствии.

В этом есть какая-то истина. Человеческий ум таков, что мы начинаем принимать все как должное; поэтому лишь при отсутствии обмана мы осознаем то, что стало нашей глупостью, — принимать нечто как должное.

Мы проживаем всю свою жизнь без дружелюбия, без любви, потому что мы уже приняли это как должное: «Умирает всегда кто-то другой; я живу вечно». Поэтому вы можете откладывать жизнь. И каждый откладывает жизнь, не зная того, что приготовило ему будущее.

Я снова настаиваю и подчеркиваю:

Не принимайте ничего за само собой разумеющееся.

Живите в мгновении.

И жизнь в мгновении даст вам силу жить в любых других мгновениях, — если придет будущее. Ваша сила будет продолжать расти. В противном случае... Досадно, что есть много людей, которые лишь в момент умирания впервые постигают: «Боже мой, я прожил семьдесят лет, но все время откладывал. И вот нет будущего, некуда откладывать».

Никогда не давайте никаких обещаний, ведь вы, возможно, не сможете исполнить их. Поясните: «Я не владелец будущего». Но есть люди, которые обещают все. Своим любимым они говорят: «Я буду любить тебя вечно». Такие обещания становятся их тюремным заключением.

Скажите своим друзьям, своим любимым: «Только одно мгновение дано мне; даже два мгновения вместе не даны. В это мгновение я, безусловно, могу сказать, что я буду любить тебя. Вчера я не любил тебя, а завтра, возможно, аромат любви, точно так же как он пришел без всякого уведомления, может уйти, и тогда я окажусь в зависимости у своего обещания и буду стыдиться собственных слов».

Обещая, сдерживая свое слово... все человечество заключает себя в тюрьму. Живите, и живите тотально — но сейчас — это все, что есть наверняка у вас в руке. Все же я знаю глупый ум человеческий. Ах, если бы вы смогли сказать женщине: «Я обещаю, что буду любить тебя в этот миг, но я не могу сказать о следующем миге. Я не хочу никаких ожиданий от тебя, а также не буду давать никаких ожиданий тебе; иначе жизнь превращается в непрерывное крушение!».

И да не будет никакой цели в дружбе...

Такова странность Халиля Джебрана, раскол его личности. Его надо рассортировать — когда он начинает говорить как Зорба, а когда начинает говорить как Будда. Он никогда не был в состоянии прийти к синтезу обоих — низшего и высшего.

И да не будет никакой цели в дружбе... кроме проникновения в глубины духа.

Но это тоже цель. Порой люди, которые так ясно видят все в мире, абсолютно бессознательны в том, что они говорят. Сначала он говорит: И да не будет никакой цели в дружбе, кроме проникновения в глубины духа... — но это тоже цель. На самом деле, если цели нет, глубины духа выявляются сами собой. Об этом не надо упоминать, потому что изречение становится противоречивым. Первая часть и вторая часть противоречат друг другу.

Сначала он говорит: «в дружбе не должно быть никакой цели». Но что же есть ваши потребности, как не цели? Всякая цель разрушает красоту дружелюбия.

У дружелюбия не должно быть ни целей, ни потребностей — тем не менее, это и есть чудо жизни, что если у вас нет ни целей, ни потребностей, ваши нужды будут исполнены, ваши цели осуществятся. Но этого не должно быть в вашем уме; в противном случае у вас не будет ни дружелюбия, ни любви.

Ибо любовь, которая ищет чего-либо помимо раскрытия своей собственной тайны, — это не любовь, а расставленные сети, в которые уловляется лишь бесполезное.

Любовь, которая ищет чего-либо помимо раскрытия своей собственной тайны, это не любовь... — потому что любовь есть тайна, и нет пути, раскрыть ее.

Любовь подобна корням деревьев, скрытым глубоко в земле. Делитесь ароматом, цветами, листвой, зеленью, но не пытайтесь выдернуть дерево, посмотреть - откуда берется столько цвета, столько благоухания, столько красоты, потому что это будет смертью дерева. Корни должны оставаться скрытыми, секретом, тайной, а не такими, как вам захочется... вы не можете пойти против законов природы.

Делитесь своим ароматом, делитесь своими цветами. Танцуйте под луной, под ветром и дождем. Вы видели это утро? — все деревья были так счастливы, танцуя под дождем, сбрасывая с себя всю пыль, становясь свежими и молодыми снова. Но корни должны оставаться тайной. Если вы выставите корни, любви придется умереть. К несчастью, каждому любимому, каждому другу очень любопытно узнать вашу тайну, узнать ваш секрет. Любящие воюют беспрерывно, заявляя: «Ты что-то скрываешь».

Тысячи лет... И мужчина пришел к выводу, что невозможно понять тайну женщины, потому что она глубже коренится в земле. Глаза мужчины фиксированы на небе. Это идиотизм — попытка достичь Луны. А теперь — попытка достичь Марса.

Вы не в состоянии жить на этой прекрасной земле в мире, спокойствии и любви, без национальных границ, без цветной дискриминации, без превращения половины человечества, - женщины, просто в продажную проститутку, пожизненную проститутку. Вы не были в состоянии вычислить, как жить на земле, а ваши глаза обращены на Луну.

Вам известно, что в английском есть слово «лунатик»? Оно происходит от корня «лунный». Лунный - означает «луна». Мужчина лунатик. Фактически, пытаться раскрыть тайну вашей любимой точно так же уродливо, как и шпионить. Природа не желает вашей демистификации, потому что в этой тайне расцветает любовь, танцует дружелюбие.

Хорошо, что ни мужчины не понимают женщин, ни женщины не понимают мужчин. Тут нет нужды в познании. Все, что необходимо, это — достаточный простор друг для друга, чтобы ваши секреты и ваши тайны оставались скрытыми. Ведь из-за этой тайны вы влюбляетесь. Если вы демистифицируете женщину, любовь может тоже исчезнуть.

Знание так бессмысленно, а тайна столь глубока. Дивитесь тайне, но никогда не спрашивайте, что это, и ваше дружелюбие, ваша любовь не будут ведать границ. Чем ближе вы оказываетесь, тем глубже будет становиться тайна. Но Халиль Джебран, похоже, все время путается — это и естественно. Иногда есть проблески, когда он говорит потрясающие истины, а иногда есть моменты, когда он отступает во тьму и начинает говорить, как идиот. Во всех изречениях вы можете увидеть это.

Сначала он говорит: Твой друг — это твои осуществленные потребности... а потом говорит: «Не должно быть никакой цели». Что за потребности, если нет целей? И тут же он говорит, делая исключение, что глубина вашей души должна быть вашей единственной целью. В сущем, в реальности не бывает исключений.

И, смотрите, снова: …а расставленные сети, в которые уловляется лишь бесполезное. Цели не должно быть, кроме углубления души, — но это является побочным продуктом. И снова он забывает, что говорит. Бесполезное — теперь это становится почти языком дельца, не поэта, потому что именно бесполезное уводит вас к более высоким сферам бытия, а полезное тащит вас вниз, к гравитации земли.

И пусть лучшее в тебе будет для твоего друга.

Он ходит зигзагами. Я не осуждаю его, я просто поясняю, что человек его гениальности не в силах увидеть такие простые вещи в утверждении:и пусть лучшее в тебе будет для твоего друга... — но вкусы разные. Лучшее для вас может ничего не стоить для вашего друга. Кто вы такой — решать, что лучшее для него? Я так не скажу. Я скажу: «Раскрой свое сердце и предоставь другу все, чтобы он выбирал».

Если ему суждено узнать отливы твоего моря, пусть он узнает и его приливы.

Это же просто трюизм. Отливы или приливы, все должно быть в распоряжении друга.

Зачем тебе друг, если ты ищешь его лишь для того, чтобы убить время.

Все друзья заняты этим — они убивают друг другу время, потому что оба они пусты, и не знают, как быть одному, как наслаждаться одиночеством.

Всегда ищи его, чтобы прожить время.

Не убивать время, но жить. Это замечательно, великолепно. Но он похож на часовой маятник, который продолжает двигаться из одной крайности в другую. Конечно, он не человек осознания, несмотря на то что он человек безмерной способности выражения, — человек, который может выражаться золотыми словами.

Всегда ищи его, чтобы прожить время.

Ибо он призван исполнить твои потребности, но не наполнить твою пустоту.

Вам понятно то, что я говорю, — маятник? Но сам Халиль Джебран не осознает, что одно изречение тут же противоречит другому изречению. Ибо он призван исполнить твои потребности — что же случилось с надеждами? Что случилось с пользой? Он забыл, кажется, — но не наполнить твою пустоту. Это нечто понятное — что величайшая потребность человека не быть пустым, не быть темным, не быть одиноким. Его величайшая потребность быть нужным. Если никто не нуждается в нем, он все больше и больше осознает свою пустоту.

Так что даже это одно предложение противоречиво: Ибо он призван исполнить твои потребности... — но разве не пустота, ваша величайшая потребность? Ради чего вы беспрерывно заняты? — лишь бы не испытывать пустоты. Вы уже пусты.

Восток имеет гораздо более глубокий ответ: пустота не негативна. Не заполняйте ее всевозможной чепухой. Пустота может стать вашим храмом, наполненным божественным, и все же она будет пустой, так как божественное — это лишь качество. Наполните ее светом — и все же она будет пуста. Наполните ее тишиной... Трансформируйте негативную пустоту в позитивный феномен, и вы сами станете чудом.

И пусть смех и взаимное удовольствие сопутствуют сладости дружбы.

Халиль Джебран снова и снова высказывает вещи, не давая вам ключа, как их реализовать. Любой идиот может прийти и заявить: «Наполни свой сад зеленью, цветами роз, прудами, прекрасными лотосами», — но этого не достаточно. Вы разговариваете с человеком, который никогда не знал лотосов, и который абсолютно не осознает, как же ему исполнить это. Ключ упускается.

Так не только с Халилем Джебраном; почти все религии мира в той же лодке. Они говорят: «Вы не должны гневаться». Но где же путь? Гнев есть. «Вы не должны ревновать». Но как избавиться от ревности? «Вы не должны соперничать». Фальшивые заповеди! Прекрасно быть молчаливым, но где же медитация, которая приносит вам молчание? «Вы не должны ревновать» — но где же понимание, что ревностью вы сжигаете свое собственное сердце? Она не вредит никому, кроме вас самих.

Как же вам избавиться от соперничества — ведь все они учат: «Не соперничай», — а с другой стороны: «Будь чем-то». Они дают вам идеалы: «Будь Иисусом». Но есть миллионы христиан, вам придется соперничать. Они говорят: «Не ревнуй», — но они же заставляют людей ревновать, привязывая одного мужчину к одной женщине. Когда любовь исчезает и весна уходит, мужчина начинает выискивать тайные ходы — и женщина тоже.

Я слышал одну историю. Дело было в суде — муж и жена хотели развестись. История, по-видимому, из тех времен, когда развод был почти невозможным, аморальным, недобродетельным. Судья сказал: «Любите друг, друга. Оставайтесь вместе, пока смерть не разлучит вас». Женщина спросила: «Вы даете хороший совет, но как же любить человека, которого я просто ненавижу? К тому же мне известно, что он не может любить меня; он тоже ненавидит меня. Так что, пожалуйста, сообщите нам какой-то способ, чтобы ненависть исчезла и трансформировалась в любовь».

Судья сказал: «Боже мой, я ничего не знаю об этом. Но вам все же придется дать клятву, что вы приложите все усилия, чтобы остаться вместе. Не создавайте аморального прецедента в обществе».

Женщина сказала: «Я готова произнести клятву, положив свою руку на голову моего сына». Это было странно, судья засуетился. Он сказал: «Нет, не на голову сына. Лучше положите руку на вашу религиозную книгу».

Женщина сказала: «Я мать, и материнство — моя религия. Но отчего вы так суетитесь? Хотите, я разоблачу вас перед судом? Ведь это ваш сын!».

В каком же лицемерном обществе мы живем! Судья пытается постановить, чтобы они жили вместе, и судья же — тайный любовник женщины. И не просто любовник — даже ребенок от него, а не от мужа женщины; вот почему он испуган.

Она сказала: «Теперь вам понятно? Вы неверны своей жене. Это сын ваш, я только его мать. У моего мужа своя любовница, и вы будет удивлены: это ваша жена! А дети, которых вы считаете своими, не ваши».

Таково лицемерное общество. Мы все продолжаем и продолжаем жить в убожестве, в неправде — даже в наших судах.

Однажды я был в суде в Джабалпуре... Там была церковь, очень красивая церковь. Но когда Британское правительство ушло в 1947 году, все прихожане тоже покинули страну. Церковь оставалась запертой почти десять лет. Там был прекрасный сад, который совершенно одичал. Эта церковь принадлежит Англиканской Церкви — это их имущество.

У меня было несколько друзей христиан, и я сказал: «Вы идиоты. Ваш Христос в заключении, а не в церкви, вот уже десять лет; может, он пробудет там всю свою жизнь. Соберите несколько молодых христиан...» Они сильно перепугались, потому что имущество принадлежит Англиканской Церкви. Я сказал: «Не волнуйтесь. Я открою церковь. А вы приведите ее в порядок, восстановите, вышвырните все те замки, разбейте их. Церковь принадлежит тем, кто в ней молится. Это не имущество. Вы молитесь там, значит, это ваша церковь».

Они сказали: «Ты создаешь неприятности. Скоро дело будет в суде». Я сказал: «Не беспокойтесь, я буду бороться вместе с вами. Можете рассказать суду правду — что это я надоумил вас».

Это было разумно, поэтому они кое-как — но неохотно, без огонька, ухитрились взломать замки, восстановить церковь и прибрать сад. А в воскресенье я открыл ее. Сейчас же другие христиане сообщили Англиканской Церкви: «Имеет место нарушение права владения. И не только права, - эти люди забрали имущество». А имущество было большое, почти двадцать акров земли, и сама церковь очень красивая.

У английской церкви был свой представитель, епископ в Нагпуре, а в то время Нагпур был столицей Мадхья Прадеш. Он приказал: «Тащите всех этих людей в суд», — в том числе и меня, ведь я даже не христианин.

Стоя за свидетельской перегородкой, я попросил судью: «Прежде чем я поклянусь в истине, несколько вопросов нужно выяснить, так как их будет невозможно выяснить после принесения клятвы».

Он сказал: «Так не делается. Сначала нужно дать клятву».

Я сказал: «Я как раз собираюсь говорить с вами относительно клятвы, так почему бы не позволить мне кое-что сказать сразу?».

Он сказал: «Ладно, можете говорить, но это против правил».

Я сказал: «Первым делом, я видел, вы посещаете проституток. И всему городу известно, что вы гомосексуалист; поэтому у меня к вам нет никакого уважения. Я могу сказать ослу: «Уважаемый сэр» — но не могу сказать вам честно: «Уважаемый сэр», потому что это будет ложью. Мое сердце не будет согласно. Так что, позвольте мне, если вы настаиваете на клятве, сказать то, что говорит мое сердце, правду; иначе отбросьте идею клятвы. Во-вторых, я хочу знать, на чем мне придется приносить клятву».

Он сказал: «Можете поклясться на Библии, Индуистской Гите или на любой религиозной книге».

Я сказал: «Они все наполнены ложью. Вы когда-нибудь заглядывали в них? Это так абсурдно — то, что клятву на истину приходится давать, держась за книгу, которая наполнена ложью.

И в-третьих: мне отвратительна сама идея клятвы, потому что подразумевается мое признание в том, что без клятвы я собираюсь лгать, что только под клятвой я скажу правду. Я не могу согласиться с таким приговором себе. Я говорю правду, какую чувствую своим собственным существом, а эти прогнившие книги тысячелетней давности... Я не уважаю ни одну из этих книг. Только люди вроде вас могут верить в эти непристойные — но названные святыми — книги. Но я готов соблюдать любую формальность.

Запомните: раз я дал клятву, держа святую книгу, которая наполнена ложью, я буду лгать беспросветно; я должен следовать книге. Сначала докажите, что в этих книгах заключается истина, сначала докажите, что вы достойны, называться «уважаемым сэром», и сначала убедите меня, что сама концепция клятвы не уродлива.

Это значит, что всю свою жизнь я лгал — только под клятвой я могу сказать правду. Вы же разумный человек; вы способны увидеть, что если человек может лгать всю свою жизнь, его клятва тоже может оказаться ложью. Кто помешает мне?».

Я сказал: «Я не принадлежу ни к какой религии, я не принадлежу ни к какому суеверию — все это как раз для вас».

Он тут же сказал: «Вызовите второго свидетеля».

Я сказал: «Нет, погодите, у меня все же есть одно дело. Храм принадлежит тем, кто молится там. Храм не просто участок земли, не жилище. Им не может владеть никто. Англиканская Церковь не имеет права владеть этой церковью. Церковь принадлежит тем, кто молится, медитирует там; они настоящие владельцы».

Его трясло. Он произнес: «Я выслушал вас, но вы подняли такой фундаментальный вопрос, что лучше... вызовите второго свидетеля!».

Этот мир так полон лицемерия. Ваши лидеры лгут беспрерывно. Никому не дают жить, но лгать...

И пусть смех и взаимное удовольствие сопутствуют сладости дружбы.

Но как? Вы разрушили даже человеческую способность улыбаться. И если вы хотите — а идея хороша, — тогда расскажите людям, как им воскресить свою жизнь, свой смех, свои совместные удовольствия.

Все религии против удовольствий. Никакая религия не призывала делиться, но: «Отдай бедному, потому что твоя прибыль будет более чем тысячекратной после смерти».

Это же чистый бизнес! Фактически, даже назвать это бизнесом нельзя — это спекуляция. Никакая церковь, никакая синагога, никакой храм не позволит людям смеяться, танцевать, петь. Вы подавили человеческий дух так сильно, что это уже почти труп.

Проблема Халиля Джебрана в том, что он — огромная интеллектуальная сила; все его изречения — от разума, но не от опыта. Если бы он говорил от своего собственного опыта, он дал бы ключи — как аннулировать все то, что века сделали с человеком.

Ибо в росе малостей сердце встречает свое утро и освежается.

Он пишет замечательные слова — но какая польза? Самое высокоразвитое на земле существо не может смеяться. Все религии учили: «Отрекись от мира». Вы должны отрицать то, чего вы хотите...

Ибо в росе малостей сердце встречает свое утро и освежается.

Никакая религия не позволяет вам удовольствие; никакая религия не позволяет вам смех; никакая религия не позволяет вам наслаждаться малостями жизни. Напротив, они осуждают каждую малость, незначительные вещи. А жизнь состоит из вещей незначительных.

Религии толкуют о Боге, но не о цветах; они толкуют о рае, но не о животворной пище; они толкуют о всевозможных удовольствиях на небесах, но не на земле. Земля — это наказание; вы были брошены на землю так же, как кого-то бросают в тюрьму.

Халиль Джебран велик в своих словах, но что-то от труса присутствует в его бессознательном. В противном случае, он должен был бы добавить: «Те, кто учат иначе, не ваши друзья, это ваши враги. Все религии — враги человека, все священники — враги человека, все правительства — враги человека». Но вы не обнаружите ни одного изречения в этом роде. Вот почему его уважают во всем мире — ведь он ни у кого не вызывал раздражения. Я говорю те же самые вещи, но заполняя промежутки, которые он упустил, изменяя слова, которых он не осознавал.

Он человек замечательный, но не отважный. Он все еще овца, не пастух; овца, не лев. Он должен был бы рычать как лев, потому что у него была способность. Но великий человек умер, а его книги даже не внесены Папой-поляком в черный список, чтобы никакой католик не читал эти книги.

Все мои книги в черном списке. Читать их — прямой и кратчайший путь в ад. На самом деле я очень счастлив, что все вы будете находиться со мной в аду. Мы трансформируем его в небеса, и однажды вы обнаружите Бога, стучащегося в дверь со словами: «Впустите меня, пожалуйста. Мне докучают и утомляют всевозможные идиоты».

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

8. В САМОМ ЦЕНТРЕ БЕЗМОЛВИЯ.

23 января 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом просил ученый: «Скажи о Речи».

И сказал он в ответ: «Вы прибегаете к словам, когда вы в разладе со своими мыслями;

И когда вы не можете долее обитать в одиночестве своего сердца, вы переселяетесь на уста, и звук становится отвлечением и забавой.

Во многих ваших речах мысль наполовину убита,

Ибо мысль — птица в пространстве, которая, хотя и может раскинуть крылья в клетке из слов, но не может взлететь.

Есть среди вас такие, что ищут многоречивого из страха перед одиночеством.

В безмолвии одиночества их глазам предстает их нагая суть, и они бегут прочь.

И есть такие, что невольно открывают в беседе истину, которой сами не понимают.

И есть такие, что хранят истину в себе, но не облекают ее в слова.

В сердце подобных им, обитает дух в размеренном безмолвии.

Где бы вы ни встретили друга — на обочине дороги или на рыночной площади, — пусть дух в вас движет вашими устами и повелевает языком,

Пусть голос вашего голоса говорит уху его уха;

Ибо его душа будет хранить истину вашего сердца так же, как вспоминается вкус вина,

Когда цвет забыт, и нет более сосуда».

Халиль Джебран, даже в своих наиболее глубоких изречениях всегда упускает несколько вещей, но те несколько вещей так существенны, что с их отсутствием теряется вся глубина. К тому же это показывает, что он не говорит от опыта.

Первая вещь: он всегда отвечает на вопрос так, будто вопрос был задан пустым небом. Человек, который знает, не отвечает на вопрос, он всегда отвечает вопрошающему. Но Халиль Джебран постоянно забывает вопрошающего.

Во-вторых, он никогда не движется глубже сердца, а сердце не является вашей подлинной сущностью. Точно так же, как вас окружает толстая стена мыслей, называемая умом, вас окружает и более тонкая, но все же очень прочная стена — порой даже прочней ваших мыслей, — стена из ваших чувств, эмоций, настроений. Пока вы не вышли за пределы обоих, каким бы замечательным ни было изречение, ему недостает жизни, недостает истины.

Потом просил ученый...

Ученые — это самые глупые люди в мире, потому что они не знают ничего, однако ведут себя так, будто знают все. Это те люди, которые живут заимствованным знанием — прогнившим знанием, устаревшим за века. Их головы полны, их сердца пусты, и они не знают ничего существенного.

Единственное знание, достойное называться знанием, — это опыт вашего сокровенного центра, центра циклона. Чувства, настроения, эмоции, — все это циклоны. Мысли, как бы украшены они ни были, — не что иное, как внешняя сторона циклона.

Ваша сущность совершенно тиха, безмолвна: там нет мысли, нет чувства, нет эмоции — чистая... Сама ее чистота так девственна... Что можно сказать о других? — даже вы не вступали в свою девственную душу.

Ученый — это коллекционер всевозможного хлама. Я встречал ученых почти всех религий, я встречал философов, преподающих в университетах, но все, что они говорят, только поверхность; лишь царапните немного, и вы узнаете их темноту, невежество. Потому-то они очень, очень обидчивы. Потому-то каждый день я продолжаю получать претензии от людей — их чувства задеты, их религии задеты. Истина никогда не задевается — только ложь бывает задета, — потому что истина никогда не может быть разоблачена. Ложь можно разоблачить в любой миг...

Но они верят в ложь как в истину. Они не побеспокоятся даже взглянуть на корни и увидеть, настоящий ли у них розовый куст или что-то из пластика.

И они совершенно счастливы — по крайней мере, во внешнем мире, — потому что мир платит им уважением и продолжает осуществлять их эго. А поскольку их эго осуществляется, они набирают все больше и больше хлама.

В Джабалпуре был специальный базар, называемый воровским базаром, Чор Базар; там можно было достать что угодно, там продавалось все, что было украдено в Джабалпуре и соседних городах. Я был постоянным посетителем — особенно небольшой лавки, где обычно торговал старик. Обычно он продавал газеты, старые журналы, книги — краденые книги. Он не назначал цену на них, они продавались на вес: Шримад Бхагавадгита — один килограмм... Старик вскоре полюбил меня, потому что я был постоянным посетителем. Я сказал старику: «Вы, наверное, величайший ученый в мире». Он сказал: «Что вы? Я бедный человек. Я могу немного читать, но я не ученый».

Я сказал: «Но у вас столько хлама...» У него в лавке можно было найти все священные писания, все великие романы, книги обладателей Нобелевской премии. Я вспоминаю его сегодня, потому что получил «Пророка» из его книжной лавки всего за две анны — такой оказалась цена, ведь книга небольшая и весит не много.

Я сказал: «Я говорю, что вы величайший ученый, потому что ваша лавка — не что иное, как увеличенный ум ученого». Он нагружен знаниями — и не знает ничего. А если вы спрашиваете его — вы задеваете его; если вы поспорите с его знаниями, он поведет вас в суд.

Что за странный мир мы создали? Чтобы быть ученым, вам не требуется никакого разума, только механическая память; разум — это совершенно иной феномен. Ученый может ответить только на тот вопрос, который заложен ему в память, в его биокомпьютер. Иногда компьютеры даже более разумны.

Кстати о компьютере... Один человек был очень изумлен, услыхав о чудесах, которые может совершать компьютер. Он сказал: «Мне хотелось бы проверить это. Не могу поверить, что машина может отвечать на вопросы».

Поэтому он отправился на центральную станцию, где был доступ к самому большому и хитроумному компьютеру, и спросил: «Можешь ты сказать мне, где мой отец?».

Компьютер помолчал, а потом произнес: «Твой отец? Вот уже почти пять лет как он умер».

Человек рассмеялся. Он сказал: «Я знал с самого начала, что все это ерунда! Мой отец ушел на рыбалку. Только что я оставил его на берегу реки и пришел сюда, а ты говоришь, что мой отец вот уже пять лет как умер!».

Когда компьютер громко засмеялся, он не мог поверить в это. Он сказал: «Боже мой, ты тоже можешь смеяться!».

Компьютер произнес: «Почему бы нет? — ведь тот человек, которого ты оставил в лодке, не твой отец; он только муж твоей матери».

Он был совсем ошарашен — столько людей слышали это. Все учреждение поняло: «Это незаконнорожденный. Этот человек считал отцом всего лишь мужа своей матери, его же настоящий отец вот уже пять лет как умер».

Даже такого разума вам не найти в ученом. Спрашивайте только то, что вложено в его биокомпьютер. Он может повторить вопрос, он может дать ответ, но если возникнет что-то новое, что не было заложено в его память, он абсолютно беспомощен. Разум — это совершенно иная материя. Это ваша готовность встречать новую ситуацию и раскрывать пути и способы поведения в ней.

Эта страна знала величайших ученых мира за десять тысяч лет, но каков их вклад? Никакого вклада. Они способны лишь повторять то, что для них повторяли другие.

Ситуации все меняются, жизнь несет новые проблемы, новые вопросы. Но эти ученые — все продолжают кое-как давать старые ответы, совершенно не касающиеся реальной ситуации, о которой идет речь; а ведь за десять тысяч лет разума... эта страна могла стать настоящим раем, не воображаемым, а реальным. Но, наоборот, эта страна становится адом. А кто в ответе? — все ваши ученые. Память дешева — даже у идиотов она есть.

Разуму нужны неимоверные усилия, — чтобы войти в ваше одиночество, во тьму, и разыскать центр вашей жизни. Как только вы обнаруживаете этот центр, тотчас пробуждается что-то спавшее. Мы назвали такого пробужденного человека настоящим и подлинным человеком. Мы назвали его Джина, потому что он победил себя. Мы назвали его Будда, потому что он просветлен. Мы назвали его провидцем, потому что сейчас — только сейчас, впервые — у него появились глаза; до сих пор он был слепцом.

Альмустафа сделал бы лучше, если бы слегка стукнул того ученого и обратил внимание на скудность его вопроса.

Потом просил ученый: «Скажи о Речи...».

Только попугай может задать такой вопрос. Речь? — разве ученый дитя, которое не знает, как разговаривать? Альмустафа не сказал: «Ваш вопрос глуп, а вы сами — ученый идиот». Он начал отвечать ему. Он не уделяет никакого внимания вопрошающему. И я говорю вам снова и снова: если вопрошающий не удовлетворен, в ответе на вопрос не много пользы, потому что вопрос возникает из вопрошающего и его невежества. Сначала вам надо зажечь свечу в его существе, быть может, тогда он будет способен понять то, что вы собираетесь сказать. Это не пустяк, это самое важное.

Вот почему самые глубокие утверждения Халиля Джебрана читались миллионами людей просто как поэзия: никто и не подумал, что в этом есть хоть какая-то истина. Да, каждый говорил, что в том, как он высказывается, есть своя собственная красота — его слова так поэтичны и так музыкальны. Но это то же, что говорить о красоте женщины, рассказывая о ее одежде: «Вы очень красивы: ваши одежды так прекрасны, у вас такие ценные украшения» — вы и не упоминаете о ее глазах, ее лице, вы не упоминаете о теплоте ее тела, не упоминаете о любви, которая окружает ее. Она начнет капризничать: «Ты, оказывается, торговец одеждой или золотых дел мастер! Я не одежда и не украшения. Ты не упомянул ничего, что принадлежит мне».

Вы прибегаете к словам, когда вы в разладе со своими мыслями...

Это не обязательно так. Вы прибегаете к словам, когда вы в разладе со своими мыслями. Зачем вам говорить — и о чем вы собираетесь говорить, — когда все ваши мысли мирно и крепко спят? Мне хочется сказать вам: вы говорите, или вы способны говорить, когда ваш ум совершенно перестает нарушать ваше сознание — но это не обязательно. Если вы хотите неприятностей — говорите. Если хотите оставаться мирными, тихими и довольными — замолчите. В этом безумном мире высказывать что-либо истинное, означает бросить вызов всем идиотам, ведь их ложь разоблачается. Но дело даже не в том, чтобы быть в мире со своими мыслями.

Мысли никогда не бывают мирными.

Либо они есть, либо их нет.

Он противоречит сам себе. Возможно, у него и есть некоторые далекие прозрения в истину, ему не вполне ясные. Его слова... мир со своими мыслями... Либо у вас мысли, либо у вас мир; потому что мысли — это лишь беспокойство в вашем сознании.

Вы прибегаете к словам, когда вы в разладе со своими мыслями;

И когда вы не можете долее обитать в одиночестве своего сердца, вы переселяетесь...

Почему люди хотят разговаривать? Все на свете говорят. Я слышал, что только однажды, давным-давно, на одну минуту все говорящие на земле остановились, потому что пророк объявил: «Если вы хотите услышать Бога... на одну минуту, когда солнце будет точно в зените, пройдет половину пути, как только ваши часы начнут бить двенадцать, на одну минуту остановитесь... если вы хотите услышать Бога».

Это древняя история о Чжуан-цзы, имя которого носит эта аудитория. Я люблю многих-многих людей, но Чжуан-цзы стоит особняком — как класс, категория сам по себе. Он был действительно великим святым мошенником. Я люблю его не за то, что он был святым, — святые по одной рупии за дюжину, — а за то, что он был святым мошенником: это редкая, очень редкая комбинация.

Так как Чжуан-цзы уважали по всему Китаю, люди поверили ему, и на мгновение стало тихо на всей земле. Никто не услышал Бога — потому что Бога нет. Но никто не выразил недовольства. У истории такой прекрасный смысл. Никто не посетовал: «Ты обманывал нас, зря растратил наше время — целую минуту. Мы могли бы покурить сигареты, пожевать резинку или поговорить о замечательных вещах; ты остановил нас на одну минуту». Но никто не пришел жаловаться ему. Он сам спросил людей: «Вы разочарованы во мне?».

Они сказали: «Нет. В тот миг, когда мы замолчали, мы услышали очень тихий, незаметный голос в своем собственном сердце, в своем собственном существе. Мы пришли выразить тебе нашу благодарность и коснуться твоих стоп, потому что мы бы ни за что не остановились — даже на минуту — и никогда бы не смогли обнаружить, что Бог не в небесах, а внутри нашего собственного существа».

Но Он не кричит, Он шепчет — как влюбленные шепчут друг другу, как секреты передаются шепотом из уст одного в ухо другому.

Говорят, что если вы хотите, чтобы ваша жена послушала то, что вы скажете, не говорите это громко; шепните кому-то, и она услышит это наверняка. Сам шепот делает ясным, что от нее что-то скрывают, что-то сохраняют в секрете, ее не включают в это. Но если вы разговариваете громко, никакая жена не слушает: это обыденный ритуал...

Я был в Калькутте и должен был попасть на встречу — терпеть не могу опаздывать. Муж, подвозивший меня, сигналил своей жене выходить. Все слыхали сигналы его гудка: «Он что, с ума сошел? Машина стоит, впереди никого — зачем он сигналит?» Тут его жена открыла окно и сказала: «Я говорила тебе, по крайней мере, тысячу раз, что буду через минуту, а ты продолжаешь сигналить своим гудком. Продолжай — но мне нужно время. Я выйду через минуту!».

Я сказал: «Боже мой, она ведь не может произнести «через минуту» тысячу раз!».

Муж сказал: «Вам не понять; вы не муж».

Я сказал: «Я не муж из-за таких людей, как вы. Видя положение мужей вокруг себя, я решил, что лучше не быть мужем, чем оставаться в постоянном аду».

Альмустафа говорит: Вы прибегаете к словам, когда вы в разладе со своими мыслями. Здесь есть и другое значение. Я дал вам то значение, которое захотел, но вы должны знать и о другом значении. Он говорит: «Когда вы вовлечены в свои мысли, вы не можете остаться молчаливыми».

Вы настолько привыкли к беспрерывному разговору внутри своего ума. Что же еще такое ваш ум? — большее время говорящая машина, граммофон, у которого иголка соскакивает в определенной точке, так что вы продолжаете снова и снова: каждый день тот же ритуал, ту же мысль, тот же страх — и каждый раз с одной и той же точки.

Он говорит, что вы разговариваете только тогда, когда ваши мысли не подвластны вам. Когда ваши мысли не играют в футбол в вашем уме, то вы начинаете играть в футбол с кем-то другим. Что такое ваш разговор? — просто футбольный матч, швыряние слов друг другу. Никто не слушает. Разве вы слушали кого-нибудь? Вы только подхватываете какое-то слово, с которого можете начать разговор, — вы не слушаете, что он говорит. А он ожидает лишь из вежливости, ища подходящее слово, с которого он может начать снова. Это и называется разговором — просто футбольный матч.

Альмустафа прав, что молчаливый человек будет наслаждаться своим молчанием. Но вы не можете помолчать даже несколько минут; вы должны заниматься чем-то. Раньше я жил у друга, который ни на миг не мог успокоиться ни умом, ни телом; он ерзал, метался и вертелся. Я спросил: «Какой это йоге ты научился? Я проходил Патанджали и все другие йогические писания, и никогда не сталкивался с упражнением, которое выполняешь ты».

Он всегда искал кого-то, чтобы начать разговор. Люди, которые заходили ко мне, начали спрашивать: «Это хозяин дома? Тогда мы не придем больше; он ловит нас прямо в воротах. Он хватает нас за руки, так чтобы мы не убежали — это выглядит очень странно, — и принимается говорить обо всякой всячине. Мы все время повторяем: «Мы пришли встретиться с вашим гостем». — А он в ответ: «Сначала встретьтесь с хозяином. Это цена, которую вы должны уплатить». Так что сообщите нам, когда его не будет дома, тогда мы придем; в противном случае встречайте нас в саду поблизости, а он пусть поджидает в воротах».

Я не раз спрашивал его: «Ты не был американцем в своем прошлом рождении?».

Он говорил: «Почему ты говоришь так?» — Потому что курение сигарет заменяет разговор, когда у вас нет никого другого; жевательная резинка заменяет болтовню, когда у вас нет никого другого. По крайней мере, жевательная резинка дает предлог открывать рот и закрывать рот, открывать рот и закрывать рот... Без жевательной резинки тоже можно это делать, но выглядеть будет очень нелепо...

И когда вы не можете долее обитать в одиночестве своего сердца, вы переселяетесь на уста, и звук становится отвлечением и забавой.

Когда вы неспособны, жить молча, вся ваша жизнь концентрируется у вас на устах. Это отвлечение и забава, ничего больше. Вы убиваете свое время и вы убиваете время других; это самообман, которого вы даже не осознаете.

Во многих ваших речах мысль наполовину убита.

Мышлению необходимо уединение, одиночество, чтобы вы могли понять все здраво. Но вы беспрерывно убиваете свое мышление, потому что вся ваша энергия тратится в разговоре. И люди разговаривают не думая — о чем они могут говорить? Они повторяют газету, которую прочитали, они повторяют слова о драке, которая была в их жилище. Все это чепуха.

Альмустафа говорит, что мышление должно исходить из созерцания; но для созерцания нужно, чтобы вы постарались замолчать. Созерцание — не самая великая вещь в вашей жизни. Медитация выше, чем созерцание.

Так что есть три слоя внутри вас: разговор, которым наполовину убито ваше мышление; созерцание, которое может давать вам новые прозрения, но и они тоже, раньше или позже, будут обращены в мысли; медитация, которая ведет вас за пределы, в самый центр безмолвия и уединения. Мышление не рождается из нее.

Человек медитации может разговаривать, потому что для него ум становится слугой; он может пользоваться им, как любой машиной.

Обычно ситуация прямо противоположна: ум становится вашим господином и заполняет все ваше внутреннее пространство мыслями. Даже созерцание трудно, а о медитации вы и не слыхали.

Ибо мысль — птица в пространстве, которая хотя и может раскинуть крылья в клетке из слов, но не может взлететь.

Ибо мысль — птица в пространстве... Это огромное прозрение: только сейчас наука начинает понимать, что мысли — лишь определенные вибрации, движущиеся в пространстве. Если у вас есть подходящий инструмент, чтобы схватить их, вы можете схватить их. Но слова становятся клетками... которая хотя и может раскинуть крылья в клетке из слов, но не может взлететь... Вы, должно быть, видели клетки из слов.

Я навещал одного из великих борцов за свободу. Он путешествовал по всему свету много раз; это был очень уважаемый человек, очень богатый. Он стал единственным, после Уинстона Черчилля, постоянным членом Парламента шестьдесят лет без перерыва. Из каждой страны он обычно привозил птиц — он любил их, а поскольку он был богат, то клетки были самыми замечательными. Но я сказал ему: «Вы обманываете себя, будто любите этих птиц. Если вы любите их, откройте двери, пусть они летят, потому что любовь всегда дает свободу. Какая угодно любовь, которая становится тюремным заключением, это не любовь, а ненависть». Он был ошеломлен.

На следующее утро он пришел ко мне и сказал: «Наверное вы правы. Я не люблю птиц, я просто люблю украшать свой сад и свой дворец». Его дом назывался дворцом, его отец служил Британскому правительству, и Британское правительство пожаловало ему титул Раджи, короля. Потому и его дом — он был величественным — прозвали с той поры «Дворцом Раджи Гокулдаса» — так звали его отца.

Я сказал: «Вы просто любите свое эго».

Он сказал: «Пойдемте со мной... помогите мне освободить всех тех птиц». И было такой радостью видеть, как те птицы снова раскрывали на просторе свои крылья и исчезали в небе.

Я сказал: «Это даст вам какое-то понятие о любви: она никогда не посадит никого в клетку, она дает только свободу».

Есть среди вас такие, что ищут многоречивого из страха перед одиночеством.

Вы продолжаете болтать с друзьями по простой причине: вы боитесь оставаться сами. Я видел людей, разговаривающих даже с самими собой. В моей деревне, совсем рядом с моим домом, была темная улица, и я сумел пустить слух по всему городу, что там полно привидений, — просто чтобы в моем доме была полная тишина, чтобы, по крайней мере, ночью никто не ходил мимо. Почти девяносто девять процентов людей таки не ходили.

Там проживало несколько священников, они не верили слухам. Не то чтобы совсем не верили — кто знает, быть может, привидения есть... Но они уже долго жили там до того, как этот мальчик распустил по городу слух... Им не пристало верить детским слухам; и вот они стали декламировать мантры: «Харе Кришна! Харе Рама!» — и пробегать быстрее. Я был изумлен: «Вот странно. Почему они выкрикивают свои мантры? Днем они не выкрикивают их».

Говорение создает чувство, что есть кто-то другой рядом с вами, потому что вы всегда говорите кому-то другому; это глубокая ассоциация.

Я действительно остановил одного человека — просто небольшой бамбуковой палкой. Улица была очень тесной, там был проход только для двух-трех человек, и проходящие создавали шума больше, чем все люди за пределами улицы. Поэтому я использовал простую стратегию. Я просто взял бамбуковую трость и привязал ее к деревьям с одной и с другой стороны, и когда проходил священник: «Харе Кришна! Харе Рама!» — ... хлоп. Он убежал со словами: «Боже мой, мальчишка прав!» Они даже не отважились посмотреть и убедиться, что им помешала всего лишь бамбуковая трость. Так священники тоже перестали ходить... это было немного утомительно для них, им приходилось идти почти полмили к своему дому, чтобы избежать той улицы — а она была кратчайшей.

Улица стала такой тихой и спокойной, что я начал медитировать там. Ночь приходила на улицу так священно — ни в каком храме нет такой тишины. С тех пор я просиживал там часами поздней ночью, и те священники распустили еще один слух: следует опасаться не только привидений: этот мальчик тоже в сговоре с привидениями — мы видели его, сидящего там часами. Мы не можем пройти по улице, а он сидит там, и никакое привидение не трогает его.

И люди стали спрашивать меня... Даже директор школы спросил меня: «Я слышал много слухов: сперва я услыхал, что вся улица полна привидений, а теперь слышу, что никто не ходит там после захода солнца, но тебя видели сидящим там среди ночи. Так в чем же здесь секрет?».

Я спросил: «А вы способны хранить секрет при себе? — потому что это опасный секрет. Если вы проболтаетесь об этом кому-нибудь, то я ни при чем, я не смогу помочь вам. Те привидения...».

Он сказал: «Храни его при себе, потому что это одна из самых трудных вещей в жизни — сохранять секрет. Соблазнительно рассказать его кому-то, поделиться им».

Я сказал: «Выбор за вами. Я согласен рассказать вам, но тогда я вне игры; тогда привидения и вы в прямом контакте».

Он сказал: «Я не хочу этого! Сегодня я уже спросил тебя... сожалею и прошу прощения. Никогда ни в коем случае не открывай мне секрет. Не говори никому; держи его при себе. Это твое дело — зачем мне ввязываться в него? Мне не нужно проходить той дорогой, я живу на другой улице. Я спрашивал просто из любопытства».

Я сказал: «Готов удовлетворить ваше любопытство. Но коль секрет раскрыт... Контакт между мною и приведениями заключается в том, что если я говорю кому-то об этом, тогда они займутся им. Я не могу поделать ничего, я не могу помешать — я беспомощен».

Он сказал: «Ступай себе, и даже если ты сделаешь какую-то шалость, вроде тех, что ты беспрерывно вытворяешь в школе, — редкий день проходит, чтобы твои учителя не прислали тебя ко мне, — я дам указание, что этого мальчика не следует присылать ко мне; ведь если однажды он откроет свой рот... Очень трудно хранить секрет, я могу понять. А ты так юн, ты можешь открыть секрет, и тогда со мной покончено. У меня есть дети, жена, старик отец, старушка мать. Будь сострадательным!».

Я сказал: «Хорошо... это еще один контракт между мной и вами: никакой учитель не должен присылать меня к директору».

Он сказал: «Согласен».

Я сказал: «Вот так я заключаю контракты».

И всякий раз, когда какой-нибудь учитель говорил: «Если ты будешь вытворять такие шалости...» — Это не были шалости, обычные вещи, но люди, которые находятся у власти, всегда начеку — один кирпич достаточно вынуть из их власти, и все сооружение может рухнуть.

Однажды я просто привел осла в класс. Это не было шалостью, я сказал учителю: «Этот старина хочет записаться. Я внесу плату за его обучение».

Учитель сказал: «Я еще никогда не видел подобного мальчишки — и этот осел...».

Я сказал: «Вы обучаете стольких ослов, вас тоже обучали; кто же вы? — просто осел».

Он сказал: «Это уже слишком. Я отправлю тебя к директору».

Я сказал: «Я готов, мой осел готов. Верхом на осле я отправлюсь к директору. Но помните, он разослал приказ всем учителям, чтобы меня не присылали к нему. А вы посылаете не только меня самого, но и моего осла. У вас будут неприятности!».

Он сказал: «Подожди! Не изводи меня, пусть осел уйдет, ведь меня назначили только временно. Если директор рассердится на меня — а он непременно рассердится, когда ты въедешь к нему на осле, — моей службе придет конец. Меня еще не утвердили».

Поэтому я попросил: «Ладно, когда вас утвердят, пожалуйста, сообщите мне. Это контракт».

Он сказал: «Ты странная личность. Ты продолжаешь заключать контракты с каждым — односторонние контракты».

Я сказал: «Этот не односторонний. Я спасаю ваших детей, вашу жену, вашу мать, вашего старого отца. А что вы даете взамен? Это просто из сострадания. Если вы обнаружите или посчитаете, что я занимаюсь какими-то шалостями, проигнорируйте это; в противном случае осел вернется.

А этот осел — не обычный осел. Он жил совсем рядом, это был осел мойщика, который обычно стирал нашу одежду, поэтому он приезжал каждый день. Мойщик обычно собирал одежду, а я в это время разговаривал с ослом. Мало-помалу мы сделались самыми близкими друзьями. Если я просто подам ему знак «входи» — он войдет; а если я говорю: «Выйди» — он выходит. «Так вот, — сказал я, — это не обычный осел. Он очень умен. Хотите увидеть?».

Он спросил: «Умный осел?».

Я сказал: «А что вы думаете о себе? Просто из-за того, что он не может говорить — невинный бессловесный парень, — вы думаете, что у него нет разума?».

Я сказал: «Войди!» — он тут же вошел. Я добавил: «Он даже понимает английский, — и говорю: Ладно, можешь идти». Он вышел.

Тут учитель сказал: «Ладно, контракт заключен. Сколько же у тебя контрактов, и как ты их запоминаешь?».

Я сказал: «У меня с собой записная книжка. Каждый контракт записан там, и лицо, с которым у меня контракт, должно расписаться там, потому что я не верю словесным заверениям. Вот ваш контракт — подпишитесь».

Он сказал: «Это странно. Если ты покажешь это кому-нибудь, подумают, что я тоже осел».

Я сказал: «Вопрос не в том, что думает кто-то, — есть вы! Так что просто подпишите это; иначе я иду к директору. Мне вызвать моего осла?».

Он сказал: «Нет, обожди!» — и быстро подписался.

А я сказал: «Напишите собственной рукой: "Этот контракт будет сохранять силу, пока я жив"».

Он спросил: «Ты имеешь в виду — даже когда я оставлю эту школу и буду работать где-то еще?».

Я сказал: «Не имеет значения, где вы. Раз контракт со мной подписан, он подписан до тех пор, пока смерть не разлучит нас».

Он сказал: «Ладно».

Где-то у кого-то хранится тот дневник, в котором все еще записаны все контракты, которые я заключил. Это исторический документ против всего человечества, он говорит: «Что у вас за люди?».

Есть среди вас такие, что ищут многоречивого из страха перед одиночеством.

Вы говорите не потому, что должны сообщить нечто, вы говорите не потому, что разговор обогащает личность, вы говорите не потому, что хотите какой-то близости и дружбы; вы убиваете разговором личное время другого человека просто из страха оказаться в одиночестве.

Каждая женщина знает это; всякий раз как муж гневается, она швыряет свои ключи и говорит: «Я ухожу!» — и немедленно весь гнев исчезает. «Я ухожу к своим отцу и матери!» — а мужчина прекрасно знает, что ему не прожить одному. Эта женщина — постоянное ярмо на шее, но что поделаешь? В этом удел мужчины, и не бывает лекарства от этого. Вы слыхали о каком-нибудь лекарстве, которое помогает от ярма на шее? От головной боли есть лекарства, ярмо на шее — психологический феномен, никакое лекарство не поможет.

Поэтому жена возвращается, а вы приходите с мороженым и цветами — возможно. Я говорю «возможно», потому что это зависит от людей. Некоторые женщины обрадуются, что вы заботитесь о них, а некоторые станут подозревать: здесь что-то готовится — зачем он принес мороженое? Лишь бы скрыть какую-то вину? Он был у какой-то другой женщины? Часто бывает, что когда мужчина интересуется какой-то другой женщиной, его мучит совесть. Чтобы очистить ее, он и приходит с конфетами, мороженым, цветами, обновками для жены, шоколадками для детей.

Но каждая умная женщина может сказать: «Ты никогда не приходил с такими вещами. И вдруг сегодня — не Рождество, не индуистский фестиваль Дивали — в чем особая причина, чтобы тратить наши деньги? Это даже не дата получения твоей зарплаты; ты, наверное, принес все эти вещи, заняв деньги у кого-то, ведь это конец месяца, так что не пытайся обманывать меня!» Поэтому от каждой женщины и каждого мужчины зависит, каким будет результат. Но одно несомненно: никто не хочет быть одиноким.

А быть одиноким — величайший дар сущего. Это по бедности своей и своего сознания человек разрушает величайший дар, потому что только в вашем одиночестве вы можете расцвести, можете обнаружить источник своей жизни, который также и свет, который также и смех.

В безмолвии одиночества их глазам предстает их нагая суть, и они бегут прочь.

Разговаривать, смотреть кино, сидеть перед телевизором — это поможет вам только в одном. Все это алкоголь, наркотики, понимаете вы это или нет, потому что их функция одна и та же. Люди пьют алкоголь, чтобы забыть свое уродство, свою зависть, свою тревогу, свое соревнование, свою посредственность, свою жадность — это долгий список. Чтобы забыть все это, они пьют; чтобы забыть все это, они говорят, они занимаются разговором. Естественно, их ум не может делать обе вещи одновременно.

И есть такие, что невольно открывают в беседе истину, которой сами не понимают.

Они говорят что-то заимствованное, что-то такое, обо что они случайно споткнулись; они даже не понимают того, что это истина. Вы можете споткнуться об алмаз на дороге, но если ювелир не огранит его, не придаст ему форму и как можно больше аспектов, вы будете не в состоянии узнать, что это подлинный алмаз. Может быть, вы и подумаете, что это хороший камень — самое большее. Или, возможно, отшвырнете его с дороги, ведь кто-то еще может споткнуться.

И есть такие, что невольно открывают в беседе истину, которой сами не понимают.

Не то чтобы вы были первым в мире, кто находит истину; ее находили снова и снова тысячи людей, она бывала выражена разными способами, разными людьми. Вы можете споткнуться об нее, вы можете начать говорить о ней, но вы не знаете, о чем говорите; вы также не в состоянии объяснить ее человеку, который слушает вас.

И есть такие, что хранят истину в себе, но не облекают ее в слова.

Это мистики. Они постигли ее, осознав к тому же, что невозможно передать ее словами; поэтому они остаются молчаливыми.

В сердце подобных им обитает дух в размеренном безмолвии.

Эти люди и есть сама соль земли; но поскольку они остаются молчаливыми, они мало помогут восходу, пробуждению тех, кто спит. Они проснулись, но их совсем не интересует то, что весь мир спит. Они не будут толкать вас, они не будут встряхивать вас, они не будут брызгать холодную воду вам в глаза. Они нашли истину, но они не те люди, которые готовы жертвовать собой ради найденной истины. Стало быть, тут есть одна категория, даже выше мистиков, которую Халиль Джебран совершенно забывает, — а возможно не осознает — категория мастеров, которые являются мистиками.

Что касается их собственного роста, мистики достигли высочайшей вершины; но, похоже, это холодные души — они не заботятся о других, тех, кто ведет борьбу в темноте, в блужданиях и поиске и чья жизнь состоит только из страданий.

Мастер — это мистик, который знает: выразить истину очень трудно, но он делает все возможное — даже когда его распинают, побивают камнями, отравляют.

Я мог бы молчать — не было приказа полицейского комиссара: «Вам можно говорить в течение тридцати минут!» — но не вижу смысла. Если я не буду высказываться, если буду жить на земле, которая уже чересчур переполнена, уже битком набита... Если я увидел это, значит, это каждый способен увидеть.

Это естественно, что если вы потревожите кого-то во сне, он обязательно рассердится. Поэтому, что бы ни происходило со мной — всевозможные беспокойства от религий, от правительств, от полицейских офицеров, от обычных идиотов всех религий, — я не обвиняю их. Это на моей собственной ответственности.

То, что они делают, просто показывает их раздражение: «Мы спали так тихо, быть может, мы видели прекрасный сон, голую девушку из журнала «Плэйбой», а этот человек приходит и начинает будить нас».

Днем люди не позволяют себе... Даже журналы «Плэйбой» или журналы «Плэйгерл» и порнография такого типа продается из-под прилавка, потому что стыдно даже продавцу, стыдно покупателю, и каждый стоящий рядом может разнести новость, что такой-то профессор, такой-то доктор, такой-то инженер покупал порнографический журнал. И они прячут все те журналы в свои Библии, в свои Бхагавадгиты, в свои Рамаяны — чтобы дома никто не знал, ведь никто не касается этих книг. Библии, Гиты, Кораны... — никто к этим книгам не прикасается.

Случилось так. Человек, который обычно продавал энциклопедии, постучался в дверь. Женщина открыла дверь дома и сразу сказала: «У нас очень хорошая энциклопедия. Видите — вон там, на столе, так что, пожалуйста, не беспокойте нас больше».

Человек взглянул на стол и сказал: «Это не энциклопедия, это Святая Библия».

Женщина спросила: «Вы, похоже, волшебник. Так издалека, как вы увидели, что это Святая Библия?».

Он сказал: «Пыль на ней — достаточное доказательство, что никто никогда не касается ее».

Это неприкасаемые книги; все ваши святые книги неприкасаемы. Они просто собирают пыль.

Так что если вы тревожите чей-то сон, естественно, спящий рассердится; одним словом, у меня нет недовольства, против кого бы то ни было. Просто время от времени я думаю: не лучше ли было бы не связываться с этим безумным человечеством? Но теперь уже слишком поздно. Теперь я намерен говорить все жестче и жестче и задевать возможно больше людей.

Я попросил моего юрисконсульта, Татхагата, который сейчас тут: «Добудь для меня разрешение идти прямо в суды и бороться по делам». Зачем беспокоить адвокатов и разбазаривать деньги? Я могу бороться гораздо лучше сам.

Я намерен бороться до самого последнего своего дыхания, потому что я все еще верю в эту безбрежную океанскую толпу человечества: там должно быть несколько людей, которые извлекут пользу, а терять мне нечего. Особенно для людей, которые собрались вокруг меня, — ради них я должен говорить. И я должен говорить для нового человека, который обязательно родится, нового человечества и новой земли. Любая жертва ничтожна по сравнению с грядущими поколениями.

Мне хочется стать демаркационной линией между прошлым и будущим.

Где бы вы ни встретили друга — на обочине дороги или на рыночной площади, — пусть дух в вас движет вашими устами и повелевает языком.

Но не без движения вашего духа... Если следовать этому простому изречению, весь мир опустится в глубокую тишину. У вас есть что сказать?

Это не движение вашего духа, а всего лишь пустячные мысли, собравшиеся в голове.

Пусть голос вашего голоса говорит уху его уха.

Он говорит: Пусть голос вашего голоса... потому что есть голос, который будет слышен снаружи. Но прежде чем услышать снаружи, вы слышите голос внутри. То, что вы слышите внутри, в глубочайших частях своего существа, — только это и достойно быть сказанным; что касается услышанного только наружными ушами — в этом нет никакой пользы. Пока вы не услышите ухом, которое скрыто внутри уха и которое напрямую связно с вашим существом... У всех ваших чувств есть две стороны: одна — это корни, что уходят внутрь, а другая — ветви, ствол и листва, что выходят наружу. Если вы не имеете корней — пожалуйста, не разговаривайте: дерево мертво или, может быть, сделано из пластика.

Говорите изнутри, пользуйтесь голосом, который может вынести на своих крыльях наружу. И так же должно быть при слушании: не просто слышать — пусть это достигнет самих корней вашего существа. Только тогда есть сопричастие.

Где бы вы ни встретили друга — на обочине дороги или на рыночной площади, — пусть дух в вас движет вашими устами и повелевает языком.

Пусть голос вашего голоса говорит уху его уха;

Ибо его душа будет хранить истину вашего сердца так же, как вспоминается вкус вина.

Вы, наверное, слыхали о людях, которые, завязав глаза, пробуют вино и могут определить его состав, год производства и из какой оно страны — просто пробуя его; они помнят вкус. Я слышал, что один человек вошел в пивную и сказал: «Я вызываю всех пьющих здесь, вот тысяча долларов. Завяжите мне глаза и дайте любой сорт вина, а я буду говорить вам название вина, название фабрики, страну и год. Если я ошибусь — эта тысяча долларов ваша; но если я преуспею, тогда тот, кто принимает вызов и подносит мне вино, кладет тысячу долларов сверху, так что ставка становится все больше — две тысячи долларов, потом три тысячи долларов, пять тысяч долларов...».

Все были возбуждены: вызов стоило принять. Человек, похоже, был безумным, потому что сказать год, страну, название вина, название изготовителя... такая сложная задача — просто пробуя вино. Но человек все выигрывал и выигрывал. Проиграло десять человек, и выросла куча из одиннадцати тысяч долларов.

Снова этот человек взял чашу, попробовал, удивился на миг, попробовал еще раз, а затем снял повязку. Он сказал: «Кто это сделал? Это же человеческая моча, это не вино». И кто-то в толпе сказал: «Но скажи нам.

Чья, иначе ты проиграл. Она свежая, о дате не беспокойся, — скажи только чья».

Но существуют и такие специалисты: если бы Морарджи Десай был там, он бы рассказал, была ли она свежей или не очень; он бы рассказал, принадлежит ли она индуисту или мусульманину, царской семье или какому-нибудь шудре, гандисту или противоречивому человеку — Бхагвану Шри Раджнишу.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

9. ЭТОТ МИГ... - ЕДИНСТВЕННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ.

2 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

И спросил астроном: «Мастер, а как же Время?».

И он ответил: «Вы хотите отмерять время безмерное и неизмеримое.

Вы хотите приспособить свое поведение и дух свой подчинить часам и временам года.

Из времени вы хотите сделать ручей, чтобы сесть на берегу и следить за его течением.

Но вневременное в вас осознает вневременность жизни,

И знает, что вчерашний день — лишь память сегодняшнего, а завтрашний — его мечта.

И то, что поет и мыслит в вас, все еще пребывает в том первом мгновении, которое рассыпало звезды в пространстве.

Кто из вас не чувствует, что сила его любви беспредельна?

Но кто при этом не чувствует, что сама любовь, хотя и беспредельна, заключена в центр его естества, а не тянется вереницей любовных мыслей и деяний?

И разве время не подобно любви — неделимой и неизмеримой? Но если в своих мыслях вы должны отмерять время по временам года, пусть каждое из них объемлет все другие.

И да обнимет сегодняшний день: прошедшее — памятью, будущее — страстным влечением!".

Халиль Джебран — сам по себе категория. Но вот что самое поразительное в нем и самое таинственное: бывают моменты, когда он кажется мистиком высшего порядка — Гаутама Будда, Иисус, Сократ, — а в другое время мистик исчезает. Остается только поэт, который поет прекрасные, но бессодержательные песни, который говорит золотыми словами, но в тех словах нет ни подлинного опыта, ни экзистенциального вкуса.

Очень трудно обычному человеку провести различие — когда Халиль Джебран мистик, а когда он просто поэт. Порой, когда он просто поэт, он кажется еще прекрасней. Он рожден поэтом; он как река, которая временами становится совсем мелкой, — но когда река мельчает, она поет песни. А временами река становится очень глубокой — но тогда есть лишь молчание.

Сегодняшние изречения были бы совершенно естественными в устах Гераклита, Чжуан-цзы или Нагарджуны. Не было бы странным, если бы Будда высказал эти слова.

Поражает, что, хотя Халиль Джебран еще не пробужденный человек, он все же каким-то удивительным образом говорит о тех глубинах и тех вершинах, которых достигает только просветленный. Вот почему я говорю, что он сам по себе категория — странная смесь мистика и поэта.

Как поэт, величайший мистик будет выглядеть бедно по сравнению с Халилем Джебраном; но как мистик, Халиль Джебран, лишь временами разворачивает свои крылья в открытом небе и достигает безграничного, беспредельного — без всякого страха, без оглядки.

В его душе присутствуют оба, поэт и мистик, — он самый богатый человек. Поэт пробужден чаще, мистик — временами, но их смесь создала новую категорию, к которой принадлежит только еще один человек — Рабиндранат Тагор. Мне известны только эти двое из этой странной категории.

Мы собираемся обсуждать изречения огромной глубины и самый таинственный предмет — время. Мы все полагаем, что время нам известно; мы считаем его само собой разумеющимся. Бывают люди, которые играют в карты, ходят в кино, а если вы спросите их: «Что вы делаете?» — они не колеблясь, скажут: «Убиваем время». Они не знают, что такое время.

Испокон веков тысячи философов думали и размышляли на эту тему, но ничего существенного не попало в руки человечества. Однако здесь не утверждения философа, здесь слова поэта, знающего красоту языка.

Время от времени, когда его мистик немного пробужден, открывается окно в неведомое. Он улавливает проблеск, и он достаточно красноречив, чтобы перевести этот проблеск в слова, выразить его такими словами, что, пожалуй, ему и самому не объяснить, что же это означает.

Однажды было так. Профессор английского в Лондонском университете застрял на одном месте, когда комментировал поэмы Кольриджа, одного из великих английских поэтов. Профессор, очевидно, был очень честным. Обычно профессора не бывают честными — даже если они не понимают, они продолжают делать вид, что им понятно. Даже если они не знают, они никогда не скажут: «Я не знаю». Не часто увидишь профессора, который смог бы сказать: «Простите меня, я понимаю слова, но не улавливаю за ними смысла. Дайте мне день времени, Кольридж живет со мной по соседству, так что это не сложная проблема. Я отправлюсь к нему и спрошу его прямо: "Что вы имеете в виду? Я понимаю красоту ваших слов, лингвистический смысл ваших слов, но это не все. Я постоянно чувствую, что нечто упускается, что я упускаю реальный смысл и значение. Я в состоянии ухватить розу, но аромат ускользает от меня — а в аромате и состоит смысл розы!"».

На следующий день он отправился к Кольриджу. Тот, уже старик, поливал свои саженцы в саду. Профессор сказал: «Простите за беспокойство, но это стало абсолютно необходимым для меня... я не могу быть нечестным со своими студентами. Если я что-то знаю, я говорю, что знаю; если я не знаю, то не могу притворяться. Хоть они и не смогут разгадать, не смогут заметить, что их обманывают, но я-то знаю, что обманываю.

Вот ваша поэма, вот то место, где я застрял. Всю ночь я пытался разгадать — я открывал слои за слоями в ней, но все же смысл ускользает. Поэтому я и пришел спросить вас: что означают эти слова?».

Кольридж сказал: «Вы задаете очень трудный вопрос. В то время, когда я писал эту поэму, смысл знали двое».

Профессор очень обрадовался. Он сказал: «Тогда никаких проблем. Меня не интересует другой — вы расскажете мне, в чем состоит смысл».

Тот сказал: «Вы не так поняли меня. Когда я писал ее, смысл знали двое: я знал смысл, и Бог знал смысл; а сейчас только Бог знает. Я и сам пытался изо всех сил... прекрасные слова, но — ничего существенного. Вы должны простить меня. Если вы повстречаетесь где-то с Богом, можете задать свой вопрос Ему; можете также спросить и от моего имени, потому что я очень сильно расстроен.

Не вы первый приходите ко мне; это случалось и прежде три или четыре раза. Другие люди с глубоким пониманием поэзии приходили ко мне и как раз на этом пункте они застревали. Те скрытные слова ясны, но пусты».

Халиль Джебран — один из величайших поэтов с уникальным качеством: время от времени его поэт преображается в мистика. И когда говорит мистик, это говорит не Халиль Джебран.

По словам Кольриджа — «Бог тот, кто говорит» — он становится просто средством, позволяя существованию выразить себя. Если вы пойдете к нему, он и сам, пожалуй, не сможет объяснить вам многих вещей, которые сказал. И сказал так прекрасно, что прекраснее не говорилось еще никогда.

И спросил астроном: «Мастер, а как же Время?».

Астроном постоянно озабочен реальностью времени — это и есть вся его профессия, все его исследование.

И он ответил: «Вы хотите отмерять время безмерное и неизмеримое».

Он говорит, что сама ваша попытка абсурдна. Вы хотите отмерять... безмерное и неизмеримое?

Уже сама идея выявляет ваше невежество. Жизнь имеет множество измерений, которые безмерны и неизмеримы; время — это только один из аспектов.

Попутно, для вас будет важно понять, что английское слово «мера» происходит от того же санскритского корня, что и «материя». Этот санскритский корень — матра, то, что может быть измерено.

Материя — это то, что может быть измерено.

Дух — это то, что не может быть измерено.

Единственное различие между материальным и духовным — в измерении, потому что одна мера — это количество, материя, а другая мера — это качество: дух, любовь, время. Это качества; нет способа измерять их. Вы можете переживать их, но не можете описать свое переживание в словах, которые выражают какой-нибудь вид измерения. Разве можете вы рассказать кому-то, как сильно вы любите его? — одно кило, два кило или одна миля, две мили? Насколько же вы любите? Даже целое небо окажется слишком малым. Все мерки отбрасываются.

Поэтому когда кто-то говорит: «Я люблю тебя очень сильно» — он не понимает, что говорит, ведь «очень сильно» указывает на количество. Любовь — это просто любовь; она никогда ни больше, никогда ни меньше. Достаточно сказать: «Я люблю тебя». А возможно, лучше даже не говорить и этого. Пусть ваши глаза выскажут это, пусть ваши руки выразят это, пусть ваши песни дадут намек, пусть ваш танец покажет это. Не говорите: «Я люблю тебя», — потому что в тот миг, как вы говорите: «Я люблю тебя», — вы ограничили нечто безбрежное маленьким словом «люблю». Вы убили что-то.

Если безбрежность любви ограничить маленьким словом — это тюрьма. Ее крылья обрезаны, это мертвое слово.

Мое собственное чувство к тысячам моих людей дало мне удивительное понимание, которое, возможно, упустил Гаутама Будда, ведь он никогда не говорил о любви. В тот миг как вы говорите кому-то: «Я люблю тебя» — наблюдайте! Быть может это и есть начало конца.

Когда была любовь, не было нужды говорить это.

Это было слышно и без слов. Не произнося ни единого слова, все вокруг вас ясно проявляет вашу весну, цветение, танец под ветром, солнцем и дождем. В любви человек не ходит, он танцует. Ходят только люди, не знающие любви.

В тот миг, когда любовь расцветает в вашем существе, это столь велико и безгранично, что изменяет в вас все. Ваши глаза уже не те, какими они были обычно — тусклыми, мертвыми; внезапно они воспламеняются. Внезапно темнота из ваших глаз исчезает — там свет; мелочность исчезает с вашего лица — там глубина иного. Вы касаетесь кого-то, — и ваша рука уже больше не просто физический предмет; через нее протекает нечто нефизическое, нематериальное — теплота.

Вы, наверное, замечали, пожимая людям руки... когда вы обмениваетесь рукопожатиями с некоторыми людьми, кажется, будто вы держитесь за мертвую ветвь дерева, а с некоторыми другими — редко — пожимая руки, вы знаете, что это не просто рукопожатие, а встреча двух энергий. Вы чувствуете прохождение энергии со своей стороны и прохождение энергии с другой стороны. Произошла связь, общение.

Альмустафа говорит:

Вы хотите приспособить свое поведение и дух свой подчинить часам и временам года.

Это напомнило мне случай. Один из моих друзей, хоть он и был совсем старый, ровесник моему деду, безгранично любил меня — так, что исчезла дистанция в возрасте, разрыв поколений. Он был членом парламента шестьдесят лет непрерывно.

Теперь это достояние истории — только два человека оставались без перерыва так долго членами парламента. Одним был Уинстон Черчилль, а другим — доктор Говиндас.

Он был очень традиционным, все удивлялись, насколько он был традиционным, ортодоксом... Даже ортодоксы спрашивали: «Как вам обоим удается часами сидеть и дискутировать?» Обычно я останавливался у него всякий раз, как проезжал через Нью-Дели. Даже его жена сказала мне однажды: «Это так странно... Все то, что вы говорите, против него. Слушая вас обоих, я прихожу в замешательство. Он продолжает слушать вас и продолжает делать по-своему».

Он был до того суеверен, что, если собирался куда-либо поездом или самолетом, сначала должен был вызвать своего астролога и спросить: «Когда подходящее время двигаться к северу, к югу — точно, до минуты, секунды?» И астроном вычислял ситуацию по звездам.

Я сказал ему: «Это заходит слишком далеко. Звездам не интересно, куда собирается Говиндас. Я не вижу никакой причины, чтобы звезды волновались из-за того, что Говиндас собрался на север, на юг или выходит на час раньше...».

Я сказал: «Это просто эго человека — как будто целое существование движется вокруг его эго!».

Он слушал меня и говорил: «Может, ты и прав, но я не хочу никакого риска».

Я говорил: «Это же нелепо — ты никогда не докажешь этот пункт».

Он сказал: «Дело не в доказательстве, дело в риске. Ты, может, и прав, но кто знает? — веками люди консультировались с астрологами во всем мире, составлялись диаграммы рождения...».

Было трудно останавливаться у него, и было очень трудно не остановиться у него, потому что если я оказывался в Дели, не остановившись у него, он на следующий день узнавал, прочтя в газетах, и мчался ко мне сердитый, со словами: «Я же сказал тебе, что, когда ты в Дели, ты должен остановиться у меня».

Он ничего не слушал, он просто тащил меня к себе домой — а мне было очень удобно в его доме. У него был самый замечательный дом, лучше, чем у императора: все удобства, слуги, автомобили, все; и там жил только он со своей женой, оба очень старые.

Он обычно созывал туда людей — парламентариев, министров, весь кабинет министров — на встречу со мной. Я говорил: «Все хорошо, кроме твоего астролога. Если бы ты перестал звать того астролога — он до того измучил меня... Поезд уходит в двенадцать ночи, а астролог говорит, что мне нужно уезжать как раз с заходом солнца. Это не от меня зависит: поезд уйдет в полночь; он не может уйти в шесть часов вечера». Что вы думаете, астрологи нашли via media, середину, — они заявили: «Покидай дом в шесть часов и жди на станции».

И я часами сидел на станции.

Я говорил: «Это единственное беспокойство с тобой; все остальное в порядке». Я приезжал в Дели, и если собирался остановиться у него, он забирал меня. Но он не отъезжал от станции до тех пор, пока астролог не говорил, что ему пора домой. Если же мы добирались домой раньше — просто случайно, когда не было большого уличного движения, — нам приходилось колесить вокруг.

Я говорил: «Это нелепо. Ты изводишь меня и себя».

Он говорил: «Мы доберемся домой точно во время, назначенное нам звездами для входа в дом».

Я говорил: «Никакие звезды не назначали тебе ничего».

Но у астрологов тысячелетиями тянется это наваждение — действовать в соответствии со своими астрологическими расчетами. Когда вступать в брак...

Вы удивитесь, узнав, что, согласно древним индийским астрологическим трактатам, даже время для занятий любовью со своей женой надо спрашивать у астролога: ведь она может забеременеть в неподходящее время, и тогда вы получите мину в свой дом — Адольфа Гитлера или Рональда Рейгана. Так что обождите немного...

Такие абсурдные вещи говорят трактаты — когда мать собирается родить ребенка, ей нужно сдерживаться и ждать подходящего момента; она должна терпеть боль. Идет борьба из-за того, что ребенок хочет родиться, а звезды не позволяют этого.

Такая дисциплина... даже ваше рождение, ваше зачатие приходится решать согласно звездам и их движению. И все остальное — когда вам следует есть, когда вам не следует есть... Вот уже, по меньшей мере, десять тысяч лет джайны не едят по ночам — только между солнечным восходом и закатом.

Маленьким ребенком я страдал, я понятия не имел об этом. Что это за бессмыслица? Почему звезды должны беспокоиться о моей еде ночью? Но странный режим продолжает соблюдаться. Все, что остается после ужина, на закате дня отдают нищим. Поэтому на кухне не остается ничего. Так что, верите вы в звезды или нет, но приходится оставаться голодным. А особенно хороши десять дней праздников в джайнизме, когда вы не можете даже пить воду ночью — иначе попадете в ад. Просто выпив чистой воды — даже не грязной воды. Вы пьете ту же самую воду целый день — проблемы нет. Проблема в звездах.

Альмустафа говорит: Вы хотите приспособить свое поведение и дух свой подчинить часам и временам года. Не только ваше поведение, но даже ваш духовный рост зависит от ваших расчетов времени и звезд.

Всего несколько дней назад молодая джайнская монашка, прекрасная девушка двадцати одного года, убежала из храма, где она проживала. Подумали, что кто-то похитил ее, но истиной оказалось кое-что другое. Два дня спустя родители получили от девушки письмо, где прочитали: «Теперь я взрослая. Мне исполнился двадцать один год, и сейчас я абсолютно свободна, принимать решения относительно своей жизни.

Вы заставили меня стать монашкой, отвергнуть жизнь, так как астролог сказал, что если я стану монашкой в девять лет, в определенный месяц и день, то буду просветленной».

Никакие родители не позволят себе упустить такую возможность. Во-первых, девушка в Индии — это бремя: вскоре им придется заниматься бракосочетанием. А брак так уродлив в этой стране — отец парня, который собирается жениться на девушке, потребует денег. Если парень доктор, отец потребует все деньги, которые были затрачены на его образование. А родители каждой девушки хотят, чтобы их дочь попала в состоятельную семью, — люди продают свои дома, свои земли, лишь бы их дочь попала замуж в состоятельную семью.

Поэтому, то была хорошая возможность — двойная выгода. Теперь с проблемой брака покончено: монашка проведет в безбрачии всю свою жизнь; и к тому же есть большая вероятность, что она станет просветленной, — так сказал астролог.

Писания говорят, что, если ваш сын или ваша дочь становятся просветленными, вы благословенны. Отец и мать благословенны, если их сын или дочь становятся просветленными. Это поднимает даже их сознание. Это их кровь, их кости; это их продолжение. Нечто от славы просветленного отразится и в жизни родителей. Поэтому они отдали девочку, а она не могла даже понять, что происходило. Но в возрасте двадцати одного года она увидела все, поняла, что это полнейшая глупость, — и убежала. И пригрозила своим родителям: «Если вы попытаетесь найти меня и принудить вернуться, я расскажу о всех тех мучениях, через которые прошла, разоблачу все то скверное обращение, извращенное обращение, с которым мне пришлось столкнуться. Так что если вы хотите уберечь своих монахов, монахинь и их так называемую чистоту и целомудрие, то просто забудьте обо мне, совсем. Не пытайтесь найти меня».

Звезды не могут решать все.

Из времени вы хотите сделать ручей, чтобы сесть на берегу и следить за его течением.

Это и есть путь философа, мыслителя. Для него время всего лишь ручей; и он сидит на берегу, размышляя о ручье: откуда он приходит, куда бежит... но действительность — это нечто совершенно другое.

Это не время идет куда-то — это мы приходим, и мы уходим. Время остается там, где оно есть, где оно было всегда. Это не ручей; мы — ручьи. Время не может быть ручьем, потому что оно не вещество.

Современные физики подтвердят изречение Халиля Джебрана. Альберт Эйнштейн поддерживает его, потому что он свел время к измерению пространства — четвертому измерению пространства.

Подумайте о пространстве... вы никогда не думаете о пространстве как о ручье. Пространство есть всегда: вы приходите и уходите, вы входите в комнату, вы выходите из комнаты, но пространство в комнате остается на месте. Делом всей жизни Альберта Эйнштейна было как-то разгадать, что такое время. И его открытие состояло в том, что время — это только четвертое измерение пространства; а потому, конечно, оно не может течь. Не может быть так, чтобы одна из ваших рук текла, а все тело оставалось статичным — тогда ваша рука уйдет в океан, а вы останетесь далеко позади, и не будет возможности встретиться со своей рукой снова.

Если время — четвертое измерение пространства, то это значит, что ни пространство не идет никуда, ни время не идет никуда. Времена года приходят и уходят, люди приходят и уходят; весна приходит — и появляются цветы, листопад приходит — и все деревья стоят обнаженные. Многое уходит и приходит — но помните, что ни пространство не идет никуда, ни время не идет никуда.

Странно, что никто до Альберта Эйнштейна не указал на тот факт, что время не следует считать потоком. Время всегда считали потоком — во всех культурах, во всех цивилизациях, во все эпохи. В этом должно быть что-то психологическое. Почему все человечество всегда думало о нем одним и тем же способом — как о потоке?

Как я вижу это? Я вижу в этом очень важный психологический факт. Психологический факт состоит в том, что мы не хотим быть потоком — мы хотим быть здесь и сейчас, навсегда. Времена года меняются, приходит утро, приходит вечер, день сменяется ночью, ночь переходит в день. Все вокруг нас продолжает изменяться, а мы пытаемся остаться одними и теми же. Наш страх перемены, наш страх неведомого... ведь перемена может увести вас в неведомое, обязательно уводит вас в неведомое.

К тому же мы видим: меняется детство, меняется юность, меняется средний возраст, меняется старость — но мы не обращаем особого внимания на эти перемены благодаря сознанию своей идентичности. И хотя мы отлично знаем: мы изменяемся, мы в постоянном движении, — но мы все же боимся сознавать это.

Подлинный медитирующий — это тот, кто становится внимательным к переменам, происходящим в его теле, в мире. Он должен осознавать все эти перемены. Ваш ум меняется, ваши чувства меняются — есть ли что-то, что не изменяется? Мы назвали эту сокровенную суть вашего существа, центр вашего циклона — вашей душой: она не изменяется.

Снова важно будет напомнить, что только один человек за всю историю человечества назвал душу временем; этим человеком был Махавира. Она назвал душу самайя — время. Это единственное, что остается; все остальное продолжает течь.

Так что внутри вас, в самой глубочайшей точке, есть свидетель, сакши — наблюдатель, который не изменяется. И этот наблюдатель на самом деле и есть время. Но только один человек за всю историю называл это временем.

Поэтому если вы становитесь свидетелем всех перемен, что происходят вокруг вас, — снаружи вас, внутри вас — раньше или позже вы осознаете и того, кто наблюдает это все. Тот свидетель вечен. Тот свидетель не знает смерти, потому что не знает перемен.

Но вневременное в вас осознает вневременность жизни.

Это и есть то, о чем я говорю как о самой таинственной вещи у Халиля Джебрана. Сам он никоим образом не в одной и той же категории с Махавирой, но то, что он говорит, в точности то же самое. Он говорит: «Но вневременное в вас осознает вневременность жизни». Потому что вы представляете себе время как поток внутри вас, перемены, но там же есть и нечто неизменное. Можете назвать его вневременным, ведь вы привыкли, что время — это синоним перемен.

Это вневременное внутри вас, это неизменяющееся внутри вас действительно осознает сокровенную суть существования, осознает, что все перемены поверхностны.

В смерти никогда ничего не меняется.

Это всегда одно и то же.

Просто истинная идея, и вы почувствуете огромную безмятежность и тишину, нисходящие на вас...

И знает, что вчерашний день — лишь память сегодняшнего, а завтрашний — его мечта.

От поэтов не ожидают высказывания таких вещей; это не в их измерении. Вчерашний день — лишь память сегодняшнего... Не бывает вчерашнего дня, оставленного позади. Это не похоже на железнодорожный поезд — что вы прибываете на эту станцию и оставили другую станцию позади. Вчерашний день приходит с вами. Он не был оставлен позади, он приходит с вами как память. Это сегодняшняя память — и то же самое верно в отношении завтра.

Оно не должно прибыть откуда-то на встречу с вами — вы уже обладаете им в своей мечте, в своем воображении.

Вчерашний день — это ваша память.

Завтрашний день — это ваша мечта.

Но единственная реальная вещь — это сегодня.

И то, что поет и мыслит в вас, все еще пребывает в том первом мгновении, которое рассыпало звезды в пространстве.

Это изречение громадного потенциала. Он говорит: «Этот самый миг, который пребывает внутри вас, — не что-то другое; вы не оставляли начала, первого мгновения, когда звезды были рассыпаны в небесах. Тот первый миг все еще внутри вас; это ваша память».

Он ничего не говорит о последнем мгновении, но просто логическое завершение... Если первое мгновение, когда звезды были рассыпаны по небу, пребывает внутри вас, то последнее мгновение — когда все рассыпанные звезды будут снова втянуты назад в сеть и исчезнут, — тоже пребывает в вас, в ваших грезах.

Вы содержите в себе целую вечность в этом самом мгновении.

Все прошлое и все будущее содержится в этом маленьком мгновении. Оно не мало; вы просто не осознаете его необъятности.

Кто из вас не чувствует, что сила его любви беспредельна?

Он просто дает вам пример: каждый чувствует в себе безграничную силу любить. Но у вас есть границы. Как же может безграничное быть внутри вас, ограниченных? Вы, наверное, читали известный рассказ Льва Толстого «Сколько земли требуется человеку?» Как велика, будет ваша могила?

Вы осознаете, что в этом малом теле есть великие вещи, безграничные. Он дает вам пример любви, потому что это самое обычное и понятное. Таким же самым образом в вас пребывает и время в его беспредельности. Таким же самым образом в вас пребывает и пространство в его бесконечности.

Будет гораздо лучше — может и неправильно лингвистически, но меня не заботит язык, я забочусь о том, что истинно, — говорить не: «Любовь пребывает внутри меня» — это неправильно. Лучше сказать: «Я пребываю в любви». Тогда ваши границы не могут быть границами любви. Быть может, вы любили бессознательно. Если бы вы любили осознанно, вы бы не говорили: «Любовь в моем сердце». Нет — это ваше сердце в любви.

Любовь окружает вас — бесконечная любовь. Возможно, в этом причина, что никакой любящий не удовлетворен — ведь его любовь безгранична и нуждается в безграничном отклике. Всякий любящий ищет кого-нибудь, кто может любить беспредельно — не должно быть никакого ограничения этому, — но сама ваша идея, что любовь обитает внутри вас, превращает ее в пустяк.

Считайте, что вы обитаете в любви, точно рыба в океане; тогда вы можете делиться своей любовью безо всякого страха, тогда вы знаете: она неистощима, тогда вам не нужно так скупиться на нее.

Если любовь понять как океаническое чувство вокруг вас, не будет ревности.

Ревность — это яд, который убивает всю любовь и всю ее радость. Но ревность происходит от вашего основного непонимания. Мы продолжаем думать о любви так же, как о количестве, поэтому мы боимся. Если тот, кого вы любите, полюбит еще кого-то другого, вы тотчас же пугаетесь: он любил вас на все два кило, а теперь только на одно. А завтра, если он найдет кого-то еще, — только на полкило! И таким образом ваша любовь будет таять, скоро вы останетесь со своими весами без всяких килограммов.

Вся ревность основывается на страхе, что любовь может быть разделена, что это количество.

Она — качество.

Вы можете отдавать сколько захотите, стольким людям, скольким хотите, всему миру; тем не менее, ваши источники неистощимы. Проблемы ревности нет и в помине. В своих мечтах о будущем человечества я всегда вижу, что однажды должен прийти день, когда не будет ревности, когда не будет гнева, когда не будут ссориться по пустякам — обладая таким сокровищем любви, кто будет озабочен пустяками?

Любовь сама — такое осуществление, что вам не нужно никакого другого осуществления. Это птица самой вашей души. И в тот день, когда станет возможной любовь без ревности, мы принесем царство Божье на землю.

Вот где я отличаюсь от Иисуса: Иисус хочет, чтобы вы вошли в царство Божье, а я хочу, чтобы вы принесли царство Божье сюда, на землю. Чрезмерно трудная вещь — убедить стольких людей: «Ступайте за мной, я отведу вас в царство Божье».

Почему не принести царство Божье сюда?

Все религии сердиты на меня просто потому, что все они эксплуатировали человечество, — ведь они взялись договариваться насчет вас в царстве Божьем.

Естественно, они глядят на меня как на своего самого опасного врага, потому что я говорю вам: «Не нужно ходить никуда. Мы можем поставить шатер всего Божьего царства здесь, с Богом в нем!».

Не нужно ходить никуда.

Все, что необходимо, — это глубокое понимание и осознание безграничности любви.

Но кто при этом не чувствует, что сама любовь, хотя и беспредельна, заключена в центр его естества...

Альмустафа говорит: «С одной стороны, любовь безгранична...» Но кто при этом не чувствует, что сама любовь, хотя и беспредельна, заключена в центр его естества... Вот обе: окружность — больше неба — и центр — в самой внутренности вашего существа.

...А не тянется вереницей любовных мыслей и деяний? Любовь не есть течение или движение. Она не движется от одной любовной мысли к другой, от одного любовного деяния к другому. Нет, это деяния, мысли и чувства — все движется в океане любви. Но сама любовь остается той же — вечной, бессмертной, окончательной.

И разве время не подобно любви — неделимой и неизмеримой?

Он привел свое заключение к замечательному концу: И разве время не подобно любви... Я не думаю, что астролог понял бы его, так как астрологи — это разновидность идиотов. Есть много разновидностей, но астрологи — самая выдающаяся. Они не знают, что такое любовь.

Все доказательства Халиля Джебрана основаны на синхронности любви и времени. Время трудно обсуждать, потому что ни у кого нет опыта времени.

В Англии жил один великий атеист, Эдмунд Берк. Его друзья сказали ему: «Ты великий атеист. Приезжает один из наших великих проповедников — даже архиепископ собирается слушать сегодня его проповедь. Мы приглашаем тебя — приходи, и ты уверуешь».

Берк отправился в церковь со своими друзьями. Он прослушал проповедь, а в конце, когда настало время вопросов и ответов, он встал и спросил: «Вы говорили нам, что Бог всемогущ, всесилен?».

Епископ сказал: «Разумеется, Бог всесилен. Он может сделать все, что захочет. Он создал мир, он создал все».

Эдмунд Берк просто поднял свою руку, демонстрируя часы, и сказал священнику: «Я даю вам и вашему Богу пять минут — пусть Он остановит мои часы. Простая вещь... Я не прошу Его создать мир, только остановить мои часы. И даю достаточно времени — пять минут. В шесть дней он создал целую вселенную, я могу остановить свои часы за секунду».

Собрание было шокировано, архиепископ был шокирован. Часы продолжали идти... Друзья Эдмунда Берка были совершенно подавлены, все собрание затихло. Эдмунд Берк рассмеялся и вышел из церкви. Его друзья выбежали за ним.

Он сказал: «Вам понятно? Я доказал, что Бога нет. Даже если и есть какой-нибудь Бог, у него не хватает сил остановить мои часы».

На этот эпизод ссылались снова и снова во многих книгах, написанных об Эдмунде Берке, — он был великим мыслителем. Всякий раз как мне встречается этот эпизод, я смеюсь про себя и сожалею, что Эдмунд Берк умер. Иначе я бы приехал в Англию, хоть парламент и не позволяет мне, и сказал бы Эдмунду Берку: «Бога не волновали ваши часы, потому что время всегда стоит. Оно не движется. Что поделаешь? — ваш вопрос был неправильным. Это ваши часы в движении».

Это наш произвольный метод измерять время, которое неизмеримо. Но Бог не знает наших произвольных вещей; Он не часовщик. Он осознает время; и Он, наверное, посмеялся: «Время всегда стояло. Что просит этот английский дурак? Как же вы можете остановить то, что уже остановлено? - с самого начала оно стояло. Оно никогда не двигалось».

Наше поверхностное понимание — из-за движения, от одной мысли к другой, от одного деяния к другому. Но существование знает: в своих корнях все полностью неподвижно. Ничто не движется. Если вы можете быть в этой точке, где ничто не движется, вы прибыли домой. Само это переживание объяснит вам все тайны существования.

И разве время не подобно любви — неделимой и неизмеримой?

Но если в своих мыслях вы должны отмерять время по временам года, пусть каждое из них объемлет все другие.

Он говорит: «Я могу понять ваши затруднения. Возможно, вы не можете подняться к таким высотам или таким глубинам, и вы должны отмерять время. Тогда помните одну вещь... если вы должны отмерять время по временам года, пусть каждое из них объемлет все другие». Он говорит: «Пусть ваше рождение и ваша смерть будут одним и тем же; не разделяйте их».

В тот миг, когда вы рождаетесь, вы начали умирать. Это не так, что после семидесяти лет вы однажды вдруг умираете. До сих пор никто не умирал вдруг: смерть — это процесс, как и жизнь — процесс. А жизнь и смерть — это будто ваши два крыла, они нераздельны.

В тот миг, когда вы родились, вы также начали и умирать. Как растет жизнь, так растет и смерть — одновременно, рука об руку. В тот миг, когда жизнь завершена, смерть тоже завершена. Они входят в мир вместе, они исчезают из мира вместе. Это не две различные вещи.

Пусть каждое из них объемлет все другие.

И да обнимет сегодняшний день: прошедшее — памятью и будущее — страстным влечением!

Если вы должны делить — лучше всего не делить, но если ваш ум не может понять неделимость существования и вы должны делить — тогда, по крайней мере, помните то, что ваш сегодняшний день объемлет: прошедшее — памятью и будущее — страстным влечением!

Пусть в вашем настоящем мгновении будет встреча всего прошлого и всего будущего.

Этот миг, который содержит все прошлое и все будущее, и есть единственная реальность.

Этот настоящий миг и есть время. И это всегда настоящее.

Мне понравился один небольшой эпизод. Жил атеист, великий законодатель, и он всегда любил обсуждать Бога.

Самый легкий объект для разрушения — это Бог: Бог наиболее беззащитная гипотеза. Этот атеист постоянно как-то навязывал дискуссию друзьям или посторонним по вопросу о Боге.

Но это не всегда легко. Кто-то говорит о погоде, кто-то говорит об овощах... Как привнести Бога? Поэтому он придумал средство: прямо за собой на стене он написал большими отчетливыми буквами «GOD IS NOWHERE» (БОГА НЕТ НИГДЕ), чтобы любой пришедший мог увидеть это. А увидев это, человек просто из любопытства мог спросить: «Странно, почему ты написал здесь это предложение; ты не веришь в Бога?» Так что каждому входящему в его гостиную приходилось обсуждать Бога. А у него аргументы были наготове.

Однажды его маленький ребенок, который просто изучал язык и мог произнести небольшие слова, но не мог произнести большие и длинные слова, сидел там на полу, когда пришли два или три человека — посторонние. Они посмотрели на стену, поэтому мальчик тоже посмотрел на стену — впервые, ведь ему было все привычно, он жил в этом доме. А так как он пытался учить язык... Всякий раз как дети пытаются выучить что-то, они пробуют снова и снова уловить это. Поэтому он попробовал сам. Он медленно прочитал: «Бог» — каждый слышал то, что он выговаривал... Но «NOWHERE» (НЕТ НИГДЕ) оказалось слишком большим словом, поэтому он разбил его на два: «GOD IS NOW HERE» (БОГ СЕЙЧАС ЗДЕСЬ).

Даже его отец был ошарашен. Тысячи людей приходили в комнату, но никто не сделал из «NOWHERE» (НИГДЕ) «NOW HERE» (СЕЙЧАС ЗДЕСЬ).

Персидский суфий говорит: «Когда вы не можете понять, то иногда Бог разговаривает с вами через детей». Невозможно спорить с детьми. Теперь вы не возразите ему: «Это не NOW HERE (сейчас здесь), это NOWHERE (нет нигде)». Ребенок стал повторять это снова и снова: «БОГ СЕЙЧАС ЗДЕСЬ».

Той ночью отец не мог уснуть. Снова и снова он слышал голос своего ребенка. Трудно спорить с ним: «Бога не существует». Он попытался, но тот сказал: «Если Его не существует, тогда, как же Он может быть сейчас здесь?».

В первый раз он не заглянул в свою атеистическую философию: «Возможно, ребенок и прав. Я никогда не исследовал, где же Бог. Все мои аргументы только интеллектуальны; у меня нет экзистенциального опыта. Я никогда не медитировал. Я никогда не переживал, что значит быть "сейчас здесь"».

Если вы можете пережить феномен «сейчас здесь», вы пережили нечто, что некоторые люди называли Богом, некоторые называли истиной, некоторые называли любовью, некоторые называли красотой. Неважно как вы называете это.

Но трансформация из «NOWHERE» (НИГДЕ) к «NOW HERE» (СЕЙЧАС ЗДЕСЬ) так безбрежна и несоединима... из негативного утверждения это становится абсолютно позитивным утверждением.

Открытие Альберта Эйнштейна — что время есть четвертое измерение пространства — высказал ребенок, не зная этого: ведь «сейчас» — это время, а «здесь» — пространство.

Там, где «сейчас» и «здесь» соединяются, все сущее доступно вам.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

10. ЗЛО – ЭТО НЕ ЧТО ИНОЕ, КАК ОТСУТСТВИЕ ДОБРА.

3 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

И спросил один из старейшин города: «Скажи нам о Добре и Зле».

И он ответил: «О добре в вас могу я говорить, но не о зле.

Ибо, что есть зло, как не добро, терзаемое голодом и жаждой?

Воистину, когда добро терпит голод, оно разыскивает пищу даже в темных пещерах, и когда оно жаждет, то не гнушается и затхлой водой.

Вы добры, когда вы одно с самим собою. Но и когда вы не одно с собою, вы не злы.

Ибо поделенный дом — не прибежище воров; это всего лишь поделенный дом.

И корабль без кормила может бесцельно блуждать среди коварных рифов, но так и не пойти ко дну.

Вы добры, когда стараетесь дать от самих себя. Но вы не злы, когда ищете пользы для себя.

Ибо когда вы рассчитываете извлечь пользу, вы всего лишь корень, что льнет к земле и сосет ее грудь.

Истинно, плод не скажет корню: «Будь таким, как я, — спелым, сочным и вечнодающим от своего изобилия».

Ибо для плодов давать — потребность, как получать — потребность для корня».

Каждое отдельное слово, высказанное Халилем Джебраном, должно быть понятно во всех его значениях. Почему спросили старейшины города? Почему не юноша? Почему не ребенок?

Ребенок так невинен, он не знает различия между добром и злом; потому вопрос и не возникает. Для ребенка нет ничего хорошего и ничего злого. Это по невежеству, но это похоже на окончательное состояние человека, который пробудился... для него тоже нет ни добра, ни зла. Пробужденный возвращается к своему детству снова — но с разницей, с огромной разницей. Ребенок был невежествен; пробужденный действительно невинен. А демаркационная линия между невежеством и невинностью очень тонка.

Иисус сказал Никодиму, профессору иудаизма в Иерусалимском университете: «Пока ты не родишься снова, тебе не понять, что я говорю».

Он не говорит, что вначале вам надо умереть и родиться через другое чрево. Он говорит: «Когда ты будешь преображен так, что твое невежество станет невинностью — вот подлинное возрождение, — только тогда ты поймешь то, что я говорю».

Ребенок не может задать такой вопрос, потому что не может различить, а пробужденный не станет спрашивать, потому что ему известно: добро и зло — это две стороны одной монеты. Если вы выбираете добро, вы также выбрали и зло. И это одно из великих несчастий всех религий и их святых — они выбирали добро и подавляли зло. Из-за этого разделения они и сами становились разделенными и расщепленными, они сделали шизофреничным все человечество.

Поэтому важно то, что ребенок не задает вопроса. Так же важно и то, что юноша не задает вопроса, — потому что юношу жизнь так увлекает, песня жизни так осуществляется, его сердце пульсирует любовью. У него нет времени думать о добре и зле. Только старейшины... а старейшины — это растратившие всю свою энергию, пустые. Им делать нечего.

Ребенок полон удивления, юноша полон любви, но старик лишился всего. В его глазах нет никакого удивления, ведь он такой знающий, ничто не удивляет его; он видел, что всякая любовь, в конце концов, оборачивается ненавистью. Он живет — но пустой жизнью. И эти пустые люди становятся очень озабоченными суждением. Они не могут ничего сделать сами, но по крайней мере, сидя в своих креслах-качалках, они могут судить каждого — кто хорош, а кто плох; кто грешник, а кто святой.

Это и есть способ как-то ощутить превосходство над молодежью, над детьми. Дети невежественны; молодежь слепа. Только старики считают, что они получили глаза, потому что они прожили жизнь, они испытали все. Но просто переживая все подряд, не станешь мудрым, ведь один из самых важных критериев для мудрого человека — это то, что он отбрасывает суждение. Он может видеть, что в зле присутствует добро. Святой и грешник не разные категории — их выбор различен, но они выбирали из одного и того же источника. Откуда приходит добро, оттуда приходит и зло, и что бы вы ни выбирали, вы будете страдать.

Выбор приносит страдание. Когда вы выбираете добро, тогда то, что есть зло в вас, будет постоянно создавать конфликт, сожаление, сомнение: «Возможно, те, кто выбрал зло, наслаждаются жизнью. Я выбрал добро, а все, что оно мне дало, — всего лишь серьезность и сухость».

Святой не может улыбаться, святой не может танцевать, он боится: песня может привести его к злу, танец может привести его к тому, что он отверг. Но просто отвергая, вам не избавиться от вещей. Они остаются в вашем бессознательном, ожидая своего часа. Потому и случалось много раз в истории, что грешник становился святым всего за одно мгновение понимания, а так называемый святой падал и становился грешником всего за одно мгновение неосознавания. Замечательную историю рассказывают об ученике Гаутамы Будды. Это был молодой монах — отменного здоровья, очень красивый, очень культурный. Он происходил — как и Гаутама Будда — из царской семьи и отверг царство.

Так же как Клеопатра на Западе считается самой прекрасной женщиной всех времен, на Востоке есть подобная Клеопатре женщина, Амрапали. Она была современницей Гаутамы Будды. Она была до того прекрасна, что золотые колесницы стояли у ворот ее дворца. Даже великим королям приходилось ждать встречи с ней — она была всего лишь проституткой, но такой богатой, что могла покупать королевства. Но она страдала, в этом прекрасном теле была также и прекрасная душа, жаждущая любви.

Когда мужчина приходит покупать тело женщины, может она и имитирует большую любовь к нему, он ведь заплатил за это, но в глубине души она ненавидит его, потому что он пользуется ею как вещью, как предметом покупки; он не относится к ней как к человеческому существу. А это величайшая обида и рана для кого угодно, когда с ним обходятся как с неодушевленной вещью, и его честь, его индивидуальность унижаются.

Этот молодой монах отправился в город за подаянием. Ни о чем не подозревая, он проходил мимо множества золотых колесниц и прекрасных коней. Он был изумлен: «Кто живет в этом дворце?» Как только он взглянул наверх, Амрапали выглянула из окошка, и любовь впервые возникла в ее сердце — просто потому, что в тот миг, когда молодой монах увидел Амрапали, он поклонился ей с глубоким уважением. Такую красоту нужно почитать, не использовать. Этот великий дар сущего следует высоко ценить, а не унижать.

В тот же миг, когда молодой красивый монах поклонился, внезапно громадная волна энергии возникла в Амрапали. В первый раз кто-то смотрел на нее с уважением, признавая в ней достоинство человеческого существования. Она сбежала вниз, коснулась стоп монаха и сказала: «Не ходи больше никуда; будь сегодня моим гостем».

Тот сказал: «Я бхикку, нищий. В твоем великолепном дворце, где столько королей ожидает в очереди встречи с тобой, это будет выглядеть нелепо».

Она сказала: «Оставь в покое тех королей — я ненавижу их! Не отвергай моего приглашения, потому что это в первый раз приглашаю я. Меня приглашали тысячи раз короли и императоры, но я никогда не приглашала никого. Не обижай меня, это мое самое первое приглашение. Поешь со мной».

Монах согласился. За ним шли и другие монахи — Будда обычно передвигался с десятью тысячами монахов везде, где ходил; те не могли поверить своим глазам: молодой монах идет в дом проститутки. С большой завистью, гневом они возвратились к Гаутаме Будде. В один голос они заявили: «Этого человека нужно гнать из общины! Он нарушил всю твою дисциплину. Он не только поклонился проститутке, он даже принял ее приглашение войти к ней во дворец и поесть там».

Будда сказал: «Пусть он возвратится».

В первый раз Амрапали сама подала пищу в чашу монаха. Со слезами радости она спросила: «Можно мне попросить об одолжении?».

Молодой монах сказал: «Я не имею ничего, кроме себя самого. Если это в моих силах, я сделаю все, что ты захочешь от меня».

Она сказала: «Ничего не нужно делать. Сезон дождей начинается через два-три дня...» А было правило буддийских монахов — в сезон дождей они останавливались в одном месте на четыре месяца; восемь месяцев в году они беспрерывно передвигались от одного места к другому, но на четыре дождливых месяца для них было совершенно необходимо остановиться где-то, где можно получить приют.

Амрапали сказала: «Приходят четыре месяца, этот дворец должен быть твоим убежищем. Я не прошу ничего, я не обеспокою тебя никоим образом. Я устрою все как можно удобнее для тебя, только не уходи на эти четыре месяца».

Монах сказал: «Я должен спросить моего мастера. Если он позволит мне, я останусь. Если же он не позволит, ты должна будешь простить меня. Это не в моих руках — мой мастер решает, где останавливаться».

Он возвратился. Все сердились, завидовали и хотели посмотреть, как Гаутама Будда накажет его. Будда попросил: «Расскажи мне все, что произошло».

Он все рассказал Будде. К тому же он сказал, что Амрапали... он не использовал слово «проститутка» — это суждение. Вы уже осудили женщину самим словом, осудили за то, что она продает свое тело, продает свою любовь, за то, что ее любовь товар, — если у вас есть деньги, вы можете купить его.

Он сказал: «Амрапали пригласила меня на дождливый сезон, и я сказал ей, что, если мой мастер позволит мне, я остановлюсь в ее дворце. Остальное не имеет значения...» Среди десяти тысяч монахов наступила полная тишина. Никто не предполагал, что Гаутама Будда скажет: «Можешь остановиться у Амрапали». Они не могли поверить собственным ушам — что они услышали? Монах, который отказался от мира, остановится на четыре месяца в доме проститутки?

Один старый монах поднялся и заявил: «Это неправильно! Этот человек скрывает один факт. Он говорит, что женщина, Амрапали, пригласила его. Она не женщина, она проститутка!».

Гаутама Будда сказал: «Я знаю, и поскольку он не воспользовался словом «проститутка», я позволяю ему остановиться там. Он уважает, а не судит и не осуждает. Сам он не хочет останавливаться, вот почему он пришел спросить мастера. Если бы ты спросил у меня разрешения остановиться там, я не позволил бы тебе».

Еще один монах сказал: «Это странное решение. Мы же потеряем нашего монаха! Та женщина — не обычная женщина, она обольстительница. За четыре месяца этот человек будет полностью потерян для добродетельной жизни, хорошей жизни, жизни святого. Через четыре месяца он придет грешником».

Гаутама Будда сказал: «Через четыре месяца ты будешь здесь, я буду здесь, и мы посмотрим, что произойдет; я верю в его медитации, я верю в его прозрение. Запрещение помешает ему. Он доверяет мне, иначе не было бы нужды приходить. Он мог бы отбросить прочь чашу для подаяний и остаться там. Я понимаю его и знаю его сознание. Это хорошая возможность, проба огнем; посмотрим, что произойдет. Подожди четыре месяца».

Те четыре месяца для монахов оказались самыми долгими. Каждый день тянулся так медленно, они воображали, что должно происходить; по ночам они видели сны о том, что должно происходить. А через четыре месяца вернулся монах, и прекрасная женщина шла следом за ним. Он сказал Будде: «Вот Амрапали, она хочет быть принятой в общину. Я рекомендую ее — она уникальная женщина. Она не только прекрасна, ее душа так чиста, как только можно себе представить».

Она опустилась к стопам Гаутамы Будды. Это было еще большим шоком для тех десяти тысяч людей! И Будда обратился к ним: «Я знаю, эти четыре месяца были очень долгими и вы много терпели. День за днем ваш ум обдумывал только то, что должно происходить между монахом и Амрапали, что он, наверное, влюбился в женщину и пошел ко дну; четыре месяца пройдут, дожди прекратятся, но он не вернется — с такой репутацией?

Но вы видите: когда человек сознания входит в дом проститутки, меняется проститутка, а не человек сознания. Более низкое всегда претерпевает трансформацию, когда оно входит в контакт с более высоким. Более высокое не может быть стянуто вниз».

Ее имя, Амрапали, означает... У нее была большущая манговая роща, наверное, сто квадратных миль, и она подарила ее Гаутаме Будде — это было самое замечательное место. Она подарила свой дворец, все свои огромные средства для распространения посланий Будды.

Будда сказал своей сангхе, своей общине: «Если вы боитесь быть в компании проститутки, этот страх не имеет ничего общего с проституткой; этот страх приходит из вашего собственного бессознательного, потому что вы подавили свою сексуальность. Если вы чисты, всякое суждение исчезает».

Поэтому пробужденный не имеет суждений того, что хорошо, а что плохо, а у ребенка нет суждения, потому что он не может провести различие — у него нет опыта. В этом смысле верно, что каждая пробужденная личность становится ребенком снова — не невежественным, а невинным. Но не каждый состарившийся — существо пробужденное. Так и должно быть. Если жизнь была прожита правильно — с бдительностью, с радостью, с тишиной, с пониманием — вы не только стареете, вы также и растете. А это два разных процесса. Все стареют, но не все растут.

Рост — это духовный феномен; стариться — это физическая вещь — ваше тело стареет, но ваше существо остается отсталым. Если же ваше существо растет... И помните разницу. Мы не можем сказать, что существо стареет — оно никогда не стареет; оно только растет, выше и выше. Но оно всегда остается молодым, свежим, — таким же свежим, как капли на листе лотоса в раннем утреннем солнце.

И просил один из старейшин города: «Скажи нам о Добре и Зле».

Старые люди, если они не выросли, мучают всю свою семью — детей, молодых, — потому что на все, что бы вы ни делали, вы увидите осуждение в их глазах. Жить со стариками, которые не выросли, — это огромное напряжение. Всему, что вы делаете, выносится приговор, как будто вы всегда стоите в суде. Вы не можете спорить с ними, ведь это инсульт для старого возраста; даже говорить прежде старших осуждалось всеми обществами.

У Эзопа есть замечательная притча. Совсем молодой ягненок пил воду из горного ручья — кристально чистую воду. Лев увидел ягненка, и, естественно, обрадовался хорошему шансу отлично позавтракать. Поэтому он подошел и сказал ягненку: «Ты, оказывается, очень заносчив и упрям».

Ягненок сказал: «Я ведь не произнес ни единого слова, я не сделал ничего».

Лев сказал: «Ты не сделал ничего? Ты испортил воду, замутил ее, поднял ил, а я собирался попить воды. У тебя нет никакого почтения к царю зверей».

Ягненок сказал: «Дядя, вы позабыли одну вещь. Ручей не течет к вам; он движется вниз, так что муть к вам не принесет. Все, что сделаете вы, принесет ко мне».

Лев очень рассердился, потому что ягненок оказался слишком логичным, а никому не хочется, чтобы завтрак был таким логичным!

Он сказал: «Ты не только упрям, но и пытаешься быть самым умным».

Ягненок сказал: «Я бедная овечка, как я могу быть разумным? Ты — царь».

Лев сказал: «Оставь в покое царя и вспомни — как насчет твоего отца, который оскорбил меня вчера?».

Ягненок ответил: «Это, очевидно, был кто-то другой, ведь мой отец умер почти три недели назад. Сказать по правде, ты убил моего отца три недели назад, так как же он мог оскорбить тебя вчера?».

Теперь это было уже слишком! Лев сказал: «Ты не понимаешь традицию, вежливость — старших надо уважать! Ты не должен открывать свой рот!» — и схватил ягненка.

Ягненок сказал: «Ты потратил столько времени зря. Я с самого начала знал, что сейчас время твоего завтрака. Не нужно было рационализировать это — просто завтракай. Мою мать съел ты, моего отца съел ты. Я несчастный сирота; лучше, чтобы ты съел и меня. По крайней мере, внутри тебя с встречусь со своими отцом и матерью — семья воссоединится».

Все человечество веками подавляло детей, молодежь. И даже если старый человек идиот, его преклонный возраст следовало уважать.

Вопрос такого типа мог исходить только от старика, который не вырос. Он просит пояснить, что есть добро и что есть зло, чтобы легче было судить людей. В их глазах все, что вы делаете, — неправильно, потому что их силы иссякли, они не могут делать ничего. Они делали все то, что делаете вы, они все еще хотят это делать, но они могут радоваться, лишь осуждая вас.

Все святые, которые осуждали людей, заявляя, что те попадут в ад, — не святые, а грешники, прикрывшие свои грехи или свои желания и стремления к грехам тонким слоем святости. Ну что это за святость?

Я путешествовал с монахом-индуистом, очень известным монахом-индуистом. Мы ехали принять участие в конференции. По его глазам можно было видеть, что все не так... Когда мы садились в машину, чтобы ехать в аэропорт, я был изумлен; на прекрасное сиденье машины, куда он садился, клали подстилку. До тех пор пока подстилка не лежала на сиденье, он оставался стоять, и только потом входил и садился на свою подстилку.

Я сказал: «Это странно, сиденье было гораздо лучше! Твоя подстилка грязная — ты же сидишь на ней, где попало». Он обычно носил ее связанной в узел, сиденье же было чистым.

Но он сказал: «Я не могу сесть на автомобильное сиденье. Я против всякой роскоши».

Я сказал: «Это великолепно! Ты садишься в машину, в роскошную машину, и только благодаря небольшому куску подстилки, проложенному между тобой и сиденьем, ты отправляешься на небеса, а я отправляюсь в ад. Всего лишь из-за грязной подстилки, на которой ты сидишь...».

Он был чрезвычайно противен — все святые противны. Где бы мы ни останавливались, он создавал массу неудобств. Ему нужно было только коровье молоко — он не ел ничего больше. Все бы ничего, но корова должна была быть совершенно белой! Когда я услыхал это, я спросил: «Что ты имеешь в виду? Ты собираешься есть корову или пить молоко? Молоко всегда белое; черная корова или белая, не имеет никакого значения».

Он сказал: «Ты не понимаешь. Черное символизирует зло, белое символизирует добро!» Так что для него люди должны были искать белую корову — совершенно белую, без точки, без крапинки, — иначе он останется без пищи. Вся семья волновалась, что святой сидит без пищи, и все бегали по городу в поисках совершенно белой коровы — которые встречаются очень редко!

Я сказал: «Ты создаешь массу неприятностей и доставляешь этим людям столько неудобства; из-за того, что ты не ел, не ели и они. Как может есть хозяин, когда гость, великий святой, голоден?».

Это и есть тонкие слои — глупость, произвол, бессмыслица, — за которыми продолжают укрываться осуждаемые истинные желания и устремления. И я обнаружил такое: чем больше личность осуждает что-то, тем больше это владеет ею. Загляните в ваши религиозные писания. Они были написаны святыми, великими мудрецами, но все, что они осуждают, они осуждают в таких деталях. Просто взглянув на их осуждение, вы почувствуете, что они получают удовольствие от осуждения. Если они не были в.

Состоянии наслаждаться, то, по крайней мере, они могут наслаждаться, осуждая это, осуждая всех тех, кто наслаждается, — наслаждаться идеей, что все эти люди будут мучиться в аду...

Каждую семью на земле мучают старики. Мое собственное предложение таково: в тот момент, когда человек начинает уходить, он должен уходить и из семьи тоже. В каждом месте, городе должны быть прекрасные дома с газонами, деревьями, фонтанами, где будут жить совместно старые мужчины и старые женщины. И вы будете удивлены: те старые дураки, которые осуждали молодежь, начнут влюбляться, потому что любовь никогда не умирает, никогда не становится старой. Она всегда там, молодая, — внутри вас.

Эти старики мучают молодежь, потому что перед собственными детьми, детьми детей, они не начнут свататься к какой-то старой женщине — это будет выглядеть очень неловко! Оставьте их одних, и скоро они забудут, что стары. Они будут жить дальше, они не будут такими раздражительными; они станут счастливыми людьми.

Так же мы посылаем детей в общежитие, учиться и возвращаться домой после своих университетских экзаменов — это треть жизни, лет двадцать пять, по крайней мере. Потом на двадцать пять лет им предоставляется жить в мире, работать в мире. А когда они уходят в отставку, они снова возвращаются в общежитие — не в такое общежитие, где мужчины и женщины отдельно, а в смешанное общежитие. И вы удивитесь, как счастливо выглядит ваш старый ворчун; никогда прежде он не был таким улыбающимся.

Теперь, когда время от времени он приходит домой, он всегда вносит с собой свежее дуновение. Случилось ли что-то странное? — ничего странного не случилось! Он влюбился в старую женщину, и в этом нет ничего неправильного.

Любовь должна быть вашей жизнью до самого последнего вздоха.

Но до сих пор мы держали поколения вместе — три поколения, четыре поколения вместе под одной крышей — отсюда разрыв поколений. Они даже не разговаривают. Они говорят только по делу, когда это абсолютно необходимо; иначе они избегают друг друга. Это уродливое устройство. Правильное устройство будет тогда, когда дети будут в школе, девочки и мальчики вместе, — чтобы познакомиться друг с другом. Чем больше они узнают друг друга, тем лучше будет возможность найти партнера в своей жизни.

Вы видите эту глупость?

Если вы желаете приобрести автомобиль, вы смотрите все каталоги всех автомобилей, вы отправляетесь в демонстрационный зал посмотреть, какой автомобиль подойдет вам. Вы же не влюбляетесь в любой автомобиль, который проходит мимо, говоря: «Я влюблен в "форд"». А на следующий день вы видите «роллс-ройс» — теперь будут неприятности: «форд» не позволит вам смотреть на «роллс-ройс».

«Форд» скажет: «Закрой окна и смотри вперед!».

Было бы лучше, если бы вы увидели все автомобили, а потом выбрали один. Так мы и поступаем со всем, кроме самой важной вещи, выбора партнера — вашей жены, вашего мужа. Вы просто слепо влюбляетесь, не беспокоясь, что вокруг есть миллионы женщин, миллионы мужчин; и вскоре вы уйдете к кому-то, кто гораздо красивее, гораздо разумнее, больше любит. Вы будете страдать.

Дети должны жить в смешанных общежитиях; потом молодые люди должны жить в смешанных общежитиях; потом, наконец, на последнем этапе нашего обучения, старые люди должны жить в самых лучших из возможных мест, где они смогут играть в гольф, ездить верхом на лошади, пойти в бассейн, в лес, в горы, и они снова станут молодыми — по крайней мере, лет десять прибавится к их жизни. И они станут более понимающими, ведь они увидят, как еще больше любви возникает в их сердце. Поэтому, если их молодой сын влюбился в кого-то, в этом нет ничего неправильного. Это просто путь жизни, таким хочет быть сущее.

Но старые люди всегда были озабочены тем, что такое добро и что такое зло. Альмустафа ответил:

О добре в вас могу я говорить, но не о зле.

Это столь содержательное утверждение, с таким смыслом и значением, что, если вы понимаете его, все ваше отношение к людям — основанное на суждениях — будет изменено.

Альмустафа говорит: О добре в вас могу я заговорить, но не о зле...

Почему? — потому что зло — это не что иное, как отсутствие добра. А что вы можете сказать об отсутствии? Это как темнота; вы можете говорить о свете, но не можете говорить о темноте. Во-первых, темноты не существует — это только отсутствие. Внесите свечу, и ее нет больше. И самое замечательное утверждение делает об этом Альмустафа:

Ибо, что есть зло, как не добро, терзаемое голодом и жаждой?

Темнота — это голод света; это жажда света, потому что она пуста. Такая же ситуация с добром и злом — это не две вещи.

У добра позитивное существование; грешник только в поиске святости. Не осуждайте его. Он идет наощупь в темноте — помогите ему. Не надо продолжать давать ему оценки и наказания, говоря: «Ты будешь брошен в ад». Несчастный пытается всеми путями обнаружить, где же свет.

Если вы пойдете к религиозному учителю, он расскажет вам: «Разбейте зло, и, когда вы раздавите зло, вы станете добрым». Это совершенно неправильный подход, который разрушил все человечество и всю его радость.

Если же вы приходите к мастеру, он скажет: «Не боритесь со злом — потому что это растрачивает вашу энергию. Борясь со злом, вы не можете создавать свет. Ищите свет, создавайте свет, и темнота исчезнет».

В этом вся разница. Так называемые религиозные учителя всех религий, без исключения, говорят вам: «Уничтожайте зло». Но вы не можете уничтожить его; все то, что является просто отсутствием, уничтожить нельзя.

Если я скажу вам: «Ступайте к себе в комнату и уничтожьте темноту, сражайтесь с ней, боритесь с ней, возьмите меч и отрубите ей голову», - самое вероятное, вы отрубите свою собственную голову. В темноте вы воюете с никем.

Вот старое определение философа: человек, который кромешной ночью в темном доме вслепую разыскивает черную кошку, — которой там нет. Уж если каждый расстроен, что не может найти черную кошку...

Вас никогда не волновало то, что вы слепы; вас никогда не волновало, что в доме темно, ночь кромешная. Но поиск продолжается и продолжается. Зло и есть та черная кошка, которой не существует. Вот почему Альмустафа говорит: «С самого начала я буду говорить о добре в вас, но не о зле».

Такие великие прозрения Халиль Джебран возвращает к жизни...

Ибо, что есть зло, как не добро, терзаемое голодом и жаждой?

Значимость этого утверждения огромна. Каждый ребенок рождается добрым. Ребенок не рождается Рональдом Рейганом, Адольфом Гитлером, Иосифом Сталиным — но что же происходит? Эти люди пытались... Адольф Гитлер сначала хотел стать художником. Никакая художественная школа не приняла его, потому что он не был хорошим художником. Но я понимаю так, что, если он хотел быть художником, он мог бы вначале не быть профессионалом. Если бы был дан шанс, он, может, и не стал бы гением, Пикассо, но он мог бы стать по крайней мере неплохим художником — и Второй мировой войны можно было бы избежать, много миллионов людей не было бы убито.

Забракованный художественными школами, он задумал стать архитектором, и ему снова отказали.

Кажется, мы признаем только цветы, не семена.

Наше понимание так поверхностно, что мы не можем увидеть цветка в семени — и всякая образовательная система в этом смысле преступна. Они хотят, чтобы вы приходили как цветок, выросший, благоухающий; тогда вас признают. Но зачем цветку идти к вам? Ведь это семя переживает внутреннюю муку, хочет вырасти, иметь зеленую листву, хочет танцевать под солнцем, хочет растить цветы — дайте же ему эту возможность. И не требуйте от каждого цветка быть розой. А как же календула? Для календулы невозможно стать розой, она может быть только календулой.

Надлежащая образовательная система — мудрая образовательная система — не станет навязывать людям стандарты, она отыщет способы для конкретной личности, расти по своим собственным возможностям.

Если Адольф Гитлер хотел быть архитектором, что было неправильного в этом? Может, он и не создавал бы великих Тадж-Махалов, но я не думаю, что он не смог бы строить ваши квартиры, небоскребы... они не требуют большого ума. Совершенно идиотские конструкторы натворили всевозможных вещей, они заставили человечество жить в небоскребах. Какой ущерб мог нанести Адольф Гитлер? Но отверженный везде, этот постоянный отказ...

А все усилия Адольфа Гитлера были созидательными. Он хотел быть художником или архитектором, оба намерения созидательны. Он, может, и не пошел бы очень далеко, но что было неправильного? Не каждый хочет создавать Тадж-Махал, и не каждый может позволить себе Тадж-Махал. Есть люди, которым нужны посредственные архитекторы, потому что они могут себе позволить только посредственных архитекторов с их посредственными замыслами. Но постоянный отказ повсюду был как рана — это стало теми ранами, которые обратили его в политику.

Профессия политика — это единственная профессия, где не нужно никакой квалификации. Это странно: у них вся власть, власть над миллионами человеческих жизней и смертей — но никакой квалификации не нужно. А если вы хотите быть художником, квалификация необходима; если вы хотите быть архитектором, требуется талант. Но если вы хотите стать Адольфом Гитлером, никакая квалификация не нужна.

И он стал. На мой взгляд, вторая мировая война была не чем иным, как отмщением человечеству, отвергнувшему человека, унизившему человека, его творчество, его стремление создать что-то прекрасное. Вторая мировая война была местью с лихвой.

Если вы не позволяете творчество, оно обязательно станет разрушительным. Если вы не любите, вы обязательно возненавидите. Если вы не позволяете вашему добру расти, вы обязательно падете во тьму зла.

Воистину, когда добро терпит голод, оно разыскивает пищу даже в темных пещерах.

Такое прозрение очень редкостно. Такое сострадательное понимание уникально.

Воистину, когда добро терпит голод... — когда ваше сокровенное существо хочет быть добрым, но не находит нигде ни пищи, ни поддержки, что вам делать? — ...оно разыскивает пищу даже в темных пещерах, и когда оно жаждет, то не гнушается и затхлой водой.

И тогда вы осуждаете личность — за то, что он зло, он убийца, он вор. Вы сваливаете всю ответственность на личность, которая является маленьким человеческим существом. А все ваше общество так могущественно, что если оно решит подавить индивидуума и его добро, оно справится, каким угодно способом. И это не противоестественно — когда вы голодны, вы съедите все. Я знал людей, евших корни деревьев. Вы едите плоды деревьев, но если плоды недоступны, то люди начинают поедать корни.

Я слышал, что в голодные дни люди даже поедали своих собственных детей, но я не могу назвать их злыми. Матери даже продавали своих детей; они не могли набраться смелости съесть своего собственного ребенка, поэтому они продавали ребенка, прекрасно зная, что его съест кто-то другой, тот, кто купит. Но на деньги, которые они выручили, они могли купить какого-то другого ребенка... пища была недоступной. Разве вы назовете этих людей злом? Или просто их добру не было предоставлено достаточно возможности? Если вы жаждете в пустыне, вы можете пить что угодно, даже воду из канав. Вы не будете раздумывать, что это вода из канав — жизнь столь ценна...

Когда Александр Великий пришел в Индию, один саньясин спросил его: «Зачем ты мучаешь себя, бегая по всему свету, растрачивая свою жизнь? Какова цель?» Александр сказал: «Моя цель? Моя цель — завоевать весь мир».

Саньясин спросил: «Ты можешь быть достаточно терпеливым и ответить на один мой вопрос? Если бы ты заблудился в пустыне, терпя жажду и голод много дней, а я пришел со стаканом воды, какую часть своей империи ты был бы готов отдать в обмен на стакан воды?».

Никто и никогда не задавал такого вопроса Александру. Он сказал: «Сколько? Умирая, я могу отдать тебе половину моей империи».

Саньясин сказал: «Но я не согласен продать за половину империи — можешь умирать. Мне нужна твоя империя целиком, вся империя, а я даю тебе целый стакан воды».

Александр сказал: «Пожалуй, в такой ситуации я буду готов отдать тебе всю империю и взять стакан воды».

Саньясин рассмеялся. Он сказал: «Тогда тебе лучше отправиться домой. Не беспокойся об этой империи — ее стоимость не более чем один стакан воды».

Но эти люди — Александр Великий или другие из этой категории, — возможно, разыскивают что-то еще, не осознавая этого. Они в поисках величия, но величие не приходит от приобретения империи. Величие приходит, когда становишься своим истинным «я», приводишь свою потенциальную возможность к актуализации. Это может быть луговым цветком, это может не быть лотосом — но природа не делает различий.

Когда восходит солнце, оно не танцует, задерживаясь на лотосе. Оно не игнорирует цветок травы, заявляя: «С дороги — ты неприкасаемый, ты шудра! Я здесь ради цветов лотоса, роз».

Когда приходит дождь, он не делает никакого различия, никакой дискриминации; когда приходит ветер, и он не делает ни различия, ни дискриминации.

Реальный вопрос не в том, роза вы, цветок лотоса или просто безымянный цветок травы. Реальность в том, что цветок травы актуализирует свою потенциальную возможность, точно так же, как цветок лотоса актуализировал свою возможность. Реальная вещь — это актуализация семени, которое вы несете внутри себя; это делает вас великими, и это величие огромной скромности, без эго внутри.

Если у вашего величия есть что-то от эго, это означает, что ваше величие не настоящая актуализация. Вы попали на неверный путь. Вы хотели быть музыкантом, а стали инженером. Может, вы и стали самым великим инженером, но что-то в вас будет мучиться, ваше «я» будет оставаться в постоянном страдании. Все зло от этого страдания — вы раздражены, вы сердиты, вы завидуете другим; поскольку вы искалечены, вы не можете танцевать — отсюда ваша зависть.

Но природа наделила вас всех какой-нибудь уникальной потенциальной возможностью. Это и есть ваше добро — доведите его до цветения, до своего предельного роста. Вы будете удовлетворены, вы будете благодарны, и вы будете скромны — скромны перед этим безбрежным сущим, благодарны за то, что оно не послало вас пустыми, оно послало вас с некоторым потенциалом для работы.

Вы добры, когда вы одно с самим собою. Ни одна из ваших религий не позволяет вам быть добрым, потому что ни одна из ваших религий не позволяет вам быть одним с собою. Они разделяют вас. Они говорят: «Это хорошо, а это плохо. Плохой частью следует пренебрегать, игнорировать, разрушать, и только хорошая должна быть спасена».

Все религии были разрушительны для человеческой радости, человеческого счастья. Удивительно, что они создали множество способов сумасшествий, самоубийств, убийств — по той простой причине, что человеку не дают быть в единстве с самим собой. Они разрубают вас на две части. Это как разделить птицу на две части — она не сможет полететь, ей нужны оба крыла.

Когда ваше добро и ваше так называемое зло — потому что это лишь отсутствие — функционируют гармонично, совместно, когда вы - не расщепленная личность, а одно органичное целое, ваша жизнь излучает красоту, ваша жизнь излучает божественное.

Вы добры, когда вы одно с самим собой. Но когда вы не одно с собою, вы не злы.

Халиль Джебран старается дойти до самых корней. Вы добры, когда вы одно с самим собой... но не подумайте, что если вы не одно с самим собой, вы злы, — нет. Когда вы не одно с самим собою, вы попросту отсутствие добра. Не называйте это злом — само это слово напрасно осуждает вас. Когда дома темно, это лишь означает необходимость света. Не осуждайте темноту.

Человек понимания будет наслаждаться и темнотой, потому что темнота имеет свою собственную красоту, свою собственную тишину, свою собственную глубину, которой не может иметь свет — свет поверхностен. В темноте это небольшое место становится огромным, потому что темнота не имеет конца. При свете все становится ограниченным, отдельным; в темноте все становится единым.

Мудр тот человек, который старается сделать даже свое так называемое зло созвучным со своим добром. Человек — это оркестр. Если вам не известно искусство музыки, оркестр может свести с ума, но если искусство вам известно, различные музыкальные инструменты сочетаются в единую музыку. Они различны, но они создают нечто единое — это единство и есть то, что Альмустафа называет добром.

Ибо поделенный дом — не прибежище воров...

Даже если вы не едины, не осуждайте себя, потому что даже поделенный дом — не прибежище воров; это всего лишь поделенный дом.

...и корабль без кормила может бесцельно блуждать среди коварных рифов, но так и не пойти ко дну. Злая личность просто сбилась с пути. Будьте добры с ней, не выносите приговора. И тот, кто сбился с пути, может отыскать свой путь.

Вы добры, когда стараетесь дать от самих себя.

Он определил доброго, как единого с самим собою; теперь он расширяет определение: Вы добры, когда стараетесь дать от самих себя... Делитесь собой, всем, что у вас есть. Это может быть песней, это может быть просто молчанием — делитесь всем, что у вас есть. Чем больше вы делитесь, тем больше ваше сознание увеличивается, растет, расширяется. А расширение сознания — это самое счастливое переживание в мире.

Но вы не злы, когда ищете пользы для себя.

Он беспрерывно настаивает, чтобы вы отбросили идею зла полностью, потому что ваши умы столетиями были вынуждены мыслить только дуальностями. Если быть единым с собой — добро, тогда, разумеется, не быть единым — зло. Если делиться — добро, тогда не делиться (тут же скажет ваш ум) — зло. Попытка Халиля Джебрана имеет огромную ценность. Он говорит: Но вы не злы, когда ищете пользы для себя, потому что, если вы не ищете пользы для себя, как можете вы поделиться? Чем можете вы поделиться? Гаутама Будда может поделиться, но прежде чем делиться, он должен стать Гаутамой Буддой.

Христианские теологи были очень критичны к индийским мистикам — дескать, те эгоистичны. В их глазах просто медитировать — это эгоистичность: «Ступайте и служите бедным, откройте больницу, откройте школу, учите бедных. Станьте Матерью Терезой». Вот почему, как вы видите, Мать Тереза может получить Нобелевскую премию; но для медитирующего нет никаких шансов, потому что медитирующий — личность эгоистичная, он просто идет внутрь себя и наслаждается счастьем, благословением и экстазом.

«Служите нищим, служите сиротам» — это кажется настоящей религией. Это не так, потому что если у вас нет благословения, которое приносит медитация, все ваше служение весьма поверхностно. И в нем будут мотивы, может быть, и не очевидные обычным людям, но тот, кто смотрит вглубь, заметит их немедленно. Мать Тереза служит сиротам, с одной стороны, а с другой стороны, она против контроля рождаемости, потому что если будет контроль рождаемости, не будет сирот.

Сироты совершенно необходимы — как же иначе Мать Тереза получит Нобелевскую премию? Сироты совершенно необходимы — как же иначе католикам продолжать увеличивать свою численность? Их уже семьсот миллионов, откуда же им продолжать увеличивать свое число? — ведь на Западе более богатые страны уже не увеличивают свою численность, как это происходит на Востоке. Фактически в нескольких западных странах население убывает. Некоторые страны даже стараются стимулировать рождение детей, в противном случае они исчезнут — если такая убыль будет продолжаться, они исчезнут.

На Востоке проблема прямо противоположна. Так что все эти семьсот миллионов католиков происходят от бедных и сирот Востока. Восток почти как фабрика для католиков: вы производите детей, вам не под силу содержать их — отдавайте их Матери Терезе.

В Индию прибывает Папа, но он не идет встречаться с каким-либо великим медитирующим или в Гималаи. Никакой Папа не пытался когда-либо встретиться с Дж. Кришнамурти, который был на Западе. Напротив, Папы придерживались в прошлом той же стратегии, которой они придерживаются со мной сейчас. Множество раз самолет Дж. Кришнамурти был отвергнут аэропортом из-за того, что католики не позволили ему приземлиться. Ни один Папа не прибыл увидеть Раману Махарши. В их глазах эти люди эгоистичны.

Но каждый Папа, который приезжает, должен пойти к Матери Терезе, потому что она продолжает набирать все больше и больше католиков. Внутренние мотивы очень уродливы. Это не служение, это политика. Это политика количества. Халиль Джебран прав: Но вы не злы, когда ищете пользы для себя. Фактически, сначала вы должны искать пользу для себя во всех измерениях — материальном и духовном; только когда вы разбогатеете во всех измерениях, вы сможете поделиться. Поэтому я не скажу с Иисусом: «Блаженны нищие». Это не что иное, как утешение. И я больше согласен с Карлом Марксом, который говорит: «Ваши религии — не что иное, как опиум для народа».

«Блаженны нищие, ибо они унаследуют царство Божие». Странно — если они блаженны, почему они не получат царство Божие здесь и сейчас? Нет, их царство Божье после смерти. Это явная хитрость, ведь никто не возвращается после смерти и не рассказывает людям, что нищие, в самом деле, блаженны. Я говорю вам: блаженны богатые во всех измерениях — материальном и духовном — ибо они в состоянии делиться своим богатством.

Зачем понапрасну привносить Бога во все? Бедняга сбежал через шесть дней после того, как сделал этот мир; с тех пор Его не видно и не слышно. Зачем зря привносить Его? Я говорю: блаженны богатые во всех измерениях, ибо они в состоянии поделиться своими богатствами. Это может быть из души, это может быть из тела, это может быть из ума, это может быть из сердца — не имеет значения; но делиться — это одно из самых замечательных переживаний жизни.

Делиться — вот что делает вас религиозным.

Это не делает вас христианином, индуистом или мусульманином; это делает вас просто религиозным. А быть религиозным прекрасно. Быть христианином, быть индуистом, быть мусульманином, быть евреем — эти уродливые наименования должны быть совершенно отброшены и забыты. Они разделяют человечество, и они дают людям идеи превосходства над другими.

Евреи считают, что они богоизбранный народ. Так почему вы сердитесь на Адольфа Гитлера за то, что он считает нордических немцев богоизбранным народом? Из-за конфликта вокруг того, кто на самом деле богоизбранный народ, он убил миллион евреев в Германии, чтобы доказать, кто является богоизбранным народом: «Теперь позвольте нам решить это». И если мы посмотрим на факты, то окажется, что нордические немцы и есть богоизбранный народ.

Я слышал об одном старом еврее, который умирал. Пришел рабби и спросил его: «Ты помолишься Богу перед смертью? Смерть совсем близко».

Старый еврей сказал: «Я молюсь».

Рабби спросил: «О чем же ты молишься?».

Старый еврей сказал: «Я молюсь так: "Довольно! Выбери кого-то другого — нас терзали уже четыре тысячи лет из-за Твоей глупой идеи, что мы богоизбранный народ. Ты не дал ни единого указания, что мы избранный народ, и эта идея превосходства создала антагонизм в каждом!"».

Индуисты думают так же... Каждый имеет монополию на Бога! Лучше не привносить понапрасну гипотез, это вопрос трансформации вашей реальной жизни.

Ибо когда вы рассчитываете извлечь пользу, вы всего лишь корень, что льнет к земле и сосет ее грудь.

Красота его слов безупречна. Он говорит: «Когда вы эгоистичны, медитативны, просто стараетесь развернуть свое собственное существо — вы подобны корням дерева, которое сосет грудь матери земли». Но для чего? Весь этот сок взойдет по дереву, станет зеленой листвой, тенью усталым и утомленным, станет цветами для тех, кто может ценить красоту, цвет, аромат... станет плодами для тех, кто голоден. Корни сосут грудь матери земли, но не для себя — окончательным результатом обязательно делятся.

Поэтому когда вы медитируете, вы движетесь к своим собственным корням. А если вы не найдете свои корни, вы никогда не будете в состоянии найти свои цветы и свои плоды. Корни не могут делиться, но без корней не бывает ни плодов, ни цветов. Фактически, цветы и плоды просто продолжение корней. Не называйте корни злом из-за того, что они не делятся. Непосредственно они не делятся, но косвенно — вся их жизнь не что иное, как доставка сока плодам, цветам, щедрость ко всем.

Истинно, плод не скажет корню: «Будь таким, как я, спелым, сочным и вечнодающим от своего изобилия».

Почему плод не может сказать так? Он не может сказать,

Ибо для плода потребность давать — как получать — потребность для корня.

Жизнь — это органичное единство. Если есть только отдача и нет получения, кому же вы собираетесь давать? Если есть только получающие и нет дающих, от кого они собираются получать? Жизнь — это баланс между отдачей и получением. Корни получают от земли, а плоды и цветы продолжают возвращать земле. Это круг. Человек в своем невежестве разрушил этот круг во многих местах, потому и возник большой экологический кризис. Мы продолжаем отбирать у земли, но мы не возвращаем ничего. Земля.

Постепенно делается бесплодной, мертвой. А если умирает земля, умирает кое-что и в нас тоже, потому что мы — часть целого.

Вы считаете, что деревья зависят от земли, потому что у них есть корни и они пьют сок земли. Вы тоже зависите от земли, потому что те плоды, те цветы, в конечном счете, попадают к вам. И вы должны делиться — вы деревья, которые могут ходить. В Африке есть деревья, которые ходят. Твердая почва затруднительна для ходьбы — корни не в состоянии передвигаться. Но в Африке есть места, где почва не такая твердая, и там деревья передвигаются. Если воды больше к северу, деревья начинают двигаться на север; когда вода заканчивается, деревья начинают рассеиваться по другим направлениям.

Мы тоже деревья, мы тоже связаны с сущим многими способами. Каждую секунду вы вдыхаете и выдыхаете. Попробуйте не выдыхать — а это и есть даяние — и вы умрете. Даяние — это жизнь.

Эти деревья тоже дышат. И жизнь — это замечательное единство: вы вдыхаете кислород и выдыхаете двуокись углерода, а деревья вдыхают двуокись углерода и выдыхают кислород; это своего рода братство. Без деревьев вы не сможете жить; без вас деревья не смогут жить.

Есть постоянная отдача и получение — солнце дает вам жизнь, витамины; луна дает вам нечто очень таинственное. Кроме Махавиры, все мистики становились просветленными в ночь полнолуния. В ночь полнолуния больше людей сходит с ума, — количество удваивается, — чем в любой другой день. Больше людей совершает самоубийство, — снова удвоенное количество, — чем в любой другой день. Больше людей совершает убийство, — в удвоенном количестве, — чем в любой другой день. Ночь полнолуния что-то делает с этим.

От просветления и до убийства... ночь полнолуния как-то возбуждает вас. Если вы двигаетесь глубже в медитацию, она ведет вас ещё глубже в медитацию. Если вы жаждете убить кого-то и не в состоянии набраться смелости, луна придаст вам смелость. То, что было невозможным прежде, становится возможным в ночь полнолуния.

Испокон веков больше людей сходило с ума в ночь полнолуния — так много, что в каждом языке для сумасшествия или безумных людей существует слово, которое связывает сумасшествие с луной. По-английски это «лунатик», происходит от луны. На хинди это чандмара, «убитый луной».

У Георгия Гурджиева было великое прозрение, что это не может быть односторонним: точно как с деревьями мы получаем и отдаем, мы должны отдавать солнцу и получать от него, отдавать луне и получать от нее. Это должно быть сбалансировано. Мы еще не в состоянии расшифровать точно, что мы отдаем солнцу, что мы отдаем луне, но мы, очевидно, отдаем, ведь то, что мы получаем, нам известно. Рано или поздно будет открыто, что точно так же как мы не можем жить без солнца... А если однажды солнце не взойдет, вы не проснетесь даже к своему утреннему чаю в постели; вам конец. Ваша жизнь приходит от этой далекой звезды, Солнца.

Но я всегда считал — и я согласен с Георгием Гурджиевым, хотя и нет ни оснований, ни доказательств, — что, если каждый человек на земле, каждое животное, каждое дерево умирает — для чего люди вроде Рональда Рейгана прилагают все усилия — если все живое на земле умрет, солнце не взойдет на следующий день. Невозможно, чтобы мы были просто получающими, и не дающими. Если мы каким-то образом получаем жизнь от Солнца, очевидно, мы и отдаем каким-то образом жизнь Солнцу. Мы все связанное целое, взаимозависимое, один организм. Отсюда может быть сделан вывод: становитесь богаче в каждом измерении. Будьте творческими, любящими, медитативными — и делитесь. А чем больше вы отдаете, тем больше существование осыпает вас цветами блаженства и экстаза.

Единственное добро — это быть в позиции единства, а не в постоянном конфликте внутри себя, потому что такой конфликт разрушает вас, не оставляет энергии делиться. Когда вы едины, энергии становится так много, что вы напоминаете дождевую тучу, переполненную дождем, и готовую пролиться где угодно.

Делиться — это самое драгоценное религиозное переживание.

Делиться — это добро.

И Альмустафа говорит: «Я не буду говорить о зле, потому что зло — это всего лишь отсутствие». Быть скупым — зло. Вы имеете, но хватаете еще, нужно вам это или нет. Вы упустили величайшую радость жизни — ту, что от даяния. Принимайте с благодарностью. Отдавайте со скромностью.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

11. ТОЛЬКО ВОПРОС ОСОЗНАНИЯ.

3 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Вы добры, когда говорите, полностью пробудившись от сна. Но вы не злы и когда спите, а язык ваш болтает попусту. И даже косноязычие может укрепить слабый язык.

Вы добры, когда твердо идете к своей цели уверенной поступью.

Но вы не злы, когда идете к ней хромая. Даже те, кто хромают, не идут вспять.

Но вы, сильные и быстрые, не притворяйтесь хромыми перед хромым, полагая это благонравием.

Нет числа примерам вашей доброты, но вы не злы и тогда, когда вы не добры,

Вы лишь бездельничаете и ленитесь.

Жаль, что олени не могут научить черепах проворству.

В вашем стремлении к вашей сущности исполина лежит ваша доброта: и такое стремление во всех вас.

Но у некоторых это стремление — бурный поток, что мчится к морю, неся тайны горных склонов и песни леса,

А в других — это мелкий ручей, что теряется в излучинах, петляет и иссякает прежде, чем достигнет моря.

Но пусть тот, кто жаждет многого, не говорит тому, кто довольствуется малым: «Почему ты медлишь и колеблешься?».

Ибо, истинно добрый не спросит нагого: «где твоя одежда?» — и не спросит бездомного: «что сталось с твоим жильем?».

Это самая фундаментальная попытка Халиля Джебрана разрушить саму идею зла. И в этом он абсолютно прав.

Идея зла — это выдумка духовенства всех религий. Это отличное средство для эксплуатации человечества, потому что, если ваш ум заразится идеей зла, вам никогда не жить в мире, вам никогда не жить в единстве, вам никогда не выпрямиться с человеческим достоинством. Наоборот, идея зла порождает в вас раны, которые вы знаете как вину.

Ничто естественное не обязано отстаивать себя; называете вы это добром или злом — значения не имеет. Солнце взойдет на Востоке; это не зависит от вашего мнения.

В глубине своего существа вы явление не простое — вы сложны. Можно осуждать что-то, и осуждение оправдывать всевозможной рациональностью и логикой, вырывая из контекста; и ту же вещь можно хвалить — если вы не разделены на хорошее и плохое, высокое и низкое. Если вы — единое органичное целое, тогда то, что выглядит злом вне контекста, становится чрезвычайно ценным для целого, на своем собственном месте. Весь вопрос в том, как привести в порядок ваше внутреннее существо?

Все религии преступны в том смысле, что они не позволяют человеку стать слаженным, как оркестр. Они разделили человека: часть они назвали добром, а другую часть они осудили как зло. Но обе части существуют вместе и могут существовать только вместе.

Теперь человек чувствует себя беспомощным: опасность с обеих сторон. Если он следует природе, все религии обязательно называют его греховным; если же он не следует природе, а следует принципам и доктринам, проповедуемым священниками, он находится в постоянном конфликте. Он становится лицемером, он притворяется добрым — ведь это респектабельно, почетно, — а с черного хода дает волю своей природе.

Этот дуализм, эта двойственность, эта шизофрения уничтожила все достоинство человека, всю его гордость. Даже дикие животные движутся горделиво, с естественным достоинством и грацией, человек же до того обременен... Все то естественное, что в вас есть, было отравлено религиями.

Всего несколько примеров помогут вам. Все религии соглашаются в одном пункте. Они различны в своих философиях, но они не отличаются относительно разрушения человеческого достоинства: все то, что приятно, должно быть осуждено — простой критерий для всех; а все то, что мучительно, трудно, нужно расхваливать как добродетель, благочестие, святость.

Я странствовал по этой стране почти два десятка лет, встречая всевозможных святых и грешников, — и сделал вывод, что грешник более невинен, потому что он избрал путь природы, хоть и не получил уважения. Он смеется сердечнее, поет более радостно, танцует, как Зорба... но весь мир осуждает его. Он как ребенок.

И я видел ваших святых — все они ловкачи, все без исключения лицемеры, потому что все, что они проповедуют, и все, что демонстрируют миру, — подделка, всего лишь маска. Подспудно природа накапливает энергию для взрыва; если вы не даете естественного пути, то это обязательно взрывается каким-то извращением.

Часть всех извращений на земле полностью обязана своим происхождением религиям. Никакое животное не извращено на воле: вы сталкивались с оленем, которого можете назвать извращенным? — или львом, или птицей, свободной в бескрайнем небе под солнцем? Вы сталкивались когда-нибудь с птицей, которой нужен психоанализ, с оленем, которому нужна психиатрия, с деревом, которому нужно какое-то психологическое лечение? Они не извращены, потому что — к счастью — не понимают языка, на котором говорили священники, потому что — к счастью — они не христиане, не индуисты, не мусульмане и не буддисты. Розовый куст — это просто розовый куст, без всякого имени прилагательного, — вы же не назовете розовый куст христианским, если вы не сумасшедший.

Но человек был под влиянием священников, а те осуждали в вас все то, что может заставить вас улыбнуться, что может заставить вас петь, что может заставить вас танцевать, что может допустить вашу любовь к цветению. Они калечили вас всеми способами, они подрезали ваши крылья — вам не улететь в небо. Они отняли вашу свободу, ваше достоинство. И их стратегия — в создании идеи зла. Раз вы под влиянием идеи зла, вы проживете всю свою жизнь в страхе. Чем бы вы ни занимались, вы всегда будете бояться — кто знает, добро это или зло?

Здесь Халиль Джебран пытается разрушить само основание эксплуатации, созданной священниками.

Не бывает такой вещи, как зло.

Существование — это просто добро.

Существование — это чистая невинность.

Да, это самое сложное явление.

Вы можете поставить вещи вверх дном, можете сделать свою жизнь расстроенной, отсталой, но это не зло. Это всего лишь человеческое заблуждение. И понять каждую ошибку с глубокой бдительностью, так, чтобы это никогда не повторилось снова... Делать ошибки хорошо — это единственный путь вырасти, научиться, созреть. Но делать одну и ту же ошибку снова и снова глупо. Однако и это не зло; это неразумие.

Халиль Джебран говорит:

Вы добры, когда говорите, полностью пробудившись от сна.

Кое-что о речи нужно понять. Есть определенная гармония между вашей мыслью, вашей речью и вашим действием. Речь как раз посредине. Перед речью — мысль; мысль — это невысказанные слова, еще в утробе.

Когда мысли рождаются в мир, они становятся речью, а если ваша мысль и речь гармоничны, они пройдут еще один шаг, и это будет действием. И когда все эти трое вместе, а не против друг друга... Только при вашем осознавании возможно так, что все, что вы думаете, — вы говорите и все, что вы говорите — вы делаете. Ваше действие — это ваша глубочайшая мысль, вынесенная прямо в свет дня перед миром. Это выставляет напоказ ваше сердце.

Речь — это посредник между мыслью и действием — вот почему он выбрал речь. Если вы полностью пробуждены, когда говорите, — вы добры; пробудившись в своей речи, вам нужно будет пробудиться и в своей мысли, поскольку мысль — это потенциальная речь, как раз на грани, а слово как раз у вас на устах. Далее вы не сможете осознавать только свою речь, вы будете осознавать и свое действие тоже.

Действие и мысль почти как два крыла. Речь точно посредине. А тот, кто находится в середине, — полностью пробужденный; он может смотреть по обе стороны: он может смотреть внутрь, где возникает мысль, и он может смотреть наружу, где рождается действие.

Вы добры, когда говорите, полностью пробудившись от сна... — в своей мысли, в своем действии. Таков величайший критерий, когда-либо дававшийся человеку всеми мистиками мира: осознание всего того, что продолжается внутри ума, всего того, что продолжается в ваших словах, и всего того, что становится действием, — и есть добро. Обычно люди считают, что вынуждены считать «хорошо» или «плохо» характеристиками всего, что бывают хорошие вещи и бывают плохие вещи. Это не так, «хорошо» и «плохо» не имеют ничего общего с реальными вещами.

Осознание — это добро; отсутствие осознания — не зло, это просто не-добро. Не делайте их синонимами. «Не-добро» — это только негативное утверждение; а в тот же миг, когда вы говорите: «Зло, плохо», — вы делаете позитивное утверждение. Одно и то же действие с осознанием может быть добром, а бессознательное — не может быть добром.

Божественность — это не качество вещей или действий.

Она имеет что-то общее с вашей медитацией.

Она имеет что-то общее с вашим пробуждением, с тем, насколько вы бдительны.

Однажды утром Гаутама Будда проходил через деревню с одним из самых близких своих учеников, Анандой. Прилетела муха и села ему на лоб. Он отвечал на какой-то вопрос Ананды и до того увлекся ответом, что безо всякого осознания, механически взмахнул рукой. Муха улетела, но тут он вдруг осознал, что взмах рукой был проделан без осознания, это было механическим. Вы можете сделать такое действие, даже когда спите. Если во время сна вы почувствуете, как что-то ползает у вас по ногам, вы просто сбросите его, и ваш сон не нарушится. Это процесс механический, ваше тело не беспокоит вас.

Будда стал посреди улицы, снова поднял свою руку и с великой грацией и осознанием поднес ее ко лбу. Ананда сказал: «Что ты делаешь? Муха давно улетела».

Будда произнес: «Меня не интересует муха, я интересуюсь собой. Я поступил бессознательно. Меня слишком сильно заинтересовал твой вопрос, и, когда я отвечал на него, моя рука двигалась механически; я пытаюсь увидеть, как ей следовало двигаться. Это не имеет с мухой ничего общего, Моя рука должна была двигаться с осознанием».

Действие с осознанием — это добро, но и действие без осознания не есть зло, это просто не-добро. Это различие надо запомнить, потому что не-добро может быть немедленно трансформировано в добро; это всего лишь вопрос осознания. Первое действие Гаутамы Будды, когда он взмахнул рукой, не было добром. Второй раз он взмахнул рукой — хоть теперь там мухи и не было — и движение имело грацию, красоту, божественность, потому что за ним было осознание. Не-добро можно изменить в добро осознанием, но если вы делаете его злом, тогда это становится огромной проблемой: как тогда избавиться от зла?

Религии предписывают людям поститься, но что общего у поста с добром? Вы можете лишь умереть от истощения. Постясь беспрерывно, можно оставаться более-менее живым, по крайней мере, девяносто дней; вы станете просто скелетом, но все же будете живы. А связи с добром или злом нет вообще. Религии говорили людям: «Поститесь, и это очистит вас». Если это верно, тогда миллионы людей, страдающие от голода, будут самыми чистыми... и не помогайте им, не делайте их нечистыми; пускай они умирают от истощения, так они станут самыми добродетельными людьми в мире. Здесь же нет никакой связи!

Для уничтожения зла предлагались всевозможные идиотские вещи. Они и должны быть идиотскими, потому что, во-первых, зла не бывает, и поэтому все то, что вы предлагаете, обязательно будет бессмысленным, неуместным.

Это великое прозрение в подлинную религиозность: не разделяйте на добро и зло. Разделяйте только на доброе и не-доброе. Не-доброе это всего лишь отсутствие осознания, а доброе — это наличие осознания. Жизнь становится очень простой, трансформация становится очень легкой.

Вам не нужно мучить себя, потому что мучением вы не сможете трансформировать себя. Вам не нужно становиться на голову и заниматься позами йоги, так или этак выкручивая свое тело. Если вы готовитесь для цирка, дело другое, но если все эти практикующие йогу достигают небес, то вокруг Бога, очевидно, беспрерывный цирк — по всему раю люди занимаются диковинными выкрутасами.

Йога не может очистить вас — она может дать вам лучшее здоровье. Я полностью за йогу как гимнастику, но не как часть храмов. В гимнастику она может сделать неплохой вклад. Она может дать вам лучшее здоровье, более долгую жизнь, она может предотвратить множество всевозможных заболеваний, она может излечить многие болезни, которые уже есть у вас. Но она не может трансформировать то, что является не-добром, в добро, потому что она не может дать вам осознание.

Но вы не злы, когда спите, а язык ваш болтает попусту.

Когда Гаутама Будда говорит, это говорит Сам Бог; существование пользуется Гаутамой Буддой как средством передать вам послание, разбудить вас: для чего вы пришли сюда? Это добро, потому что оно исходит из тотального осознания, абсолютного молчания. Это не Гаутама Будда разговаривает с вами, Гаутама Будда лишь предоставляет сущему говорить через себя.

Сущее не может говорить с вами непосредственно. Ему нужно какое-то средство, ему нужен какой-то полый бамбук — ставший флейтой. Тогда уста сущего могут создать прекрасную песню и музыку. А полый бамбук означает, что вы осознаете настолько, что в вас нет эго.

Эго бывает только в темных углах вашего существа.

Когда осознание тотально, эго исчезает.

Эго никогда не находил никто из тех, кто искал внутри со светом осознания; оно не существует. Опять-таки, это отсутствие — не зло; эго является не-добрым, но не злым.

Эго означает, что вы никогда не обращались к своему существу, вы никогда не смотрели себе внутрь, вы никогда не применяли свое осознание к своему внутреннему, к своей субъективности.

Когда вы обращены внутрь, эго исчезает.

Помните, оно не исчезнет от поста, оно не исчезнет от йоговских поз; помните, оно может стать даже более сильным, оно может стать даже более тонким, более опасным. Это не вопрос дисциплины, это просто вопрос бдительности.

Халиль Джебран прав: даже ночью, когда вы порой произносите, запинаясь, некоторые слова попусту — к месту, не к месту... — это не зло. Это просто не-добро, ваш сон нарушен; не осуждайте это.

И даже косноязычие может укрепить слабый язык.

И помните всегда, что мудрый человек может воспользоваться своим не-добром для каких-то целей, укреплять свою доброту, свою добродетель. Он дает замечательный пример: и даже косноязычие может укрепить слабый язык... так что, когда вы пробуждены, ваш укрепленный язык будет вкладом вашего сна, вашего заикания во сне.

Было так. Я когда-то снимал квартиру в своем университете с еще одним студентом. Мы прожили вместе шесть месяцев, он никогда не заикался — я этого и не предполагал — но однажды навестить его приехал отец, и он сейчас же начал заикаться. Я был ошеломлен. Когда его отец уехал, я спросил: «Что с тобой случилось?».

Он сказал: «Это моя проблема. С самого моего детства он до того жестко дисциплинировал и воспитывал меня, что породил только страх и никакой любви. Поскольку мы жили в совсем маленькой деревне, где не было школы, он был и моим первым учителем; это и есть мое расстройство — всю мою жизнь он испортил страхом. Со страхом я начал изучать язык, говорить, — и все было неправильным, все было несовершенным».

От маленького ребенка не ожидают совершенства. Его нужно всячески поддерживать, но вместо того, чтобы поддерживать, его били. Заикание стало фиксированным явлением в нем, возникая не только от отца, но и от любого образа отца. В храме — из-за того, что Бога называют Отец — он не мог молиться без заикания. Он был христианином — и не мог говорить с епископом, не заикаясь, потому что он должен был обратиться к епископу — «отче». В тот же миг как слово отец приходило ему на ум, все ассоциации страха, битья...

Я сказал: «Сделай одну вещь. Начни звать меня отцом».

— Что? — спросил он.

Я сказал: «Я стараюсь помочь тебе. Я, конечно, не твой отец, и не епископ, и не Бог Отец, который сотворил мир, — я просто твой сосед по квартире. Но начни называть меня отцом, и давай посмотрим: сколько будут продолжаться старые ассоциации?».

Он сказал: «Выглядит абсурдно — называть тебя отцом; ты ведь моложе меня».

— Не имеет значения, — сказал я.

— Но, — сказал он, — идея привлекательна.

— Попробуй, — сказал я, и он попытался.

Сначала он заикался, но понемногу — так как он знал, что я не его отец, и то, что он мог называть меня отцом, стало просто игрой — через три или четыре месяца его заикание исчезло. Итак, я не был его отцом; это было просто средство, самое произвольное; оно никоим образом не было истинным — но оно помогло.

Когда в следующий раз прибыл его отец, он посмотрел на меня, и я дал указание: «Начинай».

Его отец с изумлением произнес: «Что произошло с тобой, ты не заикаешься?».

Он сказал: «Я не заикаюсь даже в церкви, я не заикаюсь даже, молясь Богу Отцу. Почему я должен заикаться перед тобой? Но мой настоящий отец сидит здесь. Он терпел мое заикание четыре месяца подряд, но продолжал ободрять меня: «Не беспокойся. Вот уже девяносто девять процентов, вот уже девяносто восемь процентов» — и постепенно это исчезло. Однажды он сказал: "Теперь уже не нужно; ты можешь говорить, с кем угодно не заикаясь. Твой страх исчез — от искусственного средства"».

Халиль Джебран прав: Даже косноязычие может укрепить слабый язык... Используйте то, что религии прозвали «злом». Вначале измените это слово, назовите его не-добром, и вы уже сделали первый шаг к трансформации. И помните: даже не-доброе можно использовать таким образом, что, вместо того чтобы стать камнем преткновения, оно становится камнем шага.

Мудрый человек тот, кто использует все, что природа дала ему, для создания чего-то более прекрасного. Но религии не давали человечеству... Вместо того чтобы постараться сделать человека единым целым, они рассекали человека на части: в этом ваше несчастье, в этом ваш ад.

Очень небольшими изменениями можно достичь эффектов огромной важности. Выбросьте идею зла совершенно из своих умов; замените его не-добром, и тогда до добра не так далеко. Просто «не-» должно быть отброшено. Между «злом» и «добром» моста нет, а между «не-добром» и «добром»... все, что вам надо сделать, так это отбросить «не-». Разница между просветленным существом и вами всего лишь в этом простом «не-». Он пробужден, а вы спите. Быть пробужденным — добро, быть спящим — не-!

Вы добры, когда твердо идете к своей цели уверенной поступью,

Но вы не злы, когда идете к ней хромая.

Различными путями он дает вам одно и то же послание: вы добры, когда ступаете твердо, смело, но вы не злы и когда хромаете. Я говорю вам: ваши религии не были достаточно сострадательными. Они называли хромающего «злом», грешником, который будет страдать в аду. Вместо того чтобы помогать ему, чтобы хромота смогла трансформироваться в твердую поступь — возможно, те священники и ответственны за его хромоту, потому что он боится идти куда хочет. Священники осудили, а его природа тянет его к тем вещам, которые осудили священники — вот почему он хромает.

Хромота просто означает, что он не искренен в этом. Половина его существа говорит: «Не ходи», — половина его существа говорит: «Иди». Разделенная меж этими двумя, его смелость пропадает, он делается хромой личностью. Ему нужна всяческая помощь, не осуждение.

И утверждение Халиля Джебрана прекрасно:

Даже те, кто хромает, не идут вспять...

Вот это несомненно! Они достигнут чуть позже, вы достигнете чуть раньше, ну и что? Несомненно одно: они не идут вспять.

Но вы, сильные и быстрые, не притворяйтесь хромыми перед хромым, полагая это благонравием.

Это самое проницательное прозрение в человеческую психологию. Кто-то хромает, и из сострадания — вот как вы думаете, вот как вас научили думать — вы тоже хромаете, чтобы никоим образом не оскорбить хромого. Но это не поможет. Вместо одного хромого человека теперь двое хромых, и скоро здесь будет семьсот миллионов хромающих католиков! Это не благонравие, это сущая глупость. Это не сострадание, это просто дурь.

Имейте сострадание к лицу, которое хромает, научите его, как не хромать, помогите, возьмите за руку, ободрите его. Скажите ему: «Не беспокойся, ты не движешься вспять. Даже если ты медлишь, вреда нет. Ты достигнешь немного позже. В этой бескрайней вечности будет ли иметь значение, достигнете вы утром, днем или вечером? Вопрос в том, что вы достигаете».

Даже хромые все-таки достигают. А иногда, пожалуй, они достигают и раньше тех, кто идет уверенно, смело шагая, потому что уверенно идущие и смело шагающие люди слишком торопятся, слишком сильно спешат. Они утомятся прежде хромых. Хромые не будут уставать вообще — они движутся непринужденно. Скоро они обнаружат тех проворных, уверенно шагающих людей отдыхающими, похрапывающими под деревом. У жизни свои тайны!

Порой святые остаются позади, а грешники выходят вперед, потому что они движутся так медленно, что не устают. Люди, которые движутся уверенно и с большой скоростью, считают, что они могут позволить себе немного отдохнуть — хромые остались далеко позади. Но их отдых может обернуться сном, и во время их сна хромые могут обойти их.

Никогда не привязывайтесь к этой идиотской идее — что с хромым вы должны хромать, иначе он будет обижен, почувствует унижение. Зачем касаться его комплекса неполноценности? Полагайтесь на действительность...

Я приведу вам пример о Махатме Ганди. В Индии железнодорожные поезда имеют четыре класса — кондиционированный, первый, второй и третий. А страна до того бедна, что позволить себе билет даже на третий класс трудно почти для половины населения. И Ганди начал путешествовать в третьем классе.

Беседуя с его сыном, Рамдасом, я как-то сказал: «Третий класс — это просто столпотворение, он уж слишком переполнен — и это не поможет бедным».

Но вот что удивительно: из-за того, что Ганди путешествовал третьим классом, для него заказывали целый вагон. Вагон в шестьдесят футов, где могло бы ехать, по меньшей мере, человек восемьдесят-девяносто, занимал он один. А его биографы пишут: «Он был так добр к бедным».

Он употреблял козье молоко, так как оно дешевле всего и беднейшие люди могут позволить себе его. Естественно, каждый, ограниченный идеей, тотчас же оценит — какой он великий человек! Но вы не знаете кое-чего о его козе! Я немного безумен: я не интересуюсь Махатмой Ганди, я интересуюсь его козой.

Я разузнал все про эту козу, и обнаружил, что его козу мыли ежедневно туалетным мылом «Люкс». Пища для козы стоила в те дни десять рупий — десять рупий было месячным окладом школьного учителя, — но никто не обращал внимания на это. Только одна женщина, самая разумная женщина из круга Махатмы Ганди, Сароджини Найду — позже она стала губернатором Северной Индии, — пошутила однажды, что для того, чтобы содержать бедного Махатму Ганди, приходится тратить сокровища. Его бедность стоит нам очень дорого.

Но это срабатывало. В политике он стал величайшим политиком, поскольку люди бедные думали: «Вот этот человек и есть наш настоящий представитель, потому что он живет как бедняк в коттедже, пьет козье молоко, путешествует третьим классом». Но они не знали подоплеки — содержать его бедность обходилось очень дорого.

Идею он взял от христиан. По рождению он индуист, но родился в Гуджарате, который, хоть в основе и индуистский, находится главным образом под влиянием джайнизма; люди не все джайны, но джайнизм всегда был тонким духовным влиянием во всем Гуджарате. Потом он уехал на Запад учиться, соприкоснулся там с христианскими миссионерами и много раз был на грани обращения в христианство. Если поделить его жизнь, то он на девяносто процентов христианин, на девять процентов джайн, на один процент индуист.

Но в этой стране большинство индуистов. Чтобы повлиять на этих индуистов, он использовал совершенно новый вид стратегии, которая состояла в том, чтобы жить как бедный человек. Его одежда, его жилье, его пища — все создаст у вас впечатление очень бедного человека. Но если рассмотреть все детально, беспристрастным взглядом, вы удивитесь: на самом деле все гораздо дороже, и даже богатейший человек, живущий во дворце, обойдется дешевле. Но он преуспел в обмане людей. Это одно из проклятий, которое христианство принесло человечеству. Другие религии помогли, но христианство — в высшей степени.

Халиль Джебран, сам христианин, не одурачен такой идеей.

Но вы, сильные и быстрые, не притворяйтесь хромыми перед хромым, полагая это благонравием.

Чем занимаются все ваши святые, которые живут как бедные люди? Это никоим образом не помогает бедным людям, это просто обременяет их.

В Индии миллионы монахов — индуистов, буддистов, джайнов. Все они живут жизнью бедняков. Бедняки не в силах справиться со своей собственной жизнью, а все эти миллионы монахов, которые ничего не производят, ничего не создают, сидят на шее у бедных индийцев, высасывая их кровь — и к тому же с огромным авторитетом, потому что они живут как бедные люди, - вы должны поклоняться им, вы должны кормить их, вы должны одевать их.

Я как-то сказал Рамдасу, сыну Махатмы Ганди, что если это сочувствие, благонравие и сострадание, — жить как бедный человек среди бедняков, — тогда как насчет всего остального? Если есть несколько слепых людей, должен я жить в слепоте? Или есть неразумные люди — а они есть, весь мир полон неразумных, — надо ли мне тоже быть отсталым и глупым, просто из сочувствия?

Нет, это не может быть критерием существа доброго, добродетельного, религиозного. Если кто-то болен, это не значит, что доктор должен прийти и улечься на другую кровать, чтобы помочь больному. Каждый видит всю бессмыслицу этого. Доктор должен оставаться здоровым, чтобы помогать тем, кто болен. Если он и сам заболевает из сочувствия, тогда кто же поможет? То же верно и для внутреннего роста человека.

Нет числа примерам вашей доброты, но вы не злы и тогда, когда вы не добры,

Вы лишь бездельничаете и ленитесь.

Каждый добр, более или менее; нет никого злого, это просто выдумки священников, чтобы заставить вас почувствовать вину, чтобы уничтожить даже ваше человеческое достоинство и гордость и сделать вас уязвимыми для духовного порабощения.

Есть добрые люди; есть некоторые другие, которые просто чуть дальше от добра, но приближаются... Это бескрайнее человечество, и мы почти как в очереди.

В одном из древних писаний Тибета утверждается, что небесные врата очень узки — только одному можно пройти. Естественно, если небесные врата столь узки, что пройти может только один, вам не удастся провести с собой контрабандой даже свою жену — или чью-то другую жену — места не хватает. Вам придется идти одному, но те, кто позади вас, тоже подходят — все ближе и ближе.

Есть степени божественного — более доброе, менее доброе, но добр каждый. Пусть это будет одной из фундаментальных деклараций: каждый по существу добр, а зло — всего лишь выдумка хитрых священников для эксплуатации человека.

Нет числа примерам вашей доброты, но вы не злы и тогда, когда вы не добры,

Вы лишь бездельничаете и ленитесь. Но нет ничего злого в том, чтобы быть ленивым, в том, чтобы двигаться медленно, в собственном темпе, нет ничего злого, если вы достигнете позже, тогда, как ваши друзья достигнут раньше. Вы должны прислушиваться к своей природе... Есть сильные люди.

— не каждому быть Мохаммедом Али и не каждому следует стать великим боксером. Вы должны слушать свою собственную природу, держаться темпа своей природы и не состязаться ни с кем другим.

Жаль, что олени не могут научить черепах проворству.

Что поделаешь? Даже если олени и захотят научить черепах быстроте, им не удастся. Как мне представляется, мир стал бы менее прекрасным, если бы черепах не осталось вовсе — они создают разнообразие. Если бы были только олени, олени и олени, это не был бы богатый мир. Мир богат благодаря разнообразию. Не все святы, некоторые еще имеют смелость не быть святыми, некоторые еще достаточно смелы, чтобы не заботится о респектабельности. Мир утратил бы все свои цвета, если бы все были просто одинаковыми.

Жаль, что олени не могут научить черепах проворству...

Халиль Джебран не заглядывал в свои утверждения достаточно глубоко; иначе он не жалел бы об этом. На первый взгляд, утверждение кажется совершенно верным, но я говорю вам: хорошо, что ни олени не могут научить черепах проворству, ни черепахи не могут научить оленей ленивому образу жизни.

Сущее принимает каждого и каждому дает возможность; от мельчайшей былинки травы до величайшей звезды, сущее не делает различия. Все они необходимы, все они придают сущему колорит, разнообразие; иначе оно было бы таким монотонным — только вообразите, что каждый превращается в Махатму Ганди — все радуги пропали бы.

Вам известно, что в ашраме у Махатмы Ганди не позволялось выращивать розы? Никто не задумывается над такими пустяками, которые выявляют намного больше, чем великие действия, такие, как свобода Индии, о которой будет думать весь мир и будет описывать история. Но никто не опишет такого пустяка: он не позволял выращивать розы у себя в саду — только пшеницу, — потому что страна бедная и зачем вам розы?

Человек вообще не имел никакого эстетического чувства. Он читал Иисуса Христа много раз, но, похоже, не понял утверждения, сделанного Иисусом, что человек не может жить одним хлебом — розы тоже нужны. Не все это утверждение Иисуса Христа — половина его, а половина моя.

В вашем стремлении к вашей сущности исполина лежит ваша доброта: и такое стремление во всех вас.

Он подводит к самому существенному определению божественного: в вашем стремлении к своему высшему Я, в вашем стремлении ко всеобщему Я, в вашем стремлении исчезнуть, как капле, в океане существования — без всяких условий, без всяких ожиданий... — в этом стремлении ваша доброта.

И нет ни единого человека во всем мире, который не стремится — сознательно или не сознательно — быть больше, величественней, огромней, который не пытается достичь луны и звезд. Быть может, он не полностью осознает, он в полудреме, но все же его стрела ищет цель — хоть он и промахивается, потому что в полудреме. Но вы не можете звать это злом, вы можете только сказать, что он не осознает.

Есть замечательная история о мулле Насреддине.

В городе был карнавал. Обычно Насреддин брал своих учеников в различные места, чтобы научить чему-нибудь, и он отправился с толпой своих учеников на карнавал. Весь город смеялся, говоря: «Этот человек сумасшедший, но что поделаешь? — некоторые другие сумасшедшие считают его великим мистиком: теперь он ведет своих учеников на карнавал — учить мистицизму».

Он пошел к тому месту, где была оружейная лавка, а хозяин предлагал сотню рупий любому, кто сможет попасть стрелой в яблочко мишени, а если он промахнется, то ему придется отдать сто рупий.

Собралась большая толпа, когда все увидели, что Насреддин подходит к лавке и берет лук и стрелу. Даже его ученики подумали: «Что он собирается делать? — мы никогда не видели, чтобы он стрелял из лука. Он зря потратит сотню рупий, а в его карманах пусто — деньги придется отдавать нам! Это странная наука; он играет за наш счет...».

Собралась большая толпа, все удивлялись: что затеял Насреддин?

Он сказал: «Тихо! Мои любимые ученики, наблюдайте, что происходит. Будьте внимательны!» И он пустил стрелу. Она прошла мимо мишени и упала вдалеке. Засмеялись все, кроме Насреддина, и прежде чем хозяин собрался потребовать: «Сто рупий», — он обернулся к ученикам и сказал: «Слушайте: это стрела эгоиста, который всегда мыслит преувеличениями. Он всегда упускает цель; его стрела проходит мимо».

Он вынул еще одну стрелу, пустил снова... стрела упала прямо перед ним, до мишени было еще далеко. Но теперь никто не смеялся. Он обернулся к своим ученикам и сказал: «Слушайте: это стрела того, кто навязал себе смирение. Он всегда нерешителен, половинчат. Даже если он и хочет что-то сделать, даже если он делает это, он никогда не полон в этом».

Теперь толпа собралась огромная, и его ученики сказали: «Конечно, все, что он говорит, верно». Он вытащил третью стрелу, пустил ее прямо в мишень и, не оборачиваясь к ученикам, взял сотню рупий.

«Что ты делаешь?» — спросил хозяин.

Он сказал: «Это моя стрела. Первой была эгоистичная личность, второй была смиренная личность. А это моя стрела».

Его ученики сказали: «Во всяком случае, он великий мастер. Куда бы он ни брал вас, никогда не сомневайтесь в нем: всегда будет какой-то сюрприз».

И вся толпа согласилась с ним: «Это верно. Его пояснения были очень философскими, он заслуживает те сто рупий. И по тому, как он говорит... он очень религиозный человек, он не может обманывать вас; эта третья стрела была его стрелой».

А все его ученики знали — и он знал — что если бы он промахнулся, то нашел бы объяснение! Пока он не преуспел, он и не собирался объявлять: «Вот моя стрела».

В вашем стремлении к вашей сущности исполина лежит ваша доброта: и такое стремление во всех вас.

В ком-то оно может быть зерном, в ком-то небольшим побегом, в ком-то густым кустарником, в ком-то может расцвести, в ком-то оно может давать зрелые плоды; различие всего лишь в степенях. Между плодом и зерном нет существенного различия. Они относятся к одной и той же категории, это различные стадии одного стремления.

Увидев человечество такими глазами, таким взглядом, вы никогда никого не будете судить как злого, как плохого; вы никогда ни в ком не будете создавать чувство вины и отбросите все чувство виновности, которым были обусловлены сами. Свободный от всякой вины человек обладает красотой, с которой не может тягаться никакое дерево, никакое животное, никакая звезда. Без вины, полный осознания, вы — величайший цветок в существовании, который Гаутама Будда называл «лотосом рая»; лотос — величайший цветок в мире.

В тот миг ваше существо раскрывается и вы полны стремления к всеобщему «я», вы становитесь лотосом — и вы становитесь раем тоже.

Но у некоторых это стремление — бурный поток, что мчится к морю, неся тайны горных склонов и песни леса.

А в других это — мелкий ручей, что теряется в излучинах, петляет и иссякает, прежде чем достигнет моря.

Река ли вы, приходящая с Гималаев — со всеми красотами тех высоких пиков, глубоких долин, песнями молчаливых лесов и радостью движения по девственным землям, — или река, которая никогда не знала гор, которая никогда не знала леса, зная только равнины, — обе достигают океана. Они встретят океан с одним и тем же удовлетворением.

Не называйте одну доброй, а другую злой. Просто их пути были разными, разной была их территория, но они прибыли к всеобщему, к океаническому: это и есть единственная вещь, которая засчитывается окончательно.

Но пусть тот, кто жаждет многого, не говорит тому, кто довольствуется малым: «Почему ты медлишь и колеблешься?».

Это уродливо. Это и есть то, чем занимались все ваши святые и все ваши священники, осуждающие вас: «Почему ты медлишь и колеблешься?» Но кто они — требовать с кого-то? Если кто-то наслаждается, замедляясь, если он наслаждается, останавливаясь тут и там, — кто они, чтобы осуждать? Двигаться по своей воле — право каждого по рождению.

Но пусть тот, кто жаждет многого, не говорит тому, кто довольствуется малым: «Почему ты медлишь и колеблешься?».

Чем больше я знакомлюсь с религиозными писаниями, тем больше вижу, что все они оскорбляют и унижают человечество. Их написали очень эгоистичные люди, осуждающие всех: «Почему ты не движешься быстрее? Почему наслаждаешься прохладой и тенью под деревом?».

Кто вы? Никакой святой, никакой священник не владеет вами; вы не чья-нибудь монополия. Вы индивидуальность, целостная в себе самом, и если вы не хотите достичь прямо сейчас, зачем вас осуждать? Это ваша воля, это ваше стремление. Но самое досадное в том, что человеку не давали этой основной свободы. Вы не можете быть собой; каждый толкает, каждый навязывает, каждый пытается дать вам шаблон, идеал. Вот здесь я расхожусь со всеми религиями и всеми философами.

Моя единственная функция с вами — это убрать все ваши цепи — у вас столько цепей... убрать все ваше бремя — а у вас столько бремени накопилось за столетия, что вы не в силах двинуться, — и дать вам полную свободу быть самими собой.

И это ваше: вы можете повернуть вспять даже от океана — в этом ваша свобода. Если вы хотите еще спеть в лесу, еще походить долинами, оставаться подольше просто каплей, сверкая в раннем утреннем солнце на листке лотоса, — воля ваша.

Даже океан не может сказать: «Ты не возвратишься». Вы можете возвратиться даже от дома Божьего, когда он стоит, приглашая вас. Вы можете сказать: «Тебе придется немножко подождать; хоть я и много жил, многое еще осталось непрожитым. Я возвращаюсь; я должен прожить всю жизнь целиком, а потом я приду. Обожди, не торопись». Я верю, что такая свобода есть у каждого — по праву рождения.

Ибо истинно добрый не спросит нагого: «где твоя одежда?» — и не спросит бездомного: «что сталось с твоим жильем?».

Воистину добрый, даже видя вас нагим, не спросит: «Где твоя одежда?» Это не его дело. Если вы наслаждаетесь, обнажившись под солнцем, дождем, ветром, никто не должен спрашивать: «Где твоя одежда?» Но мы создали мир заключенных. Не делайте этого — по крайней мере, в Пуне! Помните о полицейском комиссаре, он обязательно спросит вас: «Где твоя одежда?» Он даже не джентльмен. Действительно, поистине добрый человек, религиозный человек, никогда не спрашивает о чем-то, что может смутить вас, никогда не задаст такого вопроса, на который у вас может не быть ответа.

Я мечтаю о мире, где каждое человеческое существо будет настолько вежливым, настолько религиозным, что не будет нарушать ничьих границ, ничьей территории. Тогда не нужно будет искать никакого рая в облаках. Мы бы создали его, просто удостаивая людей своим почтением и любовью. Это возможно.

Во всяком случае, я надеюсь, что мои люди поймут: мы не тратим свое время на прекрасные слова, мы движемся к трансформации, когда слушаем эти замечательные изречения человека огромной гениальности.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

12. МОЛЧАЛИВАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ.

4 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом просила Жрица: «Скажи нам о Молитве».

И сказал он в ответ: «Вы молитесь, пребывая в горе и нужде; о, если б вы молились также в полноте своей радости и в дни изобилия!

Ибо, что есть молитва, как не распространение ваше в живом эфире?

И если вы обретаете утешение в излиянии своего мрака в пространство, то вы обретаете радость в излучении зари своего сердца.

И если душа ваша позовет вас на молитву, когда вы плачете, она будет подвигать вас вновь и вновь, пусть даже когда вы и плачете, пока вы не станете смеяться.

Творя молитву, вы поднимаетесь, чтобы встретить в воздухе тех, кто молится в этот час, и с кем вы можете повстречаться лишь во время молитвы.

Потому входите в тот незримый храм лишь ради экстаза и сладостного общения.

Ибо если вы войдете в храм лишь для того, чтобы просить, то не получите.

Если вы войдете в него унижать себя, вы не будете возвышены. И даже если вы войдете в него просить добра для других, вы не будете услышаны.

Довольно того, что вы входите в храм незримый. Я не могу научить вас, творить молитву из слов.

Бог слышит ваши слова, лишь когда он сам изрекает их вашими устами.

И не могу я научить вас молитве морей, лесов и гор.

Но вы, рожденные горами, лесами и морями, найдете их молитву в своем сердце.

Стоит вам вслушаться в ночную тишину, и вы услышите, как они говорят в безмолвии:

"Господь наш, наша окрыленная сущность,

Это Твоя воля в нас волит,

Это Твое желание в нас желает.

Это Твое побуждение в нас превращает наши ночи, которые принадлежат Тебе, в дни, которые тоже Твои.

Мы не можем просить Тебя ни о чем, ибо Тебе ведомы наши нужды прежде, чем они родятся в нас:

Ты — наша нужда; и давая нам больше от себя, Ты даешь нам все"».

Потом просила жрица: «Скажи нам о Молитве». Странно, что жрице довелось спрашивать о молитве. Какая же это жрица, если она не знает, что такое молитва?? Но это так и есть не с одним этим жрецом или жрицей. Я встречался со многими священнослужителями, и вначале для меня было большим шоком то, что именно эти люди ничего не знают о религии; именно эти люди ничего не знают о молитве; именно эти люди никогда не медитировали. Они поклоняются, но их поклонение поверхностно, не от сердца, — они поклоняются от имени кого-то другого. Они слуги, а не настоящие священнослужители.

В Индии каждый богач имеет у себя дома небольшой храм, но у богача нет времени на Бога. Зачем тратить время на Бога? За это время он сумеет много заработать, а священника можно купить — он будет молиться за вас.

Человек так подвержен обману, что может обманывать даже самого себя. Бог мертв — он купил его на базаре. Это не что иное, как камень, вырезанный в форме какого-то неведомого бога, которого никто никогда не видел. Бог — это просто вещь. Конечно, чем богаче человек, тем дороже будет и бог. Дорогой или нет, но это товар. И верх всего этого то, что даже священнослужитель — это слуга с окладом. Он не имеет ничего общего с Богом, что-то общее у него с деньгами. Я видел священников, бегающих от одного храма к другому. Если священнику удается молиться в двенадцати храмах, то он богатый священник.

Сама идея полностью абсурдна и невероятна. Это как если бы вы заплатили слуге, чтобы он любил вашу возлюбленную от вашего имени. Возможно, однажды так и поведется — ведь за время, растраченное вами на любовь со своей возлюбленной, можно получить много денег, много власти. А эта любовная игра может быть проделана обычным слугой — зачем тратить свое время? А если женщина тоже разумна, и ей не нужно быть там, она тоже может позволить себе женщину-слугу. Они оба могут любить друг друга, зачем тратить время впустую?

Я слышал, что один супербогач проходил сеанс лечения у знаменитого психоаналитика. Психоаналитик был очень доволен, потому что этот человек платил ему больше обычного. Но ему уже так наскучило слушать того по два, три, четыре часа в день — уж слишком много. Это действовало на нервы психиатру, он начал чувствовать: «Если так пойдет и дальше, пожалуй, скоро этот человек излечится, но мне никогда не выбраться из той болезни, что он передает мне».

Он читал древнюю притчу о короле, который был великим игроком в шахматы. Шахматная игра очень сложна, это математика — и король сошел с ума. Испробовали всевозможные лекарства, но ничто не помогало, и тогда его премьер-министр сказал: «Мы должны объявить, что, если кто-нибудь сможет победить нашего короля в шахматы, он тотчас же удостоится его вознаграждения».

Один из величайших шахматистов прибыл во дворец, но играть в шахматы с сумасшедшим... Во-первых, шахматы сами по себе очень сумасшедшая игра. Лучшие шахматисты должны думать, по крайней мере, на пять ходов вперед: «Я сделаю так; оппонент, самое вероятное, отреагирует таким образом, тогда я сделаю так...» Тот, кто дальше сможет просмотреть процесс, и будет лучшим шахматистом.

Никогда не видели шахматиста улыбающимся — это человек серьезный. И играть в шахматы с сумасшедшим, к тому же не с обычным сумасшедшим, а с королем, который играл в шахматы по своим собственным законам... Однако шахматисту достаточно заплатили за терпение, и через год к королю вернулось здравомыслие; шахматист же стал сумасшедшим.

Психоаналитик вспомнил притчу и подумал: «То же случится и со мной. У этого человека столько денег, что время для него не имеет значения; он может продолжать свой психоанализ годами». Но выслушанное от него каждый день начало внедряться в ум психоаналитика, даже во сне он выслушивал. Тогда он действительно покончил с этим, сказав: «Какой-то путь должен быть найден. Пациента терять нельзя, он ведь приносит столько денег — но его нельзя и слушать, потому что моя собственная психика в опасности».

Поэтому он устроил простую вещь. Он пришел с магнитофоном и поставил его рядом с кушеткой, где лежал богач, готовый начать. Психоаналитик сказал: «У меня очень много пациентов, а вы занимаете три-четыре часа... Вы платите за это, так что вопрос не в том, чтобы потеснить вас, вы мой самый важный клиент; я нашел другой выход. Вы рассказываете все на мой магнитофон, а ночью, в тишине, когда весь мир уснет, я прослушаю это».

Богач сказал: «Никакой проблемы».

И добавил: «Я тоже нашел способ. В тишине ночи я расскажу все на свой магнитофон, а днем мой магнитофон будет лежать на кушетке, рассказывая вашему магнитофону. Так что вы свободны, я свободен — никто не в убытке. Вы будете получать свои деньги, я буду получать свой психоанализ».

Священники занимались этим с самого начала: они изобрели бога, они изобрели молитвы, они нашли своих постоянных покупателей, которые стремились получить банковский счет в мире ином. Вот так и жили миллионы жрецов и жриц — как паразиты человечества.

Странно, но многозначительно — именно жрица спрашивает Альмустафу: Скажи нам о Молитве. Вы можете представить себе влюбленного, вопрошающего кого-то: «Скажи нам о любви?» Он знает любовь. Сама его сущность танцует любовью, вся его жизнь — это песня любви. Зачем ему просить кого-то: «Расскажи о любви». Влюбленный знает, что ничего не может быть сказано о любви.

Но только влюбленный знает, что ничего не может быть сказано о любви. Те, кто никогда не любили, могут попросить: «Скажи что-нибудь о любви». Вы можете любить, вы можете переживать это, но никто не может рассказать об этом. Это за пределами слов, за пределами языка, за пределами вашего ума.

Любовь — это цветок, который расцветает в сокровенной сущности вашего сознания, слова стоят далеко оттуда — повсюду лишь безмолвие. В том безмолвии любовь танцует, любовь поет, но перевести этот танец в слова невозможно. Ни на одном языке нет способа выразить этот танец в словах.

Молитва — это самая глубокая форма любви — любви ко всему сущему, не направленной ни на кого, излучающейся прямо из вашего существа — так вы полны ею. От вашего изобилия она течет во всех направлениях, она коснется всех, кто приблизится к вам. Ничего не будет сказано, но все будет понято; ничего не будет сказано, но все будет услышано. Это не вопрос слов, это вопрос раскрытия ваших дверей для любви. Вы можете растворяться в этом, ведь это не проблема для решения; это переживание, в котором единственный путь — растворить себя.

Молитва — это высшая форма любви. Там нет возлюбленного, но любовь продолжает излучаться из вашего существа ко всему сущему.

Любовь — это роза, расцветшая в диком месте, где может никто и никогда не пройдет, не увидит ее красоту, не почувствует аромат. Но это не удержит цветок от цветения. Он не спрашивает, для кого. Он расцветает, потому что он до того полон, что больше не в силах оставаться закрытым. Он должен раскрыть свои лепестки, он должен струить по ветру свой аромат к кому бы его ни отнесло — цветок этим не интересуется, он хочет излить все, что трепещет в его сердце, — излить цветом, красотой, ароматом.

Молитва не нуждается в боге. Если вашей молитве нужен бог, вы не поняли молитвы вообще. Но все ваши молитвы адресуются какому-то богу — индуистскому богу, христианскому богу, еврейскому богу, — и все те боги созданы вами. Что за игру вы разыгрываете сами с собой? Сперва вы создаете бога, потом начинаете выдвигать, вопрошать, исследовать: «Что такое молитва?» — и бог ложный, и молитва заимствована.

И сказал он в ответ: «Вы молитесь, пребывая в горе и нужде...».

Во-первых, для чего людям понадобился Бог? Теперь это уже установленный психологический факт: человек чувствует беспомощность. Есть болезнь, есть голод и старость, и, в конце концов, есть смерть, но человек не в силах сделать ничего, чтобы избежать этого. Из этой беспомощности, страха, нужды родилось понятие Бога.

Бог — это ваш страх, Бог — это ваше утешение, Бог — это обещание, данное самому себе от имени Бога: «Не бойся, я здесь, защищаю тебя», — хоть он и не защитил никого. Миллионы людей молились.

Приходит старость, приходит болезнь, приходит смерть, а Бог никогда не вмешивается во все эти процессы; и все же вы продолжаете тешить себя надеждой, что, может быть, по ту сторону смерти Он будет ждать вас.

Священники использовали ваши страхи, чтобы эксплуатировать вас. Они давали вам постоянное утешение — это не что иное, как психологический опиум, вы можете увидеть это в своей собственной жизни. Когда вы счастливы, молоды, любите, радуетесь, вас не волнует Бог, вас не волнует молитва. Пойдите в любую церковь и посмотрите, какие люди собираются там — главным образом, старые женщины. Редко вы найдете молодого человека, а если и обнаружите кого-то, он окажется ущербным.

Архиепископ Греции грозился, что сожжет меня заживо, если я не покину Грецию в двадцать четыре часа. Я даже не вышел из дому за пятнадцать дней, что был там. Я поинтересовался, перед кем он угрожал мне. И Амрито, одна из моих саньясинок, засмеялась и сказала: «Ты задаешь странные вопросы. Он угрожает сжечь тебя, дом и людей, которые находятся с тобой — около двадцати пяти человек, — а ты спрашиваешь о его компании?».

Я сказал: «Ты поймешь уместность моего вопроса, сначала дай ответ».

Она сказала: «Никто не ходит туда, только шесть старых женщин».

Он заявил, что собирается предпринять марш протеста, но этого так и не произошло — с шестью-то старухами, какой это марш протеста? Вы просто станете посмешищем. Но почему эти бедные старушки слушают того идиота? — я называю его идиотом, потому что он не понимает, что говорит.

Архиепископ — представитель одного из наиболее значительных человеческих существ, Иисуса Христа, а Греческая Православная Церковь — одна из старейших церквей — старше, чем Ватикан. Иисус сначала был переведен на греческий язык, потому его имя и изменилось; его звали Иешуа, а не Иисус. Он никогда не знал слова «Христос» или «христианин». Это греческий перевод еврейского слова «Мессия», Посланник.

Такую старую традицию представляет в мире этот архиепископ. Каждый день он читает слова Иисуса, а Иисус говорит: «Любите врагов своих», — а я даже не враг, он готов сжечь друга заживо. Наверное, когда эти люди всё читают и читают, это становится механической привычкой.

В университете, где я был студентом, один из профессоров, мусульманин, был известен как очень религиозная и духовная личность. В том месте было мало студентов, приходящих на его занятия, потому что там говорили на хинди, а он обучал на урду — языке мусульман, — так что он был почти без работы. Целый день, сидя в своем отделении университета, он читал священный Коран. Он был стариком, и время от времени засыпал.

Его отделение было рядом с отделением философии, где занимался я. Проходя мимо его отделения, я заглядывал через окно посмотреть, спал старик или читал — большую часть времени он спал.

Всякий раз, когда я обнаруживал его спящим, я входил и переворачивал Коран вверх ногами.

Первое время я думал, что когда он просыпается, то, конечно, очень сердится: «Кто это сделал?» — но я был изумлен. Я пришел в большое недоумение: наблюдая из своего отделения, я обнаружил, что когда он просыпается, то начинает читать снова. Я не мог поверить в это, но так и было на самом деле: он читал Коран столько раз — всю свою жизнь, — что это стало механической памятью. Неважно было, здесь Коран или нет — он читал бы Коран, даже если бы Корана там не было.

Я не смог сдержать своего любопытства. Я вошел к нему в комнату и сказал: «Ваш Коран вверх ногами, а вы по-прежнему читаете его».

Он протер свои глаза и посмотрел на Коран. Он воскликнул: «Боже мой! Кто это сделал?» Я ответил: «Думаю, это был дьявол — кто еще мог бы побеспокоить вашу религиозность? Но даже дьяволу не удается нарушить ее — вы можете читать... положение Корана значения не имеет».

И мне это удавалось много раз. Я входил, и... Я сделал книгу — маскировкой служил Коран, а сама книга была из газетных вырезок. Когда он засыпал, я подкладывал туда свою книгу, а его Коран возвращал на полку. Когда он просыпался, он принимался читать свой Коран. Он обладал замечательным голосом, — даже в пожилом возрасте его голос был чистым золотом, — а Коран можно петь, даже если вы не понимаете его. Там и понимать особенно нечего, но само произношение тех слов так поэтично, что вы можете наслаждаться и не понимая его, — совсем как музыкой. Вы не должны понимать музыку, но она успокаивающа, приятна.

Однажды он поймал меня на горячем. Когда я подменял книги, он схватил меня. Он сказал: «Это уже слишком. Столько раз я удивлялся... чудно: Коран на полке, а эта ерунда... и я читал это. Я старик; зрение у меня уже не то, поэтому я не могу рассмотреть это, но это не имеет значения; я знаю его и могу повторять даже во сне — моя жена не спит в моей комнате».

«Почему?» — спросил я.

Он сказал: «Ей надоело, и она устала; она говорит: "В любое время ночи ты начинаешь декламировать Коран... крепко уснув''».

Так всегда происходит, если человек повторяет одно и то же целый день. Не имеет значения, бодрствует он или спит. Я сказал: «Не беспокойтесь. Даже в своей могиле вы будете декламировать Коран».

Он сказал: «Не говори этого моей жене; иначе она даже не придет положить на мою могилу пару цветочков».

Но мусульмане и другие считали его очень духовным человеком, он же был очень больным. Это не духовность, это глупость.

Вы вспоминаете Бога, молитву, Коран, Библию, Гиту, только когда вы в нужде. Когда у вас ни в чем нет нужды и жизнь идет гладко, вы совершенно забываете о Боге и молитве. Этот факт просто демонстрирует, что понятие Бога — и связь с ним в молитве — не что иное, как нищенская чаша. Как только вы в нужде и чувствуете беспомощность, но ничего не можете поделать с этим... Может, Бог сделает что-нибудь? Так что ваши молитвы на самом деле молитвы нищего; настоящей молитвы вы никогда и не знали.

Подлинная молитва никогда не бывает у нищего или от любой нужды. Подлинная молитва — это просто благодарение — не какому-нибудь богу, но всему сущему. Все сущее живо. Все трепещет, полное жизни, полное радости. Посмотрите на деревья, посмотрите на горы, посмотрите на звезды, посмотрите на океан. Все они молятся — хоть они и не знают ничего о Боге, хоть они и не произносят никогда ни одного слова молитвы; и дерево танцует в молитве, под ветром, дождем и солнцем.

Это не по необходимости; это благодарение. Это благодарность жизни.

Если и есть какой-нибудь бог, не сотворенный человеком, то это сама жизнь. Все боги — создание человека; они могут быть хорошими и замечательными статуями, но они мертвы, совершенно мертвы. Даже в обыкновенном дереве божественного больше, чем у богов в ваших храмах. Их жизнь, их зелень — это не их собственное творение, это дар самого сущего.

Подлинная молитва — это не что иное, как глубокая благодарность.

Вы не можете высказать это, вы можете только быть этим.

На словах это выглядит странно, потому что о молитве мы всегда думали как о том, что должны говорить, делать. Я говорю вам: вы не можете ни высказать, ни сделать это. Вы можете только быть этим... молитвенностью, простой благодарностью, невыразимой, невысказанной. Сущее понимает язык молчания. В действительности оно понимает только язык молчания.

Вы молитесь, пребывая в горе и нужде; о, если б вы молились также в полноте своей радости и в дни изобилия!

Халиль Джебран говорит, что ваши молитвы пусты — потому что нищенская чаша всегда пуста. Будьте императором! Из вашего изобилия, из вашей радости, из вашей любви, из самой вашей жизни возникает молчаливая связь — вы созвучны существованию, горам, звездам и земле. Внезапно вы обнаружите гармонию, эта гармония и есть молитва. Все ваши храмы фальшивы, все ваши маски пусты, все ваши церкви мертвы.

Лев Толстой, очень значительная и творческая личность, написал небольшую притчу: патриарх всея Руси ежедневно слышал — и все больше и больше досадовал и раздражался, — что по ту сторону озера, за городом, вдруг, откуда ни возьмись, появились трое святых. В Индии никто бы не удивился, потому что святые не нуждаются ни в чьем свидетельстве или позволении — «Я хочу быть святым, сэр. Можно мне?» — но в христианстве само слово «святой»* исходит от «санкции»**. Если главный патриарх не утвердит вас, вы не будете святым; так что это было странно, ведь он никого не утверждал. Откуда взялись эти трое святых? И столько людей ходили коснуться их стоп, что его громадный собор почти опустел.

Однажды он решил, что должен пойти и посмотреть — кто эти люди. Он взял моторную лодку и отправился к небольшому островку на озере. Те трое святых сидели под деревом. Глядя на них, ему не верилось, что они могут быть святыми. Они выглядели необразованными, бескультурными, просто крестьянами, рыбаками, может, садовниками или дровосеками — такого типа, простыми людьми — и поэтому он осмелел... До сих пор он беспокоился: куда это ходят тысячи людей? — каждый день приходили новости... Его беспокоил поход туда, но сейчас он осмелел, поспешил на своей лодке причалить прямо рядом с деревом и спросил: «Вы и есть те трое святых, о которых рассказывают?».

Они сказали: «Святые?! Мы простые люди; это кто-то, наверное, просто пустил слух».

Он сказал: «Но каждое воскресенье люди прибывают сюда тысячами, чтобы коснуться ваших стоп».

Они сказали: «Да, это правда, но прости нас, бедных людей».

Он спросил: «Какая же у вас молитва? Вам известна молитва Русской Православной Церкви?».

Они глянули друг на друга и сказали: «Молитва? Мы необразованны; мы не знаем молитву православной церкви».

— Тогда какая же у вас молитва? — Они принялись подталкивать друг друга: «Скажи ему ты». Все они были очень смущены.

Он сказал: «Чего вы смущаетесь? Скажите мне, какая у вас молитва, — я главный патриарх».

Все они припали к его стопам. «Если ты главный патриарх, то мы должны рассказать тебе правду, хоть нас это очень смущает. Не говори никому, держи это в секрете; мы никогда не творим нашу молитву перед другими. Когда не бывает никого, когда остаемся только мы втроем — мы старые друзья, — тогда мы творим нашу молитву. Мы придумали свою молитву, она совсем простая...».

В христианстве Бог — это троица: Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух. Они сказали: «Обнаружив, что Бог — это трое, и нас тоже трое, мы придумали молитву: "Трое вас, трое нас, помилуй нас"».

Несмотря на раздражение, главный патриарх не удержался от смеха. Он сказал: «Идиоты! И это вы называете молитвой?» Они ответили: «До сих пор мы делали так, потому что никто никогда не учил нас... если вы расскажете нам дозволенную молитву, мы будем делать ее. Но она должна быть простой, она не должна быть длинной».

Однако церковная молитва оказалась длинной и запутанной. Они выслушали и попросили: «Пожалуйста, повторите снова».

Два раза, три раза, четыре раза... Он сказал: «Вы что, абсолютные идиоты? Не можете усвоить такую маленькую молитву?».

Они ответили: «Мы хотим быть в полной уверенности, что не совершаем ошибки. Большие слова... но мы постараемся; мы поделим ее на три части. Таким образом она упростится — одну часть сможет повторять один друг, другую — второй друг и третью часть — третий друг».

Он сказал: «Нет, так не годится — вы должны творить молитву целиком!».

Они сказали: «Господи... Но мы будем стараться изо всех сил; и мы очень благодарны вам за то, что вы пришли. Вы не должны были приходить, вы могли бы просто прислать послание, и мы бы сами обязательно прибыли». Очень довольный, что исправил этих идиотов, теперь он мог встретиться с толпами: «Что вы за дурни? Они не знают даже основной молитвы, а вы провозглашаете их великими святыми». Он был рад, что большие неприятности закончились.

Но внезапно посреди озера он услыхал шум. Он оглянулся: вся эта троица с криками бежала по воде: «Подожди! Мы забыли молитву!».

Главный патриарх не мог поверить в это — они стояли на воде рядом с его лодкой и просили: «Повтори еще раз».

Главный патриарх сказал: «Забудьте молитву, что говорил вам я, — ваша молитва совершенна — «Трое вас, трое нас, помилуй нас». И когда будете молиться — пожалуйста, помолитесь и за меня тоже».

Молитва — это благоухание молчаливого сердца. Даже если она приходит в словах, она никогда не приходит как нужда, но лишь как благодарение, благодарность.

Молитва невинна.

Ибо, что есть молитва, как не распространение ваше в живом эфире?

Растворение и слияние с небесами, с безбрежностью, которая окружает вас, — это и есть молитва. Сидеть рядом с океаном, растворяясь и слившись с волнами и прибоем, бьющим в скалистый берег, — стать одним с этим, это и есть молитва. Когда птицы поют, молчите — пусть их песня достигнет и вашего существа; это и есть молитва.

У молитвы нет утвержденной версии — индуистской или мусульманской, христианской или буддийской. Молитва — это просто глубокая любовь ко всему, что есть, расширение вашего сознания на все, что окружает вас, в чем вы укоренены, из чего получаете всю свою жизнь, весь свой сок, весь свой танец. Почувствовать единство с этой беспредельностью, этой вечностью, исчезнуть в этом, — и есть молитва.

И если вы обретаете утешение в излиянии своего мрака в пространство...

Прислушайтесь к людским молитвам — они только изливают свой мрак в пространство. Их молитвы это жалобы, их молитвы это брюзжание, их молитвы говорят Богу: «То, что ты делаешь, неправильно». Их молитвы пытаются усовершенствовать разум Божий — это выливание темноты, уродливости.

Но даже если вы делаете так, по крайней мере, помните:

Вы обретаете радость в излучении зари своего сердца.

А также, иногда, изливая свою любовь; а также, иногда, изливая свой свет. Но, насколько я понимаю, вы можете делать только одно — вы можете изливать либо темноту, либо свет. Раз вы излили свою радость, свою песню, свой танец, вы узнаете так много, вы почувствуете такое благословение, что станет невозможно жаловаться или изливать свою темноту в существование.

И если душа ваша позовет вас на молитву, когда вы плачете, она будет подвигать вас вновь и вновь, пусть даже когда вы и плачете, пока вы не станете смеяться.

Людские молитвы не что иное, как слезы, — слезы печали, расстройства, депрессии, отчаяния, муки. И такие подарки вы дарите существованию? Халиль Джебран говорит: «Не беспокойтесь — если вы можете только плакать, то продолжайте плакать — будет миг, когда все ваши слезы высохнут. Не останавливайтесь, пока ваш плач не станет смехом».

Смех — это подлинная молитва. Всякий раз, когда вы кричите и плачете, вы просите утешения, вы просите кого-то помочь вам в вашем отчаянии. Но когда вы звонко смеетесь, вы не просите ничего, вы что-то отдаете существованию, словно кукушки, льющие в существование свои сладостные песни.

Ваш смех — это и отдача, и дар за отдачу. А если хоть раз у вас было переживание радости смеха как молитвы, даже ваши слезы не будут уже слезами отчаянья. Они пройдут через трансформацию, они станут слезами вашей радости, вашего изобилия.

Для слез страдание не обязательно. Если вы увидите друга спустя много лет, ваши глаза могут наполниться слезами сладостных воспоминаний безмятежно прошедших дней, всего того, что было между вами и другом. Те слезы просто воспоминание, у них есть своя красота. И так бывает — здесь есть люди, с которыми это происходит, и еще тысячи моих людей, которые сообщают мне: «Это странно, люди считают нас безумными — мы смеемся и плачем одновременно». Их молитва совершенна.

Когда слезы и смех имеют одно и то же качество и один и тот же ритм, тогда молитва становится совершенной.

Да, люди будут считать вас безумными, потому что они живут разделенной жизнью — или слез, или смеха. Они живут жизнью «или — или».

Один из самых известных датских философов, Кьеркегор, написал книгу «Или — или». Книга стала очень известной — а он был человеком, который не только написал эту книгу, но и жил жизнью «или — или». Эта книга — настоящий представитель его дуальности, его расщепленной личности.

Одна женщина сказала ему, что любит его и хочет выйти за него замуж. Он промолчал, и женщина сказала: «Скажи что-нибудь, даже «нет» будет лучше, чем это молчание».

Он сказал: «Я не могу ответить так быстро. Мне нужно взвесить: или — или. Это потребует времени». Он так и не решил за всю свою жизнь, жениться или нет, потому что все «за» и все «против» были равны. Он выходил из дому, запирал дверь, проходил несколько метров и возвращался проверить замок — а вдруг он забыл... Обычно он выходил из дому лишь раз в месяц.

Видя его положение, его отец положил деньги на почте: «Каждый месяц выдавайте ему определенную сумму, потому что я не вижу, чтобы он мог работать, чем-нибудь заниматься и зарабатывать». Поэтому каждый месяц первого числа он обычно отправлялся на почту в окружении кричавших ему мальчишек: «Или-или! Или-или!».

Весь Копенгаген знал этого человека как весьма странного типа. На почте он получал свой очередной взнос за месяц и пересчитывал его. Через десять минут, на подходе к дому, он снова считал его. Вопрос оставался всегда... а вдруг он забыл, а вдруг сосчитал неправильно. И это был один из величайших мыслителей Дании! Отец философской школы, которая сегодня наиболее известна в Европе, особенно на континенте, — экзистенциализма.

Когда он получил свой последний взнос, начальник почты сказал: «Теперь вам уже больше нечего приходить, деньги, которые отложил ваш отец, закончились с этим взносом».

Услыхав это, — вы поразитесь, — этот человек упал и умер, потому что те деньги были единственным, что он имел в мире. Он жил в темном доме — мрачный, грязный, одинокий... он даже не открывал своих окон, потому что здешние мальчишки беспрерывно издевались над ним. Они подбирались к окнам, стучали в них и звали: «Или-или!» — это стало его прозвищем.

Человек жил с одним-единственным подходом к жизни: «или — или» — или слезы, или смех. Поэтому когда вы видите кого-то смеющимся и с льющимися слезами, вы подумаете, что он безумен. Но на самом деле он стал целым — он больше не расщеплен. Его смех и слезы, взявшись за руки, танцуют вместе.

Так что если это происходит с вами — а так произойдет с каждым медитирующим в свое время, — не тревожьтесь; вы не сходите с ума, вы впервые идете к здравомыслию. Вы жили безумной жизнью из-за разделения всего — тела и души, материи и духа, этого мира и того мира, мирского существования и священного Бога.

Вы всегда жили этим беспрерывным разделением, но никто не может жить, как поделенный дом. Это разрушает вашу энергию, поскольку вы постоянно в конфликте с собой.

В Индии, особенно в деревнях, я слыхал — и в детстве никак не мог взять в толк, — что имеют в виду необразованные женщины, когда они говорят своим детям: «Не смейся слишком сильно, иначе будешь плакать». Я был обескуражен, потому что считал плач и смех противоположными полюсами, диаметрально противоположными. Но те деревенские женщины как-то донесли мудрость веков: «Не смейся слишком сильно, иначе ты зарыдаешь». С обеих сторон — если ты слишком много смеешься, то увидишь, как, танцуя, приходят слезы; если ты слишком много плачешь, то увидишь, как, танцуя, приходит смех.

Но мы никогда и ни в чем не бываем целостны. Мы плачем и плачем — равнодушно; мы смеемся и смеемся — но только смехом Джимми Картера, - это просто гимнастика для губ, и он не имеет никаких корней в сердце. Я слыхал, что его жена обычно прикрывала ему рот каждую ночь. Если целый день ваш рот открыт, от уха до уха, то ваши губы застывают в этом положении — они теряют свою эластичность. Не знаю, насколько верна эта история, но считаю ее вполне возможной.

Однажды ночью жена Джимми Картера позвонила личному врачу президента: «Приезжайте немедленно! Мышь попала моему мужу в рот».

Доктор был обескуражен, он спросил: «Что вы делаете?».

Она сказала: «Что я могу сделать? Я никогда не слыхала про такое. Посоветуйте что-нибудь — ведь вы доберетесь сюда только через полчаса».

Он сказал: «Сделайте одну вещь: возьмите кусок сыра и подержите в полости рта... скорее всего, мышь развернется: сыр может привлечь ее».

Это казалось логичным, так что жена попыталась, и когда доктор прибыл, он не мог поверить своим глазам: жена держала мышь у мужа перед ртом. Он спросил: «Вы что, с ума сошли? Вы сказали мне, что мышь попала ему в рот, и я просил вас подержать кусок сыра. Но, похоже, сыр провалился, а вы держите мышь».

Она сказала: «Вы не знаете всей истории. Пока я несла из холодильника сыр, провалился кот, и я подумала, что лучше подержать мышь. Это не настоящая мышь, она сделана из резины, мои дети играют с ней — где было взять настоящую мышь так быстро? Я пытаюсь сначала вынуть кота, а потом займусь мышью. Было плохо, стало еще хуже».

Не знаю, насколько это правда... но люди смеются только своими губами, не идя глубже этого. Если пойти глубже, будет достигнут тот же источник, откуда приходят и слезы. Если вы способны позволить себе полноту, ваш смех и ваши слезы придут вместе, радостно танцуя.

Творя молитву, вы поднимаетесь, чтобы встретить в воздухе тех, кто молится в этот час, и с кем вы можете повстречаться лишь во время молитвы.

Молитва, которую я описываю вам, молчаливая благодарность, вызывает огромный подъем. Халиль Джебран передает вам великий секрет: все люди на Земле, которые молятся в этот миг, встречаются сознанием — потому что их сознание поднялось из их тел высоко в небеса.

Эту встречу познали многие мистики, но из-за прежней ассоциации со словом «Бог» они полагали, что их душу встречает Бог. Это не Бог, это все те души, которые поднялись в один и тот же миг в высшие сферы бытия. И он абсолютно прав, что вы, возможно, и не встретите тех людей никаким другим путем.

Встреча эта будет давать вам безмерное питание, вы можете почувствовать это здесь. Как раз недавно ночью Анандо сказал мне, что лекция была чрезвычайно животворящей. Это выглядит немного непривычно: люди говорят, было интересно; люди говорят, было очень глубоко. Но Анандо сказал мне, когда я вернулся: «Она была очень животворящей».

В этом молчании бывает встреча, и такая встреча безмерно животворит.

Потому входите в тот незримый храм лишь ради экстаза и сладостного общения.

Многие люди, медитируя, молясь в одно и то же время, создают храм сознания в небесах, невидимый нашим обычным глазам, но абсолютно явный для нашего внутреннего существа. На Востоке мы назвали это третьим глазом. Когда вы замечаете храм сознания, создаваемый многими медитирующими или людьми, которые молятся в один и тот же миг, наши глаза тут ни при чем, они могут видеть только материальное, видимое; но нечто, третий глаз, открывается в вас. А увидеть незримый храм, созданный сознанием многих людей, — это великая свобода, свобода от ваших искусственных храмов, синагог, церквей.

Мусульманские мистики самые выдающиеся, что касается деталей опыта. Вот почему они молятся пять раз на день в точный час, точное время, где бы они ни были; обращаясь лицом к Каабе, своему священному храму. А миллионы мусульман, если они действительно будут молиться, обратясь к Каабе, создадут храм сознания в небесах. И они превзошли всех — другие религии знали это, но никакая другая религия не сделала из этого такую фундаментальную дисциплину для каждого последователя.

Однако есть бедствие, о которое спотыкается все великое. Их молитвы, хоть они и обращены к Каабе в один и тот же час, — миллионы людей, ведь ислам вторая величайшая религия мира, уступающая лишь христианству, — их молитвы это не то, о чем говорит Халиль Джебран.

Прежде я часто бывал в Удайпуре, в Раджастане. В Удайпуре у меня был мой первый медитационный лагерь, я собирал там самых замечательных людей. По пути в Удайпур я проезжал мусульманский город, Аджмер, где надо было сделать пересадку, и перед нашим поездом в Удайпур был час свободного времени.

Вечером многие мусульмане творили свою последнюю молитву на платформе, а я прогуливался целый час рядом с ними, наблюдая, чем они занимаются. Они молились, глядя в направлении Каабы, но каждый, кроме этого, снова и снова оглядывался посмотреть: уехал поезд или еще стоит. Это происходило множество раз — я часто ездил в Удайпур, каждый год...

Однажды мусульманин, который был профессором Джайпурского университета, путешествовал в моем купе; он тоже молился на платформе. То было прекрасное место, с огромными деревьями рядом с платформой, — и он делал такую же глупость.

Прекрасно зная, что поезд отъезжает только через час, что перед отходом будут долгие гудки, и что никто не бросит сотни молящихся мусульман на платформе, — профессор все же делал такую глупость.

Наконец я уселся рядом с ним. Он не мог разговаривать во время своего Намаза, когда творил свою молитву, а я много раз подталкивал его; и всякий раз, когда я толкал его, он оглядывался; наверное, он думал, что уходит поезд. И он очень сердился, потому что я нарушал его молитву. Когда он окончил свою молитву, он сказал: «Никогда не ждал от вас, что вы нарушите благочестивую мусульманскую молитву».

Я сказал: «Я не нарушал, я сам тревожился, как бы поезд не ушел, поэтому и толкал вас — ведь вы могли бы остаться здесь. Я видел, как даже и без моего толкания вы оглядываетесь снова и снова. Поезд стоит не более чем в двенадцати футах, и даже если бы он и отходил — а это узкоколейный поезд, отходит медленно — вы могли спокойно догнать его. Какая же это молитва, если вы не можете забыть о поезде? Если бы вы были действительно искренни, вы бы обратились лицом к поезду, а не к Каабе — по крайней мере, Кааба бы вам не помешала. Вам было бы удобней молиться, обратясь лицом к поезду». Он сказал: «Лицом к поезду? Где вы видели, чтобы молились лицом к поезду? Такой молитвы не бывает».

Я сказал: «Такая молитва возможна, потому что вы, по крайней мере, расслабитесь — поезд стоит, проблем нет. Но оглянувшись раз двадцать, вы можете разозлить даже Каабу. Это не молитва».

Мусульмане самые умные в этом деле, они не оставляют свою обувь снаружи мечети. Это весьма примечательная вещь. В каждом храме — индуистском, джайнском, буддийском — вы должны оставлять свою обувь снаружи. Но это хлопотно: люди не столько молятся, сколько смотрят за обувью, потому что лучшее место для воровства обуви — это храм, куда ходят богатые люди.

У мусульман же есть своя стратегия: они забирают обувь внутрь, но по определенному методу. Они складывают ботинки подошва к подошве, так чтобы подошва не касалась пола, ведь грязная не вся обувь, а подошва; это выглядит логично. Таким способом мусульмане усаживаются на молитву, удобно устраиваясь на своей обуви. Поэтому совершенно свободные от страха, что кто-нибудь украдет их обувь, они сидят на ней — внутри мечети.

В детстве, в месяц Шравана — когда по всей Индии много дней празднуют день рождения Кришны, все храмы украшены и люди ходят в своей лучшей одежде, лучшей обуви, ведь это праздник, — я обычно ходил менять себе ботинки.

Мой отец спросил меня однажды: «Я часто вижу новые ботинки, а ты никогда не просишь денег. Откуда ты берешь эти ботинки?».

Я ответил: «Я нашел в городе, по крайней мере, тридцать храмов. Как только мне надоедает обувь, я просто отправляюсь в храм. Я никогда не захожу туда, я сажусь наблюдать снаружи, потому что мне надо подыскать свой размер. И не беда даже, если порой я беру не тот размер — чуть больше или чуть меньше, — я могу поменять их. Тридцать храмов...».

Он сказал: «Что это с тобой... так не годится; и ты никогда не заходишь в храм?» Я сказал: «Иногда хожу, ведь в праздники ко дню рождения Кришны в храм приходят великие музыканты, и если я слышу что-то в самом деле прекрасное, я вхожу».

Тут мой отец спросил: «А как же твои ботинки?».

Я сказал: «Для этого у меня тоже есть метод: я никогда не храню оба своих ботинка вместе — один ботинок на одной стороне, другой ботинок на другой стороне. Кто будет воровать один ботинок? — мои ботинки никогда не крали».

Он сказал: «Вот это замечательно! И я попробую так, потому что мои ботинки крали много раз. Это хорошая идея, и не повредит никому. Вот наши ботинки... мы можем поставить один здесь, а другой подальше. Между ними столько ботинок, а любой ворующий спешит — ему не удастся заметить другой ботинок». Но я сказал ему: «Не говори этого никому, ведь если люди начнут делать так, то я буду терять свое время: мне придется разыскивать другой ботинок. Я буду знать, что, если есть один, обязательно должен быть и другой — потребуется просто немного старания, чтобы его отыскать».

Индуисты, джайны и буддисты, оставляющие снаружи свои ботинки, — я видел их, — их руки тянутся к статуе Бога, а их лица к своим ботинкам. Я спрашивал многих: «Кому вы молитесь? Верить мне вашей голове или верить вашим рукам? Если же вам больше подходит молиться своим ботинкам, что за смысл приходить в храм? — поставьте свои ботинки перед собой у себя дома и молитесь — так будет намного спокойнее».

Извращается все. Мусульманские мистики были правы, но как помешать всем этим мусульманам, которые смотрят куда-то еще, которые обеспокоены своим багажом в поезде? Они выполняют ритуал — но ритуал, лишенный смысла.

Ибо если вы войдете в храм лишь для того, чтобы просить, то не получите...

Само состояние просящего и умоляющего — «Дай нам это, дай нам то» — разрушает всю красоту и святость молитвы. Вас не интересует Бог, вам интересно как-нибудь получить что-то; и из-за того, что вы должны что-то получить, ваша молитва не что иное, как похвала Богу, — таким же путем вы поддерживаете людское эго: «Ты великий, ты величайший, ты сотворил мир... излечи мою жену от рака».

Как внезапно вы переходите на рак своей жены! И что должен «величайший» делать с этим? Заниматься вашей женой и раком? Восхваляющие Бога и просящие: «Мой сын безработный. Будь сострадательным, не будь слишком жестоким...» — вы жалуетесь, вы опираетесь, это не молитва.

Одна из великих проблем Индии — как избавиться от взяток. Вы можете добиться чего угодно, вам только нужно передать несколько купюр под столом, и то, что было абсолютно невозможным, тут же становится возможным. Индия не может избавиться от этого, потому что, то же самое она делает с Богом. Что поделаешь с констеблем, полицейским комиссаром? Это просто несчастные ребята — даже Богу дают взятку.

Перед каждым храмом можно найти лавку с кокосовыми орехами — люди покупают кокосы, чтобы дать взятку. За этими кокосами кроется удивительная история. Когда-то люди отрубали головы своим рабам в жертву Богу, чтобы угодить Ему. Теперь это выглядит очень варварски, потому им и пришлось заменить головы каким-то суррогатом. Кокосовый орех выглядит как голова с двумя глазами, небольшой бородой и усами, — он выглядит точно как голова. К тому же на хинди кокосовый орех называется копра, а голова называется копри — почти одним и тем же словом; фактически, слово копра вам больше подходит для головы, ведь это мужское, а копри — женское. Прежде они предлагали в жертву кровь — теперь они используют только красный цвет, но и это остатки варварского прошлого. И никого не интересует, чем вы занимаетесь.

И вот что удивительно. На базаре вы обнаружите, на кокосы цена поднялась почти в восемь раз в сравнении с началом этого столетия — тогда было, всего пять ан, треть рупии, — на лавках перед индуистскими храмами они все еще продаются по той же цене. Чудеса! — на базаре вам приходится платить в восемь раз больше. Как умудряется лавочник перед храмом? — это одни и те же кокосы ходят по кругу: каждый день люди покупают их, жертвуют Богу... и каждую ночь священник несет их назад в лавку, самые гнилые в мире. Внутри там нет ничего, им, наверное, уже с полвека, поэтому и цена осталась той же. Это деловое партнерство между священником и лавочником, или лавочник его брат.

Пожертвовав кокосовый орех, вы просите работу для своего сына, поступления в медицинский колледж, успеха в своей любви — всякую всячину. Я сидел, спрятавшись в храме, и слушал, что просят люди. Я был обескуражен — не было ни единой вещи в мире, о которой бы не просили. Кто-то с какой-то женщиной, но женщина не оказывает ему никакого внимания? — жертвуйте кокос, и Бог позаботится об этом.

В Индии невозможно уничтожить взятку: если даже Бог берет, что же тогда полицейский комиссар? Но попробуйте — купите кокос в храмовой лавке и пойдите к полицейскому комиссару! А он поклоняющийся, потому что, когда бы мы ни позвонили к нему, он всегда поклоняется. Для меня загадка: за что ему платят? — в рабочее время он поклоняется. И чему он поклоняется? Для чего? Должно быть, он поклоняется... чтобы стать кем-то повыше полицейского комиссара — главным комиссаром полиции.

Большое продвижение по службе, долгая жизнь... Это не молитвы, это не поклонение — это бизнес. А у делового ума нет возможности понять ничего действительно ценного; молитва, любовь, благодарность, блаженство... — это не товары, которые продают и покупают.

Если вы войдете в него унижать себя, вы не будете возвышены.

Халиль Джебран гораздо более глубок, чем Иисус. Иисус говорит: «Просите и вам будет дано». А Халиль Джебран говорит: «Просите и вам никогда не будет дано», — даже если вы просите: «Боже, сделай меня смиренным». Это выглядит очень красиво — вы не просите ничего неправильного, вы лишь просите: «Сделай меня смиренным». Но личность, которая просит «сделай меня смиренным», выказывает две вещи: что он не смирен, он эгоист, — и что он просит смирения так же, как декорацию для своего эго. Тогда он сможет сказать: «Нет никого более смиренного, чем я». Даже смирение не будет дано, если просить...

Молитва должна отдавать что-то сущему, а не просить. Я говорю вам: отдавайте сущему, это возвратится к вам тысячекратно, но никогда не просите. Религия не для нищих, она для императоров, — тех, кто может отдавать.

И даже если вы войдете в него просить добра для других, вы не будете услышаны.

Выглядит немного жестко, но это верно. Вы не просите для себя, вы просите для других, но сама просьба ошибочна. Вы не доверяете мудрости сущего — потому вы и просите. Это разновидность советования: вы знаете лучше, сущее не знает. Не пытайтесь быть мудрее, святее, выше, чем сущее. Расслабьтесь и отдайте себя. Единственная вещь, которую вы можете предложить Богу, это вы сами. Предложите себя без всяких условий и без всяких ожиданий.

Довольно того, что вы входите в храм незримый.

Вам надо сходить в храм — просто постоять рядом, так, чтобы никто не заметил вас, и понаблюдать за людьми, которые приходят молиться. Если есть толпа, они молятся долго, ведь их видит столько людей, которые будут распускать по городу слух об их религиозности. Если нет никого наблюдающего за ними, их молитва сокращается. Они быстро заканчивают ее и... уходят. Какой смысл? — никто не смотрит.

Я видел одного и того же человека молящимся перед толпой — тут он молится долго; и тот же человек, один в храме, не зная, что я прячусь там, быстро заканчивает молитву. Если никто не видит его, какой в этом смысл?

Ваша молитва дает вам почет и уважение — вот почему Халиль Джебран говорит: «Вступайте в храм незримый, словно вы — никто, почти отсутствуете. Не шумите, не выкрикивайте свои молитвы — Бог не глухой».

Есть замечательная песня одного из мистиков, величайшего из великих, — Кабира. Мусульманин молился очень громко, так громко, что было слышно всем по-соседству. Подошел Кабир, тронул его за плечо и сказал: «Помни, Бог не глухой. Даже если ты прошепчешь, Он услышит; даже если ты не скажешь ничего, Он услышит еще больше, потому что Он понимает молчание, не крик».

Я не могу научить вас творить молитву из слов.

Бог слышит ваши слова, лишь когда Он Сам изрекает их вашими устами.

Пока вы не столь молчаливы, но позволяете Богу изречь несколько слов через вас — вы не говорите их, а позволяете Богу сказать; только Он слышит те слова — ваших слов не слышно.

И не могу я научить вас молитве морей, лесов и гор.

А это подлинная молитва. Все деревья в глубокой медитации, все горы в глубокой медитации, все реки в глубокой медитации. Их молчание — это их молитва.

Но вы, рожденные горами, лесами и морями, найдете их молитву в своем сердце.

Вы также рождены той же землей, теми же морями, теми же лесами, так что глубоко в своем сердце вы также найдете то же молчание. Это молчание и есть сущность молитвы.

Стоит вам вслушаться в ночную тишину, и вы услышите, как они говорят в безмолвии:

«Господь наш, наша окрыленная сущность...».

Это так прекрасно — запомните это. Халиль Джебран говорит: «Ночью, глубокими ночными молчаливыми часами, вы услышите шепот деревьев, шепот гор — в безмолвии... «Господь наш, наша окрыленная сущность...».

Вы не кто иной, как ваше окрыленное Я. Мы забыли наши крылья. Вы еще не вспомнили свои крылья. В тот миг, когда вы вспоминаете свои крылья, нет разницы между вами и Богом.

В тот миг, когда вы вспоминаете свою свободу, в тот миг, когда вы отбрасываете все свои цепи, все свои тюрьмы, нет разницы между вами и Богом. Не нужно никакой молитвы, потому что нет никого другого, кроме вас — но на другом плане, окрыленного в небесах.

Это Твоя воля в нас волит...

И в этот момент вы поймете, что все то, что вы делаете, — Его деяние, все, чего вы желаете, — Его желание.

Иисус на кресте вспомнил эту глубокую истину. Он был в отчаянии, никакое чудо не происходило, и он воскликнул в небо: «Отец, Ты оставил меня?» — но это не путь молитвы, не путь медитации. И в конце он осознает: его упование на чудо — это выпрашивание, это не молитва.

Это ожидание, требование, но никто не может требовать от сущего.

Потому он говорит: «Да будет воля Твоя, а не моя», — он узнает свое упование на чудо и подходит совсем близко к истине — «Да будет воля Твоя. Просто исполни Твою волю, не слушай меня и мою волю». Вслед за этим утверждением великая тишина опустилась на Иисуса.

Это Твое желание в нас желает.

Это Твое побуждение в нас превращает наши ночи, которые принадлежат Тебе, в дни, которые тоже Твои. Мы не можем просить Тебя ни о чем, ибо Тебе ведомы наши нужды прежде, чем они родятся в нас...

Что можно требовать и просить? Сущее знает вас, вы рождаетесь из него; вы дети земли, гор, солнца, луны и звезд. Еще перед тем, как вы осознали определенное желание, земля знает его, небо знает его. Вы укоренены глубоко в сущем. Прежде чем узнает цветок, корни знают это; и прежде чем узнают корни, земля знает это; поэтому человек понимания просто расслабляется в глубоком позволении: да свершится воля Твоя.

Ты — наша нужда; и давая нам больше от себя, ты даешь нам все.

Единственная настоящая молитва — молчаливая жажда, молчаливое чувство голода: Ты наша нужда, у нас нет никакой другой нужды. Наши сердца пусты, мы готовы принять Тебя — посети нас!

Призывать Бога в глубоком молчании — вот единственная молитва.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

13. УДОВОЛЬСТВИЕ – ЗЕРНО БЛАЖЕНСТВА.

4 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Тогда вышел вперед отшельник, который бывал в городе раз в году, и просил: «Скажи нам об Удовольствии».

И ответил он: «Удовольствие — это песнь свободы, но не свобода.

Это цвет ваших желаний, но не их плод.

Это глубина, взывающая к высоте,

Но не глубь и не высь.

Это пленница в клетке, расправляющая крылья,

Но не бесконечное пространство.

Да, воистину, удовольствие — это песнь свободы.

Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца, но я бы не хотел, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении.

Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия, а их судят и укоряют.

Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут. Ибо они найдут не одно лишь удовольствие;

Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.

Разве не слыхали вы о человеке, что искал в земле коренья, а нашел сокровище?».

Халиль Джебран поставил каждый вопрос в его надлежащем контексте. Это не вопрос, приходящий из ниоткуда, это вопрос, представляющий вопрошающего. И он приложил все усилия, чтобы дать ответ вопрошающему, отвечая на его вопрос. Это две разные вещи.

Философский подход к жизни отвечает только на вопрос; не имеет значения, кто задает его, сам вопрос важен философу. Но для мистика вопрос есть лишь начало полного разоблачения вопрошающего; здесь подлинный ответ нацелен не на вопрос, а на вопрошающего. Вопрос имеет свои корни в сердце того, кто спросил, и если вы не ответите ему, вы не ответили.

Халиль Джебран очень внимателен к этому — когда он отвечает на вопрос, он не может забывать о вопрошающем. Вопрос поверхностен; настоящая проблема — глубоко в сердце у того, кто спросил.

Тогда вышел вперед отшельник, который бывал в городе раз в году, и просил: «Скажи нам об Удовольствии».

Разве не выглядит очень странным, что спросить об удовольствии должен отшельник? Это кажется таким, но на самом деле отшельник отверг удовольствие и измучен своим собственным отказом. Он не в силах забыть, что, возможно, те, кто живет жизнью удовольствия, правы, и, быть может, отвергая жизнь и ее удовольствия, он просто заблуждается.

Чувство это — не просто поверхностная мысль; оно глубоко в самом его существе, ведь с той поры, как он отверг удовольствие, он потерял всякий интерес к жизни, даже желание дышать. Даже просыпаться утром... — для чего? После того как он отверг, он умер некоей разновидностью смерти, он уже не живое существо. Хоть он и дышит, ест, ходит, разговаривает, я говорю вам: у него только посмертная жизнь. Он как призрак умершего давным-давно. В миг, когда он отвергал существование, он отверг также и жизнь; он совершил духовное самоубийство!

Но все религии учили не чему иному, как духовному самоубийству. Все они антижизненны, а если вы против жизни, то, естественно, единственный путь для вас — продолжать подавление своих естественных желаний, стремлений.

Отшельник, которого испокон веков восхваляли как святого, священного, — не что иное, как подавленная душа, не позволившая себе жить, не позволившая себе плясать, любить. Он подобен дереву, которое отвергло свою листву, которое отвергло свои цветы и свои плоды, — сухое и лишенное соков стоит оно — просто увядшая память.

Все это делалось из-за мирских интересов: лишь бы оставаться в живых — но не жить; лишь бы выжить — но не в вашей полноте, на минимуме, а не на максимуме. Они превратили каждое человеческое существо в речушку под летним зноем. Они не дают вам стать полноводными от дождя, ощутить вкус чего-то расширяющегося, распускающегося, отблеск мечты будущей встречи с океаном. Летом речка усохла, стала мелководной и изломанной.

Отшельник мертв в самом центре своего существа. Его тело продолжает жить, но он не знает, что такое жизнь, потому что удовольствие — единственный язык, который жизнь понимает. Хоть удовольствие и не завершение, это лишь начало, но вам не достичь конца, если вы упустили начало. Отшельнику необходимо ваше сочувствие, а не ваше поклонение. Ваше поклонение — вот причина свершения самоубийства многими людьми, потому что вы поклонялись тем, кто отвергает удовольствие. Вы поддерживаете их эго и разрушаете их души. Вы соучастники в великом преступлении: они совершают самоубийство, но и вы тоже убиваете их, своим поклонением.

Этот вопрос, — Скажи нам об Удовольствии, — исходящий от отшельника, спросившего Альмустафу, крайне важен. Требуется смелость даже задать такой вопрос — относительно ваших так называемых мудрецов и святых.

Наверное, это было лет двадцать пять назад, когда мне довелось выступать на конференции. Как раз передо мной джайнистский монах, Чандан Муни, очень почитаемый своей общиной и религией, открывал конференцию. Он говорил о великом блаженстве, великой радости отказа от жизни, отказа от мирских, светских удовольствий. Я сидел рядом с ним, наблюдая за ним, но не заметил никакого признака, что он знает, о чем говорит. Он казался сухим и мертвым, его утверждения были построениями из писаний, будто заученные попугаем.

Это была не поэзия — спонтанная, текущая, как ручей с гор, молодая, свежая, поющая, танцующая к океану.

Выступая после него, я сказал: «Человек, который говорил только что, попросту лицемер, — а сидел он рядом со мной — он не знает ничего об экстазе, ничего о блаженстве, потому что человек, который отверг удовольствие, — отверг первый шаг, ведущий к финальному шагу в блаженство. Невозможно достичь блаженства, если вы против удовольствия и против жизни».

Он был в шоке... Ведь люди не высказывают то, что они чувствуют, люди высказывают лишь то, что ценят другие люди. Я чувствовал вибрации Чандана Муни — было замечательное утро, дул прохладный ветерок, а он потел. Но он был искренним человеком. Он не стал опровергать меня — напротив, днем я принял посыльного, который сказал: «Чандан Муни хочет встретиться с вами; он очень извиняется, что сам не может прийти, так как его свита не допустит этого».

Я сказал: «Проблемы нет. Я не заключенный, мои крылья не подрезаны. Я не связан никакой свитой — я смогу прийти».

Посыльный сказал: «Сначала позвольте мне пойти и все подготовить, чтобы вы могли встретиться наедине».

Я сказал: «В чем проблема? — пусть будут и другие». Но он сказал: «Вы не знаете, с самого утра Чандан Муни плачет. Ему семьдесят лет, а он стал монахом, когда ему было всего двенадцать. Его отец стал монахом, мать умерла — куда было деваться ребенку? Самым подходящим для него было стать монахом, как и его отец; так он и стал монахом. Он никогда не знал, что такое жизнь, он никогда не играл с детьми, он никогда не знал ничего, что можно назвать удовольствием».

Поэтому я сказал: «Ладно, идите вперед и подготовьтесь — я приду». И все же толпа собралась. С самого утра они подозревали, что с Чанданом Муни что-то произошло — он не разговаривал, а его глаза были полны слез. Ему пришлось умолять толпу: «Пожалуйста, оставьте нас двоих наедине!».

Он запер двери и сказал мне: «Было тяжело слышать ваши слова, они были как стрелы, летящие прямо в мое сердце; но все, что вы сказали, верно. Я не настолько смел, как подобает, вот почему я не хочу, чтобы это еще кто-нибудь услышал — я не узнал жизнь. Я не узнал ничего. Я учился только по писаниям — они пусты. И вот — в семидесятилетнем возрасте — что вы посоветуете мне делать?».

Я ответил: «Думаю, первым делом будет открыть двери: пусть люди войдут. Чего вам бояться? — вам нечего терять. Вы никогда не жили, вы умерли в двенадцатилетнем возрасте, и теперь — мертвому человеку — терять нечего... А они пусть послушают. Они поклонялись вам, и ваше эго осуществлялось через их поклонение; поэтому вам и удавалось жить этой мученической жизнью, этим ужасным кошмаром, который религии прозвали святостью, — но это просто патология».

Он долго не решался, но все же набрался смелости и открыл двери. И когда люди услыхали, что он ничего не знает, то вместо того, чтобы хвалить его за честность и искренность, все они принялись осуждать его: «Ты обманывал нас!» — и вышвырнули его из своего храма.

Истина, похоже, не имеет дома, а в распоряжении лицемерия все поклонение, весь почет.

Этот отшельник напоминает мне Чандана Муни. Я не знаю, что случилось с ним дальше, но что бы ни случилось, это, наверное, было лучше, чем прежде. По крайней мере, он пожертвовал своим почетом ради искренности, ради правдивости, а это большой шаг.

Отшельник просит: Скажи нам об Удовольствии... Слово «удовольствие» лишено всякого смысла для отшельника, он слыхал о нем только осуждение. Может, он и сам осуждал его, хоть и никогда не пробовал.

Замечательную историю мне хочется рассказать вам. Однажды в раю, в одном из ресторанов «Зорба Будда» сидели и болтали Гаутама Будда, Конфуций и Лао-цзы. Прекрасная обнаженная женщина — этот ресторан был не чей-нибудь, а мой, и не на территории полицейского комиссара Пуны — подошла с большим кувшином и спросила их: «Не хотите ли отведать сока жизни?».

А Будда сразу закрыл глаза. Он произнес: «Постыдись! Ты хочешь унизить нас. С огромным усилием и аскетизмом мы кое-как добрались сюда, а ты принесла сок жизни. Убирайся!».

Он высказал все это с закрытыми глазами.

Но Конфуций держал свои глаза полуоткрытыми-полузакрытыми. Это и есть вся его философия: золотая середина — ни этот экстремум, ни тот экстремум. Он сказал: «Мне хочется попробовать немного, потому что, не попробовав это, я не могу ничего сказать об этом». Она налила в чашу немного сока жизни. Конфуций отхлебнул, вернул ей чашу и сказал: «Он очень горек».

Лао-цзы сказал: «Давай мне весь кувшин».

Женщина спросила: «Весь кувшин? Ты собираешься пить из кувшина?» Он ответил: «Это и есть мой подход к жизни: если вы не испили чего-либо в его полноте, вы не можете ничего сказать об этом. Оно может быть горьким вначале, оно может быть сладким в конце — кто знает?».

Прежде чем женщина смогла сказать что-нибудь, он взял кувшин и выпил на одном дыхании весь сок жизни. Он сказал: «Конфуций, ты ошибаешься. Все требует определенной тренировки вкуса. Он казался горьким, потому что был незнаком тебе; он казался горьким, потому что ты уже был предубежден против него. Весь твой разговор о золотой середине — пустая философия. Я же могу сказать, что чем больше я пил его, тем слаще он становился. Сначала он был всего лишь приятным, в конце он стал экстатичным».

Будда не мог вынести этой хвалы жизни. Он просто встал и ушел из ресторана «Зорба Будда». Лао-цзы сказал: «Что случилось с тем парнем? — он сидел с закрытыми глазами. Во-первых, не надо было закрывать глаза, женщина так прекрасна. Если бы было что-то уродливое и вы закрыли свои глаза — это понятно; но закрывать глаза пред столь прекрасной женщиной показывает вашу невосприимчивость, показывает унижение, осуждение, показывает некий глубоко укорененный страх. Возможно, тот парень очень подавлен и боится, как бы не всплыла его подавленность».

И Конфуций оказался не готовым выслушать Лао-цзы, ведь тот зашел слишком далеко от золотой середины; поэтому и он ушел. А Лао-цзы начал плясать. Я слыхал, он до сих пор пляшет...

Жизнь должна быть прожита, прежде чем вы решите что-нибудь насчет нее — за или против. Прожившие ее в ее интенсивности и полноте, никогда не были против нее. Те, кто были против, — люди, никогда не жившие интенсивно, никогда не допускавшие полноты; они держались закрыто и в стороне, а это и есть то, чему учили религии, — то, как они разрушали человечество.

Альмустафа ответил: Удовольствие — это песнь свободы...

Эти утверждения очень важны:

Удовольствие — это песнь свободы,

Но не свобода.

Удовольствие — это только песня, побочный продукт; когда вы знаете свободу, песня возникает в вас. Но это не синонимы. Песня может остаться тишиной... она вторична.

Вы чувствуете удовольствие только тогда, когда переживаете мгновение свободы — свободы от забот, свободы от тревог, свободы от дел, свободы от зависти, свободы от всего. В такое мгновение абсолютной свободы песня возникает в вас, и эта песня есть удовольствие. Свобода — это мать, а песня.

— лишь один из детей; у матери есть много других детей. Так что это не синонимы. Свобода приносит много цветов, удовольствие — только один из этих цветов. И свобода приносит много сокровищ — это только одно из тех сокровищ.

Это цвет ваших желаний, но не их плод.

Цветы прекрасны. Вы можете наслаждаться ими, ценить их, но они не могут питать вас, они не могут стать вашей кровью, вашими костями, вашим мозгом. Вот что он подразумевает — Это цвет ваших желаний, но не их плод.

Поэтому не останавливайтесь на удовольствии — впереди намного большее. Наслаждайтесь цветами, собирайте цветы, делайте из цветов венок, но помните — есть и плоды. А плод вашей зрелости — это не удовольствие; плод — это блаженство.

Удовольствие только начало — дерево готово. Цветы — это песня, возвещающая, что дерево беременно и скоро будут плоды. Не теряйтесь в удовольствиях, но и не бегите от них. Наслаждайтесь ими, но помните — жизнь намного больше чем удовольствие.

Жизнь не кончается удовольствием, она только начинается с ним; плод — блаженство. Но и удовольствие дает вам некоторый вкус того, что будет впереди. Оно дает вам мечту, стремление к большему; это обещание: «Подожди, плоды придут. Не закрывай своих глаз на цветы, иначе тебе никогда не найти плодов».

Это и есть то, что я втолковывал вам снова и снова, разными путями. Мои слова, может быть, и другие, но моя песня о том же. Может, я и вхожу в храм через другие двери, но это тот же храм.

Зорба только цветок, Будда — плод. Пока у вас нет обоих, вы не завершены, что-то упущено; остается пробел в вашем сердце, темный угол в вашей душе. Если Будда и Зорба не танцуют вместе в вашем существе, — цветок и плод, начало и конец, — вы не узнаете подлинного смысла существования.

Смысл существования не ищите с помощью вашего интеллекта, его нужно пережить в жизни.

Это глубина, взывающая к высоте...

Удовольствие — это глубина, взывающая к высоте. Помните всегда, что каждая глубина всегда завершается высотой — только рядом с залитыми солнцем горными вершинами есть глубокие долины. Удовольствие в долинах, но если вы узнали удовольствие, оно будет создавать, возбуждать в вашем существе стремление к далеким солнечным пикам. Если же столько дают глубины, вы должны исследовать высоты.

Удовольствие — это огромное искушение достигать высот. Это неудовлетворенность: если темнота может давать так много, может приносить так много, что же высота?

Это глубина, взывающая к высоте,

Но не глубь и не высь.

Само удовольствие больше похоже на равнину. Поскольку существуют высокие горные пики, то в сравнении с горной высотой оно кажется глубиной, но в действительности это равнина.

Бывают глубины и бывают высоты. Если вы опускаетесь в глубины, вы попадете в болезненное существование, в муку. Под удовольствием есть страдание. Над удовольствием есть блаженство, экстаз.

К сожалению, миллионы очень хороших людей отвергли удовольствие и упали в темную, бездонную яму страдания, нищеты, аскетизма; но они продолжают утешаться — их писания продолжают говорить им, что чем больше они будут страдать, тем больше приобретут по окончании жизни. Никто не объяснит им: «Не ждите рая в конце жизни, не идите против удовольствия — следуйте удовольствию во всей полноте, и оно постепенно начнет вести вас вверх, к высотам».

Прямо здесь вы можете быть в аду, но можете быть и на небесах; все это зависит от вас — куда вы пойдете. Не идите против удовольствия; пусть удовольствие будет вашей стрелой, летящей к звездам. Это пленница в клетке, расправляющая крылья... В довольстве птица в клетке растит крылья, но она все же в клетке; теперь у нее есть крылья, но небо для нее недостижимо. Можно сказать так: «Удовольствие — это плененное в клетке блаженство».

Блаженство — это удовольствие, на крыльях взлетевшее высоко в небо. Когда удовольствие становится свободным от всех тюрем, оно проходит трансмутацию, трансформацию. В нем есть зерно, и кто-то просто должен напомнить об этом: «Ты содержишь огромный потенциал». Оно имеет крылья, но не осознает своих крыльев.

Быть с мастером не значит изучать что-то.

Быть с мастером значит заражаться чем-то.

Видя мастера на крыльях, в воздухе, внезапно вы осознаете: «Я тоже получил такие же крылья». Мастер становится воспоминанием. Это не учение, которое мастер передает, это воспоминание, которое он вызывает.

Это пленница в клетке, расправляющая крылья,

Но не ограниченное пространство.

Таким образом, те, кто знают удовольствие, знакомятся со своими крыльями; теперь им предстоит найти свой путь наружу из клетки. А клетка — ваша собственная, домашнего производства. Это ваша зависть, которую вы продолжаете кормить; это ваш дух конкуренции, которому вы продолжаете отдавать энергию; это ваше собственное эго, которое вы не отбросили, а продолжаете носить, каким бы тяжким бременем оно ни было. Клетка не чья-то еще; поэтому отбросить ее очень легко.

Это произошло с одним суфийским мистиком, Аль-Хилладж Мансуром. Я очень сильно люблю этого человека. Было много мистиков, и будет много мистиков, но я не думаю, что будет кто-нибудь еще той же пробы, что и Аль-Хилладж Мансур. Он был редкостью во всех смыслах. Например, кто-то спросил его: «Как быть свободным? Ты все говоришь и говоришь о свободе — но как быть свободным?».

Он сказал: «Это самое простое, смотри». Они сидели в мечети с колоннами, вроде этих. Аль-Хилладж приблизился к колонне, обхватил колонну обеими руками и завопил: «На помощь! Как мне освободиться от этой колонны?».

Человек сказал: «Не безумствуй, ты сам уцепился за колонну — никто ничего не делает, и колонна ничего не делает. Что за вздор ты несешь?».

Он произнес: «Я просто отвечаю тебе. Ты спрашивал меня, как быть свободным, а ты когда-нибудь спрашивал кого-либо об искусстве не быть свободным? Это тебе известно совершенно прекрасно! Ты продолжаешь создавать новые цепи, новую зависимость... это твое собственное действие. Прекрати это! И хорошо, что это твое собственное действие, потому что ты можешь прекратить его без чьего бы то ни было разрешения».

Аль-Хилладж по-прежнему держал колонну. Человек сказал: «Теперь я, по крайней мере, понял смысл, но пожалуйста, оставь колонну — собирается толпа. Все знают, что ты безумец, но я чувствую смущение, находясь рядом с тобой!».

Тот сказал: «Только когда ты действительно поймешь, я оставлю колонну; а иначе я умру с этой колонной».

Он сказал: «Боже мой, задать тебе вопрос — это значит накликать беду».

А толпа принялась бранить того человека, спрашивая: «Зачем ты беспокоишь Аль-Хилладжа? Что за вопрос ты задал?».

Тот сказал: «Это странно, я задавал простой вопрос — как быть свободным? Но вместо того, чтобы ответить, он подошел к колонне, обхватил ее и стал звать на помощь. Поэтому вы все и собрались».

А Аль-Хилладж по-прежнему звал: «Помогите! Как мне освободиться?».

Наконец человек сказал: «Прости меня, я буду стараться; но не делай из меня слишком большое посмешище, оставь колонну!».

Тот спросил: «Как ты думаешь — я держу колонну, или колонна держит меня?».

Человек сказал: «Мансур, хоть ты и стал великим мистиком, мы были друзьями детства, мы учились в одной школе; вспомни нашу дружбу перед всей этой толпой. Сейчас весь город здесь, и все они рассержены на меня. Это не метод отвечать на вопрос — я задавал философский вопрос».

Мансур сказал: «Философский вопрос? Тогда тебе не следовало приходить к такому человеку, как я, — философия только для дураков. Лишь те, кто действительно в поиске истины, — только они должны входить в мой дом, это дом Божий. И я ответил тебе: "Если ты хочешь быть свободным, ты можешь быть свободным в этот самый миг, потому что ты сам держишь все свои цепи, будто это не цепи, а украшения. Брось их! Даже если они сделаны из золота, они не дают тебе возможности быть свободным, они не позволяют твоим крыльям раскрыться в воздухе"».

Да, воистину, удовольствие — это песнь свободы.

Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца...

Человек совершенно утратил одну вещь: полноту. Он любит, но не от всего сердца. Он плачет, но пустыми слезами — формально. Он улыбается, потому что вынужден улыбаться.

Я слышал об одном боссе, который знал не больше трех шуток. Но каждый день он обязательно собирал весь свой офис, всех чиновников — главных чиновников — и рассказывал одну из этих шуток. И все они привычно смеялись, словно никогда не слыхали ее, — им приходилось, потому что не засмеяться означало оскорбить босса.

Как-то одна женщина, машинистка, не засмеялась, и босс сказал: «В чем дело? Почему вы не смеетесь?».

Она ответила: «Я увольняюсь, я получила другую работу. Зачем же мне смеяться?».

Люди смеются формально, из уважения, но такой смех не бывает от всего сердца. Никакое из ваших действий не полноценно, и это ваше несчастье, это ваш ад.

Король пришел увидеть дзэнского мастера. У дзэнского мастера был замечательный сад, и прямо перед воротами старик рубил дрова. Король спросил его: «Могу я спросить, кто ты?».

Тот сказал: «Кто я? Ты же видишь — дровосек». Он сказал: «Это так, вижу; я пришел увидеть твоего мастера». Тот сказал: «Мой мастер? У меня нет никакого мастера». Король подумал, что этот человек, наверное, сумасшедший, и просто чтобы кончить разговор, он спросил: «А это дзэнский монастырь?» «Может быть», — сказал человек.

Король двинулся дальше. Когда он достиг дома посреди леса, он зашел в дом и увидал все того же дровосека, облаченного в тогу дзэнского монаха, сидящего в дзэнской позе и имевшего по-настоящему прекрасный и грациозный вид. Король посмотрел на его лицо и спросил: «Что происходит? У тебя есть брат-близнец?».

— Возможно, — ответил тот. Король спросил: «Кто рубил дрова перед воротами?» Тот сказал: «Кто бы ни рубил дрова, он дровосек. Что за дело обсуждать дровосека? Я — мастер».

Король совсем растерялся, и мастер сказал: «Не ломай голову. Когда я рублю дрова — я дровосек, я не оставляю никакого пространства для чего бы то ни было еще. А когда я мастер — я мастер. Ты встретил не двух личностей, ты встретил одну — которая всегда тотальна. В следующий раз ты можешь найти меня за рыбалкой на пруду — тогда ты встретишь рыбака. Что бы я ни делал, я есть мое действие — целиком и полностью».

Мгновение за мгновением проживать жизнь в полноте — это и есть все мое учение. Узнавшие жизнь и ее тайны соглашаются в одном пункте: что бы вы ни делали, это должно быть от всего сердца.

Халиль Джебран говорит: Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца...» Когда песня свободы случается с вами, пусть все ваше сердце танцует и поет.

Но я бы не хотел, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении.

Это очень странное, но важное утверждение. Как будто противоречивое. Он говорит: «Пойте песню всем своим сердцем, но все же оставайтесь бдительны. Не теряйте, не прекращайте свидетельствования».

Если ваше действие тотально, и свидетель молча свидетельствует его, вы обнаружите в песне не только удовольствие; вы обнаружите также кое-что гораздо большее — то, что мы назвали блаженством.

Блаженство приходит со свидетелем.

Удовольствие должно быть тотальным, но не теряйтесь в нем, иначе вы остановитесь на удовольствии и не двинетесь выше этого.

Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия, а их судят и укоряют...

Это, конечно, старики. Быстроту, силу и смелость шага калеки всегда осуждали, критикуя всяческими способами. Это ширма. Искалеченный человек не может признать, что он калека, и не может признать, что кто-то другой не калека. Прикрывая свою ущербность, он принимается осуждать, критиковать.

Старики беспрерывно осуждают молодых искателей удовольствий, рассматривая их как грешников, хотя подспудно, в глубине своего существа, им все еще хочется быть молодыми.

Есть среди вас юноши, которые ищут одного — удовольствия... Неправильно думать, что удовольствия — это все, но так же неправильно судить и осуждать их. Человек, который осуждает их, подспудно страстно желает того же, но он уже слабее, старше и больше не способен на это.

Более мудрый человек скажет: «Ищите удовольствия — в этом нет вреда, однако помните: это не все, ибо я знаю более высокие и достойные вещи. Я же не стану удерживать вас от исканий — ищите всем своим сердцем!

В этой истинной полноте сердца, в этих поисках и опыте удовольствия вы, пожалуй, скоро почувствуете, что есть нечто более высокое, лучшее; нечто более живое, более прекрасное и бессмертное».

Мудрый человек никогда не осуждает — такова примета мудрого человека, — а те, кто осуждают, — просто мудрецы наоборот.

Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут...

Халиль Джебран обладает безмерным сокровищем мудрости.

Я не стал бы ни судить их, ни укорять. Пусть они ищут.

Ибо они найдут не одно лишь удовольствие;

Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.

Здесь он сослался на восточную традицию Тантры, в которой говорится о семи чакрах — семи центрах вашего роста. Это то, в чем следует очень тщательно разобраться. Скорее всего, людей, читавших Халиля Джебрана, никогда не волновало, кто такие эти семь сестер, я не думаю что они даже задумывались над этим... Если они ничего не знают о Тантре и восточных находках внутренней лестницы роста, им не удастся этого понять.

В университете, где я преподавал, было много профессоров, любивших Халиля Джебрана, и я спрашивал многих из них: «Вы можете сказать мне что-нибудь о семи сестрах?».

Они говорили: «Семь сестер? Я ничего не знаю о них».

— Как же вы тогда читаете? — спрашивал я. — Халиль Джебран говорит: И даже самая меньшая из них прекраснее удовольствия.

Они обычно говорили мне: «Ты читаешь странным способом. Мы пропускали это предложение, и вопрос никогда не возникал. Теперь ты спрашиваешь, и мы тоже желаем знать: кто эти семь сестер?» Людям Запада будет, конечно, неясно — если даже на Востоке не знают, кто эти семь сестер, что уж и говорить о Западе.

Тантра говорит о семи центрах, а удовольствие — это даже не низший центр. Удовольствие — феномен биологический, это ваша сексуальность. Оно использует вашу энергию, но ограничено биологией. Биология хочет от вас воспроизводства детей, но биология знает, что вы ненадежны, вы можете сбежать в любой момент...

Поэтому у биологии есть свои собственные методы сохранять непрерывность потока жизни. Если бы не было удовольствия в сексуальных переживаниях, не думаю, что какой-либо мужчина или какая-либо женщина производили бы детей; тогда все это выглядело бы весьма глупо — какая-то странная гимнастика. Все женщины осознают это, лишь мужчины не осознают. Во время любовных отношений женщины стремятся потушить свет, а мужчины — зажечь. Странно было бы видеть женщину, держащую глаза открытыми во время любовных отношений; она закрывает глаза — пусть этот идиот делает все, что хочет. Если бы только не было удовольствия... Это трюк и стратегия биологии, как давать шоколадку ребенку; небольшое удовольствие — и вы перетерпите гимнастику. Но постепенно вы так привыкаете к шоколаду...

Центр выше удовольствия — это первая чакра, которая иногда — очень редко — переживается случайно. Люди не знают всей науки Тантры, иначе каждый смог бы почувствовать первый центр очень легко. Незначительное удовольствие от занятий любовью не приведет вас к первому центру, вот если бы ваше любовное занятие привело к оргазмическому взрыву... Но люди так спешат в любовных делах!

Эта спешка в любовных отношениях — побочный продукт вашего религиозного воспитания, ибо они осуждали секс. Им не удалось уничтожить его, но они определенно преуспели в его урезании. Им не удалось уничтожить его полностью, но они отравили его. Поэтому даже когда у влюбленных любовные отношения, оба чувствуют стыд, словно заняты чем-то уродливым — чем быстрей это закончится, тем лучше!

Для биологических целей этого вполне достаточно — биология не интересуется вашим оргазмическим переживанием. Но если вы сумеете продлить процесс любовных отношений, если вы сможете сделать это медитацией — тихой, прекрасной, — если сделаете это чем-то священным... Прежде чем заняться любовью, примите ванну, а когда будете входить в вашу спальню, входите с тем же чувством, с которым входят в храм. Это храм любви, однако, в храме любви люди дерутся, ссорятся, придираются, швыряют подушки друг в друга, вопят, визжат... разрушают всю атмосферу.

Вы должны возжигать фимиам, должны включать какую-либо красивую музыку, должны танцевать. Не нужно спешить заняться любовью — это должно стать кульминацией всей вашей игры. Вам нужно вместе медитировать, вам нужно вместе молчать, вам нужно вместе танцевать. В этом танце, в этом единении, в этом пении с фимиамом вы должны создать в вашей спальне храм — и только тогда...

Вы не должны пытаться вступить в любовные отношения, пусть это происходит спонтанно, само собой. И если это не происходит, не нужно беспокоиться — вы наслаждались медитацией, вы наслаждались танцем, вы наслаждались музыкой. Это было замечательное переживание, оставьте его таким, каким оно было.

Ваша любовь не должна быть действием, она должна быть спонтанным феноменом, неожиданным для вас. Только в такой спонтанности любовь может стать оргазмической. И в тот миг, когда любовь становится оргазмической, вы достигли первой чакры, вы встретили первую сестру — которая гораздо более прекрасна, чем удовольствие.

Первые три чакры эгоистичны: первая — это бессознательное оргазмическое удовольствие; вторая — полусознательное, полуспящее; третья — полностью сознательное оргазмическое удовольствие. В третьей ваша любовь и ваша медитация встречаются.

Следующие три... Четвертая — это сердечный центр. Только в четвертой начинается новый мир — мир любви. Ниже четвертой было только утончение сексуальной энергии, в четвертой вы превосходите секс полностью. Больше нет утончения, вы вошли в новый вид энергии, качественно отличный от секса. Это та же самая энергия, но столь очищенная, что само это утончение делает ее совершенно новым феноменом.

В четвертом центре, когда вы входите в любовь, вы чувствуете это, но не можете выразить. Это настолько ново... у вас не находится никаких слов. Это настолько неведомо и внезапно, что время останавливается, ум останавливается. Вы оказываетесь в тишине, о которой никогда прежде и не мечтали. С пятым центром выразительность приходит в существо: любовь становится творчеством. Она может выразиться разными способами у разных людей — она может стать музыкой, она может стать поэзией, она может стать скульптурой, она может стать танцем — возможности безграничны. Но одно определенно: когда вы в пятом центре, любовь становится творческой. Ниже пятого центра любовь была только производительной — производящей детей. В пятом центре она становится творческой; вы творите новый вид детей. Для поэта его поэзия — это его ребенок; для музыканта его музыка — это его ребенок. В пятом центре каждый становится матерью, чревом.

Эти два центра, четвертый и пятый, сосредоточены на ином. Первые три были сосредоточены на вашем собственном «я» — вот отчего секс никогда не осуществляется, секс всегда ссора, борьба. Он создает интимных врагов, а не друзей, поскольку оба партнера эгоистичны. Они желают получить все больше и больше удовольствия от другого. Обоим недостает, никто не готов отдавать.

Четвертый и пятый изменяют направление, происходит переход от получения к отдаче. Поэтому в любви нет ссор, нет ревности, нет борьбы. Она дает свободу. Она созидательна, она творит нечто прекрасное для другого, для возлюбленного — будь то живопись, или музыка, или прекрасный сад, но центром является возлюбленный. Это не ради своего собственного удовольствия, это ради счастья и удовольствия другого. Если другой счастлив, счастливы и вы.

С шестым центром ваша энергия входит опять в новое переживание. В Тантре это называется «открытие третьего глаза». Это всего лишь символ. Он означает, что вы теперь достигли ясности видения, вы можете видеть без всякой помехи; на ваших глазах больше нет никаких штор, ничто не препятствует вашему видению. Вы можете видеть без всякого проектирования, вы можете видеть вещи как они есть — в их истине, в их красоте; не так, как вы проектировали что-то. Но до этого центра проектирует каждый.

Разумеется, есть люди, которые не смогут наслаждаться классической музыкой, потому что они не были обучены и проектированию. Они могут наслаждаться только новой современной западной музыкой, которая для настоящего музыканта всего лишь безумный шум, вид невроза. Люди прыгают и вопят, от Битлз и до Токинг Хэдс — все это безумие, это не музыка... Но для наслаждения классической музыкой вам требуется определенная дисциплина.

Если же вы хотите насладиться музыкой ветра, проходящего сквозь сосны, вам потребуется ясность и молчание; вы не ожидаете ничего, не проектируете ничего.

С раскрытием третьего глаза вы больше не отделены от другого. В первых трех центрах вы были эгоистичны, сосредоточены на себе; с двумя другими центрами вы были ориентированы на другого. С шестым вы становитесь едиными с другим — больше нет разделения. Любящие начинают чувствовать свойство синхронизации. Их сердца бьются в одном и том же ритме, они начинают понимать друг друга без единого слова.

С седьмым, который является высшим при восхождении человека в теле, он называется сахасрара, седьмой центр вашего существа, — вы становитесь едиными со всей Вселенной. Сперва вы становитесь едиными со своим возлюбленным, в шестом центре; в седьмом вы становитесь едиными с окончательным, с целым.

Это и есть семь сестер, о которых упоминает Халиль Джебран; и это весь спектр духовного роста.

Разве не слыхали вы о человеке, который искал в земле коренья, а нашел сокровище?

Это древняя поговорка Ливана. Человек копал коренья; он был таким голодным, что не мог позволить себе даже купить фрукты, поэтому он искал коренья для еды. Но нашел сокровище. Ссылаясь на это, он говорит: «Мы начали с копания кореньев — удовольствия; но если вы продолжаете копать, то можете найти несметные сокровища».

Это факт, установленный всеми мистиками Востока: с седьмым вы становитесь абсолютно свободными от всех тюрем, от всех мыслей, от всех религий, от всех идеологий; с седьмым - ваша клетка исчезает.

Теперь вы можете дышать в открытом небе, можете лететь к звездам.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

14. КАПЛЯ НЕ МОЖЕТ ОСКОРБИТЬ ОКЕАН.

5 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

И есть среди вас старцы, которые вспоминают удовольствия с сожалением, как ошибки, совершенные в опьянении.

Но сожаление — это помрачение ума, а не наказание для него. Им стоило бы вспоминать об удовольствиях с благодарностью, как о летнем урожае.

Но если их утешает сожаление, пусть они утешатся.

И есть среди вас те, кто не столь молоды, чтобы искать, и не столь стары, чтобы вспоминать.

Б своем страхе перед поиском и воспоминанием они сторонятся всех наслаждений, дабы не пренебречь духом и не оскорбить его.

Но даже их воздержание приносит им удовольствие.

Так и они находят сокровище, хотя дрожащими руками ищут в земле коренья.

Но скажите мне, кто может оскорбить дух? Разве оскорбит соловей тишину ночи или светляк — звезды? Разве ваше пламя и ваш дым отяготят ветер? Или вы думаете, что дух — это тихая заводь, которую можно всколыхнуть посохом?

Нередко, отказывая себе в удовольствии, вы лишь откладываете желание в тайники своего естества.

Кто знает, быть может то, что упущено сегодня, ждет завтрашнего дня?

Даже ваше тело знает, что ему завещано, знает, в чем оно нуждается по праву, и его не обманешь.

А тело ваше — арфа вашей души.

И вы вольны извлечь из нее нежную музыку или нестройные звуки.

И сейчас вы вопрошаете в своем сердце: «Как различить нам, что есть благо в удовольствии и что не есть благо?».

Пойдите в свои поля и сады, и вы узнаете, что для пчелы собирать нектар с цветка — удовольствие.

Но и для цветка удовольствие — давать нектар пчеле.

Ибо для пчелы цветок — источник жизни,

А для цветка пчела — вестник любви.

И для обоих — пчелы и цветка — приносить и получать удовольствие — это и потребность, и экстаз.

Народ Орфалеса, уподобься в своих удовольствиях цветам и пчелам.

Человек очень странное существо. Он не был задуман таким, но его всеми способами принуждали быть неестественным — в этом источник его странности. Он стал чужим не только для других, он стал чужим также и себе самому, потому что все, что против природы, то и против себя самого... Вы не что иное, как песня природы, как поющие птицы и деревья, стоящие в молчании.

Кроме человека, в едином сущем все спокойно, прекрасно, без всякого разделения на высшее и низшее — нет дерева святого или грешного. Но человек пришел в такой разлад, что его жизнь стала не радостью, а бременем, которое он должен как-то нести от колыбели к могиле.

Здесь очень тонкая логика: сперва священники всех религий натравили вас против себя самого, заставили вас быть против жизни, и когда вы стали несчастны, они пришли через заднюю дверь — утешать вас. А потом они стали посредниками между вами и Богом.

Я слыхал о двух братьях, которые были деловыми партнерами — так действуют и священники. Первый брат обычно шел в город ночью, в темноте, когда все спали, и обмазывал людям окна, двери и стены дегтем. Утром, когда люди видели это, они не могли поверить в то, что произошло: весь город стал безобразным.

Но внезапно, пока они дивились, кто бы мог натворить такое, они слышали, как другой брат говорит, что если есть желающие очистить свои окна или двери, он располагает всем необходимым для этого — так он чистил и зарабатывал деньги. Пока он чистил и зарабатывал деньги, второй брат перебирался в другой город. Таким образом они провернули массу дел.

Но это не бизнес. Это заговор.

Это и есть то, что священники проделали с человеком.

Сначала они делают вас больными, а потом приходят как ваши спасители. Сначала они раздавливают вас до недочеловеческого существа — униженного, недостойного, отверженного, осужденного, — а потом они приходят со словами: «Не бойтесь, если вы последуете за нами, все ваше страдание исчезнет; если вы послушаете нас, мы договоримся с Богом, и Он вас примет в раю — с великими наградами».

Этот заговор длится с самого начала. Он становится огромным бизнесом: почти каждый является клиентом, покупателем какой-то разновидности духовенства — индуистской, христианской, буддийской, джайнистской, мусульманской — но основной бизнес один и тот же. А соперничество между.

Религиями можно понять просто как соперничество лавочников, которые торгуют одним и тем же товаром.

Каждая религия старается доказать, что ее товар лучше, чем чей-то еще. Их Иисус говорит: «Те, кто следуют мне, войдут в царство Божье, а те, кто не следуют мне, попадут в вечный ад». Но то же самое верно насчет всех религий. Разными способами, на разных языках, послание такое: только мы можем спасти вас.

Я считаю самым странным феноменом, что миллионы людей не разглядели, кто сделал их столь виновными, что их надо спасать от вины? Кто сделал вас столь самоосуждающими, что кому-то надо учить вас, как отбросить это? Кто искалечил вас? Тот же источник, который калечил вас, приходит учить вас, как ходить, как бегать, — это одни и те же люди.

Они боролись между собой — не за какой-нибудь фундаментальный вопрос жизни, а просто за количество покупателей. Каждая религия хочет, чтобы все человечество принадлежало ей. Это большой бизнес.

Я слышал, что евреи так и не смогли простить себе того, что они распяли Иисуса — который родился евреем, жил евреем, умер евреем. Евреи очень разумные люди — они не простили себе даже спустя две тысячи лет потому что, распяв Иисуса, они потеряли величайший бизнес, который предлагал этот бедный парень. Сейчас христианство — величайшая религия; величайшая официальная фирма, которая торгует невидимым товаром. А бизнес, который имеет дело с невидимым товаром, никогда не обанкротится.

Один человек из Нью-Йорка заявил — поместил рекламу, — что он нашел секрет изготавливать шпильки-невидимки для волос женщин. Естественно, огромная толпа все время стремилась в его магазин, а он вручал им красивые свертки. Они распечатывали свертки и, конечно, внутри не было ничего. Как же вы можете увидеть невидимые шпильки?

Только одна женщина оказалась немного подозрительной. Она спросила продавца: «Вы уверены, что шпильки-невидимки в коробке?».

Тот сказал: «На ваш вопрос, мадам, я отвечу: у нас был запас на три недели, но дело идет, и поэтому мы прекратили производство. Какой смысл? — раскупаются и пустые коробки, зачем еще делать шпильки-невидимки для волос?».

Религия продавала вам невидимые вещи: Бога, который есть просто обман, — а один обман приводит к другому: молитва, священник, храм, синагога, церковь, Священная Библия, Гита, Коран... бизнес продолжается и продолжается. Священники захватывают ребенка с самой колыбели — они не теряют ни единого мгновения. И они продолжают эксплуатировать его, даже когда он умрет. Тогда от его имени они эксплуатируют его родственников — после смерти должны быть проведены ритуалы.

Индуизм, возможно, гораздо умнее, чем любая другая религия, — очевидно, это старейшая религия в мире. Вас продолжают эксплуатировать не только когда кто-то умирает, вас продолжают эксплуатировать, ради всех людей, которые умерли — ваш отец, ваши предки. Каждый год для них, должен быть проведен определенный ритуал. И, разумеется, священнику нужно заплатить за это.

Священники придумали выдающиеся стратегии. Одна из них — это покаяние, и сегодняшние утверждения Халиля Джебрана обсуждают эту уродливую идею — покаяние.

И есть среди вас старцы, которые вспоминают удовольствия с сожалением, как ошибки, совершенные в опьянении.

У старших, когда они были молоды, хватало мужества бороться со всеми антижизненными принуждениями. Они жили своей жизнью, насколько это возможно, в согласии с природой — они наслаждались, смеялись, любили, плясали.

Но в преклонном возрасте смерть становится самой важной проблемой. Теперь они пугаются всех тех дней удовольствия, теперь они припоминают то, что священники втолковывали им: «Не совершайте этих грехов, иначе вы будете страдать». Теперь смерть может произойти в любой момент, а они не обрели никакой добродетели для награды; в их руках только так называемые воспоминания грехов, которые они наделали. Они сожалеют, они раскаиваются, они исповедуются священнику: «Попроси Бога простить нас; мы не осознавали, мы жалеем, что не послушали тебя».

Каждая религия создавала свою собственную стратегию.

Всего несколько дней назад католический Папа объявил: «Нельзя исповедоваться непосредственно Богу. Один из величайших грехов — исповедоваться непосредственно Богу. Вы должны исповедоваться католическому священнику. Он посредник, он и передаст послание Богу».

Здесь видна незамысловатая хитрость. Как может человек не быть прямо соединенным с источником жизни? Он уже соединен, как иначе вы могли бы оставаться в живых? Кто дышит в вас, как не Бог? Под «Богом» я подразумеваю всеобщность жизни. Кто бьется в вашем сердце? Кто поет в вас, кто любит в вас, кто танцует в вас? Вы непрерывно в контакте с источником жизни, вы погружены в него — посредник не нужен вовсе.

Но католический Папа понимает, что если люди начнут исповедоваться Богу непосредственно, то миллионы католических священников станут безработными. И они не только станут безработными, если люди не будут исповедоваться им, — они потеряют свою власть над людьми.

Величайшая власть на свете у того, перед кем люди раскрывают себя, особенно если они не хотят обнародовать то, что считается злом, грехом.

Когда вы исповедались перед священником, вы не сможете оставить католическую церковь, вы будете всегда бояться — священник может разоблачить вас перед публикой. Так что здесь очень глубокое психологическое рабство. И это очень удобно, потому что священник назначит вам какое-то наказание: он попросит вас положить в ящик для пожертвований десять долларов, двадцать долларов, тридцать долларов — согласно серьезности вашего греха. Есть такая история. Рабби и епископ были большими друзьями, они обычно вместе ходили в кино, на ипподром. Весь город удивлялся: «Один — рабби, еврей; другой — епископ, а у них такая большая дружба!» В воскресенье рабби подошел к церкви, и ему сказали: «Епископ, наверное, не сможет пойти с вами играть в гольф, много людей ожидает исповеди; он в исповедальне». Рабби вошел в исповедальню и сказал: «Быстрее заканчивай».

Тот ответил: «Я стараюсь изо всех сил, но, похоже, за эту неделю слишком много грехов натворили в городе — очередь все еще большая, а к игре мне еще надо переодеться».

Рабби сказал: «Дай-ка я погляжу, как ты это делаешь, я ведь не знаком с исповедью. Всего один или два примера, а потом ступай и переодевайся — никто не узнает», — исповедальня устроена таким образом: небольшое окошко, за которым исповедующийся, а священник сидит с другой стороны стенки и слушает оттуда. Рабби сказал: «Я займусь этим, иди». Он прослушал две-три исповеди, и епископ ушел. Вошел мужчина и сказал: «Отец, я очень сожалею, но я опять изнасиловал женщину». Рабби растерялся: что сказать? Он никогда не занимался этим прежде, он не был подготовлен профессионально. Но все же он слышал две-три исповеди, и он сказал: «Двадцать долларов».

Мужчина сказал: «Это слишком много, ведь когда я прошлый раз кого-то изнасиловал, вы попросили всего десять долларов».

Но рабби есть рабби. Он сказал: «Не волнуйся — десять долларов это аванс. Можешь насиловать еще раз и не приходить исповедоваться. Только выкладывай двадцать долларов». Еврей понимает бизнес.

Сначала религии заставили людей почувствовать вину за все удовольствия. Когда вы молоды, вы можете не слушать; наверное, жизненная энергия столь сильна, что, даже если все проповедники будут кричать с крыш, жизнь все равно увлечет вас на свой собственный путь. Жизнь не верит ни в какую религию. Жизнь сама себе религия. Она не слушает никого.

Она знает свой путь, свою потребность, свое желание. Она знает, куда двигаться. Ей не требуется никакого руководства, потому что всякое руководство — это заблуждение.

Никогда не говорите реке: «Ты движешься неверной дорогой, я покажу тебе короткую и добродетельную. Ты слишком сильно наслаждаешься горами, долинами, лесами и песнями деревьев и цветов — это непростительно. Я покажу тебе правильный путь — путь через пустыню».

Но реки не слушают священника, они продолжают петь свою песню в диковинных горах и девственных лесах. Без всякого проводника и без всякой карты, без всякого проповедника, без всякой церкви они достигают океана — просто и естественно.

Если следовать жизни без всякой задержки, без всякого колебания, всем сердцем — это поведет вас к божественному источнику всего. Священник не понадобится.

Папа говорит: «Без священника вы не должны общаться, вы не должны исповедоваться Богу; это грех».

Я говорю вам, что Папа величайший грешник, если сказал такое. Он пытается разъединить вас с Богом и соединить вас с агентом, священником. Те доллары, что забраны в наказание, никогда не достигнут Бога; и что Богу делать с долларами? Там нет торгового центра. Я заглядывал во все писания мира, но там даже не упоминается о существовании торгового центра или кинотеатра. Что Богу делать с этими долларами?

Те доллары идут в карман священников — не все, лишь комиссионные; большая часть идет к Папе, в Ватикан. Это бизнес, чистый бизнес — эксплуатация, замаскированная под религию. Но у всех религий разные способы.

Я часто выступал в Аллахабадском университете. Аллахабад — это одно из священных мест индуистов, и там вы найдете индуистских священников — самых уродливых в мире эксплуататоров. А поскольку они обязаны соблюдать безбрачие, происходит психологический феномен: тот, кто пытается соблюдать безбрачие, начинает есть слишком много, в качестве замены. Поэтому они толстые и уродливые. Я всегда считал, что точно так же, как бывают конкурсы красоты, должны быть и конкурсы уродства; и я абсолютно уверен, что индуистский священник выиграл бы мировой приз.

От самой железнодорожной станции, как только вы сходите, священник начинает хватать вас. Точно как таксисты: «Иди ко мне в такси, оно самое лучшее», — те священники стараются: «Заходи в мой дом», — у них есть гостиница, где останавливаются их клиенты. Они должны будут платить священнику, потому что тот будет провожать их к священной реке Ганг для омовения, будет декламировать мантры из Вед, иначе ваши грехи не отмоются.

Случилось так, что один человек пришел к Рамакришне и спросил: «Я состарился и весьма сожалею, что растратил свою жизнь, наслаждаясь мирскими удовольствиями, никогда не слушая святых. Теперь уже не осталось времени для практики и дисциплины добродетели. Но наши великие мудрецы обнаружили кратчайший путь для людей вроде меня: я еду к Гангу». А Ганг протекал как раз за храмом Рамакришны, где они беседовали.

Рамакришна сказал: «Ты едешь к Гангу? Но Ганг течет прямо за храмом. Ты можешь делать сколько угодно омовений; можешь плавать, можешь стать рыбой и остаться в Ганге. Зачем тебе ехать к Гангу в Аллахабад?».

Тот ответил: «Потому что если священник не произнесет особые мантры, от Ганга не будет никакой помощи. Священник необходим как посредник».

Рамакришна был человеком очень простым. Он сказал: «Если ты должен ехать, значит, ты должен ехать. Запомни одно: ты видел огромные деревья, стоящие на берегу Ганга?».

Тот сказал: «Да, я видел их, но при чем здесь те деревья?» Рамакришна сказал: «Похоже, ты не знаешь... Это верно, что, когда священник декламирует мантры и ты омываешься, все твои грехи отмываются, но задумывался ли ты, куда они деваются?» Тот ответил: «Я никогда не думал над этим».

Рамакришна сказал: «Они просто выскакивают из тебя, садятся на деревья и ожидают, когда ты выйдешь. Сколько времени ты можешь оставаться в Ганге, и сколько может священник продолжать декламировать? Они просто наслаждаются этим; твои грехи наслаждаются и смеются над глупостью, потому что скоро ты пройдешь под теми деревьями и они прыгнут на тебя снова. Опасность еще и в том, что грехи других людей могут тоже спрыгнуть на тебя. У них есть выбор, и они могут перебраться с персоны, где они были, увидев такого замечательного парня, как ты... Твои грехи обязательно спрыгнут на тебя, а еще грехи других... Все эти деревья не стоят там просто так. Можешь идти, но оставайся в Ганге; ни за что не выходи из него».

Тот сказал: «Но это будет означать смерть». Рамакришна ответил: «Ничем не могу помочь». Каждая религия сначала создает идею вины внутри вас. Вины за что? За то, что вы полюбили женщину; за то, что вы полюбили мужчину? Что в этом неправильного? За то, что вы наслаждались прекрасной одеждой? Что в этом неправильно? Существование не против красоты, иначе оно не создавало бы такого разноцветного павлина. Существование не против красоты, иначе не было бы цветов, были бы только колючки.

Существование не против наслаждения. Поют птицы, вызывая своих возлюбленных, танцуют павлины, радуги появляются в небе, молчаливая музыка ночи и миллионы звезд... существование так безмерно прекрасно. Но религии говорят: «Ценить красоту, быть восприимчивым к красоте — это грех. Даже наслаждаться своей едой грех». Все они против чего угодно, приносящего вам удовольствие: «Однажды вы пожалеете об этом. Лучше жить жизнью пустыни, а не сада».

Это антижизненная позиция... Когда люди становятся старыми, слабыми, больными и смерть стучится в их дверь, они становятся жертвами таких идей. Показательны ваши старцы, которые вспоминают удовольствия с сожалением, как ошибки, совершенные в опьянении. Вот полнейшая глупость! Те удовольствия — дары существования для вас, но вместо благодарности вы раскаиваетесь; вместо того, чтобы быть благодарными, вы испытываете сожаление.

Религии разрушили человеческие души так сильно, что человеку никогда не обрести достоинства, пока все религии не окажутся в музеях. Им нет места в жизни.

Халиль Джебран говорит:

Но сожаление — это помрачение ума, а не наказание для него.

Оно не делает вас целомудренными, это просто облака в вашем уме, делающие вас несчастными. Что это за добродетель, которая не приносит вам танца, улыбки, а только помрачает ваш ум? Вы наполнены всевозможным священным навозом, потому и сожаление.

Люди умирают сожалея — несчастные, напуганные, виноватые, грешные. Они упускают красоту смерти, молчание смерти, глубину смерти. Они упускают высочайшую кульминацию жизни.

Смерть — это не конец.

Это истинное крещендо жизни.

Они упустили свою жизнь, потому что никогда не жили в полноте. Все религии не давали им жить полноценно. Они всегда были жаждущими и голодными, потому что их чаши никогда не наполнялись, никогда не переполнялись. Капля воды жажды не утолит, будет только хуже — вы почувствуете большую жажду. Под злосчастным влиянием религий человек становится почти скелетом, теряя свое достоинство, свою красоту, свою отвагу, свою смелость — полное недоразумение — и умирает со слезами, а не с улыбкой на устах.

Полезно понаблюдать за умирающим. Посмотрите на лицо человека — сияет ли оно радостью? Это покажет, что он жил своей жизнью, он не волновался насчет всех этих идиотских идей — не относящихся к жизни, противных жизни. Все, что противно жизни, противно и Богу, потому что жизнь и Бог — это просто разные названия одного и того же источника. Но редко вы найдете человека, умирающего с сияющим лицом. Вы увидите несчастного, грешника: все всплыло, и страх наказания, ада написан на лице.

Я никогда не видел ничего более преступного, чем учения религий... они убийственны. И весь их успех зависит от убивания вас постепенным уничтожением вашей отваги жить, запугиванием вас перед неведомым.

Халиль Джебран говорит:

Им стоило бы вспоминать об удовольствиях с благодарностью... а не с сожалением.

Это была замечательная жизнь — столько сладких воспоминаний любви, дружбы, музыки, поэзии, живописи, созидания. Такая замечательная жизнь, — которой вы не просили, свободный дар, — и вы умираете с сожалением?

Вы должны умирать с благодарностью.

Все, что было, сделало вас зрелым, центрированным, обосновавшимся, сделало вас осуществленным, удовлетворенным, привело вас к величайшим пикам и глубинам. Вы познали красоту тьмы, и вы познали красоту света.

Даже если и были ошибки, сожалеть нечего — вы были новы в мире, вы были ребенком в мире. Много раз вы падали, но каждое падение укрепляло ваши ноги, с каждым падением вы падали все меньше. Каждое падение было огромным уроком, оно создавало сострадание в вас.

Поэтому при падении кого-то другого вы не осуждаете его; вы знаете, что он такой же человек, как и вы, и не имеете никакого суждения об этом. Учатся только через ошибки; если кто-либо уверен, что не совершает никаких ошибок, он не учится ничему в жизни.

Он приходит пустым, он уходит пустым.

Я слышал историю. В праздник на курорте в Калифорнии, превосходный лимузин остановился перед отелем. Вышла женщина и попросила управляющего: «Немедленно пришлите четырех человек, моего сына нужно доставить в заказанный номер».

Управляющий, разумеется, подумал, что сын, должно быть, калека. Он прислал четверых крепких мужчин, потому что заметил, что сын был очень толстым. Однако служащие обнаружили, что у того идеальные ноги. Зачем его надо переносить, как труп? Сам управляющий изумился: прекрасный парень, не больше двенадцати лет, и такой толстый. Управляющий спросил женщину, мать ребенка: «Зачем это... он болен? В чем дело, зачем его переносить? Он не может пройти всего несколько шагов?».

Она сказала: «Мы в состоянии позволить себе это. Ходьба для тех, кто беден, а мой сын никогда не будет ходить: его всегда переносят слуги».

Вы думаете, этот сын будет когда-нибудь жить, если ему не дают ходить из-за того, что мать в состоянии позволить себе слуг? Если он не может ходить, можете ли вы предположить, что он когда-нибудь будет танцевать? Это слугам можно танцевать. Будет он когда-нибудь любить? — слуги будут делать это.

Любовь — великое испытание. Нужно помнить, что ни одно человеческое существо, мужчина или женщина, никогда не умерло во время любовных отношений. Никакого сердечного приступа... Люди умирали во всевозможных ситуациях, но никогда во время любовных отношений, потому что во время любовных отношений их жизнь приходит к своей кульминации. Умирать не время, время жить и пить этот сок. Человек никогда не умирал от сердечного приступа во время любовных отношений — это самый надежный способ выжить. Наиболее опасное место — это ваша кровать: девяносто девять процентов людей умирают в кровати, помните об этом! Когда все уйдут, спускайтесь на пол, если не хотите умирать.

Им стоило бы вспоминать об удовольствиях с благодарностью, как о летнем урожае.

Жизнь должна быть севом зерен — удовольствия, песен, — и жизнь должна быть летним урожаем. Подлинный человек — это тот, кто жил полноценно, не обеспокоенный всевозможными идиотами — христианами, индуистами, мусульманами... Они мертвы, и они против того, чтобы жили вы. Они поглупели и завидуют, что вы можете жить и наслаждаться. Поэтому все то, чему обучают в каждом храме, каждой синагоге, каждой церкви, — противно жизни, противно любви, противно наслаждению, противно удовольствию. Но что остается тогда, просто быть несчастным?

Если вы остаетесь несчастными, то, естественно, ваша смерть будет тьмой. Но если вы прожили свою жизнь в полноте — с радостью, всеми ее подъемами и спадами, всеми ее слезами и смехом, — ваша смерть будет красотой, открытием двери к большей жизни, уровнем выше, к большему сознанию.

Но если их утешает сожаление, пусть они утешатся.

Есть столько несчастных людей — фактически, они в большинстве — и они не потерпят никого, кто не является несчастным...

Почему весь мир против меня? Я не навредил никому, я не совершил никакого преступления. Это беспрецедентно, что весь мир, все религии, все нации, все политики против человека, который совершенно невинен. Но я знаю причину, почему они против меня: они несчастны, а я учу вас быть счастливыми.

Они жили в унынии — уныние стало их второй натурой — а я учу вас жить полно, интенсивно и тотально. Тогда даже ваши слезы будут частью вашего смеха. Тогда ваши темные ночи тоже станут только моментами расслабления и мира, и лоном для нового дня, новой зари.

Мое учение за жизнь, а все учения в мире против жизни — вот их проблема. С этим они не могут спорить.

Халиль Джебран говорит: Но если их утешает сожаление, пусть они утешатся. Это их дело. Выскажите истину и оставьте это им, не нарушайте даже их страдание. Возможно, в глубине они наслаждаются своим страданием.

В психологии хорошо установлен факт, что люди наслаждаются страданием, поскольку оно вызывает сочувствие. Когда вы несчастны, все сочувствуют вам, все утешают вас. Когда же вы счастливы, никто не приходит к вам утешать вас, сочувствовать вам — это было бы абсурдно. Здесь очень хитрая игра: вы несчастны — и кто-то сочувствует вам, вы наслаждаетесь сочувствием, но лишь потому, что упустили любовь.

Сочувствие — жалкая замена для любви, очень скудная. Вы не знаете любви. Вы считаете сочувствие очень любящим отношением, и поэтому наслаждаетесь сочувствием; а сочувствующий наслаждается, глядя на ваше горе. Он становится выше вас; он выражает сочувствие, а не получает его — он в лучшем положении. Когда ваш дом горит, целый город соберется посочувствовать вам, чувствуя в глубине счастье, что их дома не горят.

Мой дед умер. В моей семье он был самым старым, а я был самым молодым, но по странному совпадению мы были большими друзьями, а все находящиеся между нами были против нас обоих. Они были против меня, они говорили: «Ты что водишь старого человека в кино? Это неприлично в его возрасте». А когда в город прибыла великая танцовщица, и я повел моего деда, вся семья до того рассердилась, что, когда мы вернулись домой, они не открывали двери.

Я закричал им: «В чем дело? Если вы не откроете двери, я разбужу всех соседей». Они знали, что если я говорю что-то, я сделаю, и поэтому сразу открыли двери. Они сказали: «Ты испорченный, но мы никогда не думали, что маленький ребенок может испортить старейшего человека семьи. Та женщина — проститутка!».

Я сказал: «Мы не ходили ни к какой проститутке, мы ходили посмотреть замечательную танцовщицу. Может, она и проститутка в ваших глазах, но мы не лезем в ее личную жизнь, это ее дело. Мы ходили смотреть на ее танец. Она танцует так прекрасно, что я не мог позволить себе не повести моего деда — он мой друг».

Как только в город приходил святой, он брал меня и говорил: «Устрой из него хорошее посмешище. Задай такой вопрос, чтобы он не смог ответить. Не бойся, я с тобой». Так что я обычно вставал посреди собрания, а мой дед стоял около меня со своим большим посохом и поэтому никто не мешал мне.

Они знали: «Этот величавый старик к тому же и опасен».

Постепенно святые перестали приходить, потому что у них не было ответов ни на какие реальные вопросы — простые незначительные вопросы, но ответов у них не было.

Когда он умер, я сидел... Было прекрасное зимнее утро, солнце уже взошло. Я просто сидел у двери, потому что все домашние окружили старика. Один из моих дядей спросил: «Это странно: твой большой друг умер, а ты сидишь во дворе, наслаждаясь утренним солнцем».

Я сказал: «Когда он был жив, никто из вас не сидел с ним, кроме меня. Я просто даю вам шанс, которого никогда больше не будет. Но вы можете сидеть лишь рядом с мертвым, не рядом с живым».

Пришли соседи сочувствовать, утешать — сперва они встретили меня, потому что я сидел во дворе, и начали плакать; слезы катились по их лицам. Я сказал: «Не притворяйтесь», — они были очень сильно шокированы, — «Эти слезы — крокодиловы слезы, потому что я никогда не видел вас у старика, когда он был жив. Он был львом, он мог сделать завтрак из вас. Но теперь, когда он умер...».

Но он жил столь полно, что и его смерть была прекрасной. В последний момент он позвал меня, взял мою руку в свою и сказал: «Я жил полноценно и ни о чем не жалею. Запомни это: никогда никого не слушай, прислушайся к своему собственному сердцу».

Поэтому я сказал соседям: «Не нужно рыдать о человеке, который жил так счастливо, так прекрасно. Когда умрет ваш дед, можете рыдать — и запомните, я не приду даже утешить вас».

Они не могли понять, о чем я говорю, и тогда кто-то из моей семьи затащил их внутрь: «Не разговаривайте с ним». Они сказали: «Он наговорил нам оскорблений, что наши слезы — это крокодиловы слезы».

Войдя следом, я сказал: «Радуйтесь тому, что ваш дед еще жив, утешайтесь этим — я же вижу, как наслаждается ваше сердце, что у кого-то другого умер дед. Ваш дед жив, но я хочу сказать вам, что ваш дед был мертвым всю свою жизнь!».

Они сказали: «С тобой мы не желаем разговаривать».

Я сказал: «Не важно. Я хотел прояснить вам, что все это утешение и сочувствие — для тех, кто упустил жизнь, кто упустил любовь, кто не жил согласно своим собственным устремлениям».

Мой дед был простым человеком, его не осквернили, не развратили священники. Его смерть была так же прекрасна, как его жизнь.

Халиль Джебран говорит: Но если их утешает сожаление... если они чувствуют какое-то утешение в сожалении — может, они считают, что сожалением, раскаянием они будут прощены — тогда... пусть они утешатся. Но они совершенно упустили возможность, которая давалась им природой. Они пришли с пустыми руками, и они ушли с пустыми руками.

И есть среди вас те, кто не столь молоды, чтобы искать, и не столь стары, чтобы вспоминать...

Люди среднего возраста — это не молодежь, вибрирующая энергией, переполненная жизнью, ищущая и исследующая новые пути к все большему и большему удовольствию и, в конечном счете, блаженству. Если вы не слишком молоды, чтобы искать, и не слишком стары, чтобы вспоминать... Старому человеку некуда больше деваться — он просто вспоминает, сожалеет. Жизнь выскользнула у него из рук, и нет возврата; нет возможности получить эту жизнь снова.

В своем страхе перед поиском и воспоминанием они сторонятся всех наслаждений...

Эти люди среднего возраста в определенного рода заточении. Они не столь молоды, чтобы искать, и не столь стары, чтобы сожалеть. Они зависли между — ни то, ни се. Они не могут идти дорогой молодых, и не могут идти дорогой стариков. Они в постоянном конфликте и разладе — какая-то часть их хочет быть молодой, а какая-то часть — старой. Они живут в мучениях.

Хочу напомнить вам, что большинство сердечных приступов происходит приблизительно в сорокадвухлетнем возрасте — годом раньше или годом позже. Юность ушла, старость не наступила, и напряжение слишком велико. Сердечный приступ в этом возрасте в действительности не физическая вещь. Разумеется, это выражается как физический симптом, но в источнике это психологично.

Человек среднего возраста живет самой трудной жизнью. Он похож на мост — ни на этой стороне, ни на другой стороне. Он не может сойтись с теми, кто еще танцует, и он не может сойтись с теми, кто молится и исповедуется в церквах, храмах, мечетях. Он действительно потерян; он не знает, что делать, куда идти.

И так происходит только потому, что он не прожил свою юность тотально.

Если вы прожили свою юность полноценно, вы будете оставаться молодым до самого последнего дыхания своей жизни. Ваше тело может стариться, но ваша свежесть и молодость будет оставаться прежней.

Индуисты очень гордятся тем, что в их времяисчислении начало было лучшим веком — сатьяюга, век истины, — и хвастают тем, что никто не умирал молодым.

Разговаривая с индуистским святым, я сказал: «Не хвастайте этим, тут нечем хвастать. Я вижу в этом другое значение, и мое видение поддержано неопровержимым доказательством, найденным наукой. Чем дальше назад пойти... найдены скелеты людей, умерших где-то в сорокалетнем возрасте, и не нашли ни одного скелета человека, прожившего больше сорока лет; так что не хвастайте этим — вы не знаете реальности. Реальность такова, что в вашей сатьяюге люди старились обычно, около тридцати пяти, а умирали около сорока — естественно, никто не умирал молодым».

По моему же представлению должно быть прямо противоположное: даже если вы умираете в возрасте девяноста или ста лет, вы должны умирать все еще молодыми. Ваша молодость — совершенно иной феномен, чем ваш возраст: возраст — это физическое, а молодость — ваш подход к жизни.

Если вы за жизнь, а не против жизни, вы будете оставаться молодыми в своем внутреннем мире — до самого последнего дыхания; не будет среднего возраста.

Средний возраст — это промежуток — промежуток, который больше похож на кошмар, потому что юность ушла, а старость еще не пришла. Вы не можете ни искать удовольствия — ни даже сожалеть: о чем сожалеть? Вы никогда не жили, и даже вопроса о сожалении не возникает. Поэтому человек чувствует крайнюю опустошенность между юностью и старостью. Этот промежуток ужасен — самое мучительное испытание жизни.

В своем страхе перед поиском и воспоминанием они сторонятся всех наслаждений...

Они не могут искать удовольствия, потому что неловко общаться с молодыми людьми, ходить на дискотеку и танцевать — человек среднего возраста не находит места; он не может и сесть со стариком, который полон только раскаянья. Его состояние действительно ужасно!

...они сторонятся всех наслаждений, дабы не пренебречь духом и не оскорбить его.

Они живут только в страхе, трепеща.

Но даже их воздержание приносит им удовольствие.

Есть психическое заболевание, называемое «мазохизм». Ни в одном древнем писании нет даже идеи об этом — не потому, что болезни не было тогда, этого было больше, чем теперь, — но у них было другое название для нее. Прежде они называли это «святостью». Мазохизм происходит от имени мужчины Мазоха, который постоянно бил себя, истязал. Если бы в этом не было какого-то удовольствия, зачем бы он занимался этим?

Есть также противоположное заболевание, которое уравновешивает мазохизм, — садизм. Оно тоже происходит от имени мужчины, де Сада. Садизм означает наслаждение мучением других. Кстати, если садист и мазохист поженятся, это будет лучшая пара в мире. Они будут абсолютно счастливы, потому что оба будут наслаждаться, один — мучаясь, другой — мучая. Если вы вступаете в брак, не спрашивайте совета у астролога, а идите к психоаналитику и установите, к какому классу вы относитесь. Если вы садист, тогда бракосочетание с садистом — несчастье; если вы мазохист, то бракосочетание с мазохистом означает, что вы будете страдать всю свою жизнь и никогда не получите никакого удовольствия. Установите, к какому классу вы относитесь — садистам или мазохистам, — и всегда вступайте в брак с противоположным, так же как мужчина женится на женщине.

Люди, которые все время раскаиваются в грехах, совершенных ими в юности спьяну... — понаблюдайте за их лицами: они наслаждаются этим.

Одна женщина исповедовалась в католической исповедальне. Священник уже устал от женщины, которая постоянно вдавалась в такие детали, что даже он сам начал ощущать сексуальное возбуждение. Она обычно начинала: «Отец, простите меня, я прелюбодействовала. Попросите Бога, чтобы Он простил меня». А потом она описывала в деталях, как это происходило, шаг за шагом. Первый раз это было еще ничего, потом второй раз... на третий раз это было уже слишком — ведь это были те же детали, тот же мужчина.

Священник спросил: «Если вы сожалеете так сильно, зачем же вы продолжаете прелюбодействовать с тем мужчиной?».

Она сказала: «Кто прелюбодействует с тем мужчиной? Это случилось лишь однажды, но само воспоминание приносит мне столько удовольствия. Это такое приятное воспоминание — а кому рассказать? Эта исповедь — единственная возможность... Я ожидаю семь дней, чтобы, когда наступит воскресенье, прийти опять, и войти во все детали, снова и снова». Священник сказал: «Послушайте, в первый раз деталей было не так много, во второй раз их стало больше, а в третий раз их стало еще больше».

Она ответила: «Когда вы чем-то наслаждаетесь, почему бы, не преувеличить?».

Мой собственный опыт восприятия людей, которые всегда говорят, что в юности сбились с пути, забыли Бога, не слушали советов мудрых, — один и тот же: я всегда видел их лица горящими. Они наслаждаются этим снова. Это не просто память, они переживают это снова. У них в уме есть две разные вещи. Сама память механистична: два плюс два четыре, это и есть память. Но при их воспоминании о любовных отношениях с женщиной или мужчиной я видел их возбужденными, с раскрасневшимися лицами, а их глаза вновь становились молодыми, блестящими. Это не сожаление, они переживают это.

Стало быть, даже в людском сожалении, раскаянии есть что-то, дающее им удовольствие, но оно скрыто под спудом. Внешне, на поверхности они стараются стать святыми, а в глубине души они наслаждаются тем, без чего жить не могут. Те дни прошли, та энергия ушла, но они могут, по крайней мере, пережить это. Но если бы они переживали это открыто, каждый осуждал бы их, и поэтому исповедь, покаяние, сожаление — хороший предлог. Таким способом исповедующийся наслаждается — и священник тоже.

Я слышал историю. Женщина описывала, как ее изнасиловали. Отец-священник знал, что это прекрасная женщина. Он сказал ей: «Это очень плохо, вам надо было сопротивляться; нужно было делать все, чтобы помешать этому».

Та сказала: «Я старалась, но не слишком — поэтому я и пришла на исповедь. В противном случае это был бы не мой грех — кто-то другой насиловал меня, и он должен был бы идти исповедоваться... Но пришла исповедоваться я — хоть я и старалась, моя попытка была неохотной; неосознанно я желала быть изнасилованной».

В этот момент священник — тоже обыкновенное человеческое существо, не просветленный Гаутама Будда — сказал: «Случай действительно серьезный; пройдемте ко мне в комнату, сначала я хочу понять в точности то, что он делал».

Женщина сказала: «Он приказал мне раздеться».

Священник спросил: «Так вы раздевались?» Она сказала: «Я разделась». Священник сказал: «Это странно, ведь вы знали, что он собирается изнасиловать вас...».

Та сказала: «Я никак не могла знать, что он собирается насиловать меня. Я подумала: может, какой-то медицинский осмотр или что-то в этом роде... Поэтому я разделась». Священник сказал: «Сделайте это, чтобы я увидел, как это было».

Она разделась. Священник поцеловал женщину и спросил: «Делал он это?» Женщина сказала: «Да, отец, но он делал больше».

Тут он принялся ласкать ее грудь и спросил: «Делал он так?» Она сказала: «Да, отец, но он делал больше».

Это было слишком. Отец уже трепетал; он совсем забыл Святую Библию, Бога, исповедь и занялся женщиной. Потом он спросил: «Тот негодяй делал и это тоже?».

Женщина сказала: «Да, отец, и он сделал кое-что еще». Тот сказал: «Еще что-то? — это невероятно. Что это за "кое-что еще"?».

Женщина сказал: «Отче, он наделил меня гонореей».

Но это именно то, что ваши священники делают во время ваших исповедей. Теперь отец жалеет об этом, да слишком поздно.

Так и они находят сокровище, хотя дрожащими руками ищут в земле коренья.

Но скажите мне, кто может оскорбить дух?

Он поднимает очень значительный вопрос.

Халиль Джебран говорит: Но скажите мне, кто может оскорбить дух?

Эти незначительные события, о которых вы сожалеете, не могут оскорбить источник жизни, потому что это сам источник жизни выражает себя через вас. Вы не ответственны. Сожалением вы придаете себе излишнюю важность, как будто это ваше деяние, — это не ваше деяние. Все, что вы делали, делалось через ваши естественные потребности, и если кто-нибудь и ответствен, так это сам источник жизни. Вам не нужно исповедоваться.

Исповедь — это не что иное, как новая декорация для эго: «Я делал так, а теперь я делаю другую вещь — я сожалею об этом».

Халиль Джебран говорит: нет способа оскорбить дух. Вы можете жить или естественно, радостно, или в страдании; но вы оскорбляете только себя, вы раните только себя. Вы не можете оскорбить дух, универсальный источник жизни, вы слишком малы. Капля не может оскорбить океан, что бы капля ни делала.

Нужно всегда помнить, что вы не можете оскорбить сущее, поэтому и нет нужды ни в каком сожалении, нет нужды чувствовать вину. Это сам универсальный дух выражает себя в разных формах. Не взваливайте ответственность на свои плечи, это эгоистическая точка зрения. Вот почему вы можете увидеть, что ваши святые все переполнены эго.

Разве оскорбит соловей тишину ночи?..

Когда соловей поет в ночи, разве ночная тишина оскорблена? Нет, вовсе нет — напротив, соловьиная песня делает тишину ночи глубже. До песни, и после песни... Вы можете почувствовать глубину, соловьиная песня была не нарушением, а подношением; она сделала тишину полнотой, а не просто пустой.

...или светляк — звезды?

Может ли светлячок оскорбить дух звезд? Надо ли ему исповедоваться, надо ли ходить в католическую церковь? Никто не оскорблен. На самом деле, светлячок приносит что-то от звезд — поближе к вам, поближе к вашему саду, к вашим розам и цветам, иногда даже в ваш дом... нечто от звезд в темноту вашей комнаты.

Он не оскорбляет звезды. Он вестник, нет проблемы — никакого сожаления. Это не конкуренция звездам, это просто внесение частички того же света, того же танца. Куда не смогут добраться звезды, доберется светлячок.

Разве ваше пламя и ваш дым отяготят ветер?

Не думаете ли вы, что ваше пламя, ваша юность, или ваш дым, ваша старость, смогут отяготить ветер?

Тогда что за необходимость каяться? Иисус был одержим покаянием, он повторяет это слово больше, чем любое другое: «Покайтесь, покайтесь...» — снова и снова.

Христианство — религия покаяния; следовательно — я утверждаю - это низшая религия в сравнении с другими религиями. И ответственность ложится только на Иисуса, потому что он настаивает на покаянии, заставляя вас чувствовать вину. Но жизнь всегда сбалансирована...

Заратустра уравновешивает Иисуса — Заратустра, единственный из всех религиозных основателей, кто глубоко любит жизнь. Возможно, в этом причина того, что последователей Заратустры так мало, меньше всего в мире. Большая часть их живет здесь, в Бомбее; Бомбей — это весь их мир. Может, несколько живет в Кандале и Лонавле, но Пуна — это предел; дальше вам не найти ни одного последователя Заратустры. И никто не считает их религиозными, потому что они любят жизнь, они наслаждаются жизнью.

Когда Фридрих Ницше захотел написать что-то аналогичное евангелиям Иисуса, он выбрал имя Заратустры — хотя знал о Заратустре немногое. Это такая малость, что никто не включает этого в мировые религии. Но Фридрих Ницше так же сильно любил жизнь, как и Заратустра, это их связующее звено.

Когда он написал «Так говорил Заратустра», он высказывался от имени Заратустры; но все то, что он говорит, не зная Заратустры, гармонирует с духом Заратустры, потому что это единственная жизнеутверждающая религия в мире. Фридрих Ницше — это возрожденный Заратустра, и ни Заратустра не был понят, ни Фридрих Ницше.

Эта книга, «Пророк», была написана Халилем Джебраном под влиянием книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра». Книга настолько впечатлила его, что он и сам попытался написать книгу подобными строками. Заратустра не историческая фигура у Ницше, ведь он ничего не знал о Заратустре, кроме имени; просто он избрал подходящего представителя для своей собственной философии.

Таким же способом Халиль Джебран избрал Альмустафу — вымышленное имя — и говорит через него. Альмустафа просто маска. Маска понадобилась, потому что он говорит вещи, которые идут против христианства: поскольку это всего лишь вымысел — никто не оскорблен. Даже Папы не внесли его книгу в свой черный список, в котором все то, что никакой католик не должен читать. Мои книги в их черном списке — никакой католик не должен читать их; даже при чтении их совершается великий грех.

Или вы думаете, что дух — это тихая заводь, которую можно всколыхнуть посохом?

Нередко, отказывая себе в удовольствии, вы лишь откладываете желание в тайники своего естества.

В этом единственном утверждении содержится вся философия Зигмунда Фрейда. ... Отказывая себе в удовольствии... вы лишь складываете все эти желания в ваше бессознательное. Скоро они взорвутся или отыщут какой-то извращенный путь. Все сексуальные извращения в мире из-за жизнеотрицающих религий. Гомосексуализм, содомизм и всевозможные извращения не исчезнут, если не запретить безбрачие и если все человечество не осудит отречение от жизни как грех против жизни.

Человек продолжает становиться все более и более извращенным; и чудо из чудес в том, что причина этого — те же люди, ответственные за создание гомосексуализма, содомизма и всевозможных отклонений, — которые с одной стороны осуждают гомосексуализм, а с другой стороны проповедуют безбрачие.

Гомосексуализм и содомизм были рождены в религиозных монастырях, поэтому я и осуждаю все эти религии — ведь это они ответственны за возникновение опасной болезни СПИД. Это религиозная болезнь, духовная болезнь, самая почтенная болезнь; у нее древнее наследие — все великие основатели религий сделали вклад.

Но люди, похоже, до сих пор не в своем уме. Сейчас многие правительства мира принимают законы против гомосексуализма — гомосексуализм уже преступление во многих местах — но никто не упоминает насчет провозглашения безбрачия преступлением, хотя как раз безбрачие и создало гомосексуализм. Гомосексуализм всего лишь симптом, а борьба с симптомом не поможет — болезнь придет из какого-то другого источника и может быть еще хуже. Если гомосексуализм будет остановлен, появится содомизм. Содомизм означает скотоложество; это из Ветхого Завета. Когда-то был город, Содом, где люди занимались скотоложеством, оттуда и это слово: «содомизм».

Если вы останавливаете гомосексуализм, вы будете толкать людей к содомизму; потом вы будете останавливать и это — лишь бы не смотреть на коренную причину!

Никакое животное не бывает гомосексуальным на воле, но животные становятся гомосексуальными в зоопарке, потому что не могут найти самку. Что они могут поделать со своей сексуальной энергией? Выражаясь точно, религии превратили всю землю в зоопарк.

Кто знает, быть может, то, что упущено сегодня, ждет завтрашнего дня?

Сегодня вы можете подавить что-то, но завтра оно утвердит себя с лихвой. Сегодня это было естественным — завтра будет извращением.

Даже ваше тело знает, что ему завещано, знает, в чем оно нуждается по праву, и его не обманешь.

Слушайте мудрость вашего тела. Оно знает свое наследие, оно знает свои потребности. Вместо того чтобы слушать святую Библию, святой Коран и святую Гиту, послушайте святое тело.

А тело ваше — арфа вашей души.

И вы вольны, извлечь из нее нежную музыку или нестройные звуки.

Если вы остаетесь естественными, придет мелодичная музыка. Если становитесь извращенными, ваше тело будет создавать только нестройные звуки.

И сейчас вы вопрошаете в своем сердце:

«Как различить нам, что есть благо в удовольствии и что не есть благо?».

Пойдите в свои поля и сады, и вы узнаете, что для пчелы.

Собирать нектар с цветка — удовольствие,

Но и для цветка удовольствие давать нектар пчеле.

Помните: не бывает ничего плохого в жизни; дело в том, что одна часть наслаждается - отдавая, а другая часть наслаждается - получая. Это словно две ваши руки — одна рука дает, другая рука берет.

Он говорит: «Вместо того чтобы философствовать над проблемой, сходите в сад и посмотрите: какое удовольствие для пчелы собирать нектар! И в этом нет ничего плохого, это не вредит цветам — Но и для цветка удовольствие — давать нектар пчеле. Они оба наслаждаются мгновением. В том, что пчела радостно жужжит, собирая нектар, а цветок танцует под солнцем, отдавая свой нектар, нет ничего неправильного.

Но если бы спросили священников, они бы сказали пчелам: «Это нехорошо. Вы воруете нектар, не состоя в законном браке с цветком. Где ваше брачное свидетельство?».

Они осудят также и цветок: «Нехорошо привлекать пчел своим нектаром, ведь это порождает страсть». Священники очень умны в разрушении всего прекрасного.

Но жизнь — это и то, и другое — день и ночь, цветок и пчела, мужчина и женщина, рождение и смерть. Нет ничего неправильного и нет ничего злого.

Понимать это — значит, войти в мир религиозного сознания.

Ибо для пчелы цветок — источник жизни, А для цветка пчела — вестник любви. И для обоих — пчелы и цветка — приносить и получать удовольствие, - есть и потребность, и экстаз. Народ Орфалеса, уподобься в своих удовольствиях цветам и пчелам.

Здесь я должен прочесть: «Народ Пуны — кроме полицейского комиссара Пуны — уподобься в своих удовольствиях цветам и пчелам!».

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

15. ПЫЛАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ, ОЧАРОВАННАЯ ДУША.

5 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просил поэт: «Скажи нам о Красоте».

И он ответил:

«Где вы будете искать красоту и как вы ее найдете, если не она сама станет для вас и путем и вожатым?

И как вам говорить о ней, если не она будет ткачом вашей речи?

«Красота ласкова и нежна, — говорят огорченные и обиженные.

Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас».

«Нет, красота грозна и могущественна, — говорят пылкие.

Как буря, сотрясает она землю под нами и небо над нами».

Говорят усталые и утомленные: «Красота подобна нежному шептанию. Она говорит в нашем духе. Ее голос отступает перед нашим молчанием, как слабый свет, что дрожит в страхе перед тенью».

Но беспокойные говорят: «Мы слышали, как она кричала в горах. И вместе с ее криками раздавался топот копыт, хлопанье крыльев и львиный рык».

Ночью говорят городские стражники: «Красота взойдет с зарею на востоке».

В полдень говорят труженики и путники: «Мы видели, как она склонилась над землей из окон заката».

Зимой говорят занесенные снегом: «Она придет с весной, шагая по холмам».

А в летний зной говорят жнецы: «Мы видели, как она пляшет с осенними листьями, видели хлопья снега в ее волосах». Все это сказали вы о красоте.

Однако говорили вы не о ней, а о своих неутоленных потребностях,

Ибо красота — не потребность, а экстаз.

Это не жаждущие уста и пустая протянутая рука,

Но пламенное сердце и очарованная душа.

Это не образ, что вам хотелось бы видеть, и не песня, что вам хотелось бы слышать.

Но образ, который вы видите, даже если сомкнете глаза, и песня, которую вы слышите, даже если закроете уши.

Это не смола в складках морщинистой коры и не крыло, сросшееся с когтем.

Но вечноцветущий сад и сонм вечнолетящих ангелов.

Народ Орфалеса! Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика,

Но жизнь — это вы, и покров — это вы.

Красота есть вечность, глядящаяся в зеркало.

Но вечность — это вы, и зеркало — это вы».

Есть только три фундаментальных вопроса в жизни: красота, истина и добро. Быть может, это и есть три лика Бога, подлинная троица. И все так же неопределимы, как и Бог. Глубочайшие умы в течение столетий интересовались этими тремя проблемами, но никакой убедительный ответ так и не был найден мыслителями и философами.

Моралиста интересует, что такое добро, философа интересует, что такое истина, а поэта интересует, что такое красота. Не только поэта, но и всех хоть в каком-то смысле творческих людей — музыкантов, танцоров, скульпторов — любой, кто интересуется созиданием, творчеством, неизбежно интересуется красотой — что это такое?

Здесь поэт сказал: Скажи нам о Красоте ... — не потому, что поэт не знал, но знать — это одно дело, а говорить — другое.

Этот вопрос возникает не из неведенья, и явно не от заимствованного знания. Вопрос возникает из экзистенциального опыта. Поэт знает каждой клеточкой своего существа, что такое красота, но не способен выразить этот опыт.

У великого индийского поэта Рабиндраната Тагора спросили после вручения ему Нобелевской премии за одно из собраний его поэм: «Вы когда-нибудь интересовались красотой — что это такое?».

Он сказал: «Интересовался? Я одержим! Я знаю, что это. Я знал вкус вина и бывал пьян, но всякая попытка выразить вкус и переживание опьянения проваливалась. Все мои поэмы — не что иное, как неудачи. Снова и снова я пытался выразить, что есть красота, и снова и снова терпел неудачу. Я буду продолжать пытаться до самого последнего дыхания, но в глубине души я знаю, что, наверное, прошу невозможного».

Вопрос возникает у поэта, который видел красоту, который любил красоту, который чувствовал ее магическое прикосновение, который танцевал с нею, чьи дни и ночи — не что иное, как беспрестанное течение переживания все более и более глубоких сфер красоты. Тем не менее, выразить ее, определить ее, похоже, невозможно. Его вопрос — самый достоверный и искренний.

Халиль Джебран старается ответить поэту самым прекрасным образом, самым глубоким образом, и подходит очень близко к определению; и все же ему не удалось определить это. Но он указал своим пальцем на луну. Он, может, и не достиг луны, но он указал верное направление. Очень немногие люди подходили так близко.

Один из великих философов современности, Г. Е. Мор, написал книгу «Основы этики». Вся книга, двести пятьдесят страниц, — самые искусные и сложные логические аргументы, сосредоточенные только на одном вопросе: «Что такое добро?». И когда вы читаете его книгу, вы думаете: наверное, он раскроет это.

Он предпринимает грандиозные погружения в глубины, взлеты к высотам, но в конце резюмирует, заявляя, что добро неопределимо: «Я признаю свою неудачу. Я проделал все, что возможно, — исходил из каждого аспекта, стучался во всякую дверь. Чем больше я размышлял над этим, тем все более неуловимым оно становилось. И в конце ясно только одно: после всего этого исследования я должен признать факт, что добро неопределимо».

Он был честным человеком. Ваши так называемые религиозные люди не настолько честны. Они продолжают определять даже Бога — что говорить о добре? Они продолжают определять истину, красоту, добро... их определения никоим образом не помогли никому, они просто демонстрирует их нечестность. Они пользуются прекрасными словами, они используют самые сложные аргументы; они могут обманывать миллионы людей, но они не могут обмануть самих себя. Этот поэт и сам, быть может, испробовал тысячи дорог, но он признает свою неудачу.

Это один из самых таинственных феноменов. Почти каждому известно, что такое красота. Вы говорите, роза прекрасна... но если вы не знаете, что такое красота, как можете вы назвать розу прекрасной? Вы говорите, закат прекрасен, вы говорите, ребенок прекрасен — но как вы можете пользоваться словом «прекрасный», если понятия не имеете, что такое красота?

Очевидно, каждому известно что-то — какой-то вкус, какой-то проблеск, — а поэту, художнику, музыканту известно намного больше, они опьянены красотой... Но не спрашивайте определение того, что это такое!

Однажды Эммануил Кант очень рассердился, когда кто-то спросил его: «Что такое истина?» Он сказал: «Прежде чем ответить вам, я задам несколько вопросов о том, что вам известно очень хорошо. Вы любили когда-нибудь?».

Человек сказал: «Да».

Эммануил Кант спросил его: «Тогда скажите мне, пожалуйста, что такое любовь?».

Человек сказал: «Я любил и наслаждался всеми прелестями и благами любви, но, прошу прощения, — я не могу сказать, что такое любовь».

Эммануил Кант сказал: «Не огорчайтесь. Я и сам не могу сказать, что такое истина, что такое любовь, что такое красота, — хоть я и погружен во все эти переживания непрерывно. Вся моя жизнь была не чем иным, как исследованием, поиском, и не то чтобы я не нашел — я боюсь сказать кому-нибудь, что я обрел, потому что немедленно будет задан вопрос: «Тогда дайте определение», — но определение не достигает цели».

Этот поэт не просит о чем-то таком, чего не знает. Ему известно это, вот почему он спрашивает; возможно, Халилю Джебрану и удастся дать ему какие-то указания насчет красоты. И Халиль Джебран начинает очень показательно.

Он говорит: «Где вы будете искать красоту и как вы ее найдете, если не она сама станет для вас и путем и вожатым?».

Красота — это не что-то оттуда; это то, что здесь. Где вы собираетесь искать ее? И как вам найти ее, если вы уже не нашли ее?

В древних египетских притчах есть замечательное высказывание о том, что вы начинаете искания Бога только когда вы нашли его. Это выглядит весьма странным, но это очень точно. Вы не можете даже поднять вопрос: «Что такое красота?» — если вы не нашли ее. И чем задавать этот вопрос, лучше позвольте красоте самой стать путем и проводником. Он говорит, что никто другой не может проводить вас к тому пространству, к тому переживанию, если вы уже не прибыли туда.

Дзэнский Мастер задал одному из своих учеников известный коан. Это особое средство дзэна помочь вам избавиться от всех ваших мыслей: средство до того абсурдно, что у вас нет способа найти ответ. Есть много коанов, но этот самый известный: «Что такое звук хлопка одной ладони?».

Ведь это столь очевидная нелепость — хлопок одной рукой не может вызвать звука. Чем хлопать? Для звука нужны, по крайней мере, две вещи. Всего одна рука не может хлопнуть, потребуются обе руки! А он сказал ученику: «Как только услышишь звук хлопка одной ладони, приходи ко мне».

Ученик искренне старался, медитировал и услышал ветер, шелестящий в соснах. Он подумал: «Наверное, это и есть звук!» Он бросился к мастеру. Рано утром он разбудил старика и сказал: «Я услышал это».

Даже не спросив: «Что ты слышал?» — мастер дал ему затрещину и сказал: «Убирайся! И начинай медитировать снова, я сам узнаю, когда ты услышишь». Ученик подумал: «Это странно... мне даже не дали шанса рассказать, что я обнаружил».

Каждый раз происходило то же, мастер никогда не давал ему никакого шанса. Иногда в манговой роще начинала петь кукушка, и ученик думал: «Наверное...», или посреди ночи соловей... — он мчался... а мастер продолжал вышвыривать его.

Ученик просил его: «По крайней мере, дайте мне шанс рассказать, что я услыхал!».

Мастер говорил: «Когда ты услышишь это, я узнаю раньше тебя. Так что убирайся! Начинай медитировать. Узнай, что такое звук хлопка одной ладони!».

Понемногу, так как он был озабочен только одной вещью, все другие мысли исчезли — они никогда не приходят без приглашения. Люди говорят: «Мы хотим избавиться от мыслей», — но они не понимают сути, того, что те не приходят без приглашения, — вы приглашаете их сами. Одна часть вашего существа продолжает приглашать их, а другая часть старается вышвырнуть их вон. Вам никогда не добиться успеха.

Но все существо ученика стало однонаправленным. Это был великий вызов — он не мог услышать простую вещь, звук хлопка одной ладони. А когда все мысли исчезли, наступила абсолютная тишина, и он узнал. Но он не бросился к мастеру.

Почти каждый день он приходил с новыми идеями, и каждый день получал затрещину. В тот день мастер ожидал... «Он не приходит. Он услышал?» — ибо, если он услышал, ему не потребуется приходить. Нет необходимости ни в чьем одобрении.

Поэтому мастер отправился на поиски: «Где же этот ученик?» В лесу рядом с озером ученик сидел под деревом так тихо, что никто бы и не заподозрил, что там кто-то находится — настолько отсутствующий, пустой. Даже когда подошел мастер, он никак не отреагировал на него. Мастер обошел вокруг него — в чем дело? — но он не произнес ничего. Мастер уселся перед ним, но он продолжал сидеть молча. И мастер сказал: «Ну пожалуйста, хоть стукни меня! Ты услышал. Я знаю, ты не можешь сказать это, — никто не может сказать, — хоть стукни меня, ведь и я сильно лупил тебя!».

Бывают переживания, которые остаются переживаниями и никогда не становятся выражением, — и не требуется, чтобы они становились выражением. Но в сердце человека есть глубокое стремление поделиться, и это великое качество, духовный феномен, — побуждение делиться. Деревья делятся по-своему, принося цветы и плоды, поэт делится по-своему, принося стихи, музыкант делится по-своему, создавая музыку, но все они стараются поделиться чем-то невыразимым.

Халиль Джебран прав. Он говорит: «Где вы собираетесь искать его?» У него нет ни адреса, ни местожительства. И как вы намерены обнаружить его? — ведь у вас нет определения. Даже если вы и столкнетесь с этим, вам не удастся опознать его.

Например, вы случайно встречаете на дороге Бога. Даже если Он скажет: «Доброе утро, сэр», — вы не признаете Его. Может, даже вы почувствуете раздражение, что незнакомец... что он себе думает? Почему он беспокоит меня? Я медитирую на Боге, а этот парень приходит сюда и говорит: «Доброе утро, сэр!» Как вы сможете признать Его, если вы еще не знаете Его?

Признание означает реализацию, которая уже произошла. Это очень важное утверждение: пока красота не станет вашим путем и вашим проводником, вам никогда не обнаружить, что это такое.

Поэтому не будьте озабочены тем, что такое красота с философской точки зрения. Живите красиво, шествуйте по пути красоты. Понаблюдайте вокруг — нет ничего кроме красоты. От ничтожного светлячка до величайшей звезды — это не что иное, как красота. Вместо того чтобы тратить свое время в поисках определения, позвольте красоте овладеть вами — будьте одержимы ею. Вы можете стать определением красоты, но не сможете определить ее.

Если вы спросите меня: «Что такое красота?» — я скажу: «Загляните в мои глаза, она там — я знаю это. Прислушайтесь к моему молчанию — она там. Я услышал это; я услышал ее шаги». Я могу быть истиной, я могу быть красотой, я могу быть добром, но я не могу определить их. Я не отделен — вот почему я не могу определить их.

Как может свет определить себя? Просто от его присутствия темнота исчезает — вот определение. Определение не бывает словами, определение бывает вашим присутствием... не тем, что вы говорите, а тем, чем вы являетесь. Будьте более чувствительны.

Наша чувствительность была притуплена. Наши родители боялись, наши предки боялись, потому что быть чувствительным — все равно, что ходить по лезвию бритвы. Если вы восприимчивы к красоте, то это не может ограничиваться только вашей женой или только вашим мужем — красота есть повсюду. И ваши родители — все родители — боялись.

Вашу чувствительность нужно было притупить, разрушить, чтобы вы оказались заключенными в небольшую тюрьму; в противном случае невозможно было бы навязать человечеству моногамию. Однажды вы встречаете женщину, которая вдруг овладевает вами; вы встречаете мужчину — и вдруг вы переполнены, совершенно забывая о муже, который ожидает вас. Красота не знает супружества, мужей, жен; ей не ведомы ограничения.

Но общество не может жить так, потому что общество еще не достаточно созрело, чтобы позволить абсолютную свободу. А ведь только в абсолютной свободе вашей чувствительности дано расправиться во весь рост.

Каждый рождается чувствительным, но каждый умирает отупевшим. Фактически, человек умирает задолго до смерти. Религии учили людей не быть чувствительными, потому что на чувствительность нельзя полагаться. Это ветерок — он приходит и уходит, когда захочет. Вы не можете посадить его в клетку, вы не можете заключить его в тюрьму. Вот почему люди боятся идти путем красоты, боятся, чтобы их вела сама красота.

Красота есть право по рождению для каждого. Это не особый талант, чтобы только немногие люди могли понимать красоту; это врожденное качество каждого, — которое остается бездействующим без предоставления свободы. Постепенно вы полностью забываете о нем, и тогда возникают всевозможные философские вопросы — что такое красота? что подразумевается под красотой?

Пикассо писал картину на берегу. Человек, который был садовником и обычно торговал розами на берегу, куда приходили влюбленные, наблюдал за Пикассо, но не мог разгадать смысл его картины. Пикассо закончил, нанеся последний мазок на картину, он посмотрел на нее, изумленный, словно не он создал ее, словно то была чужая картина.

Истинный художник всегда чувствует так, истинный поэт всегда чувствует так: он был всего лишь средством, какая-то неведомая сила написала это.

Садовник подошел к нему поближе и спросил: «Я наблюдал за вашей живописью. Вы были настолько погружены, настолько тотально в этом, что я боялся помешать вам. Теперь, когда вы завершили ее, я не могу устоять, перед искушением спросить: что означает эта картина?» А у него в руках было много роз.

Пикассо сказал: «Вы спрашиваете меня, в чем смысл картины. Могу я спросить вас — в чем смысл роз? Я видел, вы торгуете розами на берегу каждый день; меня тоже подмывало спросить вас. Вы — садовник, влюбленный в цветы. Я видел много, много роз, но розы, которые приносите вы, так прекрасны, так велики, так благоуханны, так молоды, так свежи. Вы должны знать их красоту».

В глазах у садовника стояли слезы. Он сказал: «Не спрашивайте этого, ведь меня спрашивают всю мою жизнь. Я знаю — но как только начинаю говорить об этом, становлюсь абсолютно немым».

Пикассо сказал: «Со мной то же самое. Я занимаюсь живописью. Для постороннего художник — я. Но что касается меня, я не знаю, кто написал это; я просто послужил орудием. И мне не известно, в чем смысл этого, потому что художник не я. Вы вырастили эти розы, но не вы дали рождение им. Они пришли из неведомого источника существования и жизни».

Наверное, этого довольно, чтобы наслаждаться ими и не спрашивать смысл. Те, что спрашивали о смысле, — потеряли, они никогда не обнаружат смысл. А пока они разыскивают смысл, жизнь скользит мимо. Они не обнаружат смысла. Они обнаружат только смерть.

Сказанное Халилем Джебраном — в точности то же самое. Пусть красота будет вашей жизнью. Пусть красота будет в каждом вашем выражении, в ваших руках, в ваших глазах, в вашем молчании, в вашей любви. Живите красотой как можно больше, пусть красота будет проводником, — и однажды вы узнаете, что это такое. Но я не могу обещать, что вы сумеете дать этому определение.

И как вам говорить о ней, если не она будет ткачом вашей речи?

Вы не сможете говорить о красоте, пока красота не овладеет вами настолько, что начнет выплескиваться даже в ваших словах; однако определение вы не найдете. И ваши руки, ваши глаза, ваши слова, ваше молчание не будут понятными для всех; их поймут только те, кто уже вкусил нечто от той же тайны, от того же вина.

Между мастером и учеником постепенно начинает образовываться такой вид связи. Мастер может сказать что-то, а может и не говорить — ученик чувствует это, слышит это... наверное, сердца начинают шептать друг другу, и язык больше не нужен.

«Красота ласкова и нежна», — говорят огорченные и обиженные.

Вы обнаружите много определений, разумеется, но все эти определения не относятся к красоте; они касаются того, кто определяет красоту. Они показывают его нужду, они не показывают ничего из красоты. Они не показывают ничего относительно красоты; они сообщают нечто об определяющем, о мыслителе, о философе.

«Красота ласкова и нежна», — говорят огорченные и обиженные...

Естественно, это их нужда; вот зачем им нужна красота. В своей бессознательности они проецируют свою нужду на определение красоты. Что есть ваш Бог кроме вашей нужды? Посмотрите на различные концепции Бога, что приходят к нам из различных религий; они явно демонстрируют различные нужды. Они не определяют Бога, они только указывают, какого сорта людям пришлось изобрести этих богов.

В Ветхом Завете еврейский Бог говорит: «Я не добрый, я очень ревнивый Бог. Я не ваш дядя». Евреи столько страдали, — они и представить себе не смогли бы сострадательного Бога, любящего Бога, справедливого Бога. Для евреев невозможно представить, что Бог добрый. Они могут представить себе только Бога, который очень ревнив, очень гневен, никогда не прощает, потому что весь их тысячелетний опыт состоял из сплошного несчастья. Если Бог любящий, то откуда же берется это несчастье?

Никакая другая раса, никакая другая часть человечества не страдала столько. Если вы скажете евреям, что Бог есть любовь, Бог есть добро, еврей затруднится признать это — потому что Бог не был добр к евреям,

Существование было очень жестоким, недобрым. Весь их опыт говорит об ином. Их определение Бога, которое они вкладывают в уста Божьи в Ветхом Завете, не имеет с Богом ничего общего; у него есть общее с опытом евреев.

«Красота ласкова и нежна», — говорят огорченные и обиженные...

Они надеются, что не всегда будут оставаться в страдании. Весна придет во всем цвету, а страдание, обиды и раны скоро станут поблекшими воспоминаниями... — таково их желание. Они не определяют красоту, они определяют свою надежду.

«Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас».

Обиженные и огорченные говорят: «Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас». Она недалеко... ибо, если жизнь так несносна, что если и красота к тому же далеко, как тогда выносить страдание, обиду, боль настоящего? Красота просто ходит среди нас, незримая, чуть смущаясь, как молодая мать; она недалеко, — это греза горемык и обиженных.

Если вы испытываете ночью жажду, у вас будет сон, что вы сидите у прекрасного озера с кристально чистой водой и пьете. Эта греза — не что иное, как защита; в противном случае ваш сон будет нарушен.

В прошлом люди считали такие сновидения помехами для сна. Это неверно. Позднейшие эксперименты со сновидениями и сном говорят совершенно другое — не только другое, но диаметрально противоположное. Они говорят, что сновидения не против сна. Это не помехи, это попытки предохранить сон. Вы чувствуете голод; если сновидение не предохранит вас, вы проснетесь, голод не позволит вам продолжать спать. Но приходит сновидение, будто вас пригласил пообедать к себе король. Теперь вы с легкостью можете спать, вы можете совсем забыть о голоде. Тело будет голодным, но ум утешится сновидением.

«Нет, красота грозна и могущественна», — говорят пылкие.

Для тех, кто полон страсти, красота — это вопрос могущества и боязни. Просто потому, что они сильны, они считают, что красоту можно свести до товара. Все, что вам нужно, — это власть; все, что вам нужно, — это деньги; все, что вам нужно, — это могущество. И могущество всегда право — по крайней мере, для тех, кто ослеплен властью. Для них красота есть то, что вы должны отнимать властью и силой. Она не для созерцания, она для употребления. А среди нас существуют различные представления о власти.

В Индии всего сто лет назад был обычай, особенно на юге: как только кто-то женился, первая ночь была не для мужа, первая ночь была для священника. А человек до того ловок, что ухитряется найти объяснение для всего: это предназначалось священнику, чтобы он мог сделать начало священным. На самом же деле, священник обладал властью.

Только королевская жена не... Странно, что жены бедняков освящались, а жена короля не освящалась. В силу того, что король был могущественней священника, он был исключением. Любой мыслящий мог бы увидеть хитрость. Если верным было, что священник освящал жизнь новой пары, вступая в любовные отношения с девственницей — если этот аргумент был не просто выдумкой, — тогда король не мог быть исключением.

Но это не было правдой, это не было вопросом освящения жизни новой пары; это попросту было вопросом могущества — священник обладал властью. А король — со своим собственным правом... Любую прекрасную женщину королевства вначале должны были предложить королю. Если он не заинтересуется, тогда другое дело; в противном случае она обязательно присоединялась к его обширному гарему.

У Кришны было шестнадцать тысяч жен. Любая прекрасная женщина, откуда бы то ни было, была ли она молодой, девственной, замужней или матерью малых детей, — значения не имело, его солдаты обязательно доставляли ее в его дворец, что было не чем иным как тюремным заключением. А владеть шестнадцатью тысячами женщин так уродливо и бесчеловечно — это низводить женщин до скота!

И тем не менее тот человек был столь могуществен, что священник продолжал восхвалять его прославляющими песнями, заявляя, что он — полная инкарнация Бога. Там были и другие боги — они были частичными инкарнациями: часть Бога спустилась на землю, в них. Но в Кришну Бог сошел во всей полноте. Священники восхваляли не Бога, они восхваляли могущество, власть. Что бы ни делал власть имущий, он прав. Все эти шестнадцать тысяч женщин не были за ним замужем; только одна женщина была его женой, она затерялась в толпе.

Мои медитационные семинары проводились обычно в замечательном месте в Саураштре. Это прекрасная долина, окруженная лесами и горячими водными источниками. Эта долина называлась Тулсишьям. Шьям — это еще одно имя Кришны, поскольку его цвет был ни белым, ни черным, а как раз промежуточным, чуть синеватым.

«Шьям» значит темный, но не черный и не белый — как раз посредине. Такой цвет имеет свою красоту. Ведь белый однообразен, белая окраска не бывает так прекрасна; она не обладает глубиной. И то же с черным — он слишком черен, снова однообразие. Как раз посредине — и кожа кажется просвечивающей, обладает глубиной. Потому-то у всех индуистских богов один и тот же цвет, шьям.

Но я был в недоумении, ведь жену Кришны звали Рукмани, а храм в долине Кришны и одной из его подружек - Тулси. Это странный храм. Во всей Индии... я путешествовал по всей стране, но это странный храм.

В отдалении на холме, за большим деревом, есть маленький храм Рукмани, которая просто наблюдала оттуда, что происходит в долине, — обычный женский ум. Кришна плясал со своей флейтой и подружкой, а замужняя женщина, одинокая, пряталась вдалеке! Вы не увидите из долины храм Рукмани, но из храма Рукмани вам видна долина!

У власти есть собственное определение: это могущество и боязнь. Красота — это вещь, которую нужно отнимать, и вы должны вызывать страх своей властью.

Как раз сегодня я просматривал вырезки из прессы. В одном месте в Северной Индии две дюжины полицейских офицеров вошли в бедную деревню неприкасаемых — беднейших из бедных, шудр, — и изнасиловали женщин тех несчастных, особенно одну молодую девушку. Они волокли ее по дороге, насиловали, и нагнали большого страха на бедных людей своими винтовками. В соседних деревнях услыхали вопли, крик, странный шум, так что собрались люди из других деревень.

Увидя, что появляются другие люди, полицейские офицеры сбежали, и некоторые из них забыли забрать с собой винтовки. Вы не можете с винтовкой заниматься женщиной, вот им и пришлось отложить винтовки в сторону. Добравшись до своего полицейского участка, они решили, что те винтовки могут стать доказательством, и поэтому среди ночи они пришли снова и принялись избивать несчастных людей — чьих женщин, чьих дочерей насиловали, — чтобы вызывать страх, и те не сообщали, не рассказывали об этом. Тридцать семей были до того запуганы, что сбежали из деревни.

Теперь эти тридцать семей блуждают безо всякого крова улицами окрестных городов со своими малыми детьми, старыми матерями, старыми отцами, изнасилованными женщинами, изнасилованными девушками. И вся страна молчит. Никто не осудил этого. И я не думаю, что против тех полицейских офицеров будут предприняты какие-либо действия, потому что этот случай не исключительный!

Так было испокон веков — они насилуют женщин, они сжигают целые деревни, а против них не предпринимаются никакие действия. Напротив, их продвигают, потому что они люди могущественные. Кто позаботится о бедном и слабом? Кто позаботится об угнетенном и подавленном?

Поэтому каждое определение выявит вам кое-что об уме определяющего.

«Нет, красота грозна и могущественна, — говорят пылкие. — Как буря, сотрясает она землю под нами и небо над нами».

То, что вы говорите насчет красоты, — это не о красоте, это о вас. То, что вы говорите насчет Бога, это не о Боге, это о вас и вашей психологии. Так что берегитесь сети — не ловитесь в нее. Проследите, что вы говорите и почему вы говорите это, — и вы обнаружите причины внутри себя. Ваше видение не объективно, ваше видение субъективно.

Говорят усталые и утомленные: «Красота подобна нежному шептанию. Она говорит в нашем духе».

Усталые и утомленные... для них красота всего лишь шепот. Она говорит только в глубине их духа. Они не страстны, они не молоды, они не могучи; их определение изменилось.

Это произошло в великом калькуттском храме божественной матери Кали... уродливейшая вещь, которая до сих пор существует; прежде было много храмов такого типа. Каждый день животных убивали, и поклоняющимся раздавали их кровь и мясо как прасад, как дар Божий. Из-за того, что они жертвовались божественной матери, их кровь и их мясо освящалось и становилось святым.

Один человек все время интересовался каждым праздником, а в Индии праздников, пожалуй, больше, чем где бы то ни было в мире. Когда я был преподавателем в университете, я однажды подсчитал и обнаружил, что семь месяцев из двенадцати — праздники! Из оставшихся пяти месяцев с одним вы можете распрощаться, и остается всего лишь четыре месяца. Там столько богов, и каждому богу нужен праздник. Там столько религий, и каждой религии нужны свои праздники.

Этот человек был приверженцем Рамакришны. Он всегда приносил прасад, дар бога из храма Кали. И вдруг он перестал носить прасад. Обычно он брал туда животных, чтобы их убивали, — он был богатым человеком — и вот он прекратил это. Рамакришна спросил: «Что случилось? Прошло столько праздников, а ты не привел никакое животное для жертвы божественной матери Кали. Ты изменил свою религию?».

Тот сказал: «Вам, по крайней мере, я не могу лгать. На самом деле я потерял свои зубы и не могу есть мясо».

Божественная мать и жертвоприношение были просто оправданием. Теперь — из-за того, что он потерял свои зубы, состарился и не в силах есть и переваривать мясо, — вся та прежняя философия забыта. Все те объяснения не были истинными объяснениями, они были надуманными.

Так что осознайте, где вы рационализируете, и никогда больше не рационализируйте! В противном случае вам никогда не найти свою подлинную сущность, вы заблудитесь в джунглях лжи.

«Ее голос отступает перед нашим молчанием, как слабый свет, что дрожит в страхе перед тенью».

Это для усталых и утомленных. Красота уже не овладевает, это больше не довлеющая сила, которая притягивает, как магнит. Она становится слабым светом, что дрожит в страхе перед тенью.

Но беспокойные говорят: «Мы слышали, как она кричала в горах. И вместе с ее криками раздавался топот копыт, хлопанье крыльев и львиный рык».

У беспокойных всегда кошмары; для них даже сон не отдых. У них беспокойный день, беспокойная ночь, вся их жизнь не знает опыта расслабления. Для них красота нечто вроде крика в горах.

«И вместе с ее криками раздавался топот копыт... будто это поле брани... хлопанье крыльев и львиный рык».

Странные определения, подумаете вы, но если вы оглянетесь вокруг и спросите у различных людей их определение красоты, вы обнаружите столько же определений, сколько и людей.

Ночью говорят городские стражники: «Красота взойдет с зарею на востоке».

Он ожидает утра, ночной стражник, — для него красота выглядит как конец ночи и начало дня.

В полдень говорят труженики и путники: «Мы видели, как она склонилась над землей из окон заката».

Усталые, работающие целый день, они ждут и ждут — когда же сядет солнце. Для них красота — это закат солнца, значит, они могут возвращаться домой, отдыхать и спать.

Зимой говорят занесенные снегом: «Она придет с весной, шагая по холмам».

Они проецируют свои желания. Когда заснеженно и слишком холодно, они ждут прихода весны, шествующей по холмам.

А в летний зной говорят жнецы: «Мы видели, как она пляшет с осенними листьями, видели хлопья снега в ее волосах».

Халиль Джебран выражает различные точки зрения разных нужд, разных надежд, разных утешений.

Все это сказали вы о красоте.

На деле же говорили вы не о ней, но о своих неутоленных потребностях.

А красота — не потребность, а экстаз.

В этом утверждении он подходит очень близко к определению красоты — со всей возможной объективностью и по-человечески. Красота не потребность, это экстаз.

Это не снаружи вас, это глубоко в вашем существе, когда вы переполнены танцем жизни, когда вы так благословенны, что можете благословить все сущее, вы можете излить свои благословения на все сущее.

В такой миг все становится прекрасным, потому что все является прекрасным. Точно так же, как все есть добро, все является прекрасным и все есть истина.

Все, что мы узнаем, — это как не смотреть глазами нужды, не смотреть как нищий, а смотреть с высшего пика своего сознания — вот что он подразумевает под экстазом. Тогда все сущее становится океаном красоты. И это не вопрос вашей нужды, потому что нуждающийся не может видеть истину. Только осуществившийся, удовлетворенный, только тот, кто подошел к своим глубочайшим сокровищам и уже не нищий, а коронованный, император — только он может видеть, что такое красота. Экстаз раскрывает ваши глаза на феномен красоты.

Это не жаждущие уста и не пустая протянутая рука,

Но пламенное сердце и очарованная душа.

Пламенное сердце и очарованная душа...

Это не образ, что вам хотелось бы видеть, и не песня, что вам хотелось бы слышать,

Но образ, который вы видите, даже если сомкнете глаза, и песня, которую вы слышите, даже если закроете уши.

Это не что-то внешнее. Это не что-то, что вы видите своими глазами, слышите своими ушами или касаетесь своими руками — это нечто такое... когда вы сидите в глубокой тишине с закрытыми глазами, с закрытыми ушами, как будто все ваше тело исчезло, только чистое сознание осталось.

В этой чистоте, в этой невинности, в этом экстазе — красота.

Это не смола в складках морщинистой коры и не крыло, сросшееся с когтем,

Но вечноцветущий сад и сонм вечнолетящих ангелов. Это не что-то изменчивое. То, что продолжает меняться, — всего лишь отражение. Луна остается той же, но отражение в озере продолжает меняться.

— просто упадет небольшая галька, и отражение разбивается на тысячи осколков.

Порой вы видите красоту в лице, но скоро лицо состарится и красота исчезнет — это было лишь отражением. В цветке, в прекрасной женщине, в прекрасном мужчине, в ребенке, в высоких горах, в молчаливых лесах — все это отражения, которые будут меняться. Но то, что отражается, скрыто внутри вас; оно никогда не изменяется. Это извечный танец вечности.

Народ Орфалеса! Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика.

Каждый живет с маской. Никто не делает усилия обнаружить свое изначальное лицо. Маска дешева, не требует усилия. Когда она состарится, вы можете сменить ее; на рынке это доступно.

Но ваше изначальное лицо требует трудного исследования, огромного усилия идти внутрь себя, разрушения всех барьеров, которые создало общество, и достижения того, что не было создано обществом, но досталось вам как дар самого существования, который вы несли от самого своего рождения и который останется, даже когда тело умрет.

В этом чистом и бессмертном пространстве внутри вас — красота, ваша изначальная реальность.

Коль скоро вы узнали это, вы живете, одержимый жизнью, вы живете, пылая. Вы не живете так, как живут толпы, вы начинаете жить как бог. Вы становитесь священным алтарем.

...Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика.

Но жизнь — это вы, и покров — это вы.

Никто не препятствует вам — вы можете достичь своего изначального лица прямо в это мгновение. Но, быть может, у вас есть капиталовложения, связанные с вашей маской, быть может, вы стали слишком привязаны к своему фальшивому лицу, быть может, вы опасаетесь, что за ним нет никакого изначального лица, а только скелет, и лучше иметь фальшивое лицо, чем не иметь вовсе никакого... — эти страхи мешают вам. В противном случае, жизнь — это вы, и покров — это вы.

Красота есть вечность, глядящаяся в зеркало.

Но вечность — это вы, и зеркало — это вы.

Халиль Джебран старается сказать поэту: «Не высматривай красоту снаружи. Снаружи ты можешь найти прекрасные вещи, но не красоту». И те прекрасные вещи прекрасны лишь потому, что твоя внутренняя красота отражена в них; вот почему люди расходятся в своих мнениях.

Есть миллионы людей, которые не останавливаются ни на миг, чтобы посмотреть на прекрасный солнечный закат, — они не видят ничего в этом. Лишь немногие люди увидят прекрасное в солнечном закате, но красота эта в действительности — отражение, солнечный закат не более чем зеркало. И если вы молчаливо созерцаете закат солнца — без всякого беспокойства от непрестанно снующих и нарушающих образ мыслей — закат солнца прекрасен... прекрасна женщина, прекрасен мужчина.

Вы обращали внимание на то, что та же женщина, которая прекрасна сегодня, может не выглядеть прекрасной завтра, или может даже стать камнем на шее? Сегодня вы умираете, чтобы добиться ее, а завтра будете умирать, чтобы избавиться от нее! Странно... что случилось с красотой?

Красота внутри вас, и когда вы даете женщине свободу быть собой или мужчине свободу быть собой, они действуют как зеркало. Когда же вы начинаете говорить: «Ты должна быть такой, ты должен быть таким», — вы не даете женщине или мужчине быть зеркалом, вы начинаете превращать их в кинофильм.

Зеркало всегда пустое; вот почему оно может отражать беспрерывно, вечно. Фильм же заканчивается на единственном отражении, потому что цепляется за это отражение. Это не зеркало.

Если мы привнесем в свои взаимоотношения с людьми это великое понимание — что позволение необходимо, что другому нужно предоставить полную свободу оставаться всем тем, чем она или он являются, — с каждым мгновением будет возможным все большее и большее открытие красоты.

Когда люди не владеют друг другом, они чувствуют красоту. В тот момент, когда они вступают в брак, все становится трудным, — теперь приходит владение. А вы всегда видите то, что хотите увидеть. Когда женщина была недостижимой для вас, это был вызов, и чем больше вызов, тем прекрасней она была. Но коль скоро она связана — вызова нет, красота исчезла. Величайшие влюбленные те, что никогда не встречаются. Встреча — это трагедия.

Я слышал об одном психоаналитике, который посещал дом сумасшедших. Заведующий показывал ему все вокруг. Один человек рыдал и плакал горючими слезами, держа на своей груди картину. Психоаналитик спросил: «Что произошло с тем человеком? — ведь я его знаю, помню, он был раньше профессором в университете».

Заведующий сказал: «Это очень хороший парень. Видите картину, что он держит? Это портрет женщины, которой он хотел добиться, но не смог. Вот он и сошел с ума». Психоаналитик очень огорчился. В следующей комнате еще один человек пытался биться головой о стену, а двое других удерживали его.

Психоаналитик спросил: «Что произошло с ним?» Заведующий сказал: «Ничего с ним не произошло, он женился на той самой женщине».

Тот, кто не добился ее, все еще думает, что упустил возможность любить прекрасную личность, а тот, кто получил эту возможность, старается убить себя — но ему не позволяют. Он стал такой обузой в доме, что его семья отправила его на попечение в дом сумасшедших, потому что все, что он находит, он пытается тут же применить для самоубийства — до того его замучила та же прекрасная женщина.

Похоже, что в жизни все то, что выглядит для вас прекрасным, прекрасно лишь потому, что не ваше: трава зеленее с другой стороны изгороди. Но это не так, потому что та же проблема и у соседа — когда он смотрит на ваш газон, трава зеленее. Это мираж, который создан дистанцией.

Но это не подлинное переживание красоты. Только человек, подобный Гаутаме Будде, может переживать красоту, потому что он не нуждается и не желает владеть.

Здесь как раз присутствует одна прекрасная японская девушка со своей матерью. Девушка во многих отношениях необыкновенная. Она приходила раньше в американскую коммуну и там стала саньясинкой. Естественно, люди, которые становятся саньясинами, влюбляются в меня.

Когда она пришла домой и рассказала своей матери, что влюбилась в человека, мать — у которой не было собственного опыта ученичества — не смогла понять. Она понимала только один вид любви — ту, которая бывает между мужчиной и женщиной. И, естественно, она принялась мучить ее, — до того, что девушка перестала есть, перестала выходить из дому, только сидела в своей комнате: она лишилась мамы. У нее было одно из моих изображений, она хранила его в своей комнате и медитировала. Мать была в замешательстве. Она хотела выдать ее замуж, но девушка заявила, что супружество не для нее.

Понимая, что так та может умереть, — никогда не выходя из комнаты, все время, сидя в медитации с моим изображением, — мать привела ее сюда. И как только она пришла сюда, с ней стало все в полном порядке — она начала есть и ходит на каждую лекцию и медитации. Мать прислала мне послание: «Я хочу встретиться с вами». Поэтому я осведомился: «В чем проблема?» Она сказала: «Проблема в том, что моя девочка влюблена в вас. И это не та любовь, о которой вы говорите, это любовь, которая бывает между мужчиной и женщиной».

Я сказал: «Завтра приходите ко мне вдвоем. Вы не понимаете бедную девочку, вы убиваете ее. И если она отказывается выходить замуж, то не потому, что хочет замуж за меня» — а таковым был вывод матери.

А девушка просто нашла гораздо более высокую любовь. Брак не может дать этого. Брак — это зависимость, тюремное заключение. Он разрушает всю красоту, всю любовь, всю нежность.

Любить и быть совершенно свободным... человечество все еще не пришло к этой стадии. Но по крайней мере мои люди, надеюсь, должны понимать это. Та девушка наверняка понимает, но у матери только один опыт; она проецирует свой опыт. Так что я увижу их и приложу все усилия, чтобы мать тоже влюбилась в меня!

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

16. ОТ ЗАРИ ДО ЗАРИ ИЗУМЛЕНИЕ И УДИВЛЕНИЕ.

6 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

И просил старый жрец: «Скажи нам о Религии».

И он сказал: «Разве говорил я сегодня о чем-то ином? Не есть ли религия - все дела и помышления,

А также то, что не есть дело и помысел, но изумление и удивление, вечно возникающее в душе, даже когда руки обтесывают камень или трудятся за ткацким станом?

Кто может отделить свою веру от своих поступков или свои убеждения от занятий?

Кто может простереть свое время перед собой, говоря:

«Это для Бога, а это для меня; это для моей души, а вот это — для тела?».

Все ваши часы — крылья, своими взмахами рассекающие пространство.

Лучше бы наг был тот, кто облачается в свою мораль, как в лучшие одежды.

Ветер и солнце не причинят вреда его коже.

И тот, кто в своем поведении следует этике, заточает свою певчую птицу в клетку.

Самая свободная песня не пройдет сквозь железные прутья и проволоку.

И тот, для кого богослужение — окно, которое отворяют и затворяют, еще не бывал в доме своей души, чьи окна — от зари до зари».

Священники, быть может, единственные люди в мире, которые не знают ничего о религии, потому что сделать Бога профессией — это просто невероятно.

Любовь никогда не бывает профессией.

Священники относятся к той же категории, что и проститутки. Наверное, проститутки лучше, чем священники, ведь они торгуют только своим телом, своей страстью — но не своей любовью. А священники торгуют высшей формой любви, известной как Бог. Естественно, они ничего не знают о Боге, хоть они и наполнены знаниями о Боге. Но знать о Боге и знать Бога — вещи совершенно разные. Относительное знание заимствовано, но есть вещи, которые не могут быть заимствованы. Свою жажду я не могу передать вам, так же, как не могу передать вам свое хорошее самочувствие.

Я не могу пригласить вас в свою сокровенную душу.

Туда идут в абсолютном одиночестве.

Но священники превратили идею Бога в великую профессию; пожалуй, они хуже проституток. Без священников не было бы и проституток — это из-за них существуют проститутки.

Вы поразитесь, узнав, что в Индии, особенно в южной, каждый храм имел проституток — и не одну, а дюжины. Они просто изменили их название — их назвали дэвадаси, Божьи служанки, и их функцией было привлекать народ к храму. Храм, который имел самых красивых проституток, преуспевал, накапливал много денег.

Они сделали правилом, что любую красивую девушку, рожденную в их городе, нужно было предоставлять богу. Ныне этот бог — мертвая статуя из камня; на самом деле прекрасная девушка предоставлялась священникам. Они использовали этих женщин для своих собственных сексуальных нужд, а потом те становились рекламой, зазывающей клиентов заходить в их храм. Клиенты побогаче могли оставаться там не для поклонения Богу, а для наслаждения проститутками. Эти священники никогда не думали, что функционируют как сводни, но так оно и было — разными путями повсюду в мире.

Проституция — это побочный продукт вынужденного брака, а вынужденный брак создали священники. Они не называют его вынужденным браком, они называют его устроенным браком — но кто имеет право Устраивать брак? Любовь знает свои собственные пути. Она не нуждается ни в астрономах, ни в священниках, ни в хиромантах; она находит свой собственный путь.

Глупо говорить, что любовь слепа. Эту идею, что любовь слепа, создавали те, кто хочет вести слепых. Страсть слепа; любовь прямо противоположна — ясное восприятие. Чем более вы любящи, тем ясней и глубже ваше восприятие.

Но как только вы создали насильственный институт брака, в стороне — вне — происходит нечто уродливое, потому что мужчина не может оставаться в зависимости, и если брак становится зависимостью, то он хочет какой-то свободы. Эта свобода разрушила миллионы женщин.

Недавно на Западе благодаря движению за женское освобождение стал существовать новый институт — мужская проституция. Если мужчины и женщины равны, то почему только женщины должны быть проститутками? Почему не должно быть также и мужчин-проституток? В таких городах, как Лондон или Сан-Франциско, вы найдете и мужчин-проституток тоже. Женщина вырвалась из зависимости, точно так всегда жил мужчина, но это уродливо. А кто ответствен? Ответственны священники.

Мир не нуждается в священниках — они не выполняют никакой функции. Священника определяют как посредника между вами и Богом, но какова необходимость в посреднике? Вы — дети Божьи; разве нужен ребенку посредник для общения с родной матерью или родным отцом? Скорее всего, он не столь красноречив в своей связи, но его немая связь гораздо более прекрасна, невинна, подлинна и искренна, чем у посредника.

Сперва священники создали идею Бога, и это одна из самых ненужных гипотез.

Бог не нужен никому.

Да, каждому нужна божественность, каждому нужно стать божественным — такова дальнейшая эволюция человечества, высший пик сознания.

Но священники не заинтересованы в божественности, потому что божественность — это качество, которое вы должны выращивать в своей душе. Им нужен Бог далеко — на небесах. Коль скоро вы признали эту идею, тогда, конечно, Бог так далеко, что вы никогда не видели его, вы понятия не имеете, что такое этот Бог, — вам требуется кто-то, чтобы дать определение Бога, дать ритуалы, которые поведут вас к Богу; вам требуется кто-то в проводники. Бог поддельный, но проводнику нужен Бог; как иначе эксплуатировать во имя Божье?

Во имя Божье на Земле произошло больше преступлений, чем во имя кого-нибудь другого. Миллионы людей были убиты, сожжены заживо просто ради имени, которое бессодержательно. Но священник нуждается в нем. Без Бога священник, его храм, его ритуалы и его писания, священные писания, — все исчезнет. Это самая странная вещь. Индуисты считают свои Веды написанными Богом, иудеи верят, что их Тора написана Богом, христиане верят, что Библия написана Богом, и точно так же во всех остальных религиях. Но все эти писания до того противоречивы, что, либо Бог безумен, либо это выдумки священников. А разным священникам в разных культурах, в разных обществах приходилось выдумывать разные идеи.

Например, в индийском раю всегда прохладно. В те времена они не знали понятия «воздушное кондиционирование», но описание в точности таково: индуистский рай — с кондиционером, централизованным воздушным кондиционером; из-за того, что Индия так измучена солнечным зноем, священник должен дать идею, обращенную к тем, кто мучается от солнца. Но тибетский священник не может поверить в то, что рай с кондиционером. У тибетского священника всегда тепло, всегда солнечно, небо безоблачное, без снега... а они говорят об одном и том же рае!

Но они разговаривают с разными людьми и должны учитывать их нужды. Поэтому то, что они определяют, — это не Бог или рай; они просто утешают вас. У индуистов в аду вечный огонь, разумеется, для грешников; огонь жжет их, но не убивает, и они продолжают гореть вечно. Смерть была бы великим благом, однако огонь только жжет, но не убивает. А у тибетцев ад круглый год полон снега, совершенно холоден. Не требуется большого разума, чтобы понять, что эти люди не знают реальности. Они, конечно же, знают народную нужду...

А если тысячелетиями определенная вещь повторяется снова и снова, она становится истиной.

Адольф Гитлер говорил: «Не вижу никакой разницы между истиной и ложью. Единственное различие в том, что истина — это ложь, часто повторяемая веками, а ложь — это новая истина».

Потребуется некоторое время, чтобы это осело в ваших сердцах. Во имя Бога они запугали каждого, а человек, живущий в страхе, — не живет. Страх как раз противоположен свободе.

Человек может жить только в свободе.

Страх сжимает его душу.

Он все время боится что-либо делать, ибо все то, чем вы можете наслаждаться, все то, что вы чувствуете прекрасным, осуждается.

Вчера мы разговаривали о красоте — Альмустафа забыл одну вещь: он забыл то, что говорит о красоте полицейский комиссар Пуны. Тот говорит: «Красота непристойна». Он приказывал нам, моим людям, не быть непристойными внутри ашрама и снаружи ашрама. Наверное, ему незнаком тот факт, что за пять тысяч лет размышлений так и не определили, что же такое непристойность.

Он должен дать определение — что значит быть непристойным? Убивать человека не непристойно, а обнимать человека непристойно; убивать тысячи людей не непристойно — война, мировая война не непристойна! Ни единый священник не заявил, что мировая война непристойна! Но красота непристойна, жизнь непристойна — вы должны жить, скрываясь в темных пещерах. Вы не должны выходить на свет солнца, вы не должны танцевать с ветрами, вы не должны играть с деревьями, вы не должны петь с птицами — все эти вещи непристойны. А полицейский комиссар с винтовкой не непристоен.

Похоже, там смерть: поклоняющиеся, в особенности, люди, которые тяготеют к таким профессиям как священнослужители, полиция, армия, — они на службе у смерти, не на службе у жизни; вся их профессия непристойна, сам их ум непристоен. Но странная история: они называли непристойной красоту... разве цветок розы непристоен из-за того, что обнажен?

Мир видел всевозможных идиотов. В Англии в средневековье леди находились под очень сильным влиянием священников — по той простой причине, что мужчина был свободен, пойти куда угодно, а женщина могла свободно пойти только в церковь; естественно, они становились обусловленными церковью все больше и больше. В средневековье использовалась одежда даже для собак; когда они отправлялись на утреннюю прогулку и брали с собой на прогулку собаку, ее прикрывали прекрасной одеждой. Обнаженная собака непристойна! И не только это, даже ножки стульев — ведь их называли ножками — прикрыты! Ножки нельзя было обнажать, это было непристойно. Бедный стул!

Священники — это самые ядовитые люди на свете, они разделили человечество, они дали людям суеверия, безумные идеи. Вот и здесь старый священник спросил:

Скажи нам о Религии.

Священники не знают, что такое религия. Это вопрос от невежества, потому что я знал священников и монахов всевозможных религий — они наиболее невежественные люди в том, что касается религии. Они повторяют как попугаи, но религия не была для них переживанием.

Слово религия — очень красиво, но из-за этих священников оно попало в дурную компанию. Слово происходит от корня, который означает «собираться вместе». Но священники сделали как раз противоположное. Они создают раскол в человеке, не единство.

Религия означает создание в человеке органичного единства. Это не имеет с Богом ничего общего, это имеет отношение к вам. Это не имеет ничего общего с поклонением, это имеет нечто общее с трансформацией вашего собственного сознания.

Не должно быть никакого конфликта внутри вас; все, что вы делаете, должно делаться тотально, в вашей целостности. Тогда рубите ли вы дрова или носите воду из колодца — не имеет значения, чем вы занимаетесь, — если вы заняты этим тотально, полно, это и есть религия. Религия делает человека здоровым и цельным.

Но ваши религии сделали человека больным, расколотым и шизофреничным. Для этого есть причины — здорового и цельного человека невозможно поработить и невозможно эксплуатировать. Он имеет свою собственную индивидуальность и свой собственный стиль жизни. Он не христианин, не индуист, не мусульманин. Он просто дитя этой Вселенной, как и всякий другой. Никто не выше и никто не ниже, никто не брамин и никто не шудра. Но священники исчезнут!

Я слышал замечательную историю. Как-то вечером в пивную пришла компания друзей и напилась допьяна. Владелец очень обрадовался, ведь такие люди не приходят каждый день. Когда один из них платил деньги, он сказал: «Надеюсь, вы будете и дальше посещать нас».

Человек сказал: «Молитесь за меня — если мое дело будет процветать, я стану приходить каждый день».

Тот сказал: «Конечно, я буду молиться утром и вечером, чтобы ваше дело процветало». И тут вдруг к нему пришла идея, что неплохо бы справиться, что у него за профессия. И он спросил: «Простите, но я хочу знать, какая у вас профессия?».

Человек сказал: «И не спрашивайте. Я могильщик! Если больше людей умирает, мое дело идет хорошо. Если никто не умирает, я не в состоянии позволить себе зайти в вашу пивную. Так что молитесь за мое дело — и пусть вас не заботит, что за дело у меня».

Есть люди, чье дело — рыть могилы! Естественно, их молитвой будет: «Боже, не забывай меня. Я тоже должен выжить, убивай как можно больше людей!».

Священники молились в своих сердцах, чтобы человек никогда не выбрался из своей болезни, нездоровья, безумия; потому что это те люди, которые приходят в храм, в мечеть, в синагогу, в церковь. Вы редко встретите молодых людей в церквях, но всегда найдете стариков, старух, ибо их смерть приближается, и только священник знает, как помочь им. И священники продолжают претендовать на то, что они знают.

Я посещал очень красивое место в Агре. Агра славится на весь мир благодаря Тадж-Махалу. Но в Агре и вокруг есть небольшая секта индуистов, называемая Радхасвами. Вот уже почти сто лет их священнослужители строят нечто, что должно стать лучше Тадж-Махала. Это трудно, но они сделали нижний этаж, и нижний этаж показывает, что, если они продолжат эксплуатировать людей, возможно, однажды они превзойдут Тадж-Махал.

Выстроено это только наполовину, но и так можно увидеть, что это более искусно, более красиво, чем Тадж-Махал.

Они пригласили меня к себе в храм, который предназначался стать самадхи (усыпальницей) для их гуру, основавшего религию, и показали мне в прекрасном мраморе карту стадий духовной эволюции. Они сказали: «Это пятнадцать стадий эволюции». Мохаммед и Моисей как раз на четвертой стадии; Иисус немного лучше, на пятой стадии; Махавира еще лучше — шестая стадия; Кабир и Нанак еще немного лучше — на седьмой стадии, и Гаутама Будда тоже на седьмой стадии. А затем есть пустой промежуток, и на пятнадцатой стадии — последней — их собственный гуру.

Они спросили: «Что вы думаете об этом?».

Я сказал: «Есть шестнадцать стадий, а не пятнадцать».

Они удивились: «Шестнадцать? Но в нашем писании описано только пятнадцать стадий!».

Я сказал: «Так описывается потому, что ваш гуру достиг только пятнадцатой стадии — я живу на шестнадцатой! Ваш гуру пытается войти, но я не допускаю его — он продолжает попытки взобраться на шестнадцатую, а я продолжаю толкать его обратно на пятнадцатую».

Они были сильно шокированы. А когда я пришел туда в следующий раз, они сделали шестнадцать стадий, и их гуру был на шестнадцатой.

Я сказал: «Это не поможет. Ваш гуру смог войти на шестнадцатую, потому что я передвинулся на семнадцатую! Вы не можете держаться наравне со мной, ваш гуру должен быть на одну стадию позади».

Глупые идеи, просто игры ума... Я сказал: «Ваши писания говорят, что есть только пятнадцать, откуда же взялась шестнадцатая? — из-за того, что я упомянул о ней. Я не пребываю ни на какой стадии, я не заключенный. У меня есть крылья, и я летаю в открытом небе, где не остается даже следов, — что уж говорить о стадиях. Разве это какая-то школа? Кто-то в детском саду, кто-то в средней школе, кто-то в высшей школе; кто-то в колледже, окончил университет, кто-то занимается в университетской аспирантуре; кто-то достигает звания доктора философии, а кто-то доктор литературы».

Я сказал: «Не глупите. Уберите этот камень, ваш храм будет замечательным, а этот камень уродлив и демонстрирует ваше внутреннее желание: вы хотите сделать его лучше, чем Тадж-Махал».

Дух состязания — это не путь религии. Религия не состязается, потому что каждый приходит из одного и того же источника и уходит к одному и тому же источнику. Некоторые люди идут медленно, некоторые люди бегут, некоторые люди мчатся — это не имеет значения! Нет ни низшего, ни высшего.

У религии нет ничего общего с вашим так называемым обычным миром; она имеет отношение к вашей душе, к вашему духу. Вы должны быть одним органичным единством... — из такого органичного единства возникает музыка, которая божественна.

И он сказал: «Разве говорил я сегодня о чем-то ином?».

Он говорит священнику: «Вы не услышали меня. О чем еще я говорил целый день? — говоря о любви, говоря о созидании, говоря о сознании, говоря о свободе».

Но ум священника не считает эти вещи религиозными. Он подразумевает разговор о Боге, разговор о небесах и аде, разговор о теории кармы, разговор о реинкарнации, — а все это просто слова, без всякого содержания.

Альмустафа говорит о подлинной религии. Я давал эту книгу, «Пророк», одному из моих коллег по философскому отделению университета — он изучал религию. Он просмотрел содержание и сказал: «Почему вы дали эту книгу мне? Она не о религии. Любовь, свобода, творчество, отношения между родителями и детьми — я не вижу в ней ничего о религии».

Я сказал: «Вы не знаете, что такое религия, а вы обучались почти двадцать лет! Не только вы в темноте, вы распространяли темноту на других людей. Это вопросы подлинно религиозные — а не Бог и ад с небесами».

На его столе я видел одну книгу, которую он читал, — «Небеса и ад» Сведенборга. Вот это «религия». И что же этот парень, Сведенборг, знает о небесах и аде? Выдумки! Итак, первое, что надо помнить: религия — не выдумка, не ловитесь на фиктивные идеи.

Религия это реальность, — ежедневная реальность, ежемоментная реальность, которой вы живете. Вы можете жить вашей жизнью религиозно, вы можете жить вашей жизнью нерелигиозно, но еще раз запомните: определение не должно исходить от священников, определение должно исходить от мистиков.

Если вы спросите священников: «Что значит жить религиозно?» — то они будут говорить: «Ходите в церковь каждое воскресенье». А что такое церковь? — Ротари Клуб на религиозный лад. Она имеет социальную функцию; люди встречаются и болтают, и это хорошо. Что еще делать в воскресенье? А то, что вы ходите туда каждое воскресенье, придает вам престижности.

У индуистов другой подход — ходить в храм в любой день, в любое время. Но священнику тоже нужно спать, поэтому индуистские священнослужители изобрели идею, которой не существует ни в какой другой религии, — что Кришна пробуждается утром, а вечером уходит спать, так что вы не можете прийти ночью. На самом же деле это бедному священнику необходимо поспать, иначе всевозможные идиоты станут ходить посреди ночи в любое время.

Человеческая глупость не знает пределов. Я останавливался в Пенджабе в одном доме у моих друзей, и когда я проходил по комнате, которая была их небольшим храмом, я не мог поверить своим глазам — никогда еще человеческие существа так не огорчали меня. У сикхов в гурудварах не бывает никаких статуй, они поклоняются книге, своей священной книге, Гуру Грантха Сахиб. Я не мог поверить тому, что увидел. Книга, Гуру Грантха Сахиб, была там, а прямо перед книгой — зубная паста и щетка.

Я сказал: «Никогда в жизни не думал, что зубная паста и щетка имеют какой-нибудь религиозный смысл!».

Тот сказал: «Имеют! Гуру Грантха Сахиб будет пробуждаться, и первое дело — почистит рот».

Я сказал: «Ты абсолютный идиот, ведь это же только книга. Если индуист несет пищу своему богу, это, по крайней мере, похоже на какую-то связь — его бог, по крайней мере, подобен статуе человека; хоть бог и не ест никогда, в этом есть определенный смысл. Но книга... за зубной пастой, я думаю, чашка чаю? Потом завтрак, потом чай, потом ужин».

Я спросил своего друга: «Вы хотя бы думали над тем, что делаете?» Но религия — это фикция; у религии, которой учили и которую изобрели священнослужители, нет связи с реальностью. Вот почему этот священник не мог взять в толк, что Халиль Джебран говорит о религии и ни о чем другом.

Не есть ли религия все дела и помышления?..

Это не вопрос поклонения; это вопрос жизни. Все ваши поступки, все ваши мысли должны быть религиозными. Но никогда не спрашивайте священника, потому что, если ваши мысли касаются красоты, истины, любви, он не сочтет их религиозными. Если вы действуете из сострадания, если ваши поступки — не что иное, как благодарность существованию, он не сочтет их религиозными.

А также то, что не есть дело и помысел, но изумление и удивление...

Поступки дальше всего, на самой периферии вашего существа; мысли чуть глубже. Но даже более глубокие области — изумление и удивление. Никакая религия не скажет, что изумление и удивление религиозны, что они добродетельны. Но я говорю вам: нет ничего более религиозного, чем глаза полные изумления, созерцающие прекрасный цветок.

Это настолько невероятно — от земли, у которой нет цвета, нет аромата, нет зелени, происходит дерево с зеленой листвой, которое приносит разноцветные цветы, различные ароматы и плоды. И это чудо, когда вы видите дерево, потому что дерево движется против гравитации — гравитация тянет все вниз. Дерево даже не так зависит от гравитации, как вы; дерево продолжает восходить все выше и выше. Похоже, его судьба — звезды.

В Африке, где леса очень густые, деревья уходят очень высоко, говоря: «Привет!» солнцу, луне. Леса настолько густые, что небольшому деревцу или кустарнику нет никакого шанса увидеть небо, полное звезд, увидеть прекрасный восход и прекрасный закат солнца. Деревья постоянно пребывают религиозными. Даже животные полны изумления, полны любопытства; своим собственным методом они тоже исследуют и разыскивают нечто.

В Швейцарии, на небольшом полустанке, есть статуя собаки. Собака эта принадлежала человеку, который ездил каждое утро на работу в город; он жил в маленькой деревушке. Его собака приходила провожать его каждое утро, а когда он возвращался вечером, собака ждала на платформе, приветствуя его дома.

Но однажды человек ушел и больше не вернулся. Случилось несчастье, он умер. А собака ждала. Поезд пришел, собака заходила в каждое купе со слезами на глазах, высматривая своего хозяина. Все пассажиры ушли, но собака не уходила. Она ждала следующего поезда — возможно, человек пропустил этот поезд.

Она ничего не ела и ничего не пила, просидев на одном месте семь дней кряду. Поначалу начальник станции и персонал пытались прогнать ее прочь, но вскоре они почувствовали, что делают что-то нехорошее. С беспрерывно текущими слезами она проверяла каждый поезд днем и ночью. Ни один поезд не прошел без того, чтобы она не зашла в него и не заглянула в каждое купе. А на седьмой день голодная — потому что привыкла есть со своим хозяином — она умерла на том же месте в ожидании.

Разве вы скажете, что эта собака не религиозна? Она знала, что такое любовь, больше, чем человеческие существа. Она знала, что такое дружба, она знала, что такое посвящение. И деревня, и начальник станции поняли, что они были очень жестоки, гоня собаку прочь. Раскаявшись, они поставили памятник собаке, — которая до сих пор ждет, с глазами, устремленными на то самое купе, из которого обычно выходил ее хозяин.

Религия — это нечто столь бескрайнее. Она не ограничена никакой церковью, никаким храмом, никакой мечетью; она не ограничена никаким писанием. Это вопрос вашего сознания. Вы полны изумления, как малое дитя? Есть что-нибудь, что удивляет вас? Если ничто не удивляет вас и ничто не наполняет изумлением, вы мертвы; в противном случае все существование — это ваш храм. Деревья медитируют, птицы молятся, звезды непрерывно движутся вокруг центра, который науке еще не удалось обнаружить; быть может, их движение — не что иное, как молитва.

Как видится мне, религия — это не теология; тут больше поэзии, больше мистицизма, больше невинности, больше изумления, больше удивления.

...вечно возникающее в душе, даже когда руки обтесывают камень или трудятся за ткацким станом?

Можно заниматься чем угодно, но ваше сердце будет пребывать в медитации.

Великий индийский мистик, Кабир, был ткачом. У него были тысячи последователей, и они спрашивали его снова и снова: «Так не подобает, чтоб наш мастер продолжал ткать одежду, каждый базарный день ходить на базар, сидеть на улице и торговать своей одеждой. Мы здесь; мы можем сделать все необходимое для тебя — все, что захочешь».

Кабир рассмеялся и сказал: «Вы не понимаете, потому что можете видеть лишь то, что происходит снаружи. Когда я тку одежду, в глубине своего сердца я знаю, что я тку ее для Бога. В глубине своего сердца я знаю, что должен идти на базар, потому что этот неведомый Бог может прийти в любой маске как покупатель».

Он никогда не обращался к своим покупателям как-нибудь иначе, нежели «Бог». Он обычно говорил: «Так Ты пришел? Семь дней я трудился для Тебя. Помни, это не просто ткань — я вплетал в нее само свое сердце. Заботься о ней. Я делал это с великой любовью, с великой молитвой. Я понятия не имел, в какой маске Ты собираешься прийти, но Ты приходишь; всякий, кто приходит, является формой Бога. Это моя единственная религия. Я ткач; ткать молчаливо, с молитвой в сердце — вот моя религия».

Так что это не вопрос вашего занятия.

Кто может отделить свою веру от своих поступков или свои убеждения от занятий?

Но вот что происходит по всему миру: ваша вера — это не ваши поступки, ваши убеждения — это не ваши занятия, вы отделены от них; вы заточили своего Бога в храм. Время от времени вы ходите туда, а в остальное время ваше сердце нисколечко не волнует Бог.

Пока все ваши действия не станут вашей верой, вашим доверием, пока все ваши усилия не преисполнятся любовью и молитвой, вы не узнаете, что такое религия. Религия, которая известна вам, фальшива, и священники, которых вы знаете, не знают ничего о подлинной религии.

Ваши Папы, ваши шанкарачарьи, ваш Аятоллы Хомейни — это не те люди, которые знают, что такое религия.

Жил когда-то мистик, который был гончаром. Его звали Горакх. Даже после того, как он стал просветленным, он продолжал делать замечательную глиняную посуду. Много раз его ученики говорили: «Так не подобает».

Он отвечал: «Я горшечник. Я могу излить мою любовь, творчество и песню моего сердца только создавая прекрасные горшки, и я так счастлив, когда Бог приходит взять их у меня. Вот почему мне не надо ходить ни в какой храм: сам Бог приходит во многих обличьях в мой дом. А так как горшки созданы для Бога — это уже не просто ремесло. Это становится верой, это становится религией».

Кто может простереть свое время перед собой, говоря: «Это для Бога, а это для меня; это для моей души, а вот это — для тела?».

Ум, который мыслит разделениями, — не религиозный ум. Ум, который полагает, что есть нечто мирское и есть нечто священное, не религиозен.

Вы не можете сказать: «Это для Бога, а это для меня», — потому что тот, кто знает Бога, забывает о себе, — он не только забывает все о себе, он не обнаруживает себя вовсе. Либо вы можете существовать, либо Бог может существовать — вы оба не можете существовать вместе; тут невозможно сосуществование. Если есть вы, тогда ваш Бог фальшивка. Только ваше исчезновение сделает Бога реальностью, истиной. Вы не можете даже отделить: это для моей души, а это для моего тела; они нераздельны, они сливаются в Боге.

Вы видите простоту этого? Тысячелетиями вы были разделены многими способами — тело отдельно, вы отдельно. Но можете ли вы прожить мгновение без дыхания? Дыхание — это функция тела, не души. Совсем как без души тело не может жить — оно умирает, возвращается к основным элементам жизни: воздух к воздуху, огонь к огню, земля к земле, вода к воде, небо к небу, — таким же образом без тела душа не может оставаться ни одного мгновенья. Их не двое, они сливаются в Боге, Бог мостом соединяет их.

Поэтому не говорите: это для моего тела, а это для моей души — вы одно, единое. Уважайте свое тело точно так же, как вы уважаете свою душу. Ваше тело так же священно, как и ваша душа. В сущем все священно, потому что все бьется пульсом божественного.

Все ваши части — крылья, своими взмахами рассекающие пространство.

Вы движетесь от момента к моменту, от одной стадии сознания к другой стадии сознания. Тело может крепко спать, но оно тоже сознательно. Вам известно, что, если вы спите, а комар начинает надоедать вам, — особенно в Пуне надоедают вам комары и полицейский комиссар, и комары даже немного более джентльмены: прежде чем сосать вашу кровь, они танцуют вокруг вас, они поют вокруг вас, они платят цену и не носят винтовок, — вы продолжаете спать, а ваша рука отгоняет комара. Тело обладает своим собственным сознанием.

Ученые говорят, что тело имеет миллионы и миллионы живых клеток, и каждая клетка обладает своей собственной жизнью. Вы потеряли способность удивляться, иначе вы бы удивились, прежде всего, своему собственному телу, — как тело превращает хлеб в кровь. Нам еще не удалось открыть фабрику, где хлеб можно превратить в кровь. И не только это, ваше тело отсортировывает то, что ему нужно, от того, что не нужно; ненужное отбрасывается, а то, что необходимо, выполняет разные функции.

Тело продолжает обеспечивать разные свои органы, разные части вашего тела всем тем, в чем есть нужда. Вы едите одну и ту же пищу для всех своих нужд; из одной и той же пищи созданы ваши кости, ваша кровь, ваша кожа, ваши глаза, ваш мозг, и тело прекрасно знает, что необходимо и куда необходимо. Кровь циркулирует, непрерывно доставляя определенные химикалии к определенным частям.

Не только это, тело знает также и приоритеты. Первый приоритет — это ваш мозг — стало быть, если не хватает кислорода, в первую очередь тело отдает кислород мозгу. Другие части выносливее и могут немного подождать, но мозговые клетки не настолько выносливы. Если они не получат кислорода в течение шести минут, они умрут, а коль они умерли, их не оживить.

Это огромная работа разума — сохранять бдительность к различным функциям. Когда у вас рана, тело прекращает обеспечивать определенные части, которые могут жить, и вначале исцеляет рану. Тотчас же белые тельца бросаются прикрывать рану, чтобы она не была открытой. А потом внутри продолжается работа, самая тонкая работа.

Медицина знает, что мы еще не настолько мудры, как тело. Самые выдающиеся врачи заявляли, что мы не можем лечить тело, тело лечится само — мы можем лишь помочь. Наши лекарства самое большее могут быть какой-то помощью, но основное лечение исходит от самого тела.

Удивительно, как это происходит. Это огромная работа. Мне пришлось узнать от одного друга-ученого, который изучал функции тела, что, если бы мы захотели выполнить все эти функции, нам потребовалась бы фабрика в одну квадратную милю со множеством сложных механизмов, компьютеров. И даже тогда мы не можем быть уверены в успехе — а ваши религии осуждали тело и твердили вам, что заботиться о теле нерелигиозно.

Джайнистские монахи не моются, потому что это забота о теле, это материализм. Они не чистят свои зубы. Гуру Грантха Сахиб чистит свои зубы, но джайнистские монахи не чистят. Обычно, встречаясь с ними в прошлом, мне приходилось говорить им: «Не обижайтесь, но сядьте как можно дальше, потому что от вас воняет». Обнаженные, бродят дорогами Индии под жарким солнцем, потеют, покрытые грязью, не моя рта, не купаясь, — и им поклоняются из-за таких глупостей! Из-за того, что они отреклись от тела, не заботятся о теле. Они не знают даже, что тело есть, они никогда не удивлялись его чудесам. Поэтому не говорите: «Это для моей души, а это для моего тела», — вы едины.

Сначала внутри себя вы становитесь едиными со своим телом, потом становитесь едиными со своим сущим. В тот день, когда ваш пульс синхронизируется с Вселенной и ее пульсом, вы обрели религию — но не раньше этого.

Лучше бы наг был тот, кто облачается в свою мораль, как в лучшие одежды.

Есть люди, которые полагают, что могут быть моральными, не будучи религиозными. Мораль — это всего лишь тень, которая следует за религиозным человеком, а не наоборот. Невозможно вначале быть моральным, а потом стать религиозным — поэтому-то священники и обучали вас сперва быть моральным! Они ставят телегу перед волами. А если вы никуда не двигаетесь — никакой эволюции, — то и нечему удивляться. Мораль — очень незначительная вещь.

Если ваше сознание поднимается на высоту религии, мораль придет сама по себе. Мораль растет, как листья на деревьях; вы просто поливаете деревья, вы ухаживаете за корнями. Вам не надо вытягивать листья из дерева, так вы уничтожите их; они появятся, когда придет время. Вы не должны волноваться о них. Но все ваши так называемые священники обучают морали, вот отчего люди и становятся лицемерами. Я никогда не сталкивался с моральным и нелицемерным человеком. Только религиозный человек обладает подлинной моралью.

...тот, кто облачается в свою мораль, как в лучшие одежды.

Люди пользуются моралью как декорацией для своего престижа. Халиль Джебран прав, когда говорит: «Лучше бы он был нагим». Хотя бы в своей наготе он был естественным, не лицемером. От существа естественного можно двигаться к существу религиозному, но из лицемерия вы не можете двинуться никуда, это уличный тупик, он не ведет никуда.

Моральная личность никогда не бывает радостной; она всегда печальна. Это естественное следствие стояния на своей голове. Если бы сущее хотело, чтобы вы стояли на голове, оно вырастило бы ноги у вас на голове. Но есть идиоты, которые пытаются улучшить природу.

Я никогда не видел ни одного йогина в целой стране, который проявлял бы сколько-нибудь разума, потому что, стоя на голове, вы расстраиваете всю систему, всю мудрость тела; слишком много крови устремляется к голове из-за гравитации. Так много крови не нужно — она затопляет... Если мозг затоплен кровью, его самые тонкие ткани, создающие разум, разрушены. Звери не были в состоянии создать разум по той простой причине, что они существа горизонтальные, и все их тело получает кровь в одной и той же пропорции.

Вы когда-нибудь наблюдали, зачем вы пользуетесь ночью подушкой? Без подушки вы не сможете спать, потому что поступает слишком много крови, — ваша голова ниже, чем тело, — а кровь продолжает будоражить весь ваш организм, и вы не сможете спать. Вам нужна подушка — держать свою голову чуть повыше, чтобы туда поступала правильная пропорция крови.

Никогда не будьте лицемером; какова бы ни была цена, вы должны платить — лучше уплатить ее. Лицемерие — это дешевка: у вас нечем платить, но вы разрушаете саму свою душу и саму возможность своего роста.

Ветер и солнце не причинят вреда его коже.

Не беспокойтесь. Даже если вы обнажены, ветер, дождь и солнце не прорвут до дыр вашей кожи.

Лицемерие не дает реальности достичь вас, оно становится барьером. Да, оно дает вам престиж, но что вы будете делать с престижем? — в нем нет ничего существенного.

И тот, кто в своем поведении следует этике, заточает свою птицу в клетку.

Слушайте свою природу, а не так называемых священников и проповедников. Они дадут вам прекрасные одеяния морали и этичного поведения, но они разрушат самый центр вашего существа — или, как минимум, не позволят вам достичь собственной сущности. Упустить собственную сущность означает, что вы упустили всю свою жизнь.

Самая свободная песня не пройдет сквозь железные прутья и проволоку.

Самая свободная песня не может исходить из рабства, из тюрьмы; это просто невозможно. Только свобода становится песней, и песня эта — молитва, что исходит из вашей свободы.

И тот, для кого богослужение — окно, которое отворяют и затворяют, еще не бывал в доме своей души, чьи окна — от зари до зари.

Религия не окно; это не воскресное занятие. Не может быть, чтобы из двадцати четырех часов на один час вы становились религиозными, а двадцать три часа занимались всем тем, что нерелигиозно. Вы думаете, час фальшивой религиозности превысит двадцать три часа искренней нечестности? Так что, если в конце вы обнаружите, что все ваше поклонение было напрасным, никто не будет в ответе, кроме вас самих. Ваша молитва, ваша медитация должна быть от зари до зари.

Рассказывают замечательный случай из жизни Гаутамы Будды. Один из его ближайших учеников, Ананда, был также и его хранителем. Он спал обычно в той же комнате. Он следовал за Гаутамой Буддой, как тень, двадцать четыре часа в сутки. Он был озадачен одной вещью — тем, что Будда спал в определенном положении, которое стало известно благодаря Будде как «поза льва». Он оставался всю ночь в одном и том же положении, он не метался и не ворочался.

Ананда наблюдал за ним, много раз поднимаясь среди ночи, но тот был в одной и той же позе. Однажды он спросил: «Меня сейчас очень сильно мучает один вопрос, и я должен задать его. Я и не предполагал задавать такие глупые вопросы, но этот вертится в моем уме: целую ночь ты остаешься в одной и той же позе, ты спишь или нет?».

Будда сказал: «Тело спит, потому что тело устало, но что касается моего сознания, оно не может спать; так что я сплю, и все же часть меня свидетельствует. И я нашел подходящее положение, наиболее успокаивающее положение; поэтому мне не требуется изменять его».

Вы, очевидно, замечали, что действительно меняете свою позу много раз за ночь, если ваш ум беспокоен. Если ваш ум расслаблен, вы изменяете положение реже, но если ум полностью превзойден, вы можете спать в одном положении.

Люди интересовались, как это я высиживаю в одной и той же позе два-три часа каждый день утром и вечером. Я нашел подходящее положение для своих ног, и когда я говорю с вами, я целиком и полностью увлечен этим, а мои ноги прекрасно знают, что нельзя мешать мне — ведь я никогда не мешаю им. Это просто дружеский контракт.

Медитация — это не что-то, что вы делаете, а после переходите к другим вещам. Медитация — это нечто вроде дыхания: что бы вы ни делали — дыхание продолжается.

Люди приходят и спрашивают меня: «Какое время подходит для медитации — утро, вечер, ночь? Как долго нужно медитировать?» Они задают неправильные вопросы.

Это не вопрос подходящего времени. Всякий раз, когда вы медитируете, это подходящее время, а всякий раз, когда вы не медитируете, это неправильное время. И это не вопрос — как долго вы должны медитировать. Медитация должна стать вашим пульсом; даже когда вы спите, медитация продолжается, как подводное течение. Значит... от зари до зари...

Я повидал всевозможных так называемых религиозных людей. В моей деревне прямо перед домом была лавка со сладостями. Тот человек был очень: религиозным — так сказать, религиозным; у него в руках постоянно были-четки. Чтобы избежать людского взгляда, он сделал мешочек, в мешочке держал свои руки с четками и продолжал повторять: «Рама, рама, рама... — с каждой бусиной. Такая бусина — это средство для счета; иначе вам придется говорить: «Рама один, рама два, рама три...», а это будет трудным и более запутанным, и вы можете сбиться со счета. Там сто восемь бусин, так что если вы обходите один круг, у вас получается имя Божье сто восемь раз. Потом начинается второй круг, и так продолжается.

Если во время этого занятия входит собака и он гонит ее, бусины продолжаются, а он забывает «Рама» и издает какие-то звуки, чтобы пришла: его жена и прогнала собаку. Если приходит покупатель, одна рука продолжает ритуал, а он продает конфеты и торгуется о цене. Я удивлялся: «Что это за вид медитации?» Это не медитация; это очень бедная подмена ее.

Тибетцы более разумны. У них нет четок, у них колесо со ста восемью спицами. Они продолжают заниматься своими делами и вращают колесо» Когда колесо замедляется, они вращают его снова, и их работа продолжается. Один лама стоял рядом, и я спросил: «Вы слыхали об электричестве?».

Тот спросил: «Почему вы спрашиваете об этом?».

Я сказал: «Излишнее беспокойство! Присоедините ваше колесо к электричеству, и оно будет двигаться, как все вентиляторы движутся. Вам не нужно будет хлопотать. Даже если вы выйдете, молитва будет продолжаться; даже если вы умрете, молитва будет продолжаться».

Люди обманывали даже сущее, даже свое собственное существо. Но это полнейшее неразумие.

Медитация не означает повторять имя, не означает декламировать мантру; это означает оставаться молчаливым, центрированным, умиротворенным. Тогда вы можете делать все, но ваше внутреннее молчание остается неприкосновенным, ваша безмятежность остается необеспокоенной. И это внутреннее молчание и безмятежность проявляется в ваших глазах, в ваших руках, в том, как вы идете, как сидите — это придает вам грацию, красоту.

Это и было определение Халиля Джебрана: не красота нужна, а экстаз. Если ваш внутренний мир остается молчаливым, вы будете жить экстатично от зари до зари; вся ваша жизнь станет медитацией. Медитация не ритуал. Она должна стать самой вашей жизнью, самим вашим существом; и тогда все, что вы делаете, будет грациозным и красивым.

В этом молчании вы войдете в контакт с молчанием сущего, потому что сущее понимает только один язык, и это язык молчания. Оно не понимает ни санскрита, ни древнееврейского, ни арабского, ни пракрити, ни пали; оно не понимает никакого другого языка, кроме языка молчания. Когда вы ничего не говорите, вас слышно; когда вы говорите что-то, вы просто расточаете свое дыхание.

Когда вы настолько молчаливы, что будто отсутствуете, происходит чудо — я назову это величайшим чудом. Когда вы отсутствуете, вы обретаете присутствие, которое божественно; достичь этого присутствия и значит быть религиозным. А путем к этому присутствию является религия. Его нет в писаниях и его нет в синагогах и гурудварах — оно внутри вас.

Да, я говорю вам снова: Царство Божие внутри вас.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

17. ВНУТРИ ВАС СКРЫТЫ ВСЕ ЛЮДИ.

6 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Ваша каждодневная жизнь — храм и ваша религия.

Когда бы вы ни вошли в него, берите все свое с собой. Берите плуг и горн, молот и лютню,

Те вещи, что вы сделали по необходимости или для удовольствия.

Ибо в мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов, ни пасть ниже своих неудач. И берите с собой всех людей:

Ибо, поклоняясь, вы не можете ни взмыть выше их надежд, ни опуститься ниже их отчаяния.

И если бы вы познали Бога, вам не пришлось бы разгадывать загадки.

Посмотрите вокруг, и вы увидите, как Он играет с вашими детьми.

Посмотрите в пространство, и вы увидите, как Он ступает по облакам, простирает руки-молнии и нисходит дождем,

Вы увидите, как Он улыбается в цветах, поднимается и машет руками в деревьях.

В этом одно из несчастий, что подлинная религия была разрушена — не нерелигиозными, а так называемыми религиозными людьми мира... не теми, кто не верит в Бога, а теми, кто верит в Бога, небеса, ад и всю эту чепуху. Подлинная религия не имеет ничего общего с Богом. Это также и не жажда награды после жизни, и не страх наказания в аду.

Подлинная религия знает не прошлое, не будущее, но один этот миг, только настоящее. Подлинной религии нет в храмах, мечетях, синагогах и церквях. Те, кто пытаются отыскать ее там, напрасно теряют свои силы. Ее нужно искать не через что-то созданное человеком, а через нечто созданное всем существованием, включая и самого человека. Вы не можете изваять Бога в виде статуи, ведь Бог — это не что иное, как сам источник жизни.

Бог не имеет своего собственного лица, не имеет своих собственных рук, не имеет своих собственных глаз; но если вы молчаливы, безмятежны, любящи, — внезапно ваши руки становятся Божьими руками; ваши глаза начинают видеть совершенно другим образом — они становятся глазами Бога. Все остается тем же — и все же все меняется, потому что изменились вы.

Бог — это путь жизни, стиль жизни — жить в созвучии с сущим.

Бог не личность, а просто определенный способ войти в созвучие с сущим, полюбить все то, что окружает вас. Подлинная религия — не что иное, как любовь, несвязанная, нескованная.

Халиль Джебран говорит: Ваша каждодневная жизнь — ваш храм... Фактически, чтобы избежать ее, мы и создали храмы. Храмы — это не места, где живет Бог; это места, которые мы создали, чтобы обманывать самих себя. Бог во всем окружающем пространстве, везде, но для того, чтобы быть настолько поглощенным, одержимым и очарованным Богом, чтобы каждый миг стал затоплен Им, требуется смелость, требуется мужество, требуется безмятежное сердце — открытое, доступное, восприимчивое. Чтобы избежать этого, мы создали всевозможные храмы. Это храмы не для поиска Бога, а для бегства от Бога. Ваши религии — это не религия, а бегство от религии.

Они вроде игрушек — жалкая подмена, мертвая, без жизни, без песни, без танца. Но странно то, что все человечество обманывало себя. Тут должна быть какая-то глубокая психологическая причина.

Мне вспоминается замечательная история Рабиндраната Тагора. Он говорит:

«Я разыскивал Бога многие, многие жизни. Время от времени я видел Его проблеск около далекой-далекой звезды, и я бросался к той звезде. Но когда я добирался туда, Он пропадал.

Снова я видел Его где-то еще, далеко, но это было всегда далеко, и путешествие на такое расстояние требует времени, а Бог не что-то мертвое — это нечто текущее, постоянно движущееся. К тому времени, как я достигал места, где видел Его, Он уже танцевал где-то еще. Я слышал танец, я слышал музыку; Он играл на флейте, я слышал флейту. Я видел Его, но всегда так далеко.

И все же я не останавливался. Это был Вызов... Во мне возникла твердая решимость найти Его — сколько Он будет убегать от меня? И, разумеется, однажды я достиг прекрасного дома, а табличка на доме гласила: Дом Бога. Я был полон радости, что мое путешествие не было напрасным, я разыскал Его; осталось сделать всего несколько шагов и постучать в дверь.

Танцуя от радости, я взошел по тем мраморным ступеням. Я уже было, собрался постучать в дверь, но моя рука остановилась, словно парализованная из-за внезапно пришедшей ко мне мысли: «Если Он откроет дверь и я встречу Его, что тогда? Всю свою жизнь я исследовал, всю свою жизнь я был в постоянном поиске — я знаю только, как исследовать и как искать. Встретить Бога будет смертью для меня, ведь я — не что иное, как исследование, поиск. Это будет смертью для вызова — а что такое жизнь без вызова?».

Я убрал свою руку назад и снял свои ботинки, ведь кто знает? — Он мог услыхать шум на ступенях, открыть дверь и сказать: «Куда ты идешь? Я здесь». Взяв в руки ботинки, я убежал прочь. Я даже не оглянулся — вдруг Он стоит на пороге и наблюдает, и тогда бегство стало бы более трудным и мучительным.

С того времени я разыскиваю Его снова, и я вижу проблеск то здесь, то там. Я знаю, где Он живет, поэтому только этого места я и сторонюсь, продолжая везде исследовать, разыскивать, расспрашивать, разузнавать: «Где есть Бог? Что есть Бог?».

Эта история потрясающе глубока. Вы задумывались когда-нибудь над этим — если вы встретите Бога, что вы скажете Ему? Что вы собираетесь делать с Ним? Он будет уличным тупиком, Он будет вашей могилой, потому что за Ним нет ничего. Вы искали с огромной интенсивностью, с огромной страстью и стремлением, и вся страсть и все стремление исчезнут.

Возможно, это и есть причина, почему каждый продолжает искать Бога, и все же никогда не встречает Его. Возможно, каждый знает дом, где Он обитает, так что они сторонятся только того дома — есть целая Вселенная, чтобы искать и исследовать. Или, возможно, Бог понимает, что Он должен оставаться исследованием, вопросом, поисками и никогда не становиться опытом.

Точно, как со своей стороны вы сторонитесь того дома, возможно, и Он тоже живет в том доме, опасаясь, что однажды может постучать какой-то идиот; какой-то полицейский комиссар может дать ордер на обыск, а полицейские офицеры с их винтовками проделают это привычным методом, насильственно, и в доме Бога. Но говорю я вам: они не обнаружат там Его. Не только вы избегаете Его, Он тоже избегает вас, потому что Он тоже опасается. Встреча обернется грандиозным замешательством: и вам нечего сказать, и Ему нечего сказать. Неужели вы будете говорить о погоде?

Разве вас не посещала хоть однажды мысль, что сама идея Бога как личности — вздор? Нигде нет Бога как личности: все храмы, все эти мечети, синагоги и церкви пусты. Изготовленные ушлыми священниками, они не имеют ничего общего с религией. Халиль Джебран прав, когда говорит: Ваша каждодневная жизнь — ваш храм.

Признать этот простой факт, — что ваша повседневная жизнь является вашим храмом и вашей религией, — всего лишь понимание этого простого факта оборачивается великой трансформацией. Вы уже не сможете делать многие вещи, которые делали всегда, потому что повсюду — священная земля, и каждый миг вы имеете дело с Богом.

Вы не сможете обманывать своих клиентов; вы не сможете властвовать над своими детьми, потому что они ближе к Богу, чем вы. Их невинность — это мост, ваши знания — это стена, Китайская стена; вы можете лишь почитать детей. Вы не можете действовать прежним способом, ведь теперь вы всегда внутри храма и каждый из ваших поступков является молитвой. Каждое мгновение вас окружает Бог. Его присутствие будет чувствоваться даже в вашей жене, в вашем муже, в вашем друге, в вашем враге, ведь кроме Него никого другого не существует.

Сделать всю жизнь храмом, всю жизнь религией — это единственный путь настоящего искателя.

Он не пойдет заглядывать в святые книги. Книги есть книги; нет книги святой и нет книги нечестивой. Читайте их, если вы наслаждаетесь их прозой; читайте их, если вы наслаждаетесь их мифологией, но помните: книга не может передать вам вкус религии.

Да, цветок способен сделать это; летящая птица способна сделать это; дерево, восходя высоко и танцуя под солнцем, способно сделать это. Само сущее становится вашей святой книгой: читайте ее, слушайте ее, и шаг за шагом вы осознаете, что окружены энергией, которой вы совершенно не знали.

Почти как рыба, которая не знает ничего об океане, потому что она родилась в океане, она жила в океане, и однажды она умрет в океане. Она была частью океана, просто волной; она не знает ничего об океане. Рыба узнает океан, лишь когда рыбак вытаскивает ее из океана и бросает на прибрежный песок. Тогда она знает, что потеряла свой настоящий дом, которого она никогда не осознавала. Теперь она жаждет, старается всеми возможными путями вернуться назад и прыгнуть в океан. Только вне океана она осознает то, что она потеряла.

Люди осознают только во время смерти, что они теряют, потому что смерть приходит как рыбак, вытаскивая вас из океана жизни. Как только вас вытаскивают из жизни, вы вдруг соображаете: «Боже мой! Я был живым, и я никогда не знал этого. Я мог танцевать, я мог любить, я мог петь — но теперь уже слишком поздно».

Люди осознают только во время своей смерти, что они постоянно были окружены вечной энергией жизни, но никогда не принимали участия в этом. Ваша повседневная жизнь — вот ваш храм и ваша религия. Действуйте осознанно, действуйте сознательно, и многие вещи начнут изменяться.

Человек, который понимает, что вся жизнь — это храм, это религия, не может продолжать убивать животных ради еды, ведь если божественны вы, то и они тоже божественны. Если Бог бьется в вашем сердце, Он бьется и в сердце оленя. Как же вы можете убить оленя? — такого прекрасного и такого величавого... такого быстрого, он движется, как стрела. Разве вы видели когда-нибудь уродливого оленя? Вот почему у оленей нет никакого конкурса красоты, какой смысл? — они все прекрасны. Разве вы видели когда-нибудь льва, который не прекрасен?

Но человек становится уродливым. Каждый ребенок рождается прекрасным, но по мере роста он начинает обучаться методам быть уродливым, быть соперничающим, быть завистливым, быть насильственным. Постепенно он теряет всякий контакт с жизнью, потому что он потерял благоговение перед жизнью.

Если вы спросите меня, я скажу, что религия — это благоговение перед жизнью. А если у вас нет благоговения перед жизнью, вы не можете представить себе все сущее — деревья, птицы и звери — как различное выражение одной и той же энергии. В истоке мы братья и сестры зверям, птицам и деревьям; и если вы начинаете чувствовать такое братство и сестринство, вы получите первую пробу того, что есть религия.

Когда бы вы ни вошли в него, берите все свое с собой.

Берите плуг и горн, молот и лютню,

Те вещи, что вы сделали по необходимости или для удовольствия.

Ибо в мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов, ни пасть ниже своих неудач.

Ничего не отбрасывайте как мирское.

Плуг и горн, молот и лютня — с чем бы вы ни работали, относитесь к этому с почтением. Люди не уважают даже других людей; люди так обращаются с другими людьми, словно это вещи.

Вы задумывались когда-нибудь, что ваш слуга — это также и ваш брат, у него такое же звание, как и у вас, он нуждается в чувстве собственного достоинства так же, как оно необходимо вам? Нет, слуга проходит по вашей комнате, а вы даже не обращаете внимания — как будто никто и не проходил. Будто у слуги нет души. Разве вы купили душу слуги?

Как часто случалось, что вы не видели лица своей жены, хоть вы и живете вместе двадцать четыре часа в сутки? Как часто вы не видели лица своего мужа или своей жены? Так могло продолжаться годами.

Вы уже принимаете друг друга как должное: она становится вещью для вас, вы становитесь вещью для нее. Она пользуется вами, как и вы пользуетесь ею. Вы оба разрушаете друг друга; вы отнимаете у других человеческую природу, саму их душу.

Подлинная религия наделяет жизнью и душой даже вещи. Вы можете коснуться этого стула с любовью и почтением: это ничего не будет стоить вам, но принесет в жизнь безмерное прозрение. Религиозный человек — это единственный волшебник в мире: все, к чему он прикасается, оживает. Дело не в том, что он касается; дело в том, что он изливается в это. Он изливает свою собственную жизнь.

Жить религиозной жизнью — не значит отвергать сущее и убегать в горы. Это путь труса и слабака; это путь искалеченного и неспособного; это путь тех, кто не обладает разумом увидеть Бога всюду вокруг себя. Когда вы отвергаете жизнь, вы отвергаете Бога — кого другого вы можете отвергнуть? Когда вы отвергаете вашу жену или вашего мужа, кого, по-вашему, вы отвергаете? И где вы собираетесь искать Бога?

В жизни Гаутамы Будды есть один случай, говорить о котором буддисты стараются избегать; они не обсуждают его. Когда Гаутама Будда стал просветленным... А что такое просветление? — это истинное переживание того, что все сущее божественно, что это храм Божий и что каждый — это либо Бог пробужденный, либо Бог спящий — но в этом нет различия. Тот, кто спит, может проснуться за минуту, просто немного холодной воды надо брызнуть в его глаза. Может быть, он и разозлится сначала, может, и заорет на вас — люди также швыряют своими будильниками.

Меня спрашивают снова и снова: «Почему люди так разгневаны на тебя?» Я говорю: «Это понятно. Когда люди спят, они не желают никакого будильника рядом с собой; а я не обычный будильник. Я пробую все возможности — даже если мне придется бороться с человеком, я подниму его с кровати. Даже если он и разгневается, об этом нечего беспокоиться. В момент пробуждения он поймет, что его гнев не был справедливым».

В тот миг, когда Гаутама Будда стал просветленным, первое, что он сказал Ананде, было: «Мне хочется пойти в мое королевство. Двенадцать лет прошло с тех пор, как я покинул свой дворец. Я покинул маленького ребенка, которому был всего один день от роду, — моего первого ребенка; сейчас ему, должно исполниться двенадцать лет. И все эти двенадцать лет моя жена, Яшодхара, должно быть, очень сердилась. Она женщина культурная, прекрасная и утонченная — может, она даже и не выразила свой гнев никому, но в своем сердце она несла рану.

Первое, чего я хочу, — это возвратиться и увидеть мою жену, моего ребенка и моего отца. Он должен быть старым, если до сих пор жив. Он, наверное, выплакал свои глаза, ведь я его единственный сын».

Они достигли дворца и вошли туда. Ананда имел привилегию, которую, он испросил перед своим посвящением. Он был старшим двоюродным братом, Гаутамы Будды, поэтому перед тем, как его посвящали, он попросил: «После посвящения я буду учеником, а ты будешь мастером, и на все, что ты скажешь, мне придется говорить да. Тут нет места никакому нет.

Таким образом, прежде чем стать учеником, я хочу прояснить три вещи. Первое: ты никогда не будешь отсылать меня далеко от себя так, как ты, отсылал других людей распространять послание. Даже если я стану просветленным, ты не отошлешь меня распространять послание. Второе: даже если среди ночи я приведу к тебе кого-то, кто хочет задать вопрос, ты не скажешь: «Я устал за целый день от ходьбы, из одного селения к другому селению, не думаешь ли ты, что середина ночи — время неподходящее? Ты не можешь подождать до завтрашнего утра?».

Ты не можешь сказать так, потому что завтра неопределенно. И третье; я буду присутствовать при каждом частном разговоре, с кем бы ты ни беседовал, даже с великим императором, — не имеет значения. Я буду присутствовать там, потому что хочу знать все — не только то, что ты, говоришь массам, но также и то, что ты говоришь наедине, потому что, наедине ты должен говорить большие секреты, более сокровенные истины. Поэтому обещай мне эти три вещи».

Гаутама Будда сказал: «Ты мой старший брат, так что я не могу сказать тебе "нет". Я обещаю; но запомни, только три вещи».

Когда они вошли во дворец, Будда остановился и сказал Ананде: «Хоть у тебя и есть привилегия, присутствовать при каждом разговоре, умоляю тебя, чтобы ты не шел со мной, когда я пойду увидеться со своей женой, по той простой причине, что она женщина очень культурная, и в твоем присутствии она не проявит своего гнева, она не выскажет своих слез. И она придет еще в большее раздражение оттого, что я пришел через двенадцать лет, да еще и привел кого-то с собой, чтобы она не могла выразить, что у нее на сердце. Мне хочется, чтобы она вопила на меня, кричала, оскорбляла меня, чтобы она смогла отвести душу. Я чувствую ответственность».

Ананда понял; он сказал: «Я могу сделать это исключение. Можешь идти — я подожду за дверью».

Разумеется, Яшодхара оказалась очень разгневанной. Она не сердилась за то, что Гаутама Будда оставил дворец, отрекся от царства и ушел в горы медитировать и искать истину. Не это разгневало ее; она кричала: «Ты не доверял мне! Ты мог бы рассказать мне об уходе. Неужели ты думаешь, что я препятствовала бы тебе? В моем теле тоже кровь дочери воина, и я могу провожать тебя на поле битвы, не проронив ни единой слезы из своих глаз, зная, что, быть может, никогда не увижу тебя снова...

Если бы ты прямо сказал мне, что собрался на поиски истины, я бы ни за что не рассердилась. Мой гнев не из-за твоего ухода, мой гнев оттого, что ты не доверял мне достаточно, ты не любил меня достаточно».

На самом деле, перед тем, как покинуть дворец, Гаутама Будда зашел в комнату своей жены просто увидеть лицо своего ребенка, которому был всего один день от роду. Но ребенок с матерью были вдвоем под пледом — ночь была прохладной — и он не смог увидеть ребенка. Он побоялся поднимать плед, чтобы посмотреть на ребенка, — боялся, потому что шевелить плед было опасно: если бы его жена проснулась, она подняла бы ненужную суматоху вокруг этого и разбудила бы весь дом.

Тогда бы и отец, который на него надеялся... Гаутама был его единственным сыном, а сам он уже состарился, — он бы сказал своему сыну: «На тебе ответственность... и сейчас, вместо того, чтобы принять ответственность и сделаться царем, ты собираешься оставить семью; ты собираешься отречься от царства».

Будда сказал: «Я пришел с тяжелым сердцем. Я знаю, я причинил тебе боль, но я знаю также, что у тебя столько любви ко мне, что ты можешь простить меня. Я просто пришел извиниться».

Далее и произошло то, что я хотел подчеркнуть, из-за чего я привел случай с Буддой. Его жена сказала: «Мое прощение тут ни при чем. Ты попросил — этого довольно. Всего один вопрос я хочу задать тебе: ты обнаружил истину; неужели ты не смог бы обнаружить ее здесь, во дворце? Было ли абсолютно необходимо уходить в пещеры в горах? Разве истина недостижима здесь?».

И Будде пришлось признать: «Когда я уходил, я не осознавал этого, но сейчас я знаю: истина достижима всюду; нет нужды уходить в определенное, место искать ее. Но это я могу сказать только сейчас, в то время, когда я отрекался, я был невежествен».

Вам ясно значение этого? Буддисты избегали этой истории, потому что не хотели принять ее значение. Значение ее в том, что любое отречение из невежества, и для тех, что стали просветленными, не бывает отречения, есть только радость.

Любое отречение бессознательно; это как будто бы вы гуляете во сне. Но в миг вашего пробуждения Бог повсюду. Буддисты игнорировали эту историю по той простой причине, что если такая история станет известной всему миру, кто же будет отвергать мир?

За двадцать пять столетий миллионы людей отвергли мир. Увы, они и понятия не имели о собственном заявлении Будды. Это неважно, может, вы и не осознаете того, что вас окружает определенная энергия, которая переживается как Бог, когда вы пробуждаетесь; но даже если вы и не осознаете, энергия есть, так что нет нужды никуда ходить.

Что необходимо — так это двигаться от сна к пробуждению. Это путешествие внутрь; не от этого места к тому месту, не отсюда к Гималаям, но от бессознательного - к сознанию.

Всякий раз, когда вы входите туда, в храм жизни — вся жизнь является храмом, и вам придется нести свои орудия, все то, чем вы занимаетесь. Если вы музыкант, у вас будут ваши инструменты; если вы врач, у вас будут ваши инструменты; если вы дровосек, у вас будут ваши инструменты. Всякий раз, когда вы входите туда, берите с собой все свое, все то, что у вас есть.

Берите плуг и горн, молот и лютню,

Те вещи, что вы сделали по необходимости или для удовольствия.

Ибо в мечтаниях...

Когда вы испытываете нечто запредельное... то, что в японском дзэн люди называют «сатори», Халиль Джебран называет «мечтания».

Когда вы становитесь немного осознающими, не полностью сознательными — как поутру вы осознаете, что птицы начали петь и солнце вошло через окошко, а вы переворачиваетесь и натягиваете на себя одеяло, — это и есть «мечтания». Вы проснулись, но вам нужно еще немного времени; вам хочется насладиться этим мгновением покоя — птицы поют, тепло солнечных лучей и свежий воздух, входящий к вам в комнату. Вы пробудились, но не полностью пробудились; вы наполовину пробужденный, наполовину спящий.

Люди часто спрашивают меня: «В чем различие между сатори и самадхи?» Это и есть различие:

Сатори — это полупробуждение-полусон.

Самадхи — это полное сознание.

Но если вы пробуждены наполовину, вам недолго ждать полного пробуждения. Всего лишь небольшой удар посохом мастера по вашей голове - и вы выскочите из постели. Даже в своих мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов...

Чего бы вы ни достигли в жизни, вам никогда не подняться выше этого...

...ни пасть ниже своих неудач.

Так что не тревожьтесь: открывая себя полностью перед жизнью, вы не можете взойти выше своих успехов, и вы не можете упасть ниже своих неудач. И если вы понимаете то, что Бог повсюду — что Бог на высотах и Бог в глубинах, Бог в ваших успехах и Бог в ваших неудачах...

Фактически, это Бог достигает, и это Бог терпит неудачу — почему вы должны тревожиться? Просто оставьте все Ему. Вы оставляете все сущему — и вы безмятежны: нет напряжения, нет ответственности, нет бремени, нет тревоги. Если сущее может позаботиться о звездах и горах, реках и океанах, неужели сущее не может позаботиться о вас?

Фактически, вы напрасно живете, мучаясь и опасаясь, чтобы никто не проведал о ваших неудачах, считая, что вы должны демонстрировать миру только свою лучшую часть. Но беспрерывно держать лучшую часть на виду — это огромное напряжение. Это возможно, если вы играете в драме — на миг вы можете остаться там навсегда. Вот отчего ваши любовные отношения терпят неудачу, ведь в своих любовных отношениях вы демонстрируете только свои высоты.

Встречаясь со своей возлюбленной на пляже, вы оба сохраняете свои высоты и думаете друг о друге, что нашли личность, которая на самом деле создана для вас. Но эти высоты можно сохранять только на берегу моря. Когда женщина на кухне усталая... мужчину беспрерывно изводило на работе начальство, и он приходит домой подавленный, а жена была весь день одна, борясь с одиночеством, — им не удержать своих высот. Они оба взорвутся, они оба выплеснут то, что у них внутри. А коль скоро вы живете с кем-то двадцать четыре часа в сутки, очень трудно продолжать игру. Незначительная вещь может нарушить вашу игру, и реальность может выйти наружу.

Это произошло в деревне... В Индии каждый год историю Рамы инсценируют по всей стране. История о том, как брат Рамы, Лакшмана, был ранен стрелой с вражеской стороны. То была отравленная стрела, и лучшего врача тех дней просили о лечении. Лакшмана лежал на подмостках, умирающий, почти мертвый, в обмороке.

Врач сказал: «Спасти его очень трудно. Есть лекарство, определенная трава, что растет на определенной горе; но расстояние слишком велико, и если за двадцать четыре часа траву не доставить, спасти его нет возможности».

Один из последователей Рамы — вы, очевидно, видели его статую повсюду, бог-обезьяна Хануман, — сказал: «Не беспокойтесь». Он был царем обезьян, великой обезьяной; он сказал: «Я могу достичь горы, но беда в том, что я необразованная обезьяна и не знаю травы, о которой вы говорите. Вы должны дать мне четкие указания, так, чтобы я мог доставить нужную траву; иначе я могу принести что-то, что не окажется нужной травой. Я не врач».

Врач сказал: «Это не проблема. Ту траву легко распознать, по ночам, она пылает, как светляки. Когда ты увидишь ночью траву, что пламенеет светом, она спасет Лакшману».

Хануман отправился, но он был поражен: там оказалась не одна трава, которая светилась, на горе было много таких трав.

Он воскликнул: «Боже мой! Как же мне выбрать? Тот старый идиот дал мне всего один признак, но этот признак подходит к множеству других трав».

Он видел: «Это разные травы, но все они пламенеют», — а времени вернуться и разузнать, снова не было. Обезьяна есть обезьяна: он подумал, что лучше будет забрать всю гору, — «Пусть этот старый дурак выбирает траву, какую захочет».

Так что он принес целую гору. Но на спектакле в маленькой деревне это очень трудный процесс. Гора сделана из картона: есть свечи, трава и веревка, которая наматывается на колесо; прямо наверху человек, который вращает его, — и Хануман взлетает на веревке.

К тому моменту, когда он возвращался с горой, что-то сломалось и колесо застряло. Это Индия — не Германия. Не удивительно, что оно движется, удивительно, как оно движется так быстро! И вот Хануман висит там, а вся публика смеется: «Вот так диво!» А Рама беспрерывно повторяет; то, что ему положено сказать только раз: «Хануман, приходи скорей!»! Хануман просто висит там, а люди смеются, они не могут сообразить, что не ладится. Он пришел, гора есть, трава есть, свечение есть — и, кроме Рамы, все смотрят на Ханумана. Один Рама смотрит вниз и продолжает твердить: «Хануман...» — он не находит слов, зная что Хануман повис там.

В конце концов, руководитель взобрался на подмостки и попытался починить колесо, но ничего не произошло — колесо и не пошевельнулось; поэтому в спешке и напряжении он разрубил веревку, Хануман рухнул виз и вся гора рассыпалась. Естественно, он очень разгневался; он совершенно забыл, что играет роль Ханумана. Рама продолжил: «Хануман, ты спас жизнь моему брату!».

Хануман ответил: «Твой брат! А как же мои ноги?!».

Даже Лакшмана открывает глаза посмотреть, что происходит, и Хануман говорит ему: «Закрой глаза! Тебе не положено открывать глаза — ты без сознания. Скажите мне, кто обрубил веревку, и, пока я не отлуплю его хорошенько, этот спектакль не продолжится».

Пришлось опустить занавес. Кое-как его вытащили, предложили сладости, но он говорит: «Не хочу ничего. Сначала я хочу узнать, кто обрубил веревку!» Руководитель сбежал: тот человек был деревенским борцом, он был опасным человеком и мог на самом деле поколотить!

Все утешали его словами: «Послушай, это руководитель, но он сбежал — утром мы зададим ему хорошую трепку».

Но по прошествии некоторого времени актер, игравший Ханумана, сказал: «Нет, сейчас у меня не получится... я слишком взбудоражен». Он подобрал свой хвост, который висел у него сзади, отшвырнул его прочь и сказал: «Вы можете искать другого Ханумана, а я иду за руководителем. Найду, где он прячется, и пока не изувечу его, не намерен играть эту роль».

Игра возможна, только если все проходит гладко, но как может все проходить гладко двадцать четыре часа в сутки между мужем и женой? Тут или там колесо застревает — и тогда обязательно случаются поломки.

Если вы делаете всю свою жизнь просто игрой — показывая только высоты и не показывая глубин, — скоро вы попадете в беду, потому что невозможно скрыть свою темную сторону. Даже сущее не может скрыть это. Когда осень приходит, листья должны опадать, вам не скрыть этого. А когда придет весна, вырастут новые листья, распустятся цветы. Когда ночь приходит, становится темно — если вы закроете свои глаза, не будет никакой разницы.

Жизнь состоит из них — долин и вершин.

Религии разрушали человека, потому что они заставляли вас всегда быть на вершинах. Долины не для добродетельных, они для грешников; для добродетельных только вершины.

В сущем не бывает разделения.

Каждая вершина имеет свои собственные долины, они всегда существуют вместе. Ни долины не могут существовать без вершин, ни вершины не могут существовать без долин.

Человек, понимая, принимает и то, и другое.

В таком приятии он становится интегрированным, он становится единым.

И берите с собою всех людей:

Ибо, поклоняясь, вы не можете ни взмыть выше их надежд, ни опуститься ниже их отчаяния.

Человек не остров, поэтому никогда не считайте себя феноменом, отделенным от сущего. Внутри вас скрыты все люди, — все люди, что умерли, все люди, что живы, все люди, что могут появиться в будущем. Вы несете все прошлое с собой, и вы несете все будущее внутри себя.

Вы не одиноки, вы — Вселенная.

В вас есть грешник, и в вас есть святой. И не делайте себя полем битвы, иначе ваша жизнь станет адом. Именно это и есть то, что сделали религии: они сделали вас полем битвы, так что вы сражаетесь с грешниками, которые являются частью вас, и одобряете святых, которые являются частью вас; ставите их в оппозицию друг к другу. В их конфликте вы разрушаетесь, и вся ваша жизнь становится никчемной.

Халиль Джебран прав, говоря: И берите с собою всех людей... Помните: то, куда взошел высший человек, это и ваша возможность тоже, и куда упал низший человек — тоже ваша возможность... Все те высоты Гаутамы Будды, Махавиры, Иисуса, Заратустры — они тоже внутри вас. И все великие преступники — Чингисхан, Тамерлан, Надир-шах, Иосиф Сталин, Адольф Гитлер, Рональд Рейган — они тоже внутри вас.

Принимая их обоих, вы никогда не станете полем битвы; примите обоих, и невиданная гармония возникнет внутри вас. Это как в любой школе: у вас есть черная доска, а для письма белый мел. Белый мел по черной доске проявляется ясно, чернота доски становится фоном. Вы можете писать и по, белой доске, но так вы не сможете прочесть. Вы можете писать и черным мелом по белому, но так вы не сможете прочесть.

Человек диалектичен. Высота и глубина, черное и белое — все вместе. Вместо того чтобы создавать конфликт, создавайте гармонию, музыку. Пользуйтесь обоими таким образом, чтобы они не сражались, а становились частью оркестра.

Сделать человека оркестром — это истинная цель религии. Создать музыку из вашей дуальности — это истинная сущность религии.

И если бы вы познали Бога, вам не пришлось бы разгадывать загадки.

Не встречайте Бога философскими вопросами, загадками. Если я спрошу вас: «Что вы собираетесь сделать, когда встретите Бога?» — естественно вы начнете думать, какой вопрос задать: вопросы, на которые вам не удалось найти ответ, должен знать Бог.

Но, как говорит Халиль Джебран, и если бы вы познали Бога, вам не пришлось бы разгадывать загадки... потому что Бог есть молчание, и если вы приносите проблемы и вопросы, на них не будет ответа. Мольба никогда еще не получала ответа, потому что Бог не принимает никакого вопроса. Молчание — это единственный язык, который понятен.

Поэтому приходите к Богу, к деревьям, к ручьям, к океану с молчанием в своем сердце, и вы обнаружите сопричастие; вы обнаружите исчезновение своих загадок и своих вопросов.

Бог не решает ваши вопросы.

Но в молчании они растворяются, они тают.

Посмотрите вокруг, и вы увидите, как Он играет с вашими детьми.

Очень странное утверждение, однако, очень верное. Ну кого волнуют дети? Кто смотрит на детей? Я был ребенком, как и вы, были ребенком. И всякий раз, когда гость приходил к нам в дом, отец говорил мне: «Скройся».

Это удивительно: гость приходит в дом, и мне следовало бы приветствовать его, а не скрываться, иначе это оскорбительно для гостя. Мой отец сказал: «Никаких аргументов, он прибудет с минуты на минуту. Скройся куда хочешь: на речку, в лес — отправляйся куда угодно».

Я сказал: «Я бы пошел, если бы знал, что никакого гостя не будет. Я собираюсь оставаться здесь... и позову своих друзей тоже».

Мой отец сказал: «Это очень странно у тебя! Когда никто не приходит, ты не нарушаешь порядок, а когда кто-нибудь приходит, ты создаешь беспорядок. Ты приводишь всевозможных друзей и поднимаешь столько шума, что мы не можем даже поговорить друг с другом».

Я сказал: «Это ваша проблема. Мы же никогда не говорим тебе: «Ты мешаешь нашей игре, потому что из-за тебя мы не можем играть». Всегда ты терпишь от нас неудобства, но ты никогда не думаешь о нас — что мы постоянно терпим неудобства от тебя. Насчет этого должно быть соглашение».

Мой отец сказал: «Перестань говорить об этих делах с контрактами! У тебя со мной столько контрактов, что даже я забываю; ты же никогда не забываешь свои контракты».

Я сказал: «Это же просто: или контракты, или свобода. Разговаривай так громко, как ты сможешь, а мы будем играть так громко, как мы сможем; в противном случае необходим контракт».

Он спросил: «Ладно, что у тебя за контракт?».

Я ответил: «Мой контракт простой: половину времени мы будем играть, и ты должен присоединиться к нам, а половину времени ты можешь обсуждать — мы присоединимся к тебе. Это совершенно справедливо».

Он сказал: «Лучше мне уйти из дому. Управляйся с гостями ты».

Я сказал: «Порядок, можешь идти, — скройся!» Но он не мог, ведь у него было какое-то дело с гостем. И я прекрасно знал, что он не может исчезнуть; то была просто угроза.

Я сказал ему: «Угрозы на меня не действуют. Я хочу простых деловых контрактов. Ты же деловой человек, ты должен понять. Половину времени ты предоставляешь нам, половину времени мы предоставляем тебе». Он сказал: «Знаю я твой контракт: это означает, что ты уничтожишь все время. Половину времени мы должны играть с тобой, а половину времени ты не будешь давать нам говорить; ты будешь вмешиваться, спорить... Говорю тебе, это дело важное!».

Но глаза, полные дел, не могут увидеть, что когда играют дети, присутствует Бог.

Когда деревья в своей невинности стоят в молчании, присутствует Бог. Когда ручей поет свои песни, двигаясь к океану, Бог присутствует, — но глаза полны дел, уши глухи; вот почему вы продолжаете упускать то, что есть каждый миг, доступное тысячами путей.

Если вы познали Бога... посмотрите вокруг, и вы увидите, как Он играет с вашими детьми.

Вы заглядывали в глаза ребенку? Быть может, вам будет трудно найти подлинного мудреца, но если вы сможете заглянуть в глаза маленького ребенка, у вас будет какое-то представление о глазах мудреца. Глаза мудреца, конечно, более глубоки, более значительны, но у ребенка тоже есть кое-что от этого... если не все, то часть этого.

Посмотрите в пространство, и вы увидите, как Он ступает по облакам...

Бог не личность. Всеми силами Халиль Джебран разрушает идею, что Бог личность. Он хочет, чтобы вы поняли: Бог есть присутствие. Когда дети смеются, Он присутствует. В их смехе такая невинность, невозможно, чтобы Бог не присутствовал там. Вот почему все мудрецы говорили, что, когда вы пробудитесь, вы сможете удивляться, потому что это ваше второе рождение. Вы должны снова стать ребенком: снова то же удивление в ваших глазах; снова то же желание бегать за бабочками, собирать морские ракушки на берегу...

В Японии один великий мудрец, Хотэй, обычно носил на обоих своих плечах большие мешки, полные игрушек и сладостей — вещи, которые нравятся детям. Как только он входил в город, люди просили: «Дай нам какое-то религиозное поучение».

Хотэй говорил: «Подождите, и вы увидите это!» И со всех сторон начинали сходиться дети, когда слух ширился, словно пожар, — прибыл Хотэй, который всегда приходит с удивительными игрушками, замечательными сладостями и раздает их. Там звучал смех, они танцевали, и Хотэй танцевал с детьми.

А вся толпа стояла, ошеломленная: «Этот человек, похоже, безумен — а мы слыхали, что он великий мудрец!» Всю свою жизнь он делал только это, а когда люди говорили: «Ты не отвечаешь», — он говорил: «Это не может быть высказано, но я сделал все — я вызвал Его. Он был здесь, беря конфеты из моих рук. Он был здесь, забавляясь игрушками. Он был здесь, смеющийся, он был здесь, танцующий. Но вы слепы — что я могу поделать? Вы глухи, вы не способны слышать».

Японские дети до сих пор носят статуэтку только одного будды; это Хотэй. Он никогда не разговаривал, но всегда создавал ситуацию, где вы могли увидеть невинность в действии.

Когда невинность действует, присутствует Бог.

Посмотрите в пространство, и вы увидите, как Он ступает по облакам, простирает руки-молнии и нисходит дождем.

Это всего лишь вопрос перемены позиции. Когда дождь — идите танцевать под дождь. Вы же не из грязи, не исчезнете под дождем в грязной луже; и ваша одежда не так ценна, как радость, которую вы получите, когда облако будет изливаться на вас. Но вы предохраняете себя везде, нося всевозможные зонтики.

Вы увидите, как Он улыбается в цветах, поднимается и машет руками в деревьях.

Это просто вопрос перемены вашей позиции. Вы жили с идеей, что это только деревья, что это только облако, это только дождь.

Нет... это облако — и намного больше, это дождь — и намного больше, это деревья — плюс... А этот «плюс» — если вы можете ухватиться за него — трансформирует всю вашу жизнь в радость, блаженство и благословение.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

18. Я НАЗЫВАЮ ЭТО МЕДИТАЦИЕЙ.

7 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Потом заговорила Альмитра: «Теперь скажи нам о Смерти». И он ответил: «Вам хочется узнать тайну смерти. Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни?

Сова, чьи глаза, плененные ночью, слепы днем, не может снять покров с таинства света.

Если вы подлинно хотите узнать дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни.

Ибо жизнь и смерть едины, как едины река и море.

В глубине ваших надежд и желаний лежит молчаливое знание запретного;

И как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне. Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность.

Ваш страх перед смертью — лишь трепет пастуха, стоящего перед царем, который вскоре возложит на него руку в знак милости.

Разве в трепете пастуха не таится радость оттого, что он будет отмечен царем?

Но разве не трепет беспокоит его всего более? Ибо, что значит умереть, как не встать нагим на ветру и растаять на солнце?

И что значит, перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов, чтобы оно могло подняться, расшириться и безвозбранно искать Бога?

Лишь тогда вы будете петь по-настоящему, когда изопьете из реки молчания.

Лишь когда вы достигли вершины горы, вы начали восхождение.

И лишь тогда вы исполните свой подлинный танец, когда земля потребует к себе вашу плоть.

Смерть — это одна из наиболее таинственных и все же наиболее обманчивых вещей в сущем. Каждый умирает, и все же я говорю вам: никто никогда не умирает. Смерть — это видимость, видимость извне. Вот почему умирает кто-то другой; вы не умираете никогда.

А человек, который умирает, умирает только в глазах тех, кто находится извне, не в своих собственных глазах, — если он осознает; он просто движется от жизни к жизни, в конечном счете, растворяясь во всем существовании.

Но смерть замучила человека. Есть многие, кто избегали даже задавать вопрос, просто из-за страха; они даже не произносят слова «смерть». И так не только обычные люди: человек калибра Зигмунда Фрейда боялся до того, что его друзьям и последователям запрещалось — никому не позволялось говорить о смерти при нем. Трижды случалось так, что неожиданно кто-то заговаривал о смерти — и Зигмунд Фрейд, основатель психоанализа, падал в обморок, лишался сознания. Страх, должно быть, был очень велик.

Мы делаем наши кладбища за городом, чтоб не наталкиваться на кладбище ежедневно по дороге на базар. Это из-за страха.

В детстве я любил ходить на чьи-нибудь похороны, не имело значения, кто умирал. Мой отец и мои дядья беспокоились, они говорили: «Тот человек был посторонним, он ни с какой стороны не приходился нам родственником; зачем тебе тратить свое время, идти на его похороны?».

Я обычно ходил и на похороны нищих. Я сказал: «Я узнал многое, провожая многих людей, которые умерли. Самая удивительная вещь из тех, что я узнал, — это то, что, даже когда человек на погребальном костре, пришедшие попрощаться с ним даже не присаживаются посмотреть на него. Их спины повернуты к погребальному костру, и они разговаривают о чем угодно, кроме смерти; ведь трудно избежать мысли о том, что, если каждый умирает, рано или поздно дойдет черед и до меня».

Есть знаменитое поэтическое выражение: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол; он звонит по тебе». Когда кто-то умирает и звонит Церковный колокол, «никогда не спрашивай, по ком звонит колокол; он звонит по тебе».

Каждая смерть напоминает вам, что вы здесь всего лишь на несколько дней, возможно, завтра не наступит для вас. Конец все ближе и ближе с каждым днем, а после смерти — ничего, кроме неведомого мира, незнакомого — ни друзей, ни семьи, ни общества. Вы не знаете, что будет с вами, потому что вы всегда были в толпе. Смерть сделает вас одинокими.

Поэтому только те, кто знают искусство быть одинокими, пока они живы, остаются сознательными, когда умирают; в противном случае шок настолько велик, что перед смертью девяносто девять процентов людей, а может и больше, лишаются сознания. А умереть бессознательно, это значит - упустить такую великую возможность, потому что смерть открывает вам жизнь в ее полной наготе. Это один из самых значительных вопросов, какие только могут быть поставлены.

И еще кое-что, прежде чем я заговорю о Халиле Джебране; это поможет вам понять его утверждения.

Смерть не случайность. Это не так, что вдруг однажды, совершенно неожиданно, приходит смерть — и с вами покончено. Нет, смерть растет с вами, бок о бок, словно ваша тень. В день, когда вы были рождены, вы также и начали умирать.

Смерть и жизнь — это два аспекта одной монеты, два колеса одной телеги. Вы становитесь так очарованы жизнью, что никогда не видите того, что смерть тоже растет с вами. Это рост: точно так же, как жизни потребуется семьдесят лет, чтобы подойти к своей кульминации, и смерти потребуется семьдесят лет, чтобы подойти к своей кульминации. Только в кульминации они встречаются. Они всегда двигались вместе, но в крещендо вашей жизни они даже не вместе — они одно.

Те, кто хотят понять жизнь, должны понять и смерть. Те, кто не понимают смерти, никогда не смогут понять и жизни, но нас воспитали с таким огромным страхом смерти. Я видел людей закрывающих двери и уводящих своих детей внутрь, если проходит какая-то похоронная процессия. Я спрашивал: «Что вы делаете? Пусть ваши дети узнают, пусть они познакомятся: это конец... или, быть может, новое начало?».

С одной стороны это конец, с другой — это новое начало. Каждый конец это и начало тоже. А каждое начало подойдет к концу.

Религии сделали людей параноидальными в отношении смерти, того, что после смерти... особенно религии, которые были рождены вне Индии; они очень старые и у них нет той глубины или прозрения, что у религий; рожденных в Индии. Христианству только две тысячи лет, иудаизму только четыре тысячи лет, исламу только четырнадцать столетий; по сравнению с индуизмом... Один великий ученый из этого самого города, Пуны, Локманья Тилак, доказал — и его не могут опровергнуть уже почти полстолетия, - что индуистским писаниям, по меньшей мере, девяносто тысяч лет. И его доказательство этого настолько убедительно, настолько фактично, настолько исторично, что нет способа опровергнуть его.

Астрономы говорят, что девяносто тысяч лет назад было определенное положение звезд, какого никогда не случалось после, и это положение звезд описано в Риг Веде, самой древней книге на Земле. Невозможно описать его, если не пронаблюдать, а описание такое детальное... только недавно астрономам удалось описать его, и они были удивлены, что описания совпали в точности. Теперь это стало своеобразным доказательством, которое невозможно опровергнуть, — что индуизму девяносто тысяч лет.

У джайнизма век даже длинней, потому что первый основатель джайнизма, Адинатха, упоминается с великим почтением в Риг Веде. Никто не понимает таких людей, как Адинатха, когда они живут, когда они современники, потому что они всегда впереди своего времени, настолько впереди, что их судьба — быть непонятыми, осуждаемыми. Высокая оценка не для них, во всяком случае, при жизни. Наверное, через триста-четыреста лет их, может быть, и признают правыми, а всю массу человечества неправой.

Если Адинатха, принадлежавший другой религии, основатель другой религии, так почтительно упомянут Риг Ведой, это может означать только одно: он не был современником, он уже стал легендой. Он должен был жить, по меньшей мере, лет пятьсот назад. Возможно, джайнизм — наиболее древняя мировая религия.

Естественно, эти религии глубоко проработали каждую человеческую проблему. Все три религии, рожденные вне Индии, — христианство, иудаизм и ислам — верят только в одну жизнь. Это показывает, что они не исследовали жизнь в ее полноте — перед рождением и после смерти. Их промежуток очень невелик — эта сама жизнь. Их видение в рамках, они смотрят из окошка.

Только недавно несколько художников начали писать картины, не помещая их ни в какие рамки. Сначала их сочли ненормальными — без рамок никогда не было никакой живописи. Но их аргумент чрезвычайно веский, значительный. Они говорят: «Жизнь не имеет рамок, она продолжается и продолжается; как же мы можем помещать в рамки наши картины? Они представляют жизнь, они представляют действительность».

Но религии, которые смотрят только на эту жизнь, очень поверхностны, и для них смерть ужасно страшна — по той простой причине, что со смертью все кончается, после смерти есть только судный день.

Ни какая из этих религий никогда не исследовала того, что было перед жизнью. Неужто жизнь происходит из ничего? Такое невозможно. До жизни... Жизни были с самого начала, — если было какое-нибудь начало, — так или иначе, всегда. И после смерти ничто не кончается; караван жизни продолжается — в различных формах, в различных телах, — пока не достигнет океана, пока не придет к пониманию универсального существования.

Тогда исчезает необходимость иметь маленькое тело с заключенным внутри него сознанием; тогда вы можете жить как чистое сознание, часть целого. Вы будете петь в птицах, вы будете цвести в цветах, вы будете, нисходить в дожде. Вы станете землей, вы станете небом, вы станете звездами, вы станете всем.

Коль скоро такое понимание возникло в вас, вы обрели свободу — свободу от клетки, которую вы меняли миллионы лет. В первый раз вы на собственных крыльях в открытом небе.

Все три религии, рожденные в Индии, — индуизм, джайнизм, буддизм — расходятся во всем, кроме одной вещи. Они спорили по каждому пункту, исключая пункт согласия в том, что жизнь вечна; нет судного дня, а эта небольшая жизнь — не что иное, как всего лишь малое звено в долгой процессии.

Потому на Востоке и не было страха смерти. А когда страха смерти нет, происходит самый удивительный феномен: вы начинаете жить в полноте, потому что смерть — это половина вашего существа.

Если вы боитесь смерти, вы не можете жить полноценно. Ваша жизнь всегда будет в тени смерти; она может прийти в любой миг, и вы беспомощны — с этим ничего не поделаешь. Она приходит, не давая вам никакого уведомления, она приходит, как гость.

Я употребляю слово «гость», потому что это слово использовано древними писаниями Востока; но на санскрите, который является первоначальным языком, материнским языком для всех языков передовых стран, эквивалент слова «гость» — атитхи. Его смысл: «тот, кто приходит, не говоря об этом заранее». Титхи значит дата, атитхи значит «тот, кто приходит внезапно, не говоря вам даже даты».

Гость не имеет этого качества — особенно современный гость, который осведомляется у вас досрочно, застанет он вас или нет. И даже тогда он приезжает и останавливается в отеле. На Востоке непостижимо, чтобы ваш гость останавливался в отеле. Это просто нецивилизованно.

Использовать для смерти слово атитхи чрезвычайно показательно. Вы не можете ничего поделать с этим; вы узнаете это, только когда оно произошло. И лишь те, кто очень удачливы, узнают это, когда оно произошло; большинство людей из-за страха лишаются сознания. У природы есть встроенная система: терпению есть предел; за ним вы попадете в бессознательное, вы не в силах терпеть.

Хирург знает прекрасно, что, если нужно делать операцию, человека нельзя оставлять в сознании: боль будет невыносимая. Следовательно, нужно делать анестезию или давать хлороформ, либо что-то такое, что лишает человека сознания; тогда вы можете часами делать все, что вам угодно, с его телом — резать конечности, удалять ему почки, любые раковые образования. Порой операция может занять шесть часов. Если бы человек оставался в полном сознании и не спал, вы, может быть, и преуспели бы в операции, но человек бы умер: это невыносимо. Потому природа и создала встроенный механизм: как только что-нибудь становится невыносимым, вы впадаете в бессознательность.

Так было только однажды. Королю Варанаси, в Индии, в этом веке пришлось перенести операцию. Операция должна была занять, по меньшей мере, два часа. Надо было вскрыть ему желудок и удалить какое-то образование, которое могло в любой момент превратиться в рак, но король был очень гордым человеком. Он сказал: «Операцию вы можете делать; но хлороформ или любой вид анестезии мне не нужен. Я тоже хочу наблюдать это».

Доктор сказал: «Так никогда не делается, и если вы умрете, то мы окажемся убийцами».

Он сказал: «Я могу дать расписку, что беру в этом случае ответственность на себя, потому что знаю, что не умру».

Была большая дискуссия между врачами, а врачи были созваны со всего мира — король был очень важной персоной. Они говорили: «Он просит странную вещь, пациенты не просят о таких вещах; но если мы откажемся, он отклонит операцию. Так или иначе, он будет убит. Если не делать операцию, то болезненное образование в его желудке может убить его в любой миг; поэтому лучше пойти на риск и не делать ему анестезии. Самое большее, он может умереть — в любом случае он умрет, но шанс есть: а вдруг он сумеет справиться».

Он был великим мастером медитации. Он сказал: «Я буду просто медитировать. Когда я медитирую, я полностью забываю свое тело, я полностью забываю мир, я становлюсь чистым сознанием; и я не думаю, что ваши инструменты могут коснуться или повредить его».

Операция была проведена. Хирурги дрожали, так как они занимались чем-то, чего быть не должно, но другой альтернативы не было, а король просто ушел в медитацию. Прошло два часа; операция завершилась успешно. Тогда он открыл глаза и сказал: «Даже смерть не помешает мне, потому что я принадлежу вечной жизни. Это не гипотеза для меня, это мой опыт». И он предоставил совершенный пример своего опыта.

Запад очень боится смерти по той простой причине, что это конец пути. После нее только одна вещь может случиться — судный день — и невозможно представить себе, как он может произойти. В один день миллионы и миллионы людей, которые умерли за века, будут подняты Богом из своих могил — они спят. Толпа выйдет очень большая, и половина из них будет женщин, вопящих. Каждый обязательно будет искать своих родственников, друзей, жен, мужей... Толпа будет такая огромная, а Бог будет выносить приговор каждому индивидуально. Это не сможет произойти за двадцать четыре часа, вне всякого сомнения.

Одни индусы и последователи восточных религий сжигают тела своих умерших, потому что сомнений нет — они перебрались в другое жилище. Теперь эти останки, этот скелет не нужно сохранять. Но мусульмане, христиане и евреи сохраняют тело. Египтяне дошли до максимального абсурда, они не только сохраняли тело, но и клали туда огромное количество пищи, ведь бедняге понадобится пища — а кто знает, когда этот судный день придет. Если умирал король, около пятидесяти-шестидесяти живых людей хоронили вместе с ним — слуг, телохранителей, жен, — потому что такой человек не может оставаться один.

Когда-то я жил около мусульманского кладбища, и однажды мне пришло предупреждение от управляющего, гласившее: «Вы не можете заниматься тут своими медитациями, так как мусульмане сильно раздражены».

Я подумал: «Почему мусульмане должны быть раздраженными?» Я пошел к управляющему и сказал: «Не вижу в этом смысла».

Он сказал: «Я мусульманин, я могу объяснить вам смысл. Место вашей медитации рядом с мусульманским кладбищем, а у вас есть медитация, в которой декламируется мантра: Хуу! Хуу! Хуу! — это суфийская мантра, укороченная форма от Алла-хуу, — и те мусульмане, которые лежат на кладбище, начали вставать, думая, что судный день наступил».

Я сказал: «Боже мой! Я никогда никого не видел».

Он ответил: «Вы и не увидите... но мусульмане очень раздражаются. Прекратите это! Вы беспокоите их мертвых; скоро весь город наполнится привидениями, а отвечать будете вы. Или поменяйте вашу мантру, или перемените место».

Сотни людей кричат: «Хуу! Хуу!» — и те мертвые думают, что наступил судный день, поэтому они поднимаются из могилы; а если кто-то вышел из могилы, естественно, он не хочет возвращаться туда. Многие могилы пусты... где же люди? Странно, но эта идея всего лишь одной жизни, — она не говорит ничего о том, откуда вы приходите, — это очень ненаучная позиция. Ваше рождение приносит жизнь, но откуда? Ваша смерть отбирает жизнь, но куда она уходит?

Восточные поиски были самыми глубокими, потому что они сосредоточились только на одной вещи. Вот почему на Востоке наука не развивалась, технология не развивалась, ведь всех гениев Востока интересовало только одно: раскрыть тайну жизни и смерти. И они обнаружили, что смерть — это только перемена одежды, тела, жилища — но ничто не умирает: до рождения вы были здесь, после смерти вы будете здесь.

Потому на Востоке смерть не страшна. Заботьтесь о том, чтобы сделать свою жизнь более сознательной, — вы не должны пропасть в заурядной, обыденной жизни, вы должны стать более алертными, более медитативными, чтобы к моменту, когда придет смерть, у вас была более высокая форма жизни.

Каждая смерть должна вести вас к более высокой стадии; окончательная стадия есть Бог, или универсальный дух.

Потом заговорила Альмитра: «Теперь скажи нам о Смерти».

И он ответил: «Вам хочется узнать тайну смерти...».

В этом нет проблемы: Вам хочется узнать тайну смерти. Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни?

Она вырастает внутри вас; нет нужды искать смерть. Все, что необходимо, — это искать само сердце вашей жизни, там вы найдете и смерть, тень вашей жизни. Вам не ухватиться за тень, но если вы схватите человека, которому принадлежит эта тень, вы схватите и тень тоже, — прямого способа нет.

Я слыхал о пьянице. Его жена устала от него, каждый день была ссора. В конце концов, она заявила: «Будет лучше, — ведь до тебя не доходит, — чтобы у тебя тоже был ключ, и всякий раз, когда ты захочешь вернуться домой, не нужно будет нарушать мой сон. Каждую ночь ты беспокоишь не только меня, ты беспокоишь всех соседей». Так что он получил ключ. Он добрался домой и упорно пытался открыть замок, но его руки дрожали, — он был совершенно пьян, — и ключ не входил в замок.

Полицейский, стоявший на дороге, спросил: «Могу ли я помочь вам?».

Тот сказал: «Будет здорово, если вы сможете просто унять дрожь этого дома. Я никогда не видел, чтобы этот дом дрожал так сильно, и я не мог попасть в замок».

Полисмен рассмеялся и открыл дверь. Человек вошел, но по дороге домой он подрался с другим пьяницей, и тот ударил его, разбив лицо так, что кровь была во многих местах. Он подумал: «Хоть я и получил ключ и могу тихо отправиться спать, утром будут видны эти пятна и начнется скандал». Поэтому он отправился в ванную смазать свои раны и ссадины. Он смотрел в зеркало, замазывал свои раны и ссадины, и был очень счастлив и доволен. Заходя в комнату, он боялся, как бы не потревожить жену, поэтому старался не шуметь, но — пьяный — он зацепил стол, зацепил дверь.

Наконец жена спросила: «Кто это?».

Тут он сообразил — он просто подошел к кровати своей жены и принялся языком лизать ей ногу, что обычно делала ее собака.

Так что жена сказала: «Ладно, ладно».

Она решила, что это была собака. Он проскользнул в кровать, очень довольный помощью полицейского — что бывает очень редко. Если бы тот не придержал дом, не было бы возможности открыть дверь. Все прошло очень гладко, в конце выручила собака.

Утром его жена вышла из ванной с воплями. Она причитала: «Кому помешало мое зеркало?».

— Твое зеркало? Почему кому-то должно мешать твое зеркало? Дай посмотрю. — И тут он увидел, что смазывал не свое лицо, он мазал зеркало, — ведь там он видел лицо, там он видел ссадины.

Люди живут ложью — точно так же бессознательно, как пьяный. Они не знают, кто они есть, они никогда не бывали внутри себя, они никогда не беспокоились о том, что же такое эта жизнь.

Халиль Джебран говорит: Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни? Весьма значительное утверждение. Смерть не приходит снаружи; она растет внутри вас, одновременно с вашей жизнью.

Сова, чьи глаза, плененные ночью, слепы днем, не может снять покров с таинства света.

Хотя свет и повсюду вокруг, сова не может открыть своих глаз. У неё очень чувствительные глаза, она может открыть их только в темноте: свет слишком ослепляет. Это постоянная проблема, если послушать сов, говорящих с другими птицами, — они никогда не согласны по одному пункту: что есть день, а что есть ночь? Совы говорят: «То, что вы знаете как ночь, есть день, а то, что вы зовете днем, есть ночь». И сова не ошибается, это ее опыт. Хотя свет и повсюду вокруг, это не поможет, пока вы не откроете свои глаза. Вы полны жизни — и полны смерти тоже; но если вы не развернетесь внутрь и не увидите, что вы носили все время, вы будете только обеспокоены: кто-то умер... это вам напомнит вашу собственную смерть, и страх придет. Но никто не умирал — это взгляд извне.

Вы должны стать собой — внутри себя найти секрет жизни.

Раскрыв тайну жизни, вы разгадаете также и загадку смерти, потому что это не две тайны; это одна тайна с двумя аспектами.

Смерть не убивает вас, она служит вам. Она помогает вам избавиться от прежнего обветшалого тела, переселиться в новое, более молодое тело. Тут нечего печалиться и опасаться; вы просто меняете жилище... идете в лучшее жилище. Вся ваша забота должна состоять в том, чтобы жить интенсивно, полно и осознанно — так, чтобы вы могли стать чуткими к великой тайне жизни и смерти. На самом деле неточно говорить «жизни и смерти»; лучше будет сказать тайна «жизнисмерти» — даже без дефиса между ними; они — одно.

Если вы подлинно хотите узнать дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни.

Если вы действительно хотите узнать, что такое смерть, дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни. Забудьте о смерти, потому что само это слово может не позволить вам увидеть истину. Страх ослепляет; это предрассудок, приобретенный в невежестве, поэтому лучше забыть о смерти — вы просто открываетесь перед жизнью вашего тела. В самом таком понимании жизни вас ждет сюрприз: вы поймете и смерть тоже.

Ибо жизнь и смерть едины, как едины река и море.

В глубине ваших надежд и желаний лежит молчаливое знание запретного...

В глубине ваших надежд и желаний...

Вы можете видеть ясно, как вы наполнены ожиданиями, надеждами, желаниями. Ваши глаза покрыты многими слоями пыли, вам требуется, как следует прочистить ваши глаза. Вот что такое медитация.

Пусть мысли исчезнут, надежды исчезнут, желания исчезнут. Тогда вы обретете ясность, тогда ваши глаза — это совершенные зеркала. Только тогда, в этом безмолвном состоянии вашего видения узнаете вы секрет того, что извне.

И как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне.

Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность.

Здесь нужно напомнить, что сны, о которых говорил Халиль Джебран, — это не те сны, о которых Зигмунд Фрейд рассказывал в стольких книгах. Изучая такие сны, Зигмунд Фрейд познал только больных людей. У больных людей больные сны; их сны — это не что иное, как подавленные желания. И величайшая ошибка Зигмунда Фрейда в том, что он полагал, что эти сны представляют собой все сны.

Естественно, люди, у которых есть определенное заболевание, пойдут к соответствующему врачу, только лица такого сорта пойдут к врачу; и врач будет беспрерывно контактировать с одним типом людей, имеющим определенное заболевание, он эксперт по этому заболеванию. Он может прийти к выводу, что все человечество страдает одним и тем же заболеванием, поскольку он никогда не сталкивался ни с каким исключением. Это логическое заблуждение, и даже такие люди, как Зигмунд Фрейд, Карл Густав Юнг, Альфред Адлер и другие психологи, психоаналитики, аналитические психологи — теперь у них много школ, — трактуют небольшое человеческое меньшинство так, как будто оно — образец всего человечества.

Халиль Джебран говорит о снах тех, у кого нет подавления. Бедный Зигмунд Фрейд никогда не сталкивался с такой личностью — естественно, зачем им ходить к Зигмунду Фрейду? Люди, у которых больные сны, кошмары, делающие вашу жизнь почти безумной, — вот те люди, которые пойдут к Зигмунду Фрейду.

Но бывают такие люди, как Халиль Джебран, который ничего не подавлял: в глубине, как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне.

Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность.

Все поэты были мечтателями, но они не больны; им не нужны никакие психоаналитики. Их грезы — это их сокровища, они не хотят избавляться от них. Их грезы — это зерна; когда наступит весна, будет множество цветов в их существе. Это вторая категория, которую Зигмунд Фрейд и другие психоаналитики не заметили. Вот отчего их психология остается очень фрагментарной — это не вся истина.

И есть к тому же третий тип людей, подобных Гаутаме Будде, который не грезит: ни больных грез, ни здоровых грез. Его сон так крепок, так тих, что даже греза не тревожит его.

Психология станет совершенной наукой, если поймет все эти три вида людей: люди, у которых больные грезы, люди у которых здоровые грезы, и люди, у которых нет никаких грез — ушедшие за пределы всех надежд, всех желаний, — они прибыли домой.

Ваш страх перед смертью — лишь трепет пастуха, стоящего перед царем, который вскоре возложит на него руку в знак милости.

Разве в трепете пастуха не таится радость...

Он трепещет, потому что он бедный пастух — просто стоять перед царем для него достаточно, чтобы трепетать. Но, трепеща, он радуется, потому что он удостоен царского благословения, и царь возложит свою руку ему на голову.

Разве в трепете пастуха не таится радость оттого, что он будет отмечен царем?

Но разве не трепет беспокоит его всего более?

Радость скрывается под трепетом, страхом. Страх смерти точно такой же. Те, кто чуток, узнают, что есть страх потерять всех своих друзей, потерять свою любовь, потерять своих детей, потерять мир, который вы любили так сильно, потерять деревья и горы, — и уйти в неведомое пространство одному... поэтому и бывает трепет.

Но есть и великая радость, потому что неведомое — это вызов. Неведомое — это название для приключения — для новой жизни, для новых друзей, для новых возлюбленных, для нового мира, о котором вы не могли даже мечтать.

Ибо, что значит умереть, как не встать нагим на ветру и растаять на солнце? Ваше тело будет таять, будет поглощено землей; все элементы вашего тела уйдут к своим источникам. Только ваше чистое сознание — незримое, но вечное — будет с вами: вы — это оно. Все другое растает.

Не бойтесь этого таянья, потому что хоть это и конец жизни, но это также и начало лучшей жизни. Жизнь непрерывно развивается, и это единственный путь развития.

И что значит, перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов?..

Вы не дышите... Даже медицине не удалось определить смерть. Все, что они знают, — это симптомы: человек прекращает дышать, сердце перестает биться, пульса больше нет. Это симптомы, потому что сознанию не требуется дыхание, не нужны ему также ни удары сердца, ни пульс.

Был один человек, Брахмайоги, который мог умирать на десять минут. Всю свою жизнь он обучался только одной вещи. Раньше он был врачом, но его не удовлетворяло определение смерти — он хорошо разбирался в древней традиции, которая говорит о сознании, а в медицине нет идеи сознания; поэтому он оставил свою профессию и начал тренироваться дышать меньше, меньше, меньше и меньше; и пришел момент, когда дыхание остановилось. Он стал способен обмануть на десять минут любого врача. Он путешествовал по всему миру, по всем большим университетам, медицинским колледжам, и имел сертификаты от выдающихся мировых врачей, удостоверявшие его смерть; потом, через десять минут, постепенно он начинал дышать, возвращался пульс и удары сердца. Человек в одиночку доказал что, то, что вы зовете смертью, только смерть тела, но не существа. И если вы дисциплинируете себя, вы можете обмануть любого врача.

Брахмайоги сослужил великую службу, но таких людей никогда не принимали всерьез; считалось, что они исключения. И даже после его демонстрации медицина продолжает определять смерть по симптомам. Каждый врач должен обучиться той же дисциплине, через которую прошел Брахмайоги, — это простая дисциплина, только требует времени.

Есть признаки, показывающие, что недалек тот день, когда медицина изменит эту идею смерти. В Америке есть, по крайней мере, десяток мертвых тел самых супербогатых людей, находящихся в глубоко замороженном состоянии, потому что их врачи сказали: «Не более чем через десять лет мы будем в состоянии возобновить ваше дыхание, ваш пульс и удары вашего сердца». Очень дорого обходится хранение этих мертвых тел от разложения, поэтому они глубоко заморожены, будто крепко спят в ожидании момента, когда медицина поможет им снова вернуться к жизни. Не думаю, что это очень разумные люди, ведь десятилетний пробел будет большим разрывом; они не смогут понять ничего из происходящего.

Уже есть разрыв поколений, что и говорить о тех десяти богачах, которые будут возвращены к жизни через десять лет, когда все переменится. Ни они не смогут общаться с другими, ни другие не смогут общаться с ними. Они будут, самое большее, музейными экспонатами.

Но необходимости нет; их понапрасну задержали на десять лет. Если бы они умерли естественно, то ко времени открытия наукой методов лечения их болезни они снова были бы рождены как дети, и им было бы по десять лет, в лучшем теле, более молодом теле, с будущим. Эти старые люди, даже если они вернутся, будут такими дряхлыми, что ими можно только пугать детишек. На что другое они будут годиться?

Но такова страсть к жизни. Они отложили достаточно денег, чтобы об их телах могли позаботиться. Они не могли доверить своим сыновьям, своим семьям заботу об их телах, и они растранжирили миллионы долларов. Ну что с ними делать? Они будут жить мертвыми, разгуливая повсюду, пугая всех!

Те люди не очень разумны. Можно было бы провести эксперимент точно так же, как они делают эксперименты на живых; методология была бы одной и той же. Поскольку вы стары, лучше, чтобы, подобно змее, сбрасывающей свою прежнюю кожу каждый год, — в каждой жизни, когда ваше тело становится бесполезным и вы не можете танцевать, вы не можете петь, вы не можете играть, — сознание выскальзывало из тела в новое тело, в новое чрево, чтобы снова быть свежим, снова быть молодым.

И что значит, перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов, чтобы оно могло подняться, расшириться и безвозбранно искать Бога?

Прекращение дыхания — это свобода. Дыхание — это связующее звено между вашим телом и душой. В тот миг, когда ваше дыхание прекращается, ваша душа может быть свободной от тела, необремененной, — расшириться, и искать Бога, универсальный дух. Каждая смерть — это возможность; либо вы расширяетесь и становитесь едины с универсумом, либо входите в еще одно тело — если вы еще не выучили урок.

Жизнь — это школа. Вы должны вернуться, если вы не выучили урок. Если вы выучили его, вам не нужно возвращаться ни в какую клетку, ни в какое заключение; вы можете расширить ваше сознание до всего сущего. Это и есть истинный поиск религии: как освободить себя от всех своих оков и позволить себе быть во всем этом безграничном и вечном сущем.

Лишь тогда вы будете петь по-настоящему, когда изопьете из реки, молчания.

Вы можете петь, даже не узнав молчания, но ваша песня будет поверхностной, бессодержательной, бессмысленной.

Если вы испили от реки молчания, я называю это медитацией.

Тогда от вас исходит песня — не ваша. Тогда вы всего лишь средство, а песня поется всей Вселенной. Тогда песня имеет глубину, бездонность, и достигает высоты, которую вы можете набирать все выше и выше — вечно.

Лишь когда вы достигли вершины горы... Помните это выражение:

Лишь когда вы достигли вершины горы, вы начали восхождение.

Люди думают, что когда вы в долине, вы должны взойти на горную вершину; но настоящее восхождение начинается с горной вершины. Когда вы становитесь едиными с Вселенной, тогда начинается ваша настоящая жизнь — ваш настоящий танец, ваша настоящая песня, ваш настоящий экстаз.

И лишь тогда вы исполните свой подлинный танец, когда земля потребует к себе вашу плоть.

Когда ваше тело возвратилось к земле, тогда только вы за пределами тисков гравитации, и ваш настоящий танец начинается.

Все, что есть прекрасного и великого, — внутри вас, — но в заточении. Вы это великолепие в заточении. Выходите из тюрем, и ваше великолепие покажет вам, что вы были спящим Богом; теперь вы пробужденный Бог.

Нет единственного Бога — это фашистская идея, концепция нацистов. У каждого существа есть способность стать Богом. Буддизм и джайнизм верят в бесконечное число Богов, нет способа подсчитать их; даже деревья спят только чуть более глубоко, но они тоже мечтают поменять свое тело. Птицы и звери — они тоже мечтают двигаться вперед. Все, что живо, обладает скрытым зерном божественности.

По-моему, только это подлинно демократическая возможность; в противном случае идея Бога опасна, очень опасна. Это Его воля — сотворить мир; почему же Он не сотворил его раньше? Христиане считают, что Бог сотворил мир всего лишь за четыре тысячи лет до Иисуса Христа; это означает, что миру только шесть тысяч лет. Но это же глупо — чем Бог занимался все время перед этим, целую вечность? И что за мотивация была у Него, что внезапно Он сотворил весь мир? Как капризный деспот, в любой день Он может уничтожить его. Если Он может создавать совсем без причины, Он может и разрушить без всякой причины, без всякого оправдания.

Вот почему я снова и снова говорю: Фридрих Ницше прав, говоря: «Бог умер, и человек свободен». Если Бог жив, то человек никогда не может быть свободным; тогда он просто кукла, созданная из грязи. Английское слово «human» (человеческое) происходит от «humus» — «humus» означает грязь. Арабское слово «agni» тоже означает «приходящий из грязи». Только санскритское слово человек — «manushya» — не происходит от грязи, оно происходит от сознания; сознание не может быть создано, не может оно быть и уничтожено.

Идея единственного Бога очень опасна. Но каждая религия считает, что есть только единственный Бог, и это, разумеется, их Бог.

После Второй мировой войны два генерала — один английский, а другой немецкий — сидели в ресторане и говорили. Немецкий сказал: «Странно, мы были так могущественны и все же потерпели поражение».

Английский генерал засмеялся. Он сказал: «Вы были могущественны, но одна вещь была упущена — это молитва. Мы начинали сражение каждый день молитвой к Богу».

Немецкий сказал: «Вы как дети — мы тоже начинали нашу битву каждый день молитвой».

Английский генерал сказал: «Так-то оно так, но Бог не понимает по-немецки! Он благоволит британскому».

Эта идея единственного Бога очень опасна. Евреи считают древнееврейский Его языком, индусы считают санскрит Его языком, мусульмане считают арабский Его языком. Единственный Бог, единственный язык, единственный пророк, единственное святое писание... Эта идея единственного означает, что только вы правы, а все остальные ошибаются.

Я хочу, чтобы вам все это было предельно ясно: Бог не единствен; везде, где есть жизнь, есть и Бог. Бог проявляет Себя столькими путями, сколько вы можете представить себе, и каждый движется вверх к пониманию того, что «Я носил в своем чреве зерно бытия Бога».

Вся жизнь божественна и все существа божественны. Никто не создавал их, и никто не может уничтожить их. Мы всегда были здесь, и мы всегда будем здесь; формы могут быть разными — формы несущественны. Существенно только наше сознание.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

19. ПУСТЬ МОИ СЛОВА БУДУТ ЗЕРНАМИ В ВАС.

7 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

И вот настал вечер.

И сказала Альмитра, прорицательница: «Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорил нам».

И ответил он: «Разве это я говорил? Не я ли был и внемлющим?».

Потом он спустился по ступеням храма, и весь народ последовал за ним. Он дошел до своего корабля и встал на палубе.

И, возвысив свой голос, он обратился к народу:

«Народ Орфалеса, ветер велит мне покинуть тебя.

И, хотя я не так спешу, как ветер, все же я должен идти.

Мы, путники, вечно ищущие пустынных дорог, никогда не начинаем день там, где закончили предыдущий; и восход солнца никогда не застает нас там, где нас покинул закат.

Мы в пути даже тогда, когда земля спит.

Мы семена живучего растения, и, как только мы достигаем зрелости, и сердца наши переполняются, ветер подхватывает нас и рассеивает.

Коротки были мои дни среди вас, но еще короче слова, которые я сказал.

Но если мой голос затихнет у вас в ушах и моя любовь изгладится из вашей памяти, я приду вновь.

И с сердцем, более полным, и устами, более воздающими духу, буду я говорить.

Да, я вернусь с приливом,

И, хотя смерть может скрыть меня, и большая тишина может объять меня, все же я вновь буду искать вашего понимания.

И не вотще буду я искать.

Если что-нибудь из сказанного мною есть истина, то эта истина откроется более зычным голосом и словами, более созвучными вашим мыслям.

Я ухожу с ветром, народ Орфалеса, но я не кану в пустоту;

Если в этот день не суждено сбыться вашим нуждам и моей любви, то пусть он останется обещанием, пока не настанет другой день.

Меняются нужды человека, но не его любовь, и он неизменно жаждет, чтобы любовь утолила его нужды.

Потому знайте, что я вернусь из большего безмолвия».

Халиль Джебран говорит метафорами; пожалуй, это единственный путь говорить об истине. Через метафору, через притчи можно дать вам косвенный проблеск, но нет прямого пути высказать, что есть истина. Поэтому пока вы слушаете эти слова, помните, каждое слово — метафора.

И вот настал вечер... Садилось солнце и наступало время отъезда Альмустафы. То был не просто вечер снаружи, то был также и вечер, что опустился в сердца тех, что собрались слушать его. Тьма стала опускаться на них.

Присутствие Альмустафы среди них было словно солнце, свет, ставший для них настолько привычным, что они почти забыли о нем. В этом одно из несчастий жизни, что очевидное кажется самым трудным, а доступное становится почти отсутствующим для ваших глаз; только отъезд пробуждает вас от ваших грез и вашего сна.

И вот настал вечер.

И сказала Альмитра, прорицательница...

Она оказалась той, кто первая признала Альмустафу двенадцать лет назад, когда он прибыл в город Орфалес, и первая задала важные вопросы — о жизни, любви, детях. Естественно, она последней высказывает ему свою благодарность. Эти слова — благодарение. Она сказала:

«Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорил нам».

В большинстве земель есть древнее поверие, что везде, где останавливается блаженный человек, место становится святым и освященным. И где бы и когда бы благословенный человек ни заговорил, его слова уже больше не обычный язык — они имеют крылья, они священны. Если вы доступны, восприимчивы, те слова возьмут вас к далеким звездам, к неведомым пространствам внутри вас, которые вы несли постоянно многие жизни, но никогда не посещали.

Георгий Гурджиев говорил, что большинство людей рождено императорами, с огромными дворцами, с необъятными сокровищами, но всю свою жизнь они прожили на крыльце, абсолютно не осознавая, что крыльцо — не место, чтобы жить, что они рождены жить во дворце. Но они никогда не добивались своих прав. Они никогда не спрашивали у сущего: «В чем моя судьба? Почему я здесь? Что такое вся эта жизнь?» Они не искатели, они просто соглашаются со всем тем, что случайно достается им, и полагают, что это и есть все, что должна предоставить жизнь.

Человек становится искателем в тот миг, когда осознает: это мирское существование не может быть всем, что есть. Жизнь должна содержать гораздо больше, там должны быть сокровища, которые мы не осознавали. В противном случае поднимайтесь каждое утро, ешьте свою пищу, идите к себе на работу, возвращайтесь домой... — двигайтесь, как в кругу, от колыбели к могиле. Вы полагаете, эта рутина может дать вам песню и танец сердца? Если у вас есть хоть немного разума, вы откажетесь жить этой рутиной. Эта рутина — не жизнь, это просто растительное существование. Не прозябайте! Старайтесь жить, и жить как можно полнее. Добивайтесь своих прав.

В Индии есть поговорка: «Даже мать не даст ребенку молока, пока ребенок не закричит». Ребенок должен потребовать. Даже для матери — если ребенок не требует — желание ребенка, голод ребенка ничего не означают. Это существование является матерью нам, и вы должны просить, вы должны требовать, вы должны настаивать на смысле, на значении — зачем вам дано рождение и зачем вас просят продолжать жить, какова цель?

Как только идея цели, смысла и значения возникает у вас, вы становитесь саньясином, искателем истины. В день, когда вы обнаружили свое собственное сокровище, приходит такое удовлетворение, такое блаженство, что везде, где вы находитесь, вы создаете атмосферу, благоухание, которое не от этой земли, которое принадлежит запредельному.

Благословен тот, кто становится дверью к запредельному, к неведомым загадкам и тайнам. И пока вы не стали искателем, вы будете продолжать дышать, прозябать и умрете, даже не осознавая того, чем была вся эта жизнь. Одна великая женщина этого столетия, поэт высшей категории, Гертруда Штайн, умирала. Ее друзья собрались, так как врачи сказали, что это было вопросом всего лишь нескольких часов. Они сидели вокруг ее ложа в глубоком молчании, со слезами на глазах. Женщина покидала их — необычная женщина. Она говорила золотыми словами, она написала вещи, которые почти невозможно передать словами. Внезапно Штайн открыла глаза, посмотрела вокруг и произнесла: «Каков же ответ?».

Это было так странно. Сначала люди задают вопрос, но вопрос задан не был, а она просит ответ. Быть может, она прекрасно понимала, что не хватит времени, чтобы задать вопрос, — вся ее жизнь прошла, а она не задала вопрос. Хотя бы, перед тем как уйти, в этот вечер жизни она может послушать ответ. Каков же ответ? Все присутствовавшие были сконфужены, ведь они не знали, что за вопрос у нее был, как же давать ответ? Спорить с умирающей женщиной, которую все они любили и чтили, было бы неуважительно, но она все же ждала, чтобы что-то было сказано. Поэтому один из друзей сказал: «Штайн, вы забыли задать вопрос — как же мы можем ответить?».

Она усмехнулась и сказала: «Ладно, тогда каков же вопрос?» — и это было ее последнее слово. Она умерла с этими словами на устах: «Ладно, тогда каков же вопрос?».

Этот небольшой инцидент имеет глубокий смысл. Нам не известен ни вопрос, ни ответ, и все же мы продолжаем движение — не зная, откуда мы пришли, не зная, куда мы идем, не зная, что мы делаем здесь. Это очень странная ситуация, почти безумная.

Альмитра права, когда говорит: «Да будет благословен этот день...» потому что мы услыхали подлинные вопросы и даже более подлинные ответы, — ответы, которые были не только словами, ответы, которые были живыми, ответы, которые были не просто мыслями, но приходили из самого глубокого истока существа Альмустафы.

Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорит нам...

И то, что говорит Альмустафа, чрезвычайно важно запомнить. После ответа на столько вопросов, охвативших почти всю жизнь человека, не упустив ничего, Альмустафа все же сказал:

Разве это я говорил?

Не я ли был и внемлющим?

Он говорит: «Я не сказал ни единого слова, говорил сам дух существования. Я тоже был слушателем среди вас, поэтому не говорите: «Ты говорил». Я дал путь сущему самому быть в прямом контакте с вами. Хотя мои уста использовались, мои руки использовались, мои глаза использовались, это были всего лишь инструменты. Я целиком отдал себя духу целого: "Делай любую песню из меня, любую музыку; я полностью и безо всяких условий в твоем распоряжении"».

Вот почему он говорит: «Разве это я говорил? Не я ли был и внемлющим?» Люди, подобные Гаутаме Будде, Лао-цзы, Чжуан-цзы, Кабиру, Нанаку, Аль-Хилладж Мансуру, и тысячи других мистиков согласятся с Альмустафой в том, что все высказанное ими не от них — они тоже были слушателями, не говорящими. А всякий раз, когда кто-то говорящий также и слушатель, тогда только универсальный дух может петь песню. Это не вопрос говорения. Альмустафа не оратор.

Я посещал христианский колледж, где готовят миссионеров. Это самый большой теологический христианский колледж на востоке — шесть лет на подготовку миссионера. Наставник провожал меня по кампусу. Я спросил его: «Вы не скажете мне, в каком теологическом колледже обучался Иисус?» Он посмотрел на меня немного сконфуженно, потому что Иисус не был даже образованным — он не мог читать или писать.

Он сказал: «Никто никогда не задавал мне такого вопроса, хоть мы обучили тысячи миссионеров».

Я сказал: «Обученный миссионер — это лицемер; он не знает, как сдаться и позволить сущему говорить через него. Я посмотрел ваши уроки от начала до конца и посмеялся про себя: это такой абсурд, то, чему вы обучаете своих так называемых будущих миссионеров. Они хорошо образованны: кто-то имеет степень магистра по философии, религии или психологии, кто-то доктор философии, психологии или религии. Эти люди хорошо образованны, и их обучали. Когда же я увидал обучение, я не мог понять, плакать мне или смеяться».

Я спросил наставника: «На последнем уроке мы видели, как этим бедным миссионерам рассказывали, когда следует говорить громко, когда следует воздеть свои руки, когда просто шептать, каким жестом следует сопровождать данное выражение.

Вы что, обучаете актеров? Неужели вы считаете христианство школой драмы?».

Он сказал: «Я очень смущен; я не могу ответить на ваш вопрос».

Я сказал: «Ваше смущение ответило на него. Вам ведь прекрасно известно, что эти миссионеры просто куклы. Они будут говорить слова, которые были сказаны Иисусом; слова будут теми же, и вы прилагаете все усилия, чтобы даже жесты были одними и теми же. Возможно, что жесты могут быть теми же, слова могут быть одними и теми; возможно также, что они могут быть даже лучше, потому что Иисус был бедным сыном плотника, необразованным, некультурным. Но они не будут подлинными. Они могут быть лучше, что касается драматургии, но они не могут быть подлинными. Мне хочется увидеть и последний урок тоже».

Он спросил: «Что вы имеете в виду под последним уроком? Мы обошли весь колледж».

«Я спрашиваю, где вы учите их быть распятыми — потому что пока вы не научите их быть распятыми, обучение не полное».

Он сказал: «Вы чудак! Неужели вы считаете, что все эти люди должны быть распяты? Они пришли сюда выучиться и идти по всему миру проповедовать людям».

Я сказал: «Что могут они проповедовать? Вы бы никогда и не услышали имени Иисуса, если бы он не был распят. Это распятие является центральным и самым существенным фактом в жизни Иисуса. Фактически, без распятия не было бы и христианства».

Я заметил у наставника золотую цепочку с золотым распятием, прикрепленным на ней. Я сказал: «Неужели вы думаете, что так сделали с Иисусом?» — это золотое распятие, маленький крестик на золотой цепочке,

Было у него вокруг шеи. — «Разве это распятие? Вы должны быть на кресте, а не крест у вас на шее — к тому же золотой».

Иисус нес тяжелый деревянный крест, до того тяжелый, что трижды он падал, прежде чем достиг места, где крест должны были установить в землю. Он не был стариком, он был всего тридцатитрехлетним молодым человеком, и для него не было непривычным носить дерево — это то, чем он занимался, его отец был плотником. Всю свою жизнь он носил дерево, но крест для него был столь тяжел, что молодой человек, привыкший носить тяжелое дерево, трижды падал на дороге.

«Сколько же раз, — спросил я наставника — падали на дорогу вы? Ведь ваш крест гораздо ценнее».

Никто не может стать Иисусом, претендуя действовать, как Иисус. О нем говорили, что никто и никогда не говорил так, как говорил он. Была какая-то глубокая власть в каждом его жесте; он не проповедовал философию или теологию, он изливал свое собственное сердце, саму свою жизнь. Его слова не были мертвыми словами профессоров, ученых; его слова были живыми, дышащими.

Помните: вы можете выучить прекрасные слова, вы можете обманывать себя, но это не вопрос выученных слов. Это вопрос сдачи существованию и позволения существованию — если оно хочет говорить, оно говорит; если оно хочет оставаться молчаливым, прекрасно. Если оно хочет петь, вы доступны; если оно хочет танцевать, вы предоставляете свое тело, свое сердце, свое существо. Только тогда место, где такой человек сидит, говорит или остается молчаливым, — становится святым местом, становится священным.

Потом он спустился по ступеням храма, и весь народ последовал за ним. Он дошел до своего корабля и встал на палубе.

Такой человек, как Альмустафа, — хоть он собирается к себе домой, в то место, которому он принадлежит, хоть он идет к цели, которую разыскивал всю свою жизнь, хоть он собирается на корабль, которого он ждал двенадцать лет, — и все же, ступив на палубу, он оглядывается вокруг, на то место, где он провел двенадцать лет, на людей, которые никогда не признавали его, людей, которые всегда превратно понимали его: «Он посторонний, он не принадлежит нам, он чужак. Он создатель грез».

Никто не верил в него, никто не доверял ему, но это не оказывало никакого влияния на его отношение к людям. Он не обижался. Напротив, он покидал это место с глубокой печалью, потому что оставлял всех этих людей в темноте.

Ему не удалось сделать их осознающими, чтобы они могли открыть глаза — и темнота исчезла.

И только в последний день, когда он уезжает, тихое понимание, молчаливое понимание возникло у многих людей — они упустили Божьего посланника, пророка, мессию. Но слишком поздно, он должен уходить.

И, возвысив свой голос, он обратился к народу:

Народ Орфалеса, ветер велит мне покинуть тебя.

Корабль готов, и ветер дует к моей земле.

И хотя я не так спешу, как ветер...

Я не так спешу уйти; хоть я и ожидал двенадцать лет, все же я хочу задержаться еще немного. Быть может, кто-нибудь сможет услышать меня, увидеть меня, понять меня; быть может, кто-нибудь станет искателем, исследователем, странником, ради истины.

И хотя я не так спешу, как ветер, все же я должен идти.

Никто не может остаться здесь навсегда. Даже величайшему придется уйти однажды.

Потому запомните: если вы хотите почувствовать меня, не откладывайте этого. Если вы хотите понять меня, не говорите: «Завтра, ведь сегодня я очень занят», — потому что завтра неопределенно. Никогда не известно — придет оно, не придет оно.

Мы, путники, вечно ищущие пустынных дорог, никогда не начинаем день там, где закончили предыдущий; и восход солнца никогда не застанет нас там, где нас покинул закат. Мы в пути даже тогда, когда земля спит.

Он рассказывает о духовном странствии. Мы не знаем, где наш дом, и ни единое мгновение нельзя тратить впустую. Поэтому даже во время сна искатель исследует, пока он бодрствует, он исследует, исследует во всех направлениях, во всех измерениях, безо всякого предубеждения; он стучится во все двери — никогда не известно, какая дверь именно та.

Мы — семена живучего растения, и, как только мы достигаем зрелости и сердца наши переполняются, ветер подхватывает нас и рассеивает.

Я разговариваю с вами, но будет гораздо лучше сказать, что я просто рассеиваю зерна.

Пусть мои слова будут зернами в вас, так что когда в вашей жизни наступит весна, те зерна начнут прорастать.

Но человека приучили оставаться закрытым, не впускать ничего.

Это и есть причина, по которой весна приходит и уходит, а вы остаетесь, как всегда, мертвыми — ведь у вас нет зерен. Весна не может создать зерна; если у вас есть зерна, весна — огромная помощь. Придут тучи и польется дождь, но вы будете оставаться бесплодными, пока у вас нет зерен.

Быть с Мастером — это не что иное, как предоставить свое сердце, чтобы он мог посеять зерна.

Может, вы и не способны прямо сейчас узнать их, ведь зерно не цветок, а всего лишь возможность; это не плод, а всего лишь возможность. В свое время оно принесет огромный урожай.

Но чтобы предоставить свое сердце, требуется доверие, а нас воспитывали на страхе — не на доверии, не на любви. Поэтому наши сердца так закрыты, никакому зерну не войти туда.

Не в первый раз вы приходите к человеку, подобному мне, — вы древние странники. Возможно, некоторые из вас были с Гаутамой Буддой, некоторые из вас были с Лао-цзы, некоторые, возможно, были с Иисусом. Но вы продолжали упускать возможность, потому что никогда не позволяли своему сердцу быть восприимчивым. Они осыпали вас зернами, но если вы не принимаете их, от их щедрости немного пользы.

Иисус часто говорил: «Когда садовник сеет зерна, некоторые зерна падают на камни — они никогда не вырастут. Некоторые зерна падают на дорогу, где ходят люди, — они будут расти, но умрут, потому что постоянно проходят люди, дорожное движение обязательно убьет их».

Благословенны те немногие зерна, которые нашли подходящую почву, — которые не на камнях и не на дороге, где проходят люди. В нужное время, когда весна позовет их, они станут прекрасными растениями, а когда придут дожди, они запляшут от радости, потому что дожди принесут больше сока, больше жизни для них. Скоро они станут большими деревьями, стоящими под небом, полными цветов, листвы и плодов: они обрели свою судьбу.

Очень немногим людям удалось обрести свою судьбу, и они были бесплодными из-за своего страха. Вам тоже нечего терять, но все же вы продолжаете бояться.

Те, у кого что-то есть, не боятся, потому что принадлежащее вам не может быть отнято. То, что не принадлежит вам, обязательно отнимается; сегодня, завтра или послезавтра смерть придет, и все, что у вас есть, будет отнято. Только то, что ваше, — то, что вы принесли с собой, со своим рождением, — будет оставаться с вами и во время вашей смерти. Но вся семидесяти- или восьмидесятилетняя жизнь была тщетной. Вы могли бы вырасти, созреть, стать центрированным, стать тем, что вы есть в своем потенциале, а не в действительности.

Ваша актуализация — вот все, что подразумевает религия. Не бывает другой религии, кроме приведения в действие, актуализации всего того, что бездействует внутри вас.

И начало — бесстрашие, вера в сущее. Вы рождены сущим, а вы не можете доверять ему. Вы дышите сущим каждый миг, а вы не можете доверять ему. Вы едите сущее, пьете сущее, а вы не можете доверять ему. Кому же вы можете доверять? Люди готовы верить в Бога, которого они никогда не видели — никто еще не видел и никто никогда не увидит.

Я не учу вас верить в Бога, потому что это будет всего лишь верованием, подделкой.

Я хочу, чтобы вы верили в сущее.

Я хочу, чтобы вы были язычниками, верящими в деревья, в океаны, в горы, в звезды, в людей, в самих себя — это реальности. Тут не требуется никакого верования; вы просто должны понять, что реально, а что не реально, — совсем немного проницательности. Доверие реально, подлинно, и никто не может помешать вашему росту. И только во время своего роста вы будете открывать все больше и больше сокровищ сознания, бытия, божественного.

Вы никогда не обнаружите Бога; вы обнаружите лишь божественное.

Это — качество.

Это еще одно наименование любви.

Коротки были мои дни среди вас, но еще короче слова, которые я.

Сказал.

Это кое-что понятное — насчет времени: когда вы несчастны, время кажется идущим очень медленно. Если вы сидите ночью рядом с умирающим, может показаться, что ночь никогда не закончится. Будто это последняя ночь и никакого восхода не будет, потому что каждый миг до того мучителен, что становится в вашем представлении невероятно долгим.

Несчастный человек живет по одной шкале времени, а счастливый живет по другой. И вы знаете это — когда вы счастливы, время проходит быстро. Часы идут так же — их не волнует, несчастны вы или счастливы; часы могут быть одними и теми же, и один человек несчастен, сидя под ними, а другой счастлив. Что могут поделать бедные часы? Часы продолжают идти в соответствии со своим собственным механизмом, но несчастный чувствует время проходящим очень медленно, а счастливый чувствует время летящим так быстро.

Когда вы со своим другом, с которым вы повстречались через много лет, часы проходят, как минуты, дни проходят, как часы. Что же говорить о человеке, который не просто счастлив или в хорошем настроении, но который блаженствует? Для него есть другая шкала времени. Для несчастного оно становится долгим, для счастливого оно становится коротким... для блаженного оно останавливается, оно не движется.

Так что когда Альмустафа говорит:

Коротки были мои дни среди вас, но еще короне слова, которые я сказал.

Но если мой голос затихнет у вас в ушах и моя любовь изгладится из вашей памяти, я приду вновь...

Альмустафа представляет почти всех мистиков мира, ведь все они обещали: «Если вы не послушаете и на этот раз, если вы продолжаете забывать то, что вам говорилось, если оно увядает и становится просто воспоминанием или, возможно, вашей грезой, тогда я приду снова».

Это надо понимать как метафору. Ни Будда не может прийти снова, ни Иисус не может прийти снова — хотя оба сказали это; ни Кришна не может прийти снова — он тоже сказал это. Фактически, время всем троим быть здесь.

Но это не вопрос нового прихода Иисуса — именно этого ожидают христиане. Евреи тоже ждут пророка, обещанного в Ветхом Завете. Преступлением Иисуса и стало то, что он объявил себя пророком, которого они ожидают. Евреи поверить не могли, что их пророк родился в бедном доме плотника, необразованного, некультурного. Иисус не совершал никакого преступления, кроме того, что он заявил: «Я — пророк, которого вы ждали. Я пришел».

Он был невинен. Но ему не следовало говорить так, потому что это разрушает надежду людей — а они никогда не смогут простить вам, если вы разрушите их надежду. Они страдали веками, но всегда была далекая надежда, звезда, что прибудет мессия и избавит их от всего их несчастья.

И вот прибывает этот бедный сын плотника и говорит: «Я — звезда, которую вы ждали, и я избавлю вас от всех ваших несчастий». Его преступление в том, что он разрушил их надежду. Ему не удалось избавить их от несчастья — они до сих пор несчастны, две тысячи лет после Иисуса. Но его должны были распять просто потому, что они хотели спасти свою надежду. То была надежда, которая работала подобно опиуму. Они были готовы страдать, потому что была надежда: вот-вот, еще немного и придет мессия.

Таково же наследие христиан — теперь они ожидают возвращения Христа, он пообещал: «Я вернусь». Теперь если кто-нибудь скажет: «Я - Иисус Христос», — христиане сделают с таким человеком то же самое, что евреи сделали с Иисусом.

Они будут убивать его, распинать его, потому что он делает ту же самую вещь: он разрушает их надежду.

Люди живут в таком несчастье, что надежда требуется им постоянно, они помешаны на надежде. Никто не может избавить кого-то другого от несчастья. Можно рассказать вам, как вам выйти из своего несчастья, но невозможно вытащить вас из вашего несчастья; кроме вас, никто не может быть вашим спасителем.

Но Гаутама Будда говорит то же самое, Кришна говорит то же самое — это нужно понимать как метафору. Никто не приходит снова. Раз человек становится просветленным, он не может прийти снова; нет обратной дороги. Точно так же, как вы, будучи юношей, не можете снова стать ребенком... или можете?

Как бы сильно вы ни пожелали, этого не случится; в противном случае никто не был бы старым, все становились бы молодыми снова и снова — кому хочется умирать? А лучший путь избежать смерти — это оставаться молодым. Поэтому всякий раз, чувствуя, что стареете, идите обратно, всего несколько миль назад, — и будьте молоды снова.

Но во времени нет возможности возвращаться; вы всегда идете вперед. Коль скоро вы становитесь просветленным, вы не можете родиться снова, потому что это более низкая стадия, которую вы уже прошли.

Тогда каков может быть смысл этого? Смысл в том, что тела этих мистиков могут быть разными, но они отдают свои тела одному и тому же универсальному состоянию. Так что Кришна не может вернуться, Христос не может вернуться, Будда не может вернуться. Но всегда может быть кто-то, кто сдался и доступен универсальному духу. А этот дух — один и тот же.

Поэтому мистик не может вернуться снова, то же тело не может родиться снова, но тот же универсальный дух может снова найти кого-то, кто доступен и открыт.

Смысл именно таков. Если вы понимаете это, тогда для христиан нет смысла ждать Христа, потому что он никогда не придет. Можно встретить людей, которые говорят на том же языке, которые говорят из того же универсального источника жизни, но христиане будут слепыми, потому что другим будет тело, другим будет язык. Индуисты не поверят этому, мусульмане не поверят этому, буддисты не поверят этому; на самом деле они первыми станут отрицать это.

Как раз на днях я видел Кейко и ее мать. Ее мать была очень сердита на меня, потому что хотела, чтобы я велел ее дочери уезжать с ней. А я сказал: «Как я могу кому-нибудь приказывать, что-либо делать? Могу только сказать, что, если она хочет уехать с вами, она должна ехать, а если она хочет оставаться здесь, она должна остаться. Кто я такой, чтобы приказывать ей оставаться здесь или уезжать с вами?».

И тотчас же появился ее буддийский ум, и она сказала: «Значит, вы не Будда».

Я просто наслаждался этим разговором. Я сказал: «Будда — безусловно, не я. Я оставил Будду двадцать пять столетий назад. Я современный человек, почему я должен тянуть воловью телегу?».

Она сказала: «Вы ужасны. Будда не разлучает мать с ее дочерью».

Я сказал ей: «Тогда вы ничего не знаете о Будде: как же насчет его десяти тысяч монахов и монахинь? Он разлучил их с их родителями, мужьями, женами, матерями, отцами. Неужели вы думаете, что все те десять тысяч монахов, которые были у Будды, упали с неба? И он делал так не только тогда, но вот уже двадцать пять столетий беспрерывно; сейчас есть миллионы буддийских монахов по всему миру, и буддийские монахини — особенно на Востоке; он до сих пор разрушает семьи. А вы заявляете, что, если бы я действительно был Буддой, я не разрушал бы семью! Будда разрушил семей больше, чем любой другой в целом мире».

Тут она рассердилась еще больше — люди сердятся, когда не могут найти доказательств. Она сказала: «Вы — дьявол».

Я сказал: «Вот это верно».

— А моя дочь любит вас как отца.

Я сказал: «Это я могу понять. Однако я не могу быть вашим мужем, потому что даже дьявол испугался бы вас. Что случилось с вашим мужем? — вы, наверное, уничтожили беднягу».

Он живет отдельно, он не живет с ней. У нее единственный ребенок, и она почти убила эту прекрасную девушку — она отняла всю жизнь у нее.

В первый раз я увидел ее пришедшей в коммуну в Америке — она оставалась там один месяц, а здесь она уже два или три дня. Она не умеет хлопать, она не может присоединиться к вам, когда вы почти в экстатическом состоянии. Она остается как каменный Будда — это и есть обучение ее матери.

В первый раз, когда я сказал: «Можешь оставаться здесь, если хочешь», — она улыбнулась. В первый раз я заметил хоть какое-то движение. Я попросил Гиту помочь ей снова стать живой, и вот мать уехала — она действительно была драконом... Кейко, ты можешь начинать смеяться со всеми этими людьми. Общайся с ними, танцуй с ними и забудь прошлое — твое прошлое было кошмаром. И пригласи своего отца, потому что я сочувствую и ему. Повидав твою маму, я все время думал о твоем отце — что же сделала эта женщина с отцом? Раз ты начала танцевать, наслаждаться и жить, твоя жизнь возвратится к тебе.

Это было прекрасно — увидеть Кейко, прощающуюся со своей матерью. По японскому обычаю мать стала с ней лицом к лицу — ее последняя попытка, контакт глаза в глаза, — что девушка, которую мучили уже тридцать лет, обязательно испугается, скажет: «Я пойду с тобой». Но она увидела радость, свободу и любовь всех вас и попрощалась по-японски, сложив руки и поклонившись своей матери — таким способом они прощаются. Мать сделала то же, но с большим гневом. Она следовала ритуалу, но она кипела; она поверить не могла, что незнакомый человек мог отнять ее дочь так легко — чего не удалось сделать даже ее отцу.

Так не только с Кейко, так почти с каждым — более или менее. С ней это было чересчур. Родители убивают, потому что только тогда они могут заставить вас повиноваться. Они не хотят, чтобы вы смеялись, они не хотят, чтобы вы танцевали, они не хотят, чтобы вы пели. Они хотят, чтобы вы никоим образом не проявляли жизни, а жизнь — это единственный Бог, что есть.

И с сердцем, более полным, и устами, более воздающими духу, буду я говорить.

Да, я вернусь с приливом...

Эти люди всегда возвращаются — как я объяснил, это не то, чего ожидают люди, поэтому никогда не известно, из кого будет говорить универсальный дух. Это одна из причин, почему я хочу, чтобы все религии распались, чтобы каждый освободился от предрассудка, и каждому удалось найти — где он сможет почувствовать универсальный дух, говорящий снова. Слова могут быть другими, жесты могут быть другими, но сущность послания будет той же.

И хотя смерть может скрыть меня, и большая тишина может объять меня, все же я вновь буду искать вашего понимания.

И не вотще буду я искать.

Если что-нибудь из сказанного мною есть истина, то эта истина откроется более зычным голосом и словами, более созвучными вашим мыслям.

Времена меняются. Сейчас нельзя говорить так, как говорил Будда, — он казался бы устаревшим. Нельзя также говорить и как Иисус — это было бы устаревшим.

Всякий раз, когда говорит универсальный дух, это свежо, ново, всегда из этого мгновения, — но послание по сути одно и то же. Это новый Цветок, но аромат тот же. Не смотрите на цветок, старайтесь почувствовать аромат.

Я ухожу с ветром, народ Орфалеса, но я не кану в пустоту; Если в этот день не суждено сбыться вашим нуждам и моей любви, то пусть он останется обещанием, пока не настанет другой день.

Обещаю вам, я приду, если этого дня не было достаточно, если ваши нужды не сбылись. Ни моя любовь... я не смог дать вам достаточно, в изобилии, потому что вы не были доступны восприятию этого.

...то пусть он останется обещанием, пока не настанет другой день.

Меняются нужды человека, но не его любовь, и он неизменно жаждет, чтобы любовь утолила его нужды.

Потому знайте, что я вернусь из большего безмолвия.

Все эти обещавшие мистики, казалось, обманули надежды и не исполнили обещания, но вы все еще смотрите на внешнюю структуру. Внешняя структура не может быть той же самой — посмотрите на основы, и вы обнаружите, что все обещания исполнены.

Все эти люди приходят снова и снова. Неустанны их попытки заставить вас понять, помочь вам вырасти к большему свету, к большей любви, помочь вам танцевать, потому что вы не калеки; помочь вам видеть, потому что вы не слепы; помочь вам чувствовать, потому что внутри у каждого из вас сердце бьется и ожидает, когда любовь прольется на него.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

20. НЕ СУДИТЕ ОБ ОКЕАНЕ ПО ЕГО ПЕНЕ.

8 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Туман, что тает на рассвете и оставляет лишь росу в полях, поднимется, соберется в облако и упадет дождем.

И я был подобен туману.

В ночной тиши бродил я по вашим улицам, и дух мой входил в ваши дома,

Биение вашего сердца было в моем сердце, и ваше дыхание — на моем лице, и я знал всех вас.

Да, я знал вашу радость и вашу боль, и, когда вы спали, ваши сны были моими снами.

Часто я был среди вас озером среди гор.

Во мне отражались ваши вершины и пологие склоны, и даже проходящие стада ваших мыслей и желаний.

В мою тишину ручьями сбегал смех ваших детей и реками — страсть ваших юношей.

И, достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь. Но нечто более сладостное, чем смех, и более великое, чем страсть, пришло ко мне.

То было беспредельное в вас,

Великан, в котором все вы — лишь клетки и мускулы;

Тот, в песне которого ваше пение — всего лишь беззвучный трепет.

Именно в этом великане вы велики.

Глядя на него, я увидел и полюбил вас,

Ибо, каких далей, которых нет в этой великой сфере, может достичь любовь?

Какие видения, ожидания и помыслы может вызвать этот полет?

Этот великан в вас подобен исполинскому дубу, усыпанному яблоневыми цветами.

Его сила связывает вас с землей, его аромат поднимает вас в пространство, и в его несокрушимости вы бессмертны.

Вам сказали, что будь вы цепью — вы слабы, как ваше слабейшее звено.

Но это лишь наполовину истина. Вы и крепки, как ваше крепчайшее звено.

Оценивать вас по самому малому из ваших дел — значит измерять силу океана по хрупкости его пены.

Судить о вас по вашим неудачам — значит возлагать вину на времена года за их непостоянство.

Да, вы подобны океану.

И хотя севшие на мель корабли ждут прилива у ваших берегов, вы, даже если вы океан, не можете торопить свои приливы.

Еще вы подобны временам года,

И, хотя зимой своей вы отрицаете свою весну,

Весна, покоясь в вас, улыбается в дреме и не таит обиды.

Не думайте, что я сказал это, чтобы вы говорили друг другу: «Он воздал нам хвалу. Он видел в нас лишь доброе».

Я лишь называю словами известное вам самим в мыслях.

Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания?

Ваши мысли и мои слова — волны, расходящиеся от запечатанной памяти, что хранит наши минувшие дни,

И те давние дни, когда земля не знала ни нас, ни саму себя, И те ночи, когда земля пребывала в смятении.

Альмустафа, прежде чем расстаться со своими людьми, дает много важных утверждений. Это почти как когда человек умирает, его последние слова содержат опыт всей его жизни. У него немного времени, но все же времени довольно, чтобы сказать несколько слов, которые запомнятся вместе с грустью, славой и красотой его отъезда.

Это не смерть; он возвращается домой. Но ему нужно высказать несколько вещей, которые не было возможности высказать прежде; не то чтобы он был не готов — некому было выслушать их. Услышав, что он уходит, собрался весь город Орфалес.

Слова, что он сказал во время отъезда, стали зернами в вашем существе почти без вашего ведома, потому что вы не можете продолжать играть в отсрочку. Корабль готов уйти, может, они никогда не увидят Альмустафу снова — кто знает о будущем, что оно принесет? Этот человек был среди них двенадцать лет; они игнорировали его, смеялись над ним, пренебрегали им. Подспудно они чувствуют грусть и сожаление, потому что у них была возможность — весна пришла к ним, но они не были открыты.

Его утверждения просты, но истина всегда проста. То, что вы готовы услышать, это самая простая вещь в мире. Если вы не готовы услышать, это самая сложная вещь в мире; ваш ум делает ее сложной, интерпретирует ее, придает смысл там, где его нет, и таким образом упускает всю суть. Но когда человек умирает или уезжает, и скоро ветры уведут корабль далеко за горизонт... Они сейчас же чувствуют разрыв, который не может быть заполнен. Несмотря на то, что Альмустафа уйдет, его слова будут продолжать звенеть в их ушах и в их сердцах.

Туман, что тает на рассвете и оставляет лишь росу в полях, поднимется, соберется в облако и упадет дождем.

Он говорит: «Не волнуйтесь и не грустите. Туман, который собираете на листьях деревьев и на земле ночью, начинает испаряться с восходом солнца; он поднимается снова, чтоб стать дождевым облаком. Так что если вы упустили на этот раз, не упустите в следующий раз, когда дождь пройдет сквозь все ваши притворства в ваш полный наготы танец — с дождем, солнцем и ветром. И вы поймете больше, чем содержится в любом писании и во всех писаниях. Вы поймете, что вы часть танцующего существования».

И я был подобен туману.

«Хоть сейчас я ухожу, скоро я буду дождем снова. Если вы упустили меня на этот раз, не нужно сожаленья. Будьте бдительны, чтобы, когда я снова приду дождем, вы не скрывали себя от меня, раскрыли ваше сердце».

В ночной тиши бродил я по вашим улицам, и дух мой входил в ваши дома.

Биение вашего сердца было в моем сердце, и ваше дыхание — на моем лице, и я знал всех вас.

Человек понимания, человек, который пробужден, понимает тех, кто спит. Но те, что спят, конечно, не смогут понять пробужденного человека. Это естественно.

«Я бродил глубокой ночью вашими улицами, я заходил в ваши дома, я любил вас так сильно, что биение вашего сердца становилось моим биением, и ваше дыхание было на моем лице, и я знал вас всех...».

В следующий раз пусть биение моего сердца станет биением вашего; в следующий раз пусть ваш дух войдет в мой храм; в следующий раз пусть мое дыхание достигнет вашего лица. Так же как я узнал всех вас, в следующий раз вы все должны узнать меня; тогда круг будет завершен.

Да, я знал вашу радость и вашу боль, и, когда вы спали, ваши сны были моими снами.

Все, что я оставляю внутри вас, это мои мечты — глубоко в вашем бессознательном. В нужное время они прорастут и станут явью.

Часто я был среди вас озером среди гор.

Но вы были слишком эгоистичными, вы никогда не смотрели вниз; в противном случае вы бы увидали свое лицо в зеркале озера. Но так не должно быть снова. Если ваша грусть из-за моего отъезда искренна, в следующий раз, как бы ни была высока ваша гора, она будет отражена в зеркале озера. Я приду снова, я снова окружу вас, как озеро. Не оставайтесь эгоистичными — ни склониться, ни глянуть в озеро — потому что я не могу дать вам ничего, кроме отражения вашего подлинного лица. Коль скоро вы увидели свое подлинное лицо, отраженное во мне, вы начнете искать его внутри себя.

Во мне отражались ваши вершины, и пологие склоны, и даже проходящие стада ваших мыслей и желаний... Но вы не осознавали.

В мою тишину ручьями сбегал смех ваших детей и реками — страсть ваших юношей.

И, достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь.

Многими путями ваши ручьи достигали меня, но вы все же остались непреображенными — потому что те ручьи были смехом ваших детей на улицах, игра и страсть вашей молодежи была реками.

И, достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь... Они все еще поют во мне. Я беру смех, невинность ваших детей, цветы вашей юности вместе с собой. В следующий раз пусть движение не будет односторонним, и вы позволите мне петь у вас внутри, танцевать у вас внутри, стать вашим естеством.

Но нечто более сладостное, чем смех, и более великое, чем страсть, пришло ко мне.

Именно ваше присутствие — хоть вы и были спящими — стало более сладостным и более великим, чем любой смех. Не имеет значения то, что вы спали и игнорировали меня; это было естественно, я не в обиде. Я чувствовал еще больше сострадания и любви к вам — тем, кто должны быть королями, а живут, как нищие. Увидев себя в моем зеркале, вы нашли бы ваше царство, Божье Царство.

То было беспредельное в вас;

Великан, в котором все вы — лишь клетки и мускулы;

Тот, в песне которого ваше пение — всего лишь беззвучный трепет,

То было беспредельное в вас... не имеет значения то, что вы не узнали меня. Я беспокоюсь о вас, о том, что вы не узнали беспредельное в себе. Это и есть ваше подлинное Я, ваша подлинная реальность. Без этого знания все ваше знание — хлам.

Великан, в котором все вы — лишь клетки и мускулы... Его великан — это не что иное, как универсальный дух или, другими словами, Бог. В этом безбрежном универсальном духе вы не отличаетесь друг от друга; вы часть единого целого. Это только ваш сон дает вам идею, что вы разделены.

В тот миг, когда вы пробуждаетесь, внезапно происходит огромная революция. Вы в деревьях и деревья в вас; вы в океане и океан в вас; вы в облаках и облака в вас.

Таков великий экстаз всех мистиков — обнаружить себя органичным единством всего сущего. Но знаете ли вы это или нет, это реальность. Вам не нужно создавать это, вам не нужно находить это, вам стоит только пробудиться, и оно ваше — метод настолько прост.

К Гаутаме Будде привели человека. Это был философ и логик, но он был слепым. Вся деревня оказалась не в состоянии убедить его, что есть такая вещь, как свет. Его аргументы были очень четкими. Он говорил: «Если принести свет и поставить передо мной — я хочу коснуться и почувствовать его, или ударить его, как барабан, — я хочу услышать звук света; или дайте мне его поесть, я хочу распробовать, что это такое; или хотя бы дайте почувствовать запах...».

Конечно, никому не удалось — никому никогда не удавалось коснуться света, попробовать свет на вкус, услыхать свет, почувствовать запах света. Свет можно только увидеть. Но слепой логик смеялся: «Вы все слепы, а этот свет — не что иное, как ваше воображение».

Деревня была в замешательстве. Свет повсюду, кругом, но как доказать это? Тот человек продолжал разрушать все их доказательства. Фактически, для света нет иного доказательства, кроме ваших глаз. Как нет доказательства для Бога — кроме вашего собственного существа. Логики, которые доказывали Бога, так же глупы, как и те селяне. Бога нужно не доказывать, а переживать, как переживают свет. Поэтому необходимы глаза, а не аргументы.

Когда Будда подошел к деревне, пришли все селяне вместе со слепым человеком. Они подумали: «Мы селяне, мы не сумели доказать свет, но величайший человек нашего времени — а возможно, и всех времен — здесь; он, безусловно, сможет помочь этому слепому человеку».

Но Будда не был настолько неразумным, чтобы приводить доказательства света. Он сказал: «Вы привели его не к тому человеку. Ему не требуется философ, ему требуется врач. Я взял с собой врача, моего личного врача; проводите его к нему. Вопрос не в свете; вопрос в том, что, если вылечить его глаза, ему не понадобится никакой другой аргумент».

Врачу потребовалось шесть месяцев, чтобы вылечить ему глаза. А когда он увидел свет, то сказал: «Боже мой! Я доказывал чепуху всем этим бедным селянам, приводя всевозможные аргументы, которые казались мне совершенно верными. Но свет нельзя ни доказать, ни опровергнуть аргументацией: вы либо видите его, либо не видите».

Будда перебрался в другую деревню за эти шесть месяцев, и он направился за ним, танцуя... ведь слепой человек упускает почти все, что есть прекрасного, — цветы, цвета, солнечные лучи, проходящие сквозь деревья, зелень, — он упускает почти восемьдесят процентов жизни; вот почему вы испытываете столько сострадания к слепому человеку.

Вы не испытываете такого сострадания к глухому человеку, хоть он тоже лишен чувства. И вас не волнует вовсе, если кто-то не может чувствовать запах — бывают люди, которые не имеют обоняния; не обеспокоены вы также и человеком, который не чувствует вкуса. Но когда бы вы ни увидели слепого человека, странное сострадание возникает у вас. Вы, может, и не осознаете, но факт состоит в том, что слепой человек живет всего лишь на двадцать процентов своей жизни. Восемьдесят процентов жизни проходит через глаза.

Он танцевал на солнце, он коснулся стоп Будды и сказал ему: «Если бы вы не повстречали меня, я бы никогда не увидал свет; они всегда брали меня к великим философам, ученым, цитирующим писания, но это не помогало. Вы были первым человеком, который просто отказался говорить, что бы то ни было о свете. Теперь я знаю, а в то время я чувствовал некоторое ошеломление: «Люди говорят, Будда очень сострадателен, но, кажется, это не так. Он отказался даже говорить со мной». Но теперь я знаю ваше сострадание. Только врач был нужен, медицина была нужна, чтобы излечить мои глаза. Раз мои глаза излечены, я могу видеть: свет есть».

Та же ситуация с Богом или божественным — это нельзя доказать аргументами. Атеисты всегда были победителями в том, что касается аргументов; никакому теисту не удавалось дать ответ на все их вопросы, а любые аргументы, созданные ими, атеисты разрушали очень легко. Причина в том, что Бог — это основной свет, и для него вам нужна ясность зрения, вам нужны глаза, которые обращены внутрь. Либо вы знаете Бога, либо вы не знаете — средины не бывает, нет промежуточного пространства.

А все человечество пытается стоять в промежутке. Они не знают Бога, и все же верят, что Бог есть; они слепы, и все же верят, свет есть, — их вера мешает излечению их глаз. Потому я против всех вер; все системы верований были деструктивными и отравляющими.

Никогда ни во что не верьте. Если люди говорят: «Бог есть», — спросите у них, как найти Его, как увидеть Его. Если люди говорят: «Внутри есть безмолвие», — спросите у них, как достичь этого. Не спорьте о том, существует это или нет, потому что в споре вы всегда будете побеждать. Но ваша победа — это в действительности большая неудача.

Никогда не верьте в Бога — это мешает найти Бога. Искания, поиски... поиски глаза, что может видеть Бога; поиски ясности и осознания, что может плясать от радости, обнаружив, что сущее разумно. Это и есть смысл Бога — что сущее не идиотично, что сущее не лишено разума, что сущее не лишено сознательности. Даже у гор есть свое собственное сознание, у деревьев есть свое собственное сознание; может, у вас разные формы сознания, но это неважно.

Коль скоро вы осознали свое сознание, понемногу вы почувствуете весь окружающий вас океан сознания, и вы тоже будете танцевать! Пока религия не приведет вас к такому экстазу, что вы сможете плясать как безумный, вы не поймете религию вообще.

Именно в этом великане вы велики.

И глядя на него, я увидел и полюбил вас.

Он пользуется словом «великан» избегая слова «Бог», потому что словом «Бог» священники злоупотребляли веками для эксплуатации людей, держа их в слепоте. Но этот «великан» — не что иное, как Бог, — это вся бесконечность существования.

Именно в этом великане вы велики... В противном случае вы страдаете от униженности. Даже величайший человек страдает комплексом неполноценности; даже ваши так называемые могущественные люди — это не что иное, как униженность, скрываемая подспудно.

Жизнь многомерна. Вы видите, что кто-то поэт, и внезапно чувствуете унижение — вы не поэт. Вы видите воина и чувствуете унижение — вы не воин. Вы видите музыканта... И так не только обычные люди — даже величайшие из вас, чьи имена распространены в ваших книгах по истории.

Наполеон Бонапарт постоянно чувствовал комплекс неполноценности. Он был великим императором, и он проиграл только одно сражение — последнее, которое проиграл из-за своего комплекса неполноценности; в других случаях он побеждал всю свою жизнь. Но даже когда он был победоносным, великим завоевателем, его проблема состояла в том, что его рост был всего лишь пять футов пять дюймов; даже его телохранители были более рослыми. Эти бедные телохранители... завидя их, он тотчас же чувствовал свою рану.

Однажды он попытался поправить фото на стене, но не смог дотянуться. Его телохранитель сказал: «Подождите сир, не беспокойтесь. Я выше вас, я могу сделать это».

Тот сказал: «Выше? Замените это слово! Вы можете сказать только "более рослый", но не "выше". Тот коснулся его больного нерва, говоря: "Я выше вас"».

Когда он был маленьким шестимесячным ребенком и принимал солнечную ванну ранним утром, его кормилица пошла в дом и на него прыгнула дикая кошка. Она не повредила ребенку, на самом деле она была настроена игриво — ребенок выглядел прекрасно; она понятия не имела, что вызовет у ребенка огромный страх. Выскочила кормилица, кошка убежала, но страх, который дикая кошка вызвала в нем,— «Я даже меньше кошки» — оставался его пожизненным компаньоном.

Благодаря этому факту он проиграл свое сражение. Как-то английский генерал Нельсон узнал, что Наполеон боится кошек. Он не боялся львов — он мог бороться со львом голыми руками. Но в тот же миг, когда он видел кошку, он ретировался, у него был нервный срыв. Он снова становился шестимесячным ребенком.

Вы будете удивлены, узнав, что Нельсон пришел сражаться против Наполеона с семьюдесятью кошками во главе своей армии. И в тот миг, когда Наполеон увидал семьдесят кошек — а было довольно одной, семьдесят было слишком, — он утратил свою хватку. Он велел своему генералу: «Теперь вы организовывайте сражение; я должен уйти, сейчас я не в силах сражаться».

Генерал спросил: «Но в чем же проблема?».

Он сказал: «Проблема? В тех семидесяти кошках».

И из-за того, что он не сражался — он отошел за свои шеренги, избегая кошек, — он потерпел поражение. У Нельсона кишка была тонка, разбить Наполеона, Нельсону не сравниться с великим воином Наполеоном, но те кошки оказались даже большими воинами.

Фактически, психоаналитики пришли к выводу, что люди, которые интересуются властью — или деньгами, политикой, или чем-то в этом роде, — это люди, страдающие от комплекса неполноценности. Они хотят скрыть это, и единственный способ скрыть — достичь могущественного положения, откуда они могут сказать людям: «Я не ниже кого бы то ни было», — и они могут убедить себя, что они не ниже кого бы то ни было. Но все они страдают от униженности.

Даже такой человек, как Адольф Гитлер, не позволял никому спать в своей комнате, потому что кто знает — вдруг ночью его убьют? У него не было друзей, потому что друг означает кого-то очень близкого, а он до того боялся, что кто-то будет так близко и сможет нанести ему удар, что держал каждого как можно подальше. Не было ни одного человека, который обращался бы к нему по имени, — никакой близости. Он не вступал в брак всю свою жизнь просто потому, что посторонняя женщина, спящая в той же комнате... кто знает, какие у нее замыслы? Всего лишь нож, и с ним может быть покончено.

Этот человек вызвал Вторую мировую войну, которая убила не один миллион людей; человек, который так боялся смерти, убил так много людей. На поверхности вы можете и не найти никакой связи, но пойдите чуть глубже, и вы найдете. Убивая людей, он доказывал себе: «Я — бессмертен, все остальные умирают...» — но миллионы людей были убиты, а его страх не прошел.

Он женился всего за три часа до того, как принял яд и умер, потому что враги победили. Странная история: никакой генерал Адольфа Гитлера не мог сказать ему: «На главном фронте мы проиграли». Тот убил бы этого генерала немедленно — застрелил бы его. Как может Адольф Гитлер быть побежденным? — это невозможно.

Так что Германия проигрывала на всех фронтах, но Адольфу Гитлеру, говорили: «Мы побеждаем, мы приближаемся к Москве». На самом же деле армии России, Америки и Британии достигли Берлина, где он скрывался в подземном бункере. Когда бомбы падали на Берлин, его генералы докладывали: «Мы побеждаем по всему миру; вы — величайший завоеватель в мире». Но как долго можно было скрывать действительность? Скоро взрывы бомб и шум стали достигать его скрытого подземного убежища. Теперь не надо было ничего и никому говорить. Все пропало.

В этот момент он и попросил священника и женщину, которая любила его и всегда хотела выйти за него замуж, а он откладывал. Теперь не было времени откладывать, не было также и страха — он уже никогда не будет спать. Женщину привели, священника привели, и немедленно провели церемонию... а прямо снаружи падали бомбы! Здание было разрушено, Германия капитулировала, но генералы Адольфа Гитлера сделали специальную радиостанцию — это было радио, которое привык слушать Адольф Гитлер; они все еще объявляли на этой станции: «Мы побеждаем».

Он вступил в брак, и следующая вещь после бракосочетания беспрецедентна — наверное, никто не сделает такого опять; это было принятие яда и повеление генералам: «Когда мы умрем, облейте мазутом и бензином и сожгите наши тела. Мы не хотим, чтобы наши тела — даже мертвые тела — попали в руки врагов». Вот почему тело Адольфа Гитлера не было обнаружено. Что же это за бракосочетание? Сразу после церемонии — вторая церемония — отравление и сожжение. Великие вожди человечества... но никто не проанализировал их сердце: там обязательно есть комплекс неполноценности.

У человека, который свободен от комплекса неполноценности, нет желания власти, нет желания господствовать над другими, нет желания убивать других, нет желания порабощать других; он полностью удовлетворен собой. Он не чувствует превосходства — он не ниже и не выше. Он — это просто он. Он не сравнивает и не требуется сравнений... Вы художник — и это прекрасно. Вы поэт — и это прекрасно. Жизнь требует разнообразия, и кем бы я ни был, я полностью удовлетворен. Жизнь нуждается и во мне, в противном случае меня бы здесь не было. Сущее никогда ничего не производит напрасно.

Именно в этом великане вы велики...

В тот миг, когда вы осознаете единство с универсумом, вы становитесь велики. Это единственный путь избавиться от униженности и превосходства, потому что больше нет никого для сравнения. Есть только вы: вы - есть целое. Музыкант — это часть вас, поэт — это часть вас и танцор это часть вас. Деревья — это ваши руки, и аромат цветов — это ваш аромат. Вы стали едины, абсолютно едины с океаном жизни.

И, глядя на него, я увидел и полюбил вас.

Я полюбил вас не как отдельные индивидуальности, я полюбил вас, потому что увидел в вас безграничное, я полюбил безграничное в вас. Не имеет значения, вор вы, убийца, нищий или император; я увидел одно и то же безбрежное сущее, проявляющееся в разных формах; видя безбрежность жизни и единство жизни, я полюбил вас. Эта любовь не обращена к индивидуальностям; она обращена к целому, единству. Фактически, человек, который знает: «Я един с целым», — любит себя. Любя вас, он любит себя.

Один из великих европейских философов этого столетия Мартин Бубер написал книгу «Я и Ты». Всю свою жизнь он работал над определенной методологией, называемой «Диалог между Я и Ты». Его книга замечательна. Он пишет великолепно; он один из лучших, кто пользуется словами, — но он не знает ничего, потому что не бывает «Я» и «Ты». «Я» это и есть «Ты». Если бы я писал эту книгу, титул был бы: «Я есть Ты»; не «и». Это «и» показывает его невежество — он не пережил, он не думал над этим. Вопрос не в диалоге.

Меня осуждали повсюду в мире, потому что я не допускал диалога: мои слова — это монолог. Люди, которые осуждали меня за то, что мои слова монолог, считают это критикой. Я не считаю так; это комплимент. Я благодарен всем тем людям, которые говорят, что мои беседы — это монолог. Что же еще делать? — ведь нет никакого другого. Вы есть я, я есть вы. Диалог невозможен, только монолог возможен. Я разговариваю, и я слушаю также. Я разговариваю одним телом, и я слушаю всеми вашими телами — диалог невозможен. Мне досадно высказывать что-то против Мартина Бубера, я люблю этого человека, но когда возникает вопрос истины, нужно высказать это.

Ибо, каких далей этой великой сферы не может достичь любовь?

Раз вы осознаете свою огромность, тогда любовь может охватить любое расстояние, тогда нет расстояний для любви. Самая дальняя звезда, которая еще даже не была открыта физиками, будет достигнута вашей любовью; там, где физика ограничена, любовь — нет. Чувством единства с целым ваша любовь охватила целое — цветы и шипы, без всякого различия. И только человека такой бесконечной любви мы называли: Просветленный, Благословенный, Пробужденный.

Какие видения, ожидания и помыслы может вызывать этот полет?

Полет любви к целому — это окончательный полет. Физики говорят, что свет перемещается быстрее всего, что это предельная скорость — сто восемьдесят миль в секунду. Но я говорю вам: любовь перемещается с такой скоростью, что не потребуется никакого времени добраться от одной планеты к другой.

Когда я смотрю на вас глазами любви, неужели вы полагаете, что любви нужно время перемещаться и достигать вас? Свет, может быть, и быстрейший феномен в материальном мире, но любовь духовна, она не требует хоть сколько-нибудь времени. При передвижении от одной звезды до другой, быстрота такова, что не проходит никакого времени. Фактически, в тот миг, когда вы осознаете целостность, ваша любовь простирается через все существование; вопрос не в перемещении — она уже там. Однако физики не поймут любви и ее скорости.

Этот великан в вас подобен исполинскому дубу, усыпанному яблоневыми цветами.

Его сила связывает вас с землей, его аромат поднимает вас в пространство, и в его несокрушимости вы бессмертны.

Это дает вам все, к чему вы стремились и желали сотни и тысячи рождений. Это делает вас бессмертными, потому что бессмертно существование. Оставаясь отдельными, вы создаете смертность; но, став одним с этим, вы тоже становитесь бессмертными.

...и в его несокрушимости вы бессмертны.

Вам сказали, что будь вы цепью — вы слабы, как ваше слабейшее звено.

Почти во всех языках существуют пословицы сходного типа. Но Халиль Джебран прав:

Но это лишь половина истины. Вы и крепки, как ваше крепчайшее звено.

Вы — долина и вы — вершина; вы — темная ночь и вы — ясный полдень. В вас дуальности встречаются — не как враги, но как дополняющие, не как оппозиции или противоречия, но в глубокой дружбе, рука об руку они танцуют внутри вас.

Слабейшая ваша часть связана с сильнейшей частью в вас; вы являетесь обеими. И хорошо, что вы — это обе, потому что в вас есть то, что нуждается в слабости, и бывают вещи, на которые способна только сильнейшая часть вас. И вам требуются обе; иначе вы будете монотонны, вы наскучите самому себе. Вы можете стать отрадой самому себе, потому что у вас есть все возможности, весь спектр радуги, все цвета. В согласии, в единстве, — то, что слабее, больше не слабое, а то, что сильнее, больше не сильное — они слились в одном.

Оценивать вас по самому малому из ваших дел — значит измерять силу океана по хрупкости его пены.

Пена очень хрупка, кратковременна; сейчас есть, а через мгновение пропала. Это просто воздушные пузыри. Но не судите об океане по пене — а пена тоже прекрасна. На гребнях волн пену выносит на берег; она выглядит так, будто волна увенчана чистейшими бриллиантами, жемчугом; она выглядит подобно заснеженным горным пикам. Но когда она подходит все ближе и ближе к берегу... вы знаете, это просто пена — не судите об океане по пене. Все ваши поступки просто пена, очень хрупки. Кто-то разгневан — это всего лишь кратковременный феномен, он пришел и он уйдет; кто-то прекрасен — это тоже пена.

Одна из моих саньясинок в Германии — лучшая фотомодель, очень красивая девушка. Я дал ей имя Гайян. Гайян означает песня. Всего несколько дней назад она прислала мне одно из своих фото. Она работает фотомоделью, и фотография вышла замечательная; она стала еще красивее с тех пор, как стала медитировать, потому что все ее молчание теперь лучится от ее прекрасного лица. Но посылая мне фото, она, наверное, вспомнила одну из моих историй.

Король попросил своих советников: «Мне требуется самый короткий совет, который содержит всю мудрость. Я хочу держать его под бриллиантом моего перстня, и обращусь к нему только в самом крайнем случае».

Они трудились упорно, но не сумели найти небольшое предложение, содержащее всю мудрость. Они отправились к мудрецу, мистику, который жил в горах, и попросили его. Не раздумывая ни мгновения, он написал предложение и сказал: «Сложите это — вам не полагается читать — и дайте мне перстень; я установлю это под бриллиант. Скажите королю, что он не должен смотреть из любопытства, но только когда он будет в таком отчаянии, что выхода нет. Тогда пусть он откроет его, и оно даст ему понимание, дверь, выход из его отчаяния».

Много раз королю было любопытно, его советникам было любопытно... Одним предложением, ни мгновения не раздумывая, мистик написал послание, сложил бумагу и поместил под бриллиант перстня, но запретил королю открывать его из любопытства. Было обещание, и король держался и не открывал.

Как раз через пятнадцать дней его страна подверглась вторжению, и он проиграл битву. Он бежал один на своем коне, спасая жизнь, в горы, и попал в тупик. Внизу была долина глубиной в тысячи футов; упасть туда значило разбиться вдребезги. Он не мог повернуть назад, потому что слышал топот копыт и крики приближающихся врагов. Вдруг он вспомнил свой перстень; ситуация была подходящая — он не может идти вперед, он не может идти назад. Маленькая, тесная горная тропа, враги совсем близко, они преследуют и скоро будут здесь. Прежде чем они появятся, он должен прочесть послание.

Он открыл бриллиант, вынул послание. Там было очень простое послание, всего четыре слова: «И это тоже пройдет». Огромная тишина низошла на него. «Все проходит».

Он ждал, но каким бы это ни показалось странным, звуки погони стали удаляться — они двинулись по другой тропе от перекрестка. Он возвратился, собрал свои войска снова, вступил в бой с врагами и отбил свое королевство. День, когда он вернул свое королевство, был днем великого празднования. Весь город был украшен, сверкали фейерверки, и цветы осыпали короля. У него было очень эгоистичное чувство, что он, наконец, разгромил великого врага, который имеет большое войско, большое королевство. Но тут он вдруг вспомнил: «И это тоже пройдет».

Всего лишь воспоминание, что и это тоже пройдет... и его эго исчезло, его существо стало скромным.

Гайян, очевидно, слыхала мою историю. На своем прекрасном фото — на котором она выглядит так невинно, словно цветок — на обороте она написала: «Бхагван, и это тоже пройдет».

Красота — это пена, но не судите; уродство тоже пена — не судите; воровство тоже пена — не судите. Все ваши поступки — не что иное, как пена, а океан безбрежен. Только те люди, которые не понимают жизни, беспрерывно судят — кто хороший, кто плохой, кто злой, кто святой. Человек понимания знает, что убийца, грешник — это просто часть того же существования, что и святой, что и просветленный. Ни просветленный не выше, ни убийца не ниже; они оба заняты своим делом. Все, что существование требует от них, они делают.

На спектакле не судите, что кто-то убийца, а кто-то великий; когда они пойдут за кулисы, они усядутся за одним столом пить чай — убийца и святой. На сцене убийца оказывается осужденным, злом, а святой оказывается божественным; но это лишь пена. Реальная жизнь так огромна, что о ней нельзя судить по малым поступкам.

Человек подлинного понимания не имеет суждения; он просто любит. Святой вы или грешник, ему нет дела до этого; кем бы вы ни были, делайте это в совершенстве, делайте это тотально и интенсивно; чего бы сущее не захотело от вас, примите — не становитесь между. Судить вас...

Оценивать вас по самому малому из ваших дел — значит измерять силу океана по хрупкости его пены.

Судить о вас по вашим неудачам — значит возлагать вину на времена года за их непостоянство.

Иногда весна приходит раньше, иногда чуть позже, иногда дожди приходят, иногда не приходят, а иногда они идут так сильно, что вызывают наводнение. Но не судите: они ничего не делают сами по себе. Если сущее приносит наводнение, если сущее приносит весну чуть позже, оставьте это сущему. Наверное, это то, что необходимо. Помните одну вещь: сущее мудрее вас, потому что это коллективный разум всего. Разум одного человека не может быть больше, чем коллективный разум всего сущего.

Да, вы подобны океану.

И хотя севшие на мель корабли ждут прилива у ваших берегов, вы, даже если вы океан, не можете торопить свои приливы.

Что можете вы поделать? Вы есть океан, но вы не можете торопить свои приливы; они будут приходить в соответствии с коллективным разумом существования. Этот коллективный разум был известен как Бог.

Еще вы подобны временам года.

И хотя зимой своей вы отрицаете свою весну...

Потому что зима никогда не узнает весну — они никогда не встречаются — своей зимой вы отрицаете свою весну. Своим днем вы отрицаете свою ночь, в своих сновидениях вы отрицаете свой день, днем вы отрицаете свои сны — потому что они никогда не встречаются. Но оба они принадлежат вам.

Весна, покоясь в вас, улыбается в дреме и не таит обиды.

Даже зимой весна спит внутри вас. В своей дреме она ждет своего часа пробуждения и улыбается вашему отрицанию — но не обижается.

Не думайте, что я сказал это, чтобы вы говорили друг другу:

«Он воздал нам хвалу. Он видел в нас лишь доброе».

Я лишь говорю словами известное вам самим в мыслях.

Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания?

Халиль Джебран говорит: «Вы тоже знаете то, что я говорю вам, быть может, не так ясно...» Даже то, что говорит Гаутама Будда, вам уже известно, но у вас нет подходящих слов, выразить это. В тишине своего сердца вы поймете: «Кажется, то, что он сказал, я слыхал прежде, кажется, я знал это прежде», — конечно, не так ясно, не так определенно — просто слабое далекое эхо...

Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания? Если вы молчите, вы мгновенно понимаете мастера, пророка, спасителя — как бы вы его ни называли, — потому что он дает слова вашему молчанию. Он выявляет ваше молчание ясно — через свои слова, через свое присутствие, через свой жест.

Ваши мысли и мои слова — волны, расходящиеся от запечатанной памяти, что хранит наши минувшие дни.

И те давние дни, когда земля не знала ни нас, ни саму себя.

И те ночи, когда земля пребывала в смятении.

— Все, что я говорю вам, — говорит Альмустафа, — вы знаете тоже, но вы не осознаете этого. Вы забыли это; так или иначе, все мы знаем с самого начала, что произойдет с нами.

Вы знали и грезили с самого начала высотами, которых вы достигнете, но вы так сильно заняты заурядной, обыденной жизнью, что продолжаете забывать основную истину своего существа.

Английское слово «грех» мне очень нравится — не в том смысле, которым пользуются христиане, а в его подлинном смысле — до того замечателен подлинный смысл. Грех в своем первоначальном смысле означает забывчивость. Вам видна разница? Грешник — это только тот, кто забыл свою истину: нечего осуждать, ему просто нужно напомнить. Когда вы используете грех для осуждения, тогда дело не в том, чтобы напомнить ему, а в том, чтобы бросить его в пламя ада. Священники, похоже, профессия самых больших ловкачей в мире: они уничтожили замечательное слово с таким значением.

Забывчивость — вот правда о человеке. Это единственная разница между ним и Пробужденным: Пробужденный вспомнил. Потому Гаутама Будда и пользуется все время словом «саммасати», что значит, «правильное воспоминание». Если забывчивость ваш грех, значит, осознание — правильное воспоминание — это ваша добродетель. И тогда вся религия окрашивается в новый цвет — нет ада, нет рая, нет священников — есть только простое понимание: что вы забыли, вы можете вспомнить.

Бывает иногда, что вы говорите: «Я помню, это прямо на устах, но все же не могу сказать; я знаю, что знаю, но где-то потерял». Так случается почти с каждым. Вы стараетесь припомнить имя друга, оно прямо на кончике вашего языка. Вы знаете его, совершенно точно вы знаете его; вы помните даже лицо своего друга, вы помните ваши разговоры с другом, но его имя где-то заблокировано.

Чем больше вы стараетесь, тем труднее это становится, потому что вы становитесь более напряженными, а в напряжении ваш ум становится все более и более узким. В конце концов, расстроившись, вы бросаете эту идею. Вы идете в сад и начинаете поливать свои розы — и вдруг оно здесь, вы вспомнили имя, хоть сейчас вы и не пытались. Из-за того, что вы не пытались, вы расслабились; напряжение исчезло, ум расширился. В противном случае это будет очень узкая улица, и любое небольшое слово могло заблокировать этому имени выход на уста. Теперь ум стал широким и раскованным, он стал сверхскоростной трассой. Теперь забытое слово внезапно само приходит вам на уста.

То же положение с религией и истиной. Разница между святым и грешником невелика, быть может, всего один дюйм. Святой вспомнил, а грешник вспомнит; получив шанс и возможность, он вспомнит это. Потому я и говорю вам, что любой святой, который осуждает грешников, — вообще не святой, потому что он не помнит ничего. Только святой, который почтителен и к грешнику, — это настоящий святой — он знает: «Разница небольшая. То, что стало осознавать во мне, будет осознающим в нем, раньше или позже. Если сегодня я святой, завтра и он может стать святым».

Осуждение невозможно, суждение невозможно. Все суждение уродливо, все осуждение уродливо, а ваши религиозные писания полны осуждения, полны суждения.

Избавьтесь от всего, что уродливо. Будьте более человечны, более любящи, более сострадательны, и, возможно, вам удастся создать атмосферу, в которой и другие тоже смогут вспомнить это. Это и есть моя работа здесь — не изменять вас, не формировать из вас какой-то идеал, не давать вам десять заповедей: «Вы должны делать это, не должны делать то». Мне нет дела до этого; это дело священника.

Я не священник. Я просто один из вас. Я вспомнил, поэтому мне известно, что у вас тоже есть способность вспомнить; когда-то я тоже был в такой ситуации — забыл самого себя. Я знаю обе ситуации — забывчивость и воспоминание, вы знаете только одну — забывчивость. Так что дело просто в том, чтобы быть чуть расслабленнее, чуть потише, чуть бдительней, чуть сознательней, и всего за одно мгновение грешник исчезнет и возникнет святой. Забывчивость — грех, а воспоминание — добродетель.

Моя работа — всячески досаждать вам, чтобы напомнить. Даже если вы раздосадованы, я знаю: когда вы вспомните, вы почувствуете сожаление, что досадовали. Я знаю: вспомнив, вы почувствуете благодарность, что человек, на которого вы досадовали, продолжал досаждать, невзирая на ваше раздражение и вашу досаду; он продолжал и продолжал, и вот — это мгновение. Весна — это по рождению, право каждого — вспомнить и расцвести.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

21. СТАТЬ СНОВА НЕВИННЫМ РЕБЕНКОМ.

8 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости. Я пришел взять вашу мудрость.

И вот я нашел большее, чем мудрость.

Это пылающий дух в вас, все более разгорающийся,

Пока вы, не замечая его возрастания, сетуете на угасание ваших дней,

Это жизнь, ищущая жизни в телах, которые страшатся могилы.

Здесь нет могил.

Эти горы и равнины — колыбель и ступени.

Всякий раз, когда вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь, и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.

Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того.

Другие приходили к вам, за золотые обещания, ставшие вашей верой, вы дали им лишь богатство, власть и славу.

Я дал вам меньше, чем обещания, но вы были куда щедрее ко мне.

Вы дали мне более сильную жажду жизни.

Воистину, нет большего дара для человека, чем тот, что превращает все его цели в запекшиеся губы, а всю жизнь — в нескудеющий родник.

И в том моя честь и награда, что, когда бы я ни пришел к роднику напиться, я вижу, что чистая вода сама жаждет;

И она пьет меня, пока я пью ее.

Иные из вас считали, что я горд и слишком робок, чтобы принимать дары.

Да, я слишком горд, чтобы принимать плату, но не дары,

И хотя я кормился лесными ягодами среди холмов, когда вы могли усадить меня за стол,

И спал на галерее храма, когда вы с радостью приютили бы меня,

Все же разве не ваша нежная забота о моих днях и ночах делала еду сладкой для моих уст и окутывала мой сон видениями?

Вы даете много, вовсе не ведая о том,

И я благословляю вас за это более всего.

Истинно, доброта, которая смотрится в зеркало, обращается в камень.

И доброе дело, которое упивается собой, порождает проклятие.

Халиль Джебран дает свои наиболее глубокие утверждения. Стало быть, не просто слушайте их: пока вы не сорвете их и не позволите им стать вашей кровью, костью и мозгом, вы не воспримете всего их смысла и их красоты. Первое утверждение такой огромной значимости, что очень трудно найти еще одно утверждение, которое было бы равнозначным. Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости. Я пришел взять вашу мудрость.

Обычно ученик думает — и так считалось веками — что мастер дает свою мудрость ему. Это совершенно неверно. Мастер просто отбирает все, что вы считаете мудростью, но это не мудрость, а всего лишь заимствованное знание: оно выглядит как мудрость, но является подделкой, поскольку не коренится в вашем переживании.

Истинный мастер или истинно мудрый человек отбирает все, что у вас есть фальшивого — а ваша мудрость есть фальшь, ваше знание есть фальшь. Вы ничего не знаете о жизни, вы ничего не знаете о Боге; все, что вы знаете, это только слова безо всякого смысла, пустые, ветхие. Просто из-за того, что они были переданы вам из рук в руки вашими родителями, вашими учителями, вашими священниками, вы сохраняли их, как будто это великие сокровища. Фактически, это они так обременяют, что не дают вам парить свободно в открытом небе существования.

Мастер отбирает все, что у вас есть фальшивого; что же у вас фальшиво? Вся ваша личность дана обществом. Вы вошли в мир невинным, полным удивления, ничего не зная, но стремясь узнать все, и общество наполнило ваши умы всеми видами знания. Но здесь нужно помнить одну вещь: знание важно, когда оно вырастает внутри вас. Оно становится отравляющим, опасным и убийственным, когда навязано вам.

Все, что вы знаете, — поглядите на это. Выросло оно внутри вас? Или было навязано вам? Обусловлено оно внешне, или это разлив вашего собственного существа, весны вашей собственной жизни?

Вам не известно ничего о своем собственном существе. Потому истинно мудрый человек отбирает всю вашу мудрость и оставляет вас снова в том же положении, в котором вы родились, — в удивлении, без знания чего-либо.

Оттуда может начаться ваше подлинное путешествие. Мне вспоминается один из великих мистиков, Бодхидхарма. Около четырнадцати сотен лет тому назад он пришел в Китай. Он был приглашен китайским императором Ву; император даже прибыл к границам своей империи — а его империя была, наверное, величайшей империей в те дни — встречать Бодхидхарму. Он коснулся его стоп, но вопросы, заданные им, вынудили Бодхидхарму воздержаться от входа в его империю.

Его вопросы не были неуместными; все так называемые религиозные люди задают их, и все так называемые религиозные святые отвечают на них. Император спросил: «Я построил тысячи храмов Гаутаме Будде, и тысячи моих ученых беспрерывно переводят слова Гаутамы Будды на китайский. Я открыл множество монастырей, и теперь весь Китай находится под огромным влиянием Гаутамы Будды. Какова будет моя награда за все это?».

Бодхидхарма пристально посмотрел на императора и сказал: «Вы попадете в ад».

Император спросил: «Разве я сделал что-нибудь неправильное?».

Бодхидхарма сказал: «Все то, что вы сделали, правильно, но если сделанное само по себе не награда для вас, тогда вы упустили всю суть. Создание прекрасного храма, прекрасной статуи Будды — если это не награда для вас, и вы хотите еще чего-то, значит, вы заняты бизнесом — это не религия. В религии действие само по себе или награда, или наказание.

Я знаю, вы раскрыли огромную сокровищницу для распространения послания Гаутамы Будды, но вы ожидаете еще больших сокровищ в будущей жизни, в раю — как награды; вы торгуетесь с сущим. Я не бизнесмен, вы пригласили не того человека».

Император сказал: «Но я приглашал многих монахов, и они всегда говорили: "Велика будет ваша награда, ибо велика ваша заслуга"».

Бодхидхарма сказал: «Я не войду в ваше царство, я буду оставаться снаружи. В день, когда вы поймете, что каждое действие само по себе награда или наказание, — я в вашем распоряжении, можете приходить».

Он оставался снаружи границ девять лет.

Бодхидхарма был очень странным человеком — но таким прекрасным человеком, прямым и открытым.

Император Ву не мог уснуть всю ночь, а утром он вернулся и сказал: «Простите меня, вы устроили мне такое потрясение, но я нуждался в этом, я жил в иллюзии. Вы разбили мою иллюзию. Я готов учиться».

Бодхидхарма сказал: «Учиться нечему. Вы должны быть готовы разучиться! Вы уже знаете слишком много, и все, что вы знаете, фальшиво. Если вы хотите быть в контакте со мной, подумайте, как разучиться. Это есть начало мудрости».

Разучивание является началом мудрости. Все ваши священники и Папы продолжают твердить вам: «Учение приносит мудрость». Но такие люди, как Бодхидхарма, или Сократ, или Гаутама Будда, не согласятся с ними, они согласятся с Халилем Джебраном: функция мастера — помочь вам разучиться всему, чтобы вы снова стали невинным ребенком.

Через девять лет, когда Бодхидхарма возвратился в Индию, тысячи людей стали его учениками. Он выбрал четверых из них для финального испытания огнем, потому что из тех четверых один должен был стать его преемником — продолжать работу в Китае.

Была огромная тишина, хоть там сидели тысячи учеников. Все знали, что те четыре человека были достойными, но было очень трудно сказать, кто же был самым достойным... Бодхидхарма спросил первого человека: «Расскажи мне сущность мудрости».

И человек сказал: «Сущность мудрости в том, что царство Божье внутри вас».

Бодхидхарма сказал: «У тебя моя плоть, но плоть — это не очень глубоко. Ты не будешь моим преемником. В том, что ты сказал, есть далекое эхо истины, но это слишком далекое эхо».

Он спросил второго ученика: «Скажи мне ты — что есть сущность мудрости?».

И тот сказал: «Сущность мудрости — это медитация, пребывание в полном молчании».

Бодхидхарма сказал: «У тебя мои кости, но не я. Ты не можешь быть моим преемником».

Он повернулся к третьему человеку и задал тот же вопрос: «Что есть сущность мудрости?».

Третий сказал: «Сущность мудрости — привести свой потенциал к его окончательному проявлению, цветению, принести расцвет своему существу».

Бодхидхарма сказал: «У тебя мой костный мозг, но все же ты не способен быть моим преемником. Ты очень близко, но даже эта близость — дистанция».

Он повернулся к четвертому человеку и задал тот же самый вопрос. И четвертый человек со слезами на глазах припал к стопам Бодхидхармы, не говоря ни единого слова. Бодхидхарма сказал: «Я понимаю твое молчание, но эти тысячи людей не поймут его. Ты должен перевести свое переживание в слова. Говори!».

И человек произнес со слезами: «Я не знаю».

А Бодхидхарма сказал: «Тебе быть моим преемником, потому что тот, кто может сказать: «Не знаю», — уже достиг дверей храма мудрости, уже стоит у дверей. Его невинность, его не-знание являются началом знания».

Халиль Джебран говорит:

Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости.

Но и они не были истинно мудрыми, и то, что они дали вам, не было подлинной мудростью; они только продолжали передавать заимствованное знание от одного поколения другому поколению. Это также не было ни их опытом, ни опытом тех, кто давал им это.

Я пришел взять вашу мудрость.

Вот почему настоящего мастера осуждает весь мир — по той простой причине, что он не дает ничего вам — напротив, он продолжает отбирать у вас. Он оставляет вас совершенно нагим, в состоянии невинности, как у ребенка. Только оттуда начинается ваш реальный рост. Только там верное начало.

И вот я нашел большее, чем мудрость.

Что больше, чем мудрость? Невинность больше, чем мудрость, потому что мудрость — это всего лишь коллекция пустых слов.

Невинность — это трансформация всего вашего существа, как будто вас очистили от всей грязи, вы попали прямо под ливень. Свежесть невинности, молодость невинности шаг за шагом углубляются и заставляют вас осознать свое бессмертие. Вот почему он сказал:

И вот я нашел большее, чем мудрость.

Мудрости не будет достаточно. Она хороша для ученых, священников, проповедников, Пап, шанкарачарьев и имамов, — но этого недостаточно для настоящего искателя. Настоящий искатель хочет не узнать истину, он хочет стать ею. Он хочет не увидеть Бога, он хочет почувствовать Бога своим собственным существом.

Бог как объект для тех, кто коллекционирует знания, мудрость, писания. Бог как ваша собственная субъективность, как ваша собственная сущность, — больше, чем мудрость... когда искатель сам есть искомое, когда наблюдатель сам есть наблюдаемое, когда вы и Бог не разделены знанием, когда вы не отделены от Бога, но в каждом вашем дыхании — благоухание божественного, и в каждом биении вашего сердца — музыка окончательного.

Мудрость для тех, кто хочет дешевого почета. Настоящий искатель не за почет, не за Нобелевские премии, не за любую награду — здесь или потом. Настоящий искатель хочет не знать, а быть. И различие огромно.

Знать любовь — это одно,

Быть любовью — совершенно другое.

И различие непреодолимо.

Вы можете узнать о любви, сходив в большую библиотеку и разыскав все то, что было сказано о ней. Вы можете собрать все великие утверждения о любви, и все же вы не узнали любовь, все же в вашем сердце нет любви. Ваша голова полна словами о любви, но ваше сердце не удовлетворено знанием о любви. Ваше сердце хочет стать любовью. Не став любовью, что за польза в знании об этом?

Это пылающий дух в вас, все более разгорающийся.

Мудрость — это не то, что вы собираете из писаний и святых книг. Это пламя, это дух, это само ваше существо, которое продолжает восходить все выше и выше. Вы продолжаете становиться не более знающими, но более и более укорененными в земле, центрированными в своем существе. Из этого вырастает окончательный цветок, называемый просветлением. Просветление — это не знание, это бытие.

Пока вы, не замечая его возрастания, сетуете на угасание ваших дней,

Это жизнь, ищущая жизни в телах, которые страшатся могилы.

Чем занимается искатель? Это жизнь в поисках большей жизни, это танец в стремлении стать более совершенным, это молчание в стремлении стать глубже.

В глубине молчания есть беззвучная песня, небесная песня; там есть музыка без инструментов — музыка, которая является частью вашего существа. Это не что-то привнесенное извне, это вырастает изнутри.

Каждое существо беременно Богом. Как ребенок вырастает в материнской утробе, Бог вырастает внутри вашего существа. Очистите себя от всего хлама, который вы накопили, чтобы вашему Богу было достаточно пространства для роста. Потребуется все пространство, доступное для существования,

— меньшее не подойдет.

Здесь нет могил.

Помните — нечего бояться смерти, здесь нет могил.

Эти горы и равнины — колыбель и ступени.

Всякий раз, когда вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь, и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.

Если вы войдете внутрь себя, вы поразитесь — входя внутрь себя, вы вошли в бессмертие жизни. Вы найдете ваших предков, ваших праотцев, и вы найдете также детей ваших детей пляшущими внутри вас, взявшись за руки. Жизнь простирается по обе стороны — прошлое и будущее — и настоящий момент в вас содержит обе.

Если вы сможете быть прямо здесь и сейчас, безо всякой мысли, беспокойства, полностью стать центрированными — в самом этом центрировании вы обнаружите, что вы только промежуточное звено вечной жизни. Цепочка уходит назад, включая всех ваших праотцев от самого начала, и она уходит вперед, включая тех детей, которые еще не родились — но в зернах есть.

Знать настоящее — это знать прошлое и знать будущее, и тогда вы сможете сказать: Здесь нет могил. Есть только жизнь вечная. Могилы существуют благодаря нашему невежеству, из-за того, что мы никогда не входили внутрь своей собственной жизни. Мы всегда оставались снаружи своей собственной жизни — вот почему могилы существуют; в противном случае могил нет.

Я стал говорить моим людям, что, когда какой-то саньясин оставляет тело, не нужно грустить и жалеть, лучше плясать и праздновать. Празднуйте даже смерть, потому что смерть фальшива; празднуйте то, что друг пошел в будущее, в новое тело — никто не умирает, никто никогда не умирал. В этом смысл: когда Иисуса спросили: «Не скажешь ли ты что-то об Аврааме, старейшем, самом древнем отце человечества?» — Иисус сказал: «Прежде чем был Авраам, был я».

Он не говорит ничего об Аврааме; он говорит: «Даже прежде Авраама»,

— а Авраам был почти за две тысячи лет до Иисуса — он говорит: «Даже прежде Авраама был я».

Так же можно сказать: позже, чем будут дети моих детей, буду я. Я простираюсь по всему существованию, где же могут быть мои могилы? Могил нет.

Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того...

Всякий раз, как вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь, и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.

Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того.

Ведь эта глубокая истина, вечность вашей жизни, — знаете вы это или нет — время от времени взрывается вашей радостью, вашим танцем, вашей музыкой. Вы не знаете, что же это хватает вас, чем вы становитесь одержимы. Это жизнь вечная внутри вас.

Художнику не известно — я говорю о подлинном художнике, не технаре, — художнику не известно, кто рисует его руками, так же как не известно поэту, кто пишет его рукой.

Когда Кольридж умер, он оставил около сорока тысяч незавершенных стихотворений. Всю его жизнь его друзья говорили: «Эти стихи так прекрасны, почему ты не завершишь их? И не так много работы! В стихах пропущено всего по одной, две или три строки, они почти завершены. Только добавить еще одну строку, и это станет частью вечной литературы человечества».

Но Кольридж всегда говорил: «Я никогда не писал ничего. Как только мной овладевает вдохновение, что-то изливается из меня. Иногда стихотворение завершается, а иногда, прежде чем стихотворение завершится, вдохновение исчезает, Кольридж здесь. Я пробовал: я могу обманывать весь мир, но я не могу обманывать себя. Составить еще одну строку и завершить стихотворение... Никто не узнает — пока не прочтет человек, у которого тот же поэтический опыт, что и у меня; он один обнаружит, что все эти строки пришли от запредельного, но одна строчка — последняя строчка — написана кем-то другим. Я не хочу обманывать себя или будущее человечество».

Однажды, когда один из величайших индийских поэтов этого столетия Рабиндранат Тагор переводил свои поэмы на английский — за которые ему присудили Нобелевскую премию, — он был в нерешительности, потому что все остальное переводить легко, но поэзию перевести очень трудно.

У каждого языка свои собственные нюансы, у каждого языка свой собственный необычный вкус, свой собственный напев — никакой другой язык не может уловить его. Пожалуй, можно перевести прозу с одного языка на другой язык почти точно, но поэзия — это другая материя; поэтому он был немного растерян. Он получил хорошее образование в Англии, так что английский не был ему чужим языком, он был почти вторым родным языком для него. Но все же родной язык есть родной язык; нет способа заменить его.

Он отправился в Англию, у него были там друзья, великие поэты. Прежде чем публиковать те поэмы, он хотел сначала почитать их небольшому собранию поэтов. Йитс, один из великих английских поэтов, созвал на встречу в свой собственный дом всех лондонских поэтов — он уже был поэтом — Нобелевским лауреатом, и Рабиндранат прочитал свои поэмы.

Все были поражены, а также шокированы тем, что, если бы эти поэмы не были переведены, мир никогда не узнал бы о них; а у них совершенно иное измерение, которого никакой английский поэт никогда не касался.

Но Йитс молчал. Он был величайшим поэтом на той встрече.

— Вы не сказали ничего об этом, — промолвил Рабиндранат.

Йитс сказал: «Поэмы великолепны, но в четырех местах... только четыре слова не ваши, там кто-то другой помог вам».

Рабиндранат не мог поверить своим ушам, потому что это было правдой. Из-за своего сомнения он показал их великому христианскому миссионеру, Эндрюсу, — перед самым отъездом в Англию он показал свои поэмы и спросил: «Вы замечаете какие-нибудь грамматические, лингвистические ошибки в них?».

Эндрюс был великим ученым, но он не был поэтом. Он просматривал поэмы, и только в четырех местах он сказал: «Эти слова грамматически неверны. Все остальное абсолютно правильно, что касается грамматики и языка, но эти четыре слова нужно заменить».

Он порекомендовал четыре других слова того же смысла, и Рабиндранат просто заменил те четыре слова. Все стало более грамотным, более правильным в отношении языка — но он не мог обмануть Йитса и его поэтическое чутье. Тот указал точно на те четыре слова во всей книге поэм и сказал: «Эти слова совершенно правильны, что касается грамматики, но тот, кто порекомендовал их, не поэт».

Рабиндранат сказал: «Вы поразили меня! Эти слова порекомендовал мне великий ученый, известный во всем мире, Эндрюс».

Йитс сказал: «Не имеет значения, кто порекомендовал их; он знает язык, он знает грамматику, но ничего не знает о поэзии. Пожалуйста, напишите ваши собственные слова, которые вы поставили первоначально».

Он поставил собственные слова, и Йитс сказал: «Теперь это совершенно — не столь грамотно, но поэзия не грамматика. Прозаическое сочинение должно быть грамотным; полеты поэзии выше грамматики, выше языка. Теперь это совершенно правильно. Это слова поэта».

Что-то неизвестное, когда вы танцуете, может овладеть вами — не что-то наружное, а что-то внутреннее, которое было спящим, но от вашего танца пробудилось. Вы будете удивлены, изумляясь: откуда приходит этот танец, откуда приходит эта песня? Откуда эта тишина и эта радость?.. Беспричинно, это просто переполняет вас.

Такое переполнение происходит время от времени с каждым — но без вашего ведома; иначе эти редкостные моменты могли бы иметь огромную важность. Они могут стать трансформацией всей вашей жизни.

Если вы знаете, откуда вдруг разразилась весна, откуда пришло это благоухание, как облако, окружая вас, если вы отправились к его корням, его источнику, вы найдете не только всю жизнь, но и жизнь как таковую. Помните: те, что нашли жизнь, нашли жизнь как таковую — не вашу, не мою. Они нашли только чистую жизнь, которая движется от формы к форме, от жизни к жизни, от плана к плану.

Другие приходили к вам; за золотые обещания, ставшие вашей верой, вы дали им лишь богатство, власть и славу.

Я дал вам меньше, чем обещание, но вы были куда щедрее ко мне.

Здесь побывали другие, которые пришли с золотыми обещаниями, и вы отдали им свои великие богатства, власть и славу. Я дал вам меньше, чем обещание, но вы были куда щедрее ко мне.

Что же подразумевает Халиль Джебран, говоря, что люди были более щедры к нему? Он подразумевает: «Вы дали мне более глубокую жажду жизни. Пребывая среди вас, я все более и более становился искателем, исследователем. Вы, может, и не знаете, что дали мне этот поиск, это искание, но при виде вас, спящих, желание пробудиться возникло во мне. При виде вашего гнева желание возникло во мне — существует ли какое-то место, где гнев побежден или превратился в сострадание? Глядя на вас и живя с вами, я увидел, что люди просто произрастают, не живут. Каждый из вас напоминал, чтобы я не транжирил свою жизнь, как вы; что я должен разыскать источник жизни, прежде чем смерть постучит в мои двери».

Вы видите красоту этого человека? Никто не давал ему ничего, но он все же говорит: «Я дал вам меньше, чем обещание...» — я не давал вам ничего, — «но вы были куда щедрее ко мне».

Вы не давали мне своих сокровищ, власти, славы, но вы дали мне более сильную жажду жизни. Чем больше я смотрел на вас, тем больше осознавал, что так недолго и пропасть; я должен пойти на великий поиск и рискнуть всем, я должен найти истину жизни. Я не хочу умереть, как все остальные; я хочу умереть, только найдя лучшую жизнь, более глубокую жизнь. Вы дали это мне, хоть и не осознавали этого».

Когда-то, когда я возвратился из университета, завершив свое образование, вся моя семья была озабочена только одной вещью — тем, что мне пора жениться. Мой отец был очень осторожен, потому что он знал меня, и коль скоро я сказал «нет», то не было способа изменить это на «да». Сначала он попытался узнать это от других, поэтому меня расспрашивали мои дяди, расспрашивали его друзья.

Я сказал: «Я вижу: это не ваш вопрос, потому что вы никогда не интересовались моей жизнью. С чего это вдруг вы заинтересовались моей женитьбой? — ведь у вас нет дочерей, поэтому я могу очень легко прийти к выводу, что за всем этим есть чья-то рука».

Они сказали: «Вот это да! Теперь нам понятно, почему твой отец боится спрашивать прямо».

Я сказал: «Передайте моему отцу, что я не отвечу его агентам».

Они спросили: «Ты осуждаешь нас как агентов?».

Я сказал: «Вы и есть агенты».

Тогда мой отец обратился к своему лучшему другу, который был адвокатом Верховного суда, самым известным спорщиком, логиком, правовым экспертом.

Мой отец сказал: «Может быть, тебе удастся убедить его жениться».

Тот сказал: «Не беспокойся, я никогда не проиграл ни одного дела за всю жизнь. Я рожден побеждать. Как только я возьму дело в свои руки, можешь быть уверен, победа за нами — а я беру дело в свои руки. Не беспокойся, я навещу вас в ближайшее воскресенье».

Мой отец сказал мне, что его друг захотел увидеться со мной. Я сказал: «С удовольствием повидаюсь с ним. Мне известно, зачем он хочет видеть меня, но передай ему, что это не будет похоже на обычное дело в Верховном суде. Пусть приходит, как следует подготовленным — он должен сделать всю свою домашнюю работу».

Мой отец спросил: «Что за домашняя работа?».

Я сказал: «Ты просто скажи ему!».

Поэтому отец позвонил к нему и сказал: «Он предлагает тебе сначала сделать свою домашнюю работу; чтобы ты был готов, он хочет дать тебе время. Если хочешь, перенесем на другое воскресенье, не торопись».

Тот рассвирепел; он заявил: «Что за домашняя работа? Я иду сегодня же, я не могу ждать даже до воскресенья: это вызов!» Итак, он пришел.

Я стоял снаружи. Я принял его и коснулся его стоп, потому что он был самым близким другом моего отца. Я провел его внутрь и спросил: «В чем дело? Зачем вы хотите видеть меня?».

Он сказал: «Ничего особенного, это дело простое. Ты прибыл из университета и ты завершил образование. Теперь мы можем найти самую красивую девушку — с лучшим образованием, из лучшей семьи — для тебя. Ты готов жениться или нет?».

Я ответил: «Прежде чем я скажу да или нет, я хочу задать вам вопрос».

Он спросил: «Какой вопрос?».

Я сказал: «Я хочу знать, вы счастливы в своем супружестве? И будьте искренни, ведь это вопрос всей моей жизни. Я знаю вас и знаю вашу жену, так что не обманывайте меня, потому что если вы скажете что-то не так... я звонил и вашей жене тоже».

Он переспросил: «Что? Что ты сказал моей жене?».

Я ответил: «Я рассказал вашей жене, что ее муж придет убеждать меня жениться и я поспорю с ним: если я выиграю, ему придется развестись с вами; если он выиграет спор, я готов жениться... ведь и вы должны рисковать чем-то».

Он вымолвил: «Боже мой, теперь я понимаю, что ты подразумеваешь под домашней работой! Я иду домой!» Мой отец спросил: «Что произошло?».

Он сказал: «Я не хочу связываться с этим делом. Моя жизнь — и так пытка, а этот мальчишка создаст столько проблем — он уже звонил моей жене! Теперь я трепещу, она уже у ворот».

Я сказал: «Я иду с вами».

Он сказал: «Не нужно!».

Я сказал: «Это общественная улица, вы не можете помешать мне. Так просто случится, что вы будете идти впереди, а я позади — совпадение».

Он сказал: «В странное затруднение я поставил себя; никогда бы не подумал, что это может стать проблемой. Я приходил, просто чтобы убедить тебя жениться, и ты готов к разговору, но предлагаешь мне заключить пари. Но я не могу развестись со своей женой! У меня есть дети, а моя жена... может, я и выиграл все дела в Верховном суде, но что касается моей жены, победитель всегда она. Оставь меня в покое — я никогда больше не упомяну о женитьбе».

Я сказал своему отцу: «Послушай его. Он говорит, что никогда не будет упоминать даже слова "женитьба". Вот почему я сказал: "Могу дать вам время. Подготовьтесь полностью: посоветуйтесь со всеми своими книгами законов, посоветуйтесь с вашей женой"».

И я отправился вслед за ним. Много раз он останавливался и говорил: «Я приказываю тебе, вернись». Я отвечал: «Никто не может удалить меня с дороги — это общественное место. Вы остановитесь, я остановлюсь; вы двинетесь, я буду двигаться».

Он сказал: «Ты странный парень; я никогда не думал, что ты так опасен».

Я сказал: «Я просто хочу увидеть сцену, которая произойдет, — просто чтобы преподать вам урок. Вы сами доведены своим супружеством, и, должно быть, думали тысячу и один раз: «Было бы лучше, если б я не женился». Расскажите мне правду, и тогда я смогу вернуться; иначе вам придется держать ответ перед своей женой. Лучше прямо здесь, мы одни».

Он сказал: «Ничего себе, я приходил убеждать тебя, а ты делаешь посмешище из меня и моей жизни».

Я сказал: «Вы хотели разрушить мою жизнь, зная прекрасно, что ваш брак разрушил вашу жизнь; он стал тюрьмой для вас. Если бы вы на самом деле были сострадательным и добрым, вы бы посоветовали мне никогда не жениться».

Он сказал: «Я даже не осознавал, что делаю что-то не то, но теперь понимаю — прости меня, и возвращайся. Это верно — никогда не женись!».

Я сказал: «Вы должны рассказать это и моему отцу, иначе я иду! Я буду не только наблюдать сцену, я буду поддерживать вашу жену; а я прекрасно знаю, что она била вас много раз».

Он произнес: «Ты знаешь слишком много о моей жизни».

Я сказал: «Я очень близок с вашей женой, она любит меня. Она рассказывает мне все, что происходит в доме, — сегодня она побила вас, вы ушли в суд бить кого-то еще... Фактически, слушая ее, я осознал истину поговорки: «За каждым великим человеком стоит женщина». Я знаю, почему он становится великим — потому что жена лупит его, и бедняге приходится бить кого-то еще! Естественно, он становится великим; постоянно получая, он становится знаменитым».

Он сказал: «Я иду с тобой; я скажу твоему отцу: "Не упоминай о женитьбе, он ни за что не женится: он видел слишком много"».

Я видел стольких людей — моих родичей, дядьев, отцовских друзей, своих профессоров, но я никогда не находил ни одного, кто был бы счастлив в супружестве. И я благодарен всем тем людям, потому что они спасли меня от брака; иначе я мог бы попасть в тот же колодец. С тех самых пор моя работа состояла в том, чтобы вытянуть, возможно больше людей из колодца — снаружи колодца они столь счастливы!

Как раз сегодня Анандо показывал мне вырезки из прессы. Какая-то газета провела обозрение: сколько людей против меня, и сколько людей за меня; шестьдесят процентов мужчин против, сорок процентов за; девяносто процентов женщин против, десять процентов за.

Анандо спросил: «Почему такая разница?».

Я сказал: «Это естественно. Я удивляюсь тем десяти процентам женщин, которые за меня! Девяносто процентов, которые против меня, — это очень просто: они обеспокоены за своих мужей. Если я здесь, рано или поздно их муж может попасть в мою сеть, а если кто-то попадает в мою сеть, я вытаскиваю его из колодца, в то время как их жены упорно пытаются затянуть назад... Во-вторых, женщины больше против меня из-за того, что со мной столько прекрасных женщин; они, очевидно, очень ревнуют и испытывают страх, что их мужья могут заинтересоваться какой-то другой женщиной — ведь Пуна известна прекрасными женщинами. А сорок процентов мужчин, которые за меня, очевидно, измучены своими женщинами и ожидают, чтобы я помог им выбраться из колодца».

Супружество — это одна из великих тюрем, созданных в прошлом. К концу этого столетия все развитые страны отбросят сам этот институт, потому что в Германии и других западных странах население уменьшается. Это прямо противоположно Востоку, где население растет с таким темпом, какого никогда не бывало прежде, и к концу этого столетия Индия окажется впереди всех. Китай был традиционно впереди всех наций, но к концу этого столетия Китай потерпит поражение от Индии — Индия задает больший темп.

Германия беспокоится, потому что каждый месяц ее население уменьшается более чем на пять тысяч. Люди живут дольше: средний возраст мужчин — семьдесят четыре и женщин — семьдесят девять, это в среднем; многим людям перевалило за сто. Так что людей постарше прибывает, а новые дети не приходят — кому же работать? Кому давать образование? Кого зачислять на военную службу? И растет страх, что Восток увеличится до таких огромных размеров, что скоро его население начнет расселяться в другие страны. Никакой барьер не сможет помешать этому.

В Германию, по меньшей мере, две тысячи иммигрантов въезжает каждый день, и растет страх того, что скоро немцев будет меньшинство, а иммигрантов большинство, в их руках будет правительство. Применяли всевозможную пропаганду, чтобы произвести больше детей, всевозможные стимулы, но ничего не получается. А причина в том, что пока не отменят брак, не будет никакого роста населения, потому что супруги скучают; они больше не интересуются друг другом, а для занятий у них есть вещи поинтересней, чем производить детей.

Это бедные люди производят детей, потому что это их единственное развлечение. Они не могут сходить в кино, это стоит денег; они не могут пойти купить телевизор, это стоит денег. Секс — это единственное доступное развлечение. Это в странах побогаче есть многие вещи — много доступных наркотиков, которые дают вам больше, чем может дать любая сексуальная связь. Хоть наркотики и запрещены, это не имеет значения — подпольно везде можно достать все. Секс — это старейший наркотик, биологический наркотик, но люди нашли лучшие наркотики, чем секс, — зачем же им отступать назад?

Эти страны должны понять простой феномен: отмените брак, и пускай мужчины и женщины передвигаются свободно. Дети должны принадлежать государству, государство должно заботиться о них. Тогда новая женщина сможет повстречать нового мужчину, и, естественно, им захочется любовных отношений, им захочется ребенка — если государство будет заботиться о ребенке.

Итак, две вещи: семья должна исчезнуть, брак должен исчезнуть и государство должно взять заботу о детях. Люди должны быть свободными, не в заключении; иначе западным обществам грозит опасность исчезновения — близится наводнение людей, и вы не в силах помешать, когда это становится наводнением. Когда один человек хочет приехать в Германию, вы можете помешать ему, потому что он хочет визу и все остальное. Но когда тысячи людей переезжают из одной страны в другую страну — кто помешает им?

К концу столетия в этой стране будет почти один миллиард четыреста миллионов людей. Сейчас здесь только девятьсот миллионов людей — количество будет почти удвоено только за эти несколько лет. До конца века немного лет осталось, сейчас восемьдесят седьмой — только тринадцать лет, и Индия почти что удвоит свое население. Такого населения Индии не выдержать; даже и сегодня это трудно.

И естественный финал: когда население становится слишком большим, оно перебирается в страны, где население небольшое. Никакая виза не помешает, никакой паспорт не помешает; вопрос не во всех этих пустяках — никакие границы не в силах помешать. Это вопрос жизни и смерти. И когда такая ситуация возникает, то, естественно, вы должны понять, что многие вещи нужно будет изменить, в противном случае вам придется страдать от последствий.

Но люди продолжают жить бессознательно.

В Америке наркотиками пользуются в колледжах, в университетах, а теперь они попали в начальные школы; малые детишки — восьмилетние, десятилетние — пользуются наркотиками. Прямо сегодня — я поверить не мог, что двенадцатилетние мальчишки совершили тысячи убийств за прошедший год, тысячи изнасилований, сделали тысячи попыток убийства; хоть они и не всегда достигали цели — но тысячи они убили. Тринадцатилетние принесли больше вреда; четырнадцатилетние — на вершине по убийствам, нанесению ущерба жизни людей, изнасилованиям. А все эти великие лидеры — Рональд Рейган и компания — что они делают для этих детей? И как это происходит? Они просто сидят, не зная, что делать.

Ситуация, похоже, из рук вон плоха, и между тем ее можно разрешить так легко. Вопрос в осознании, знании. Эти спящие люди сами не знают, что они делают. Если вы продолжаете создавать ядерное оружие, чтобы уничтожить все человечество, что же неправильного в том, что ваши дети принимаются убивать людей? Это одно и то же, только они занимаются этим в небольшом масштабе, а вы собираетесь проделать это оптом, в большом масштабе — уничтожив все человечество. Но, кажется, некому даже подумать, почему дети занимаются этим.

Причина в том, что люди боятся сказать правду: они знают, что может быть, когда они скажут правду. Я знаю на своем собственном опыте! Вы говорите правду, чтобы помочь людям, а те люди становятся вашими врагами — таков их глубокий сон, таково их невежество.

Все, что необходимо, — это смешать общежития мальчиков и девочек, и изнасилование исчезнет. Если вы позволите мальчикам и девочкам любовные отношения, это не повредит, ведь только после определенного возраста девушка может забеременеть; до этого проблемы нет. Пусть они играют, пусть они наслаждаются — они не будут насиловать. А по достижении того возраста, когда девушка может забеременеть, таблетки в вашем распоряжении. Каждую школу надо снабдить таблетками, а учитель должен объяснить, как пользоваться таблетками.

В прошлом были таблетки, которые следовало принимать перед любовными отношениями, так что время от времени вы могли попасть в ситуацию, что вы не приняли таблетку, а ваш дружок пришел, ваша подружка пришла. Люди так спят; они полагают, что с ними ничего не произойдет, и время от времени не повредит вступить в любовные отношения без таблетки; так произошли тысячи случайностей по всему миру. Теперь подошли к новой таблетке, которую вы можете принять после любовных отношений — это надежнее. И к тому же - пришли к таблетке, которую может принимать мужчина, тогда женщине не требуется принимать ее; если один из двоих принимает таблетку, нет возможности забеременеть...

Изнасилование исчезнет — и вы удивитесь, но с исчезновением изнасилования эти люди — которые убивают людей ножами, и которые калечат людей — тоже исчезнут. Это одна из старейших находок Зигмунда Фрейда, что те люди, которые пользуются оружием для убийства людей, не зная того сами, хотят войти в тело женщины. Не сознавая, они пытаются войти в тело оружием. Но говорить любую истину, которая может избавить человечество, — это вызывать все виды вражды против себя.

Всю свою жизнь я проделывал только одну работу — «как влиять на людей и создавать врагов»! Я думаю, в конце концов, весь мир выстроится в очередь против меня. И все то, что я говорю, они обязательно сделают — но тогда будет слишком поздно.

Я был первым — в коммуне в Америке, — кто рассказал о болезни СПИД; я предостерег коммуну, предложил всей коммуне из пяти тысяч саньясинов пройти через тест... ведь просто из сострадания вы не должны распространять такую болезнь на тех, кого любите. Все средства информации сделали посмешище из этого — телевидение, газеты, радио, все смеялись над этим, говоря, что я вызывал ненужный страх. Сейчас те же самые меры принимаются всеми нациями во всем мире, и никто даже не вспоминает, что я первым принял эти меры, а они смеялись над этим. То же самое происходит со всем остальным.

Я начал говорить в 1951, когда в Индии было только четыреста миллионов людей, и меня побили камнями из-за того, что я предложил людям контролировать рождаемость. У Амритсара мой поезд был задержан на два часа... Толпа людей на железнодорожной платформе не давала мне добраться туда, потому что я собирался говорить о контроле над рождаемостью. Если бы они прислушались ко мне, Индия не произвела бы пятьсот миллионов людей за эти тридцать лет. От четырехсот миллионов она дошла до девятисот миллионов. За следующие семнадцать лет это снова удвоится — а говорить о контроле над рождаемостью нерелигиозно.

Я не понимаю, как мы живем в двадцатом веке, — мы все еще ползем во тьме далекого прошлого; на самой примитивной стадии мы идем ощупью к свету. И если кто-то показывает нам свет, естественно — мы ведь жили в темноте так долго, и наши глаза не в силах вынести ослепительного света, — они закрываются. Они возвращаются опять в темноту.

Вы дали мне более сильную жажду жизни...

Но те люди не осознают, где и когда они давали это. Просто наблюдая их, Альмустафа узнал, что он живет в толпе мертвых людей, и, прежде чем он сам тоже станет мертвым, нужно успеть найти источник жизни.

Воистину, нет большего дара для человека, чем тот, что превращает все его цели в запекшиеся губы, а всю жизнь — в нескудеющий родник.

И в том моя честь и награда...

Никто не давал ему ничего; но если человек разумен, и без вашего ведома он научится многому от вашего сна, от вашего бессознательного поведения, то он постарается жить другой жизнью. Естественно, такой человек скажет: И вот в том моя честь и награда... Вы дали мне много — много больше, чем вы дали тем, кто обещал вам золотые горы в последующей жизни. Я не давал вам никакого обещания... В том,

...что когда бы я ни пришел к роднику напиться, я вижу, что живая вода сама жаждет;

И она пьет меня, пока я пью ее.

Это очень метафорическое, очень символическое выражение. Он говорит: «Как только я подхожу к жаждущей воде, не только я пью ее, это не только моя потребность, это также и потребность жаждущей воды. Когда я пью ее, она пьет меня». Это всегда — отдавать и принимать. Никогда этот феномен не бывает односторонним.

Иные из вас считали, что я горд и слишком робок, чтобы принимать дары.

Да, я слишком горд, чтобы принимать плату, но не дары.

Альмустафа говорит: «Конечно, я горд, и я не приму никакой платы, но это не значит, что я не приму дар — дар исходит от любви. Я не приму платы, потому что я не слуга и не раб вам. Если вы даете от своего изобилия, от своей любви, как друг, я всегда доступен».

И хотя я кормился лесными ягодами среди холмов, когда вы могли усадить меня за стол,

И спал на галерее храма, когда вы с радостью приютили бы меня,

Все же, разве не ваша нежная забота о моих днях и ночах делала еду сладкой для моих уст и окутывала мой сон видениями?

«Я не принял ваших приглашений спать в ваших жилищах, и не принял ваших приглашений есть за вашими столами, потому что я хотел быть индивидуальностью и не хотел чувствовать никаких обязательств — ведь все обязательства оборачиваются цепями. Все обязательства, в конце концов, становятся ожиданиями. Но ваше приглашение сделало мой сон слаще, мои дни прекрасными, наполнило мой сон видениями и грезами».

Вы даете много, не ведая о том,

И я благословляю вас за это более всего.

Истинно, доброта, которая смотрится в зеркало, обращается в камень.

И доброе дело, которое упивается собой, порождает проклятие.

Всякий раз, когда вы делаете что-то доброе, делайте это из любви — не из долга. Я часто ходил во многие клубы поговорить. В одном Ротари Клубе был девиз, который висел как раз передо мной: «Мы служим». Я не приходил толковать с ними о службе, но я сказал: «Теперь я позабыл, зачем пришел. Я собираюсь поговорить об этом девизе, что передо мной золотыми буквами: «Мы служим». Если вы сознаете, что вы служите, то это не служба; служба — очень хитрый способ поработить другую личность. По-моему, долг — это уродливое четырехбуквенное слово — непристойное».

Никогда ничего не делайте, исходя из идеи долга, потому что это принуждение себя; это значит, вы исполняете определенное требование другой стороны; это значит, вы следуете определенной дисциплине, которой научились у общества.

Действуйте только из любви; лишь тогда ваше действие прекрасно и благословенно.

Истинно, доброта, которая смотрится в зеркало, обращается в камень.

Вы не должны делать что-то за вознаграждение, ради воспоминания, чтобы люди благодарили вас. Вы должны действовать, когда вы наслаждаетесь действием, — и ваша награда совершенна, за пределами своего действия вы не ожидаете ничего. В противном случае самый лучший поступок становится уродливым. Самое прекрасное лицо от беспрерывного глядения в зеркало становится камнем.

Всякий раз, когда я вижу женщин, несущих свои сумочки со своими зеркальцами в них, я испытываю сожаление: такое возможно только для уродливой женщины. Действительно красивой женщине не требуется на каждой остановке автобуса открывать сумочку и смотреть на свое лицо, как будто она забыла, кто она такая.

Мулла Насреддин уже полчаса пытался поймать двух мух, которые надоедали ему в комнате. Наконец он поймал их обоих и сказал своей жене: «Я словил их обоих — самца и самку».

Жена спросила: «Мухи — и ты определил их пол?».

Он сказал: «Это было очень просто — муха-самка сидела на зеркале два часа беспрерывно, а муха-самец читал газету. Это же простая логика, сделать вывод кто самец, а кто самка». Оба остаются приклеенными — одна к зеркалу, другой к газете.

Это не плохо — посмотреть в зеркальце, но носить зеркальце и через каждые десять-двенадцать минут открывать сумочку и смотреть в зеркало — это выдает некий страх того, что вы не красивы. Красота есть красота, даже в своей полной наготе.

Почему люди так сильно против наготы? Они могут говорить о важных причинах — духовных, моральных и прочих, — но на самом деле суть в том, что в большинстве люди до того уродливы в своей наготе, что не могут стоять нагишом; если же кто-то стоит обнаженным — это вызов. Ваша одежда не только для того, чтобы защитить ваше тело от времен года; она создана еще и так, чтобы ваше тело продолжало выглядеть красиво. Любое общество, которое становится действительно прекрасным, использует все меньше одежд — нет нужды что-то скрывать. Скрывают только уродливую часть.

Странная психология человека, он интересуется теми частями, которые вы скрываете. При виде мусульманской женщины с вуалью на лице все прекращают работать, каждый хочет как-нибудь мельком углядеть — что это за женщина идет мимо? Она может быть уродлива, но вуаль создает иллюзию в умах людей: кто знает, что она прячет под ней?

Всякий раз, когда мусульманин женится, первый вопрос, задаваемый женой своему мужу, таков: перед кем в семье она может убирать свою вуаль. Она не может убрать свою вуаль перед всеми членами семьи — лишь перед несколькими, по велению мужа.

Когда женился Мулла Насреддин, женщина задала тот же вопрос. Он сказал: «Сначала позволь мне увидеть твое лицо, тогда только я смогу решить, перед кем ты должна снимать свою вуаль, а перед кем не должна. Как могу я что-нибудь решить, не видя твоего лица?».

Тут она подняла свою вуаль, и он сказал: «Закрой! Закрой это! Кроме меня, можешь открываться перед кем угодно! Но прости меня: мсти всему миру, я же всего лишь твой несчастный муж — ты совершенно свободна с одним-единственным исключением — это я!».

Не следует быть слишком сильно осведомленным в своих добрых поступках, в противном случае сама эта осведомленность убивает их. Эту историю рассказывают об известном суфийском мистике из Египта, Джуннуне. Бог настолько заинтересовался Джуннуном — так повествует история, — что пришел увидеть его и спросил Джуннуна: «Можешь просить любую власть, и я обещаю, что ты получишь ее».

Джуннун сказал: «Я хочу только одного: везде, где я прохожу, голые деревья должны тотчас же покрыться зелеными листьями и цветами, пересохший колодец должен тотчас же наполниться водой, а бедные люди должны стать богатыми». Так он сказал, и продолжил: «Но есть одно условие: все это должно происходить позади меня, не перед моими глазами. Когда я прохожу, все эти чудеса должны происходить позади меня, чтобы я никогда не узнал, что я делаю, и чтобы никто другой не узнал, кто благословил их. Я хочу оставаться неизвестным.

Если же не можешь устроить такое, тогда дай мне власть творить добро, но я не должен сознавать того, что происходит, и никто не должен знать, что я причина этого. Я должен всегда оставаться в тени».

Я люблю эту историю. Это лишь история, но она несет тот же смысл, что и речь Альмустафы.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

22. ВЕРШИНА САМОМУ СЕБЕ.

9 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Некоторые из вас называли меня нелюдимым, опьяненным собственным одиночеством.

И вы говорили: Он держит совет с лесными деревьями, но не с людьми. Одиноко сидит он на вершинах холмов и смотрит на наш город».

Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.

Как еще было увидеть вас, если не с высоты и не издалека?

Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?

А другие из вас звали меня, но безмолвно, и говорили:

«Незнакомец, возлюбивший недостойные выси, почему ты живешь среди вершин, где орлы вьют гнезда?

Почему ищешь ты недосягаемое? Какие бури хотел бы ты поймать в свои сети, и за какими призрачными птицами охотишься в небе?

Приди и будь одним из нас. Спустись, насыть свой голод нашим хлебом и утоли жажду нашим вином».

В одиночестве своих душ говорили они эти слова;

Но будь их одиночество глубже, они бы знали, что я искал лишь секрет вашей радости и вашей боли и охотился лишь за вашей большей сущностью, что странствует в небесах.

Но охотник был и добычей;

Ибо многие стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь.

И кто летал, тот и ползал;

Ибо когда я расправлял свои крылья под солнцем, их тень на земле была черепахой.

И я, верующий, предавался сомнению; Ибо часто я влагал перст в свою рану, чтобы более поверить в вас и лучше узнать вас.

И вот с этой верой и знанием я говорю:

Вы не заточены в свои тела, и вас не удержат дома и поля.

Все, что есть вы, обитает над горами и странствует с ветром.

Это не тварь, выползающая на солнце погреться или роющая ходы во тьме, чтобы укрыться от опасности,

Но нечто свободное, дух, который объемлет землю и движется в эфире.

Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их. Смутно и туманно начало всех вещей, но не конец их.

И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало. Жизнь и все живое зарождается в тумане, а не в кристалле.

И кто знает, может, кристалл — это рассеивающийся туман?

Именно так все мистики бывали превратно поняты людьми, которые крепко спят, — людьми, которые не знают себя, зато очень стремятся судить других. Каждый мистик обязательно осуждается массами как одинокий и опьяненный своим собственным одиночеством.

Быть одиноким и быть опьяненным своим собственным одиночеством — вот все, что есть медитация.

Быть в мире, но не быть от него.

Быть с людьми, но не позволить им стать частью вас.

Когда Джуннаид, суфийский мистик, шел на встречу со своим мастером в первый раз, его семья и причитала, и испытывала гордость за сына, уходящего на поиски истины.

Весь город собрался попрощаться с ним и принести ему все свои благословения. Они тоже горевали, что он уходит и, скорее всего, уже не вернется снова; так что их радость и их печаль были смешаны воедино. В их глазах были слезы, но те слезы были не от страдания. Была грусть, но была также и радость.

Очень редко кто-то уходит на поиски истины, посвящая всю свою жизнь этому. Джуннаид, естественно, был их гордостью, их славой. Когда он пришел в лес, мастер поглядел на него и сказал: «Ты можешь войти, но оставь всю толпу снаружи».

Джуннаид оглянулся — потому что он был один, толпы не было. Он оглянулся, не было никого. Он сказал: «Я пришел один. Я оставил толпу далеко, на границе моего селения».

Мастер произнес: «Не оглядывайся назад. Закрой глаза и посмотри внутрь — толпа там!».

Джуннаид закрыл глаза и поразился. Все люди, оставленные им позади, — друзья, мать, отец, братья, соседи — все присутствовали там. Хоть сейчас это и была только память, ум был наполнен памятью толпы, которую он оставил позади. Он открыл глаза и попросил прощения, сказав, что он еще совсем новичок на пути и не понимает его языка: «Вы правы, я не один. Моя голова наполнена толпой, которую я оставил позади».

Мастер сказал: «Тогда подожди снаружи ворот — столько, сколько потребуется. В тот день, когда ты почувствуешь, что толпа исчезла из твоего ума, можешь войти. Но помни, тебе не обмануть меня».

Джуннаид ожидал снаружи почти целый год — так трудно избавиться от своих мыслей. Очень легко оставить толпу и уйти в лес, но настоящая проблема — это не толпа снаружи вас; настоящая проблема — это толпа внутри вас, она пойдет с вами в лес. Вы не будете одиноки. Ваши воспоминания будут окружать вас, а для ума они так же реальны, как реальны люди снаружи.

Но Джуннаид был человеком огромного терпения. Он сидел за дверью, где люди оставляют свою обувь и входят увидеть мастера. Не занятый ничем, он обычно чистил обувь людей, оставлявших ее снаружи; это стало его медитацией. Он стал до того концентрированным, так глубоко увлеченным чисткой и полировкой обуви, что постепенно толпа исчезла прочь. И пришел тот благословенный день, когда он заглянул внутрь, и там не было никого — но прежде чем он вступил в храм, мастер уже стоял позади него.

И он произнес: «Поздравляю тебя. Ты был достаточно терпеливым — не только был достаточно терпеливым, но и смог создать свое собственное средство медитации. Только что я осознал, что толпа пропала — весь шум пропал. Теперь я возьму тебя с собой внутрь храма, с великим почтением. Ты достиг отстраненности и научился искусству быть одиноким.

Теперь, даже если ты отправишься на базар, ты будешь оставаться в стороне, потому что коль скоро человек изведал вина одиночества, он не может заблудиться. Вкус его до того сладок, так трансцендентален, что все в мире в сравнении с ним оказывается иллюзорным, галлюцинацией. Но толпе не дано понять этого».

Не будучи в стороне, не будучи опьяненным своим собственным одиночеством, вы не начнете великого паломничества, которое приведет вас к себе самому.

И вы говорили: Он держит, совет с лесными деревьями, но не с людьми...".

В течение тысячелетий замечали, что мистики чувствуют себя ближе к деревьям, горам, рекам, даже к зверям, чем к человеку, потому что человек — это единственное больное животное на земле. Его психология туманна, его ум носит хлам, его чувства притуплены. Если вы говорите, он слышит, но не слушает.

В словарях оба слова обозначают одно и то же — но не в сущем. Слышание — это простой феномен — просто из-за того, что у вас есть уши, вы слышите. Слушание — это глубокая перемена. Когда вы слышите без всяких мыслей в своем уме, в полном молчании, то слышание становится слушанием; в противном случае вы слышите все, что вам говорится, но ваши мысли вмешиваются в это и интерпретируют согласно своей собственной обусловленности.

Гаутама Будда говорил своим ученикам, что последней вещью ночью и первой утром должна быть медитация. Начинайте день с медитации. Когда солнце встает, поднимайтесь к высотам медитации, безмолвия; а когда солнце садится, двигайтесь глубоко в медитацию, в ваши собственные внутренние глубины, куда даже солнечные лучи не могут проникнуть. Таким образом вы будете знать свои высоты и свои глубины, становиться завершенным.

Так было заведено, и Будде не требовалось повторять это каждый день; обычно после своей вечерней проповеди, когда солнце садилось и опускалась темнота, он говорил не: «Идите медитировать», но: «Теперь время делать последнюю вещь, прежде чем вы уснете... рассеетесь...».

Однажды ночью в собрании оказались вор и проститутка. Все они услыхали одни и те же слова: «Сейчас опускается темнота — идите и делайте последнюю вещь перед сном». Все саньясины пошли медитировать, а проститутке вдруг пришло в голову, что этот человек и в самом деле волшебник «Как он раскрыл мою профессию? — что темнота опускается, и мне следует делать последнее дело, прежде чем пойти спать».

А вор подумал: «Боже мой! Я думал, что никто не знает меня здесь, но этот человек, — а там было почти десять тысяч саньясинов, и вор скрывался в толпе, — как ему удалось узнать обо мне? Все верно: темнота опускается, и это время моей профессии. Я сначала занимаюсь этим, а потом иду спать».

На следующий день утром Будда сказал: «Вы слышите одни и те же слова, но интерпретируете их в согласии со своим собственным умом». Это не слушание.

Слушание — это когда ваш ум не интерпретирует, не вмешивается, когда он не стоит на дороге, а дает словам пройти прямо к сердцу; сердце не знает никакой интерпретации. Оно обладает всего одной способностью, и это способность узнавания. Если что-то правильно, оно узнает это как правильное; если что-то неправильно, оно узнает это как неправильное — безо всякого обсуждения, без всякого думания.

Точно так же вы открываете глаза и видите свет, если это свет; это не вопрос решения — вы знаете, вы узнаете. Если темно, это тоже не вопрос рассуждения — опять вы узнаете. У сердца есть встроенная способность узнавать истину, но ум вклинивается, и не дает ничему достичь сердца.

Психологи говорят сегодня, что все, что вы слышите, почти на восемьдесят процентов изменено вашим умом. Процент немалый. А с восьмьюдесятью процентами изменения двадцать остающихся процентов к тому же оказываются в другом контексте. Прежний контекст утерян, смысл не может быть тем же. Потому мистики и чувствуют, что легче разговаривать с деревьями, со зверями или птицами. Святой Франциск, один из наиболее подлинных людей, созданных христианством, разговаривал с животными. Он, бывало, приходил на берег реки, звал рыб: «Послушайте, я здесь...» — и рыбы выпрыгивали из воды поприветствовать его — это наблюдали тысячи людей. Часто он подходил к дереву, брался за дерево, как друг берет руку друга, и говорил с деревом.

Люди считали, что он был немного безумным — бессмысленно обращаться к деревьям. Но современное исследование деревьев уже утверждает, что деревья более восприимчивы, чем вы. Конечно, их восприимчивость имеет другое измерение.

Если дровосек приходит с идеей срубить определенное дерево, с этим деревом происходит нервный припадок. Сейчас уже разработаны механизмы, нечто наподобие кардиографов, которые присоединяются к дереву. И ученые пришли в замешательство, ведь человек не говорил, что собирается рубить определенное дерево, у него была только идея, — но идея каким-то таинственным образом передалась дереву даже без слов. График кардиограммы, который проходил очень ровно, вдруг расстраивается: дерево в испуге! А если садовник приходит с водой к тому же дереву, еще до того, как он достигает этого дерева, кардиограмма становится ровнее, более симметричной — приближается друг! По-видимому, деревья восприимчивы к вашим сокровенным мыслям. Не требуется говорить ничего, они понимают; они слушают тонкие вибрации в вашем уме. Конечно, скоро наука прояснит феномен — как я вижу, каждая мысль — это не что иное, как вибрация, и вы излучаете, распространяете определенные вибрации вокруг себя. Из-за того, что люди тупы, их умы заторможены. У них толстые черепа, и вибрации не достигают их.

Это случилось в Швейцарии после Второй мировой войны. Человеку прострелили голову. Пуля была удалена, но как только пулю удалили, обнаружился странный феномен: человек начал воспринимать ближайшую радиостанцию. Безо всякого приемника он слушал музыку, утренние новости, и у него не было возможности выключить это. Он сходил с ума, с раннего утра и до поздней ночи беспрерывно слушая радиовещание.

Он рассказывал своим сиделкам и докторам, но они не верили ему; они подумали: человек сошел с ума. Но он предложил: «Пожалуйста, дайте мне шанс доказать это. Вы можете устроить радио где-то в госпитале, настроить на ближайшую радиостанцию, а я буду говорить, что передается. Вы послушаете радио и увидите, говорю я то же самое или нет».

Совет был совершенно разумным, эксперимент был проведен, и доктора изумились: пуля как-то изменила механизм его уха. Он стал так восприимчив, что мысленные волны... Они проходят совсем рядом, со всего мира, ото всех радиостанций, и хорошо, что вы не можете услышать их все, иначе вы бы сошли с ума; это защита. Но тот человек просил помощи, он сходил с ума.

Его ухо прооперировали, и хоть он оглох на одно ухо, он был счастлив, что радиостанция выключилась. Это подтолкнуло к догадке, что можно и не носить свой транзистор вблизи ушей, двигаясь по дороге... Быть может, скоро будет можно установить к себе в ухо совсем небольшой механизм, никто и не узнает — совсем как ушная затычка — и можно будет настроиться на определенные станции. Когда вы хотите послушать, можете слушать, а когда хотите прекратить, можете вынуть затычку.

Сейчас существует возможность в любой день сделать ваши уши восприимчивыми. Просто для сбережения вашего здравомыслия природа как-то закрывала их по отношению к тонким вибрациям, проникающим везде. Деревья не имеют никаких ушей; они чувствуют эти вибрации всем своим телом, каждым листиком, каждой веточкой, всем стволом чувствуют это. Не думайте, что деревья мертвы; не думайте, что вы можете рубить их, не нанося им вреда. Даже срывая цветок, вы, не сознавая того, вредите дереву, вы наносите ему рану.

Если мистики держали совет с лесными деревьями, тут нечему удивляться. Мистики всегда знали, что все растущее — живо, а все, что живо, должно каким-то образом воспринимать.

Попытайтесь подружиться с деревом — ходите каждый день говорить с деревом, сидите рядом с деревом, прикасайтесь к дереву таким же образом, как вы прикасаетесь к своему возлюбленному, — и через несколько дней вы увидите, что происходит великая трансформация. Когда вы подходите, — даже если нет ветра, — дерево начинает танцевать. Когда вы подходите, дерево источает для вас свой аромат. Когда вы прикасаетесь к нему, вы чувствуете, что больше нет прежнего чувства холода; оно теплое, оно приветствует вас.

На Востоке, благодаря тому, что мистики разрабатывали каждую тайну тысячелетиями... это было причиной, почему Махавира и Будда говорили, что, пока плод не упадет сам собой, нет никакого права срывать его с дерева, это насилие. Когда он падает сам собой, это дар. Дерево дает вам от изобилия. Не рубите дерево.

Удивительно, но из-за этого переживания Махавиры его последователи даже сегодня не занимаются земледелием. Они оставили земледелие полностью, ведь если вы обрабатываете землю, вам придется рубить деревья, а это будет огромным насилием. Люди смеялись над этим — даже у джайнистских монахов нет доказательств, которые могли бы убедить людей. То, что говорю я, соответствует моему собственному переживанию. Я жил с деревьями, и удивительно: они обладают потрясающей восприимчивостью. Когда я преподавал в университете, там был длинный ряд прекрасных деревьев, называющихся гольмарг. У них были красные цветы, и летом цветов так много, что вам не разглядеть зеленой листвы — оно все красное, словно целое дерево полыхает.

Там была большая аллея, по меньшей мере, двадцать деревьев по обе стороны дороги к колледжу. Я выбрал одно дерево, которое давало самую большую тень, — оно, наверное, было самым старшим деревом — и обычно оставлял свою машину здесь. Я никогда не забывал прикоснуться к дереву и поздороваться с ним, сказать доброе утро ему. Люди думали: «Тот безумный человек говорит доброе утро дереву, и никогда не позаботится сказать доброе утро проректору».

Комната проректора была недалеко от дерева, так что он обычно вставал всякий раз, когда слышал мою машину, подъезжающую к дереву; он смотрел и хихикал про себя: «Этот человек — ненормальный. Удивляюсь, как он преподает студентам. Он здоровается с деревом, желает доброго утра дереву, однако когда я встречаюсь с ним в коридоре, я должен сказать ему доброе утро; иначе он просто уходит молча».

Но случилась странная вещь... из двадцати деревьев девятнадцать погибли от одного заболевания. Единственное дерево, которое выжило, было мое дерево. Даже проректор задумался над этим... когда все деревья погибли, они без листьев и цветов, мертвая древесина — почему это одно дерево продолжает процветать, расти, иметь цветы?

Однажды он сказал мне: «Я не верю, но моя жена сказала мне, что это из-за того, что у дерева есть друг, и точно так же, как человек не может жить без любви, никакое дерево не может жить без любви». Он сказал: «Я не верю этому — все это вздор. Здесь просто совпадение. Что вы думаете об этом?».

Я сказал: «Не могу ничего сказать об этом. Это секрет, мой и дерева».

Когда я увольнялся, мой автомобиль подъехал к университету, и в последний раз я попрощался с деревом. Год спустя я был в этом городе и захотел увидеть дерево — как оно поживает. Когда я подошел туда, оно было мертво. И когда директор услыхал мой автомобиль, он поверить не мог, что через целый год... зачем я пришел? Я пошел прямо к моему дереву. Я поздоровался с ним, пожелал ему доброго утра, но не было того, кому услышать, некому было слушать. Я коснулся дерева и не почувствовал никакой вибрации, никакого тепла.

Проректор выглянул из окошка. Он вышел, встал со мной около дерева и сказал: «Простите меня. Я никогда не верил, однако у меня есть сомнения — это факт, что, когда вы уехали, дерево начало умирать. Нам непонятно, как оно выживало в течение девяти лет, когда другие деревья умерли; оно ведь могло не прожить и года. Наверное, я просто подозрительный человек, но в этом что-то есть. Мне пришлось уступить; видя, что дерево умирает с каждым днем, я вспоминал вас: если кто-то и может спасти то дерево, так это вы. Но вас не было в городе».

Целый год я колесил по стране.

Я сказал: «Я тоже крайне опечален, если бы я знал, что это дерево умрет, я бы не уволился. Просто ради дерева я бы остался в университете — но я не думал, что оно умрет».

Над мистиками смеялись. Но помните, понемногу наука подходит совсем близко к мистицизму, и последними смеяться будут мистики.

Одиноко сидит он на вершинах холмов и смотрит на наш город.

Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.

Как еще было мне увидеть вас, если не с высоты и не издалека?

Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?

— Вы критикуете меня, — говорил Альмустафа, — из-за того, что я ухожу на холм далеко от города, и, сидя, с холма гляжу на долину и на весь город.

Это странно. Если вы хотите познакомиться с городом, вы должны быть в городе, вы должны двигаться его улицами, вы должны встречаться с людьми, живущими там. Альмустафа же говорит, что закон природы иной, чем вы полагаете. Пока вы не на высоте и не на большой дистанции, невозможно увидеть город, увидеть людей и понять людей.

Таково различие между Зигмундом Фрейдом и Гаутамой Буддой: Зигмунд Фрейд пытается понять человека — живя с человеком, в толпе. Гаутама Будда тоже пытается понять человека, но с вершины холма. Определенная дистанция и высота необходимы.

Лишь более высокое может понять то, что ниже.

Зигмунд Фрейд был большим интеллектуалом, но у него были те же проблемы, что он пытался решать для других. У него была та же соревновательность, та же идея «большего, чем вы», то же эго, и как только он обнаруживал кого-то подошедшим очень близко к своему уровню в понимании человеческой души, он гнал того из своей школы.

Карл Густав Юнг был первым предполагаемым преемником Зигмунда Фрейда, но он оказался слишком близко: иногда он спорил с Зигмундом Фрейдом, и спорил лучше, чем Зигмунд Фрейд. Этого было достаточно, Зигмунд Фрейд не мог вытерпеть ученика — тот мог быть опасным. После Фрейда — Юнг был молодым, Зигмунд Фрейд состарился — Юнг развернул движение психоанализа в своем собственном направлении, не согласуясь с Зигмундом Фрейдом.

Очень странно то, что люди хотят господствовать, пока живут, и они же хотят господствовать, несмотря на то, что мертвы. Есть медицинский колледж в Англии, основанный одним человеком, очень богатым, который и председательствовал на всех собраниях персонала медицинского колледжа. Он изъявил свою волю так: «Я буду продолжать председательствовать даже после моей смерти, так что мое тело надо сохранить и держать в президентском кресле». Вы будете поражены — он все еще там.

Похоже, безумие не знает пределов. Человек умер, он мертв почти двести лет, из его тела все было удалено. Для его сохранности тело наполнили химикалиями, специальной обработке подверглась его кожа. Тем не менее, он сморщился. Но его не беспокоит это: он продолжает председательствовать на собраниях в кресле президента. Никто не имеет права сидеть там, кроме него, после того как он основал колледж и вложил свои деньги.

Зигмунд Фрейд боялся даже того, что должно было произойти после его смерти, а Карл Густав Юнг, очевидно, имел другие идеи, иногда более значительные. Поэтому Фрейд исключил его из движения психоанализа. Человека, который должен был стать преемником, исключили... и он основал другую школу — аналитической психологии.

Совершенно другой, идущий в совсем ином направлении человек, Альфред Адлер, предполагался, как возможная кандидатура наследовать Зигмунда Фрейда. Но у него тоже были свои собственные идеи, он не соглашался с Зигмундом Фрейдом, что секс — это все. Он сказал, что главным человеческим стимулом является «воля к власти», что он может приносить в жертву секс для достижения более могущественного статуса. И мы знаем, это факт: политики могут отвергать секс, святые могут отвергать секс, богатые люди не имеют никакого времени для секса. Вместо секса он предложил новую психологию, основанную на «воле к власти». Адлер основал еще одну школу.

Этого не может случиться с Гаутамой Буддой, потому что, то, что ниже, не в силах понять того, что выше. Его высота была такой залитой солнцем горной вершиной и дистанция была так велика, что никто никогда даже не спросил его: «Кто же унаследует у тебя?» Там было много великих интеллектуальных последователей, но высота Будды была такова, что даже просветленные не могли и думать стать его преемниками.

Никто не наследовал Гаутаме Будде, никто не наследовал Махавире. Сам вопрос никогда не возникал, потому что никто не достигал высоты, откуда можно смотреть в самую глубину человеческих существ.

Он прав, когда говорит:

Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.

Как еще было мне увидеть вас, если не с высоты и не издалека?

Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?

Это выглядит как противоречивое выражение, но это не так: вы можете быть рядом, лишь, если вы очень далеко. Дистанция создает магнитное притяжение: вы время от времени приближаетесь, и снова отходите в сторону.

Ваша основная реальность далека от другого, но в определенных точках любви, дружбы, ученичества вы можете подойти очень близко. Это гибкий феномен: удаление, приближение и удаление снова.

Чтобы какая-нибудь связь оставалась всегда свежей, всегда иной, всегда новой, человек должен научиться секрету гибкости. Муж и жена, живущие вместе годами, обязанные терпеть то же лицо, ту же географию, ту же топографию... Как долго вы можете продолжать исследовать одну и ту же женщину или одного и того же мужчину? — если вы не настолько идиотичны, что продолжаете забывать каждый день то, что произошло вчера, если у вас нет никакого механизма памяти. А порой даже у очень разумного человека его механизм памяти может не функционировать, как следует.

Хорошо известно о Томасе Альва Эдисоне, что он сделал тысячу изобретений. Подобных примеров нет во всей истории науки, и никому не удавалось превзойти его в изобретениях. Большинство из всего того, что вы видите, — электричество, кинокамера, магнитофон, радио — все это подписано Томасом Альва Эдисоном.

Но у Эдисона не было памяти; он имел потрясающий разум, но его память была почти нулем. Однажды он работал над чем-то, глубоко увлеченный. Его жена принесла ему завтрак и поставила его совсем рядом, так, чтобы не побеспокоить его, чтобы, как только его работа будет окончена, он нашел бы завтрак. Тем временем зашел друг и увидел его поглощенным. Он не хотел беспокоить его... но увидав завтрак, он подумал: «Пока он работает, я позавтракаю».

Он позавтракал, а когда Эдисон закончил свою работу, он посмотрел на друга и спросил: «Когда ты пришел?».

Друг сказал: «Только что». Эдисон взглянул на пустые тарелки и сказал: «Ты немного опоздал — я уже позавтракал — а то мы могли бы поесть вместе».

Однажды Эдисон собирался на лекцию в другую часть страны в университет. Прощаясь со своей женой, он поцеловал служанку, думая, что это его жена, и махнул жене. Его шофер вмешался как раз вовремя и сказал; «Вы ошибаетесь, путаете... вы поцеловали вашу служанку, а машете своей жене». Эдисон сказал: «Боже мой! Вы должны были напомнить мне раньше. Я так поглощен своей работой, и я видел этих двух женщин в доме столько раз, что не помню, кто есть кто. Это не в первый раз».

Гибкая связь, где вы приближаетесь и удаляетесь, не была развита — в этом одно из несчастий человечества. Мне хочется посодействовать будущему представлением о связи гибкой, а не фиксированной и мертвой.

В одной из новелл Рабиндраната, «Аакхари Кавита» — что значит «Последняя Поэма» — это не книга поэзии, это новелла, просто название такое: «Последняя Поэма», — герой новеллы хочет жениться на высококультурной и образованной женщине, которая очень богата и очень красива. Женщина соглашается, но с условием.

Это условие — у нее есть большое озеро прямо рядом с ее дворцом — таково: «Я выстрою еще один дворец для тебя по другую сторону озера, за несколько миль; ты не увидишь из одного дворца другой. Я дам тебе лодку, но мы будем жить в разных домах и никогда не будем приглашать друг друга, мы будем всегда допускать случайность — ты в лодке, я в лодке, — и неожиданно мы встречаемся под деревьями; но никакого приглашения. Так наша связь будет оставаться всегда юной, всегда свежей, всегда медовым месяцем — непрерывный медовый месяц».

Мужчина не смог понять. Он сказал: «Что же это за супружество? Если мы не живем вместе, это не супружество».

Женщина сказала: «Тогда все кончено для тебя; я не могу жить с тобой, потому что знаю: совместная жизнь обязательно убьет самое важное между нами. Я не хочу убивать это — даже если ты женишься на ком-то другом, не имеет значения. Я буду помнить тебя в своих грезах, в своих воспоминаниях, — и те золотые мгновения, что были между нами, — но я не допущу фиксированной связи».

Рабиндранат дает вам идею гибкой связи. В действительности связи нет — только любовный роман, который продолжается и продолжается, и вы никогда не ходите в контору по регистрации супружества.

Если вы не далеко, вы не можете быть рядом. Если вы остаетесь всегда далеко, любовь умрет. Если вы остаетесь всегда рядом, любовь умрет. Любовь может выжить только в непрерывно текущей связи — без крепостной зависимости, без цепей, без заключения. Я полюбил эту новеллу очень сильно. Это не новелла, а мечта о будущем человечестве.

А другие из вас звали меня, но безмолвно, и говорили:

«Незнакомец, возлюбивший недоступные выси, почему ты живешь среди вершин, где орлы вьют гнезда?

Почему ищешь ты недосягаемое? Какие бури хотел бы ты поймать в свои сети, и за какими призрачными птицами охотишься в небе?

Приди и будь одним из нас. Спустись, насыть свой голод нашим хлебом и утоли жажду нашим вином».

Альмустафа говорит: «Я благодарен за ваши приглашения, но не смог бы последовать им, потому что я знаю нечто большее, чем известно вам. Я среди вас, но я не один из вас — потому что мой поиск иной, потому что мой вызов ведет меня к вершинам, недостижимым вершинам».

Мать Кейко говорила мне: «У вас здесь столько женщин, я не хочу, чтобы моя дочь тоже была одной из них».

Я сказал ей: «Здесь каждый — индивидуальность. Хоть они и живут вместе с другими, тем не менее, каждый одинок — сам поиск является внутренним. Люди приходят сюда медитировать, а в медитации вы одиноки. Вы можете сидеть с тысячами людей, но в тот миг, когда вы закрываете глаза и вступаете в свой собственный мир, вы одни.

Я всеми силами пытаюсь разрушить толпу внутри вас и сделать вас индивидуальностью — вершиной самому себе.

Вы можете совещаться с другими вершинами, можете сидеть с другими вершинами, можете делиться с другими вершинами, но все же ваша одинокость остается чистой и девственной.

Человек может быть действительно гордым, лишь, если его одиночество девственно. В противном случае он становится рабом, он становится зубчиком колеса. В этом и состоит моя борьба против целого мира.

Все религии сводили людей в толпы — католики, протестанты, индуисты, мусульмане — все это толпы. Мои люди не толпа, каждый обладает своей собственной индивидуальностью. Вот почему я не даю вам никакой дисциплины, не даю вам никакого идеала, не даю вам никаких «должно». Я лишь объясняю вам, как осознавать.

В вашем сознании вы обнаружите свои «должно», вы обнаружите свой идеал, вы обнаружите свой путь, вы обнаружите свою цель и свой источник — но это будет индивидуальным.

Духовное паломничество — это полет от одинокого к одинокому.

Это не феномен толпы.

У религии нет ничего общего с толпами; она, по существу и окончательно, индивидуальна. Но это трудно понять.

Мать Кейко была так наполнена буддизмом — она специалист по чайной церемонии. Но я хочу знать, что за чайную церемонию она совершает, если она так раздражена, даже разговаривая со мной. Я наблюдал за ее руками: она сжимала их в кулаки, контролируя себя, как будто собиралась ударить меня. Она заламывала свои руки...

Я всегда наблюдаю за руками, потому что вы не осознаете, что делаете ими, а они, по существу, выдают вашу сокровенную суть. Ваши слова могут лгать, но ваши руки еще не знают, как лгать. Они более невинные.

Она разговаривала со мной, как будто она весьма культурная, но руки выдавали ее варварский дух.

В одиночестве своих душ говорили они эти слова;

Но будь их одиночество глубже, они бы знали, что я искал лишь секрет вашей радости и вашей боли...

Если бы вы вошли глубже в свое собственное уединение, вы бы обнаружили, что я разыскиваю не только свой источник жизни, радости и боли, но также источник вашей жизни, радости и боли — потому что они не разные.

В источнике мы — одно.

Точно как в океане, все реки становятся одним.

Вы наблюдали одно странное явление? Уже миллионы лет тысячи больших рек вливаются в океан, но им не удавалось забрать соленость у океана; им не удавалось сделать воду сладкой. Океан настолько огромен, что миллионы рек за миллионы лет нисколько не изменили его соленость. Он остается тем же самым — все те реки исчезают внутри одного источника.

Мы все — реки, которые движутся с разной скоростью, по разным территориям, но всегда в направлении океана, — где вы станете единым целым, где вы неожиданно узнаете, что реки, которые были отдельны от вас, больше не отделены.

... и охотился лишь за вашей большей сущностью, что странствует в небесах.

Халиль Джебран говорит: «Вы спрашиваете меня: "Зачем ты уходишь на вершины? Что ты разыскиваешь там в одиночестве?"».

И Альмустафа сказал: «...охотился лишь за вашей большей сущностью, что странствует в небесах... потому что и это тоже мое. Разыскивая себя, я разыскивал и вас тоже».

Но охотник был и добычей тоже...

Это очень значительное утверждение. Дж. Кришнамурти всю свою жизнь повторял одно утверждение: «Наблюдатель есть наблюдаемое, познающий есть познаваемое; они не являются двумя».

Пока вы считаете их двумя, вы в темноте и невежестве. В тот миг, когда вы видите, что охотник также и добыча, что нет дуальности между охотником и добычей, между познающим и познаваемым, между наблюдателем и наблюдаемым, между мною и вами, — дистанция становится иллюзорной, потому что в нашем истинном источнике мы — одно.

Ибо многие стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь.

«Я думал о какой-то далекой мишени, но позже обнаружил, что мои стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь. Я скитаюсь вдали, просто чтобы достичь своего дома, просто чтобы добраться туда, где я всегда был».

Так что цель поиска — это, по существу, пробуждение. Если ночью во время сна вам снится, что вы в Риме, и если внезапно кто-то разбудит вас, неужели вы скажете ему: «Погоди! Я должен долететь из Рима до Пуны, потому что сейчас я в Риме»? Нет, в момент вашего пробуждения Рим исчезает. Вы находите себя в своей постели, в своей комнате своего дома, вы никогда не уезжали в Рим.

Это и есть наша действительная ситуация. Мы думаем, что мы куда-то ушли, далеко-далеко от самих себя. Нет, абсолютно нет... вам только снится, что вы ушли столь далеко. В момент своего пробуждения вы вдруг обнаруживаете, что всегда были здесь — и всегда будете оставаться здесь.

Здесь и сейчас — единственное существование.

Не бывает другого существования.

И кто летал, тот и ползал; ибо, когда я расправлял свои крылья под солнцем, их тень на земле была черепахой.

Прекрасная метафора: когда мои крылья были под солнцем, далеко в небе, моя тень была просто черепахой на земле. Это была моя тень, каким бы ни было расстояние, она принадлежит мне.

Проблема в том, что вы отождествились с черепахой, тенью, и позабыли «летящего под солнцем», который является вашей реальностью. Момент вашего понимания, что отождествленность со своей тенью — это единственная проблема...

Как-то ранним утром лисица выбралась из своей норы, очень голодная, в поисках завтрака. Солнце всходило, и тень от лисицы сделалась такой длинной, что она подумала: «Боже мой! Кажется, мне потребуется, по крайней мере, целый слон, если не два, на завтрак».

Она принялась разыскивать слонов, но ей не удалось найти ни одного. В полдень солнце оказалось прямо над головой, и она опять проверила тень. Тени не было — тень была прямо под ней, даже меньше ее. Она подумала: «Что произошло? Неужто голод довел меня до такого маленького размера? Сейчас, если я получу только кролика, голод не пройдет».

Это притча Эзопа. Эзоп писал только притчи, но они несут столько смысла, что каждая притча может стать светом для вас, помочь найти самого себя.

С чем вы отождествляетесь?

Отбросьте все отождествление, и вы обнаружите свою реальность.

И я, верующий, предавался сомнению...

Люди обычно разделяют; они говорят, что кто-то верующий, а кто-то сомневается. Они не знают, как вы можете верить, если вы не сомневаетесь. Как же вы будете верить, если не сомневаетесь? И как можете вы сомневаться, если не верите? Это две стороны одной и той же монеты.

Каждый верующий подавил свое сомнение верой, и каждый сомневающийся подавил свою веру сомнением. Тут нет разницы. Самое большее, разница в том, что вы стоите на голове, а кто-то стоит на ногах. Но какая же разница?

Я слышал, что первый премьер-министр Индии, пандит Джавахарлал Неру, обычно занимался стойкой на голове каждый день в своем парке на лужайке. Однажды осла, который представлял других ослов, прислали с сообщением: «Нас большинство, а меньшинство управляет нами. Ослов в Индии в три раза больше, чем людей, — к тому же большинство из людей только выглядят как люди, но относятся они к ослам».

Ослы были очень сердиты. Они провели национальную конференцию и выбрали самого красноречивого осла, который был способен говорить за них. Осел этот стал красноречивым из-за того, что его хозяин был помешан на газетах; с раннего утра он читал газеты, а осел обычно стоял рядом. Со временем осел тоже начал заглядывать в газету. Постепенно он изучил то, что было в газетах, поскольку его хозяин имел привычку читать не про себя, а вслух. Многие люди читают вслух: если они не слышат это, они не верят своим глазам. Так осел сделался со временем почти что ученым. Его и избрали идти к пандиту Джавахарлалу Неру и сказать ему: «Меньшинство управляет страной, но мы — ослы — в большинстве, это недемократично. Мы требуем свои права!».

Двое полицейских были у ворот — привратники — но они не беспокоились насчет осла. Если бы там был какой-то человек, они бы задержали его, но это был всего лишь осел... и если он получает удовольствие от небольшой прогулки в саду, пускай порадуется — они были уставшими, почти спали, целую ночь, простояв там — только и ждали других, которые займут их место.

Так осел вошел и обнаружил Джавахарлала стоящим на голове. Осел сказал ему: «Доброе утро, сэр». Джавахарлала подскочил: он никогда не слыхал, чтобы осел разговаривал. Он посмотрел кругом... кто говорит? Осел сказал: «Пожалуйста, простите меня. Не сердитесь, я — говорящий осел».

Джавахарлал сказал: «Целый день в парламенте — с кем, вы думаете, я имею дело? И если говорящие люди ведут себя как ослы, что странного в говорящем осле? Так что продолжай и скажи, чего ты хочешь».

Осел сказал: «Мы требуем свое основное право, которое предусмотрено конституцией, но никто не обращает внимания на наше большинство».

Джавахарлал сказал: «Кто тебя впустил? Сейчас не время, сначала ты должен записаться на прием. Ты перебиваешь мое упражнение».

Осел сказал: «Я вошел на глазах у двоих привратников, и они не остановили меня. Наверное, они подумали, что осел не нанесет вреда: он не может убить премьер-министра, у него нет огнестрельного оружия. Он всего лишь бедный осел.

Но они и понятия не имели, что я ученый. И если меня не услышат, все ослы будут бастовать — мы перегородим все дороги и весь транспорт, и тогда вы поймете. Я не собираюсь записываться на прием — вам придется записаться на прием, чтобы встретиться со мной. Я ухожу, всего хорошего».

Говорят, что Неру никогда не был потрясен так сильно, как тогда, когда осел заговорил. Но в чем же разница?

Люди способны разговаривать, но если их разговор не исходит из глубокого источника молчания, он точно такой же, как у осла.

Ослов можно нагрузить Кораном, Библией, Гитой, Ведами, Торой, и они смогут нести весь этот груз. Вы думаете, это сделает осла великим ученым? Если ваша голова носит внутри только чужие идеи, разница невелика. Груз есть в вашей голове, и груз есть у осла на спине. Фактически, он нагружен меньше вас, потому что спина ограничена, а в вашей голове ограничения нет.

Ученые говорят, что один человеческий мозг может вместить все библиотеки мира — так велик объем груза, который вы можете нести. Осел не в силах нести все библиотеки мира. Поэтому всего лишь обладание другим телом, умением стоять на двух ногах не приводит ни к какому существенному и фундаментальному отличию.

Единственное различие возникает, когда вы безмолвны; тихий голос слышится изнутри, но это слышно, лишь, когда ум совершенно молчалив и пуст.

Сейчас же ум полон, а ваше сердце пусто.

Должен быть сделан обратный ход.

Ваш ум должен быть пустым — проходом, — а ваше сердце должно быть полным. Ум должен быть просто слугой сердца — тогда это прекрасный механизм. Но он стал хозяином, и это самая уродливая ситуация.

Ибо часто я влагал перст в свою рану, чтобы более поверить в вас и лучше узнать вас.

Он говорит, что вы продолжаете прятать свои раны — но вам не скрыть свои раны от меня. Часто я влагал перст в свою рану, - почувствовать, сколько боли вы переносите, узнать, что за рана у каждого. Но почему там должна быть рана вместо цветка? Рана не ваш удел, ваш удел — весенний расцвет.

И вот с этой верой и знанием я говорю:

Вы не заточены в свои тела, и вас не удержат дома и поля.

Все, что есть вы, обитает над горами и странствует с ветром.

Из своего опыта походов в горы, в леса я могу сказать с уверенностью, что вы не ограничены своими телами. Ваша истинная сущность безбрежна. Она может вмещать все небо внутри себя.

Это не тварь, выползающая на солнце погреться или роющая ходы во тьме, чтобы укрыться от опасности,

Но нечто свободное, дух, который объемлет землю и движется в эфире.

Вы не что иное, как сущность свободы, и если вы не реализовали это, вы зря потратили свою жизнь. На Востоке лучшее слово для окончательного переживания — это мокша, и мокша означает «абсолютная свобода», свобода ото всех оков — тела, ума, всего того, что ограничивает вас. Мысль, предубеждение, знание — все это накладывает ограничение на вас.

Только невинность может быть столь же безбрежной, как небо, потому что невинность не имеет пределов.

Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их.

Помните это выражение. Потому что мистики беспомощны, они могут говорить лишь туманными словами. Слова не способны выразить их безбрежное переживание, они слишком малы — потому-то они и вынуждены пользоваться туманными словами, символами, метафорами, поэзией, притчами.

Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их... Есть мыслители и философы, которые заняты только одной работой — они пытаются сделать слова мистиков ясными, убедительными. Но они уничтожают... они уничтожают тайну. Туманные слова обладают тайной.

Смутно и туманно начало всех вещей, но не конец их,

И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало.

Никакой подлинный мистик, никакой подлинно мудрый человек не может сказать: «Я — конец». Он может лишь говорить: «Я — начало», — потому что никто никогда не достигал конца.

Мы живем в бесконечном, вечном сущем.

Конца нет — только рост, и большой рост. Вы все время подходите ближе, ближе и ближе, но никогда не достигаете. Но начало прекрасно, как прекрасно раннее утро, и у мудрости нет заката.

И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало.

Жизнь и все живое зарождается в тумане, а не в кристалле.

И кто знает, может кристалл — это рассеивающийся туман?

Помните вашу тайну.

Это одно из преступлений, которое совершается наукой. Вся программа научного познания — узнать все, и узнать это ясно, кристально ясно. Иными словами, наука — это демистификация сущего. Но демистификацией сущего разрушается вся красота, вся истина, все то, что не материально, — наука хороша для объективного мира.

Религия — это тайна.

Наука демистифицирует.

Избегайте демистификации своих внутренних переживаний. Пусть они остаются тайной, потому что только как тайна они могут дышать, расцветать, расти. Как только вы демистифицировали их, вы убили их.

Вот почему наука до сих пор не пришла к выводу, что у вас есть душа, — потому что они поверят в душу, только когда смогут найти ее — анатомируя вас, разрезая вас на части, ухватив вашу душу и вынув ее. Тогда они скажут: «Да, душа есть».

Это так же глупо, как давать цветок розы ученому. Вы говорите: «Он прекрасен», — а тот скажет: «Я узнаю», — и оторвет все лепестки, разрежет их, проанатомирует и объявит: «Я не нахожу никакой красоты». Уже своим анатомированием он разрушил красоту, своим анатомированием он разрушает человеческую душу. Все, что есть прекрасного, все, что есть живого, — за пределами науки.

Где кончается наука, начинается религия.

Альмустафа прав: Помните меня всегда как начало.

Это верно насчет самой религии.

Это всегда начало.

Это всегда восход солнца, а не закат.

- Хорошо, Вимал?

- Да, Мастер.

23. ДВЕРИ ТАЙН.

9 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Мне хочется, чтобы, вспоминая обо мне, вы помнили: То, что кажется в вас самым слабым и смутным, — самое сильное и ясное.

Разве не ваше дыхание подняло ваши кости и укрепило их?

И разве не сон, которого никто из вас не помнит, построил ваш город и придал облик всему, что в нем есть?

Если бы вы только могли видеть приливы того дыхания, вы перестали бы видеть все другое.

И если бы вы могли слышать шепот того сна, вы не смогли бы слышать иные звуки.

Но вы не видите и не слышите, и это хорошо.

Пелену, что застилает ваши глаза, поднимут руки, которые ее соткали, и глину, что закрывает ваши уши, вынут пальцы, которые ее замешивали.

И тогда вы увидите. И тогда вы услышите.

Но вы не будете жалеть о том, что познали слепоту, и раскаиваться в том, что были глухи.

Ибо в тот день вы узнаете сокровенные цели всех вещей, И вы благословите тьму, как благословляли свет».

Сказав это, он посмотрел вокруг и увидел, что кормчий его корабля стоит у руля и смотрит то на поднятые паруса, то вдаль.

И он сказал:

«Терпелив вожатый моего корабля.

Веет ветер и неспокойны паруса;

Даже руль просит дать ему направление.

Но спокойно ждет вожатый, когда я умолкну.

И моряки, которые слышали хор великого моря, терпеливо слушали меня.

Теперь им не нужно больше ждать. Я готов.

Ручей достиг моря, и вновь великая мать прижимает своего сына к груди».

Мне хочется, чтобы, вспоминая обо мне, вы помнили: То, что кажется в вас самым слабым и смутным, — самое сильное и ясное. Альмустафа говорит свои последние слова людям, среди которых он провел двенадцать лет. Но таково сострадание человека мудрости — несмотря на игнорирование, пренебрежение, осмеяние — а порой и осуждение — он по-прежнему испытывает огромную любовь и огромное сострадание к тем людям, которые всегда дурно обходились с ним.

Когда Аль-Хилладж Мансура, суфийского мистика, убивали фанатики и изуверы, там были тысячи людей; и они поверить не могли, что, когда человека убивают так жестоко — даже Иисуса не убивали таким жестоким способом, — он может оставаться отстраненным. Сначала они рубили его ноги, потом рубили его руки, потом выкалывали его глаза — часть за частью. Но все это время, когда кровь струилась из каждой части его тела, он улыбался. Кто-то спросил: «Почему ты улыбаешься?».

Он сказал: «Я улыбаюсь, потому что вы не знаете, что делаете, вы крепко спите; если бы вы проснулись, вы поняли бы мою улыбку. Моя улыбка показывает, что вы не убиваете меня; вы убиваете самих себя. Разрушение моего тела меня не уничтожит, но разрушая мое тело, вы разрушаете единственный пример своей будущей славы, своего будущего роста, своей будущей актуализации.

Когда я говорю, что вы уничтожаете именно себя, я подразумеваю вот что: вы устраняете из своего бытия того, кто мог бы пробудить вас, — настолько вы испуганы. Это из-за страха вы убиваете меня, из-за страха: «Этот человек собирается пробудить каждого», — а вы не хотите пробуждаться. Вы так сильно вовлечены в свой сон и в свои грезы, что и знать не хотите об истине».

Альмустафа не держит зла на этих людей, но испытывает лишь глубокое сострадание. И так бывало со всеми мистиками.

Всего три года назад я предсказывал, что, если вы не измените свои прогнившие идеи насчет человеческой энергии, насчет секса, насчет естественного человеческого роста, две трети человечества умрут от СПИДа. Я сказал это на мировой пресс-конференции, но никто не поверил мне. Они не смогли найти нигде никакого признака, подтверждающего мое предсказание — возможно, и умрет немного людей от болезни, но не две трети всего человечества.

Как раз сегодня мой личный врач, доктор Амрито, прислал мне сообщение: «Впервые медицина подтверждает Ваше предсказание, потому что во многих местах Америки заражение достигло семидесяти процентов», — мое предсказание было только шестьдесят шесть процентов. И то же происходит в Африке; возможно, процент там даже больше, просто отсутствует медицинское обследование.

Анандо, один из моих секретарей, тоже принес несколько газетных вырезок показать мне. Я твердил годами, что ваши так называемые религии ответственны — целиком ответственны — за эту разрушительную болезнь, которая захватит весь мир. Быть может, еще до того, как ядерное оружие и Рональд Рейган уничтожат вас, вы будете уже уничтожены этой болезнью.

В тех вырезках были сообщения, что у многих католических священников обнаружили СПИД. Многих католических священников в Америке повыгоняли — они подросту исчезли; церковь будет продолжать платить им жалование, но она хочет скрыть тот факт, что ее священники гомосексуалисты. Это не единичный случай; по всей Америке были дюжины священников, у которых обнаружили СПИД. Два священника, у которых хватило смелости, даже вышли и публично заявили: «Мы страдаем от СПИДа, и мы не считаем, что гомосексуализм противоречит католической религии».

Я согласен с ними. Фактически, католическая религия — и другие религии, — все они за гомосексуализм. Нет религии против гомосексуализма; именно своим непрерывным акцентированием на безбрачии они создали извращенное человечество. Даже не верится, что есть места, где семьдесят процентов людей становятся гомосексуалистами, а их число приближается к такому уровню и в других местах.

Но такова слепота человека и такова его глухота.

Он никогда не будет слушать истину, когда еще есть время что-то исправить. Теперь это уже почти за пределами наших сил; мы можем быть всего лишь беспомощными зрителями.

Вы не поверите этому: несколько дней назад тридцать полицейских офицеров напали на гомосексуальный клуб среди ночи, и все они были в резиновых перчатках. Когда в новостях опубликовали, что все эти тридцать офицеров были в перчатках, глава полицейского департамента отрицал это. Но там были фотографии, и в конце концов ему пришлось забрать назад свое отрицание. Он сказал: «Они надевали перчатки, чтобы защититься от гепатита». Это что-то абсолютно новое; никто никогда не слыхал о возможности защититься от гепатита, надевая перчатки; как помогут перчатки? — гепатит нельзя предупредить перчатками! Конечно, те тридцать полицейских офицеров тоже были связаны с гомосексуализмом, а нападение на гомосексуальный клуб было лишь предлогом попасть туда.

Самое странное, что человек никогда не готов понять истину, когда еще есть время сделать что-то. Со временем он познает ее, но слишком поздно.

Сейчас, в момент отъезда, когда Альмустафа стоит на палубе своего корабля, люди готовы слушать его. Он пробыл среди них двенадцать лет, и никто даже не поинтересовался тем, что этот странный человек носит в сердце; никто не позволил ему быть частью города Орфалеса. Он оставался там двенадцать лет, но он был чужаком.

Когда в Америке мою коммуну саньясинов разрушили, я, находясь три дня в заключении, беседовал с тюремщиком. Он был замечательным человеком, он не был частью заговора. Вначале меня поместила в другую тюрьму, которая являлась частью заговора, но я настоял на суде: «Замените тюрьму! Меня не волнует, отпустят меня на поруки или нет, но я не могу быть в этой тюрьме. У вас в городе есть две тюрьмы, в я выбираю другую, потому что в этой тюрьме мне не дали даже подушки или одеяла; хотя бы чем-нибудь застелить стальную скамью, голую стальную скамью — они не дали ничего». Я просидел целую ночь, а когда просил их, они говорили: «У нас нет никаких подушек, у нас нет никакого одеяла». Я сказал: «Эта тюрьма, по-видимому, часть заговора. Поместите меня в другую тюрьму».

Они не предвидели такого, поэтому им не удалось заранее оказать давление на другого тюремщика; это было неожиданно. Я был переведен в другую тюрьму, и тюремщик сказал мне: «Я знаю, вы не виновны — я слышал весь процесс. Нет никакой причины арестовывать вас, но, к несчастью, вы чужой здесь. Это ваше единственное преступление».

Я спросил его, как только мы подружились больше: «Сколько вы пробыли в Америке? — три поколения, четыре поколения? Сколько Рональд Рейган пробыл в Америке — два поколения, три поколения? — потому что Америке не исполнилось и трехсот лет. Вы такой же чужой, как и я. Фактически, вы еще более чужой, ведь вы пробыли здесь дольше; вы здесь чужие уже целую сотню лет, я же был чужим всего три года. Это простая арифметика».

Он рассмеялся: «Правильно».

Но они уничтожили туземных американцев, загнали их в своеобразные концентрационные лагеря, в тюрьмы, в джунгли — они называют их резервациями. Эти люди имеют право жить только в резервациях — настоящие хозяева Америки; они и есть единственные американцы, а люди, которые претендуют быть американцами... никто из них не американец. Они прибыли из всех стран Европы — кто-то из Испании, кто-то из Португалии, кто-то из Англии, кто-то из Италии, кто-то из Германии. Все они иностранцы.

Поэтому я сказал: «Вы думаете, быть иностранцем двести лет, дает вам определенные привилегии? Я новый иностранец, вы старый иностранец, тут не должно быть никакого антагонизма — мы оба иностранцы. Фактически, это вы захватчики; мы не захватчики. Вы заставили людей отдать свою землю вам, а мы купили землю, мы заплатили назначенную цену».

Он сказал: «Время от времени мы тоже платили».

Я ответил: «Знаю. Вы приобрели весь город Нью-Йорк за тридцать слитков серебра — это вы называете ценой? И это бизнес? Вы заставили тех несчастных людей уйти с земли всего за тридцать серебряных слитков. Такую же цену назначили евреи Иуде за Иисуса Христа; похоже, они заплатили слишком много — лишь за одного человека тридцать серебряников; вам пришлось убить тысячи людей, чтобы освободить ту землю, где теперь Нью-Йорк, а тем, кто был готов уехать, — в особенности вождю — вы заплатили тридцать серебряников. Вы называете это ценой?».

Он сказал: «Я сожалею; это не цена».

Зато быть чужим — это преступление. Если человек чужой другим людям, тогда с кем же вы собираетесь дружить, с кем собираетесь жить по-братски, к кому собираетесь проявлять свою любовь?

Жители Орфалеса говорили Альмустафе снова и снова:

«Ты — чужой, ты не должен находиться здесь, ты не наш. Чем разговаривать с нами, лучше говори с деревьями; чем быть с нами, лучше ступай на горную вершину. Ты не только с какой-то другой земли, ты — человеческое существо совершенно иного сорта. Больше времени ты молчишь, на большинство вопросов не отвечаешь. А когда отвечаешь, твой ответ не приспособлен к традиции, к ортодоксальному, к тому образу жизни, которым мы жили всегда».

Но он совсем не обижался. Никакой мистик никогда не чувствовал обиды; что бы вы ни сделали — даже если бы убили или отравили, — он не рассердится на вас.

Разве не ваше дыхание подняло ваши кости и укрепило их?

А дыхание — это чужой, оно приходит снаружи, из далеких земель. Вы можете даже и не знать, откуда оно приходит, но разве не дыхание укрепляет ваши кости, заставляет циркулировать вашу кровь, устраняет весь яд, всю двуокись углерода, которая, накапливаясь, может убить вас? Разве не дыхание дает вам кислород и жизнь? Но дыхание — это чужой. Гаутама Будда приходит в мир как дыхание, как весна.

И разве не сон, которого никто из вас не помнит, построил ваш город и придал облик всему, что в нем есть?

Помните одну вещь: все, что Зигмунд Фрейд говорит насчет сновидений, — только частичная истина, потому что все прекрасные сооружения в мире...

Тадж-Махал был, очевидно, грезой в уме творческого художника. И император собрал величайших скульпторов и каменотесов со всей Азии — это заняло почти тридцать лет; одна тысяча скульпторов и десять тысяч рабочих трудились тридцать лет беспрерывно.

Что же стало наградой мечтателю, чья греза воплотилась в реальность?

Вы, наверное, не знаете, что произошло со всеми теми людьми, которые принимали участие в создании Тадж Махала, самого прекрасного сооружения в мире. В ночь полнолуния он опять становится подобным грезе; видя его в ночь полнолуния, вы сомневаетесь — грезите вы, или это реально?

Император отрубил руки тысяче художников, которые трудились всю свою жизнь, потому что император не желал, чтобы они когда-нибудь создали еще одно сооружение, которое стало бы лучше Тадж Махала — или хотя бы сравнилось с Тадж-Махалом. Это и была награда...

Все то, что вы видите в мире, — научный прогресс, технология, великие сооружения, огромные сады — было однажды только мечтой. Сегодня, когда вы летите по небу на самолете, вы никогда не думаете, что вы летали в грезах двух молодых парней, братьев Райт. А их осуждали... они были не очень опытными, одному было двадцать, другому двадцать два, молодые ребята, но их захватила мечта: если птицы могут летать, должен быть механизм, который заменит крылья птиц. Простая идея... но они были бедны.

Их отец работал в велосипедном магазине, он торговал велосипедами, сдавал их в аренду, и в подвал их дома он набросал велосипедные части, которые пришли в негодность, сломались. Ночью те двое мальчишек пропадали в подвале, пытаясь создать летающую машину из бесполезных частей. Семья считала их ненормальными, весь город смеялся, но они неудержимо продолжали работать.

В день, когда их первая летательная машина была готова, они боялись рассказать кому-нибудь. Они вынесли машину из дому ночью, когда все спали, а утром, с восходом солнца, они опробовали ее в первый раз. Она взлетела не очень высоко — всего на шестьдесят футов высоты, и не очень надолго — всего одну минуту она оставалась в воздухе — но этого было довольно; принцип был обнаружен. Если машина может подняться на шестьдесят футов, она может подняться и на шесть тысяч футов; если машина может продержаться одну минуту, она продержится часы. Основной принцип был обнаружен.

Тогда они сообщили всему городу — даже их родители пришли посмотреть. Никто не верил этим безумным мальчишкам — целый день они спят, а целую ночь они работают — и кто когда-нибудь слыхал, что из бесполезных велосипедных частей можно сделать самолет? Весь город собрался, и снова им удался полет. Тогда со всего мира люди, которые интересовались летательными машинами, помчались туда.

Дом братьев Райт стал почти Меккой. Великие ученые приезжали выразить им свое почтение: «Мы тоже мечтали об этом, но мы никогда не верили в наши мечты так сильно. Вы — исключение. Вы верили в свою мечту, вы доверяли своей мечте; это ваше доверие превратило мечту в действительность».

Альмустафа говорит: «Вы просто игнорировали меня — мечтателя. Когда я говорил вам, что мой корабль должен прибыть, вы смеялись; вы спрашивали у меня: «Когда прибывает твой корабль?» — прошел год, прошло два, прошло одиннадцать лет — «Когда приходит твой корабль?» Но я доверял своей мечте, меня никогда не волновали ваши сомнения, я был абсолютно уверен, что корабль придет. Я не мог бы предсказать дату, но сейчас вы видите, он пришел — и, видя мечту, ставшую реальностью, вы готовы слушать меня, но слишком поздно. Вы будете вспоминать меня — я знаю, — когда я уйду. Поэтому вспоминайте меня как то, что кажется в вас самым слабым и смутным, — самое сильное и ясное.

Мечта очень слаба, очень хрупка, но, если вы верите в нее, она может стать действительностью. У вас есть способность и энергия трансформировать мечту в истину.

Если бы вы только могли увидеть приливы того дыхания, вы перестали бы видеть все другое.

И если бы вы могли слышать шепот того сна, вы не смогли бы слышать иные звуки.

Если вы начинаете слышать шепот своей грезы, которая трепещет крыльями в вашем сердце, — вы не услышите никакого иного звука. Это настолько завладеет вами, что вы будете готовы пожертвовать чем угодно. А человек тогда лишь человек, когда он способен мечтать о недостижимом; собаки и кошки тоже грезят, только о пище.

Я слышал, однажды пес и кот поспорили. Кот говорил: «Прошлой ночью мне снилось, что мыши сыпались с неба — столько мышей!».

Пес рассмеялся. Он сказал: «Ты идиот, кот, разве не знаешь, что сыплются всегда кости, а не мыши? Я тоже видел сон прошлой ночью, так что заткнись и никому не рассказывай; истина в том, что я видел своими собственными глазами: кости так и сыпались вокруг. Вот была радость!».

Вы тоже грезите. Но является ли ваша греза чем-то таким, что выводит вас за пределы самих себя? Или вы мечтаете о деньгах, власти, престиже, респектабельности — тогда вы грезите только о костях и мышах. Те, кто кошки, будут грезить мышами, те, кто собаки, будут грезить костями. Но вы не человек, если вы не грезите чем-то недостижимым — и ту грезу о недостижимом не игнорируете утром как всего лишь грезу, но она становится вашей истинной жизнью, вашим истинным поиском. Вопрос не в том, обнаружите вы недостижимое или нет. Но, пытаясь обнаружить его, вы будете становиться чем-то подлинным, индивидуальностью.

Помните это: нет необходимости найти недостижимое. Но, приняв вызов, все то, что бездействовало в вас, станет активным, все то, что вы никогда не использовали, дружно заработает внутри вас. Потому что вопрос не в том, чтобы добраться до недостижимого, — вы сами должны быть тотальным и интенсивным, быстрым и сильным.

Я не забочусь, доберетесь вы до недостижимого или нет, но, пытаясь добраться туда, вы обретете свой потенциал, свое изначальное лицо. Вы придете к цветению.

Но вы не видите и не слышите, и это хорошо.

Альмустафа говорит: «Вы не видите, вы не слышите, но я не осуждаю вас; это хорошо — ведь вы спите. Я не говорю, что вы делаете неправильно, я просто говорю, что вы теряете возможность».

Пелену, что застилает ваши глаза, поднимут руки, которые ее соткали...

Стало быть, не волнуйтесь. Если ваши глаза закрывает пелена, ожидайте! Вы найдете руки, которые уберут ее. Я мог бы сделать это, но вы не позволили мне.

Вспомните меня, когда придет еще один чужак с другой земли, с той, далекой, стороны — не держитесь на расстоянии. Подойдите ближе к нему, позвольте ему удалить пелену, что делает вас слепыми.

...и глину, что закрывает ваши уши, вынут пальцы, которые ее замешивали.

Помните меня всегда как того, кто любил вас, хоть вы не сумели ни увидеть, ни услышать этого, — кто принимал вас такими, как вы есть, потому что моя вера в будущее безгранична. Сегодня вы можете не увидеть, но завтра или послезавтра... У вас есть глаза, поэтому рано или поздно вы обязательно увидите; и у вас есть уши, поэтому рано или поздно вы обязательно услышите.

И тогда вы увидите.

И тогда вы услышите.

Но вы не будете жалеть о том, что познали слепоту.

Вот что такое сострадание.

Это небольшое слово «сострадание» содержит так много...

— Но, — говорит Альмустафа, — вы не будете жалеть о том, что познали слепоту, — никогда не жалейте об этом, никогда не раскаивайтесь в этом, — ...и раскаиваться в том, что были глухи.

Возможно, это было частью вашего роста; возможно, вы нуждались в этом; возможно, время не приспело, возможно, ваши глаза и уши ожидали прихода весны, — я не осуждаю вас. Я хочу, чтобы вы помнили об этом, и не осуждали себя, потому что как только человек начинает осуждать себя, он теряет уважение и достоинство в своих собственных глазах.

Поэтому когда вы начинаете видеть и слышать и когда вы начинаете движение к далекой звезде в поисках истины, не сетуйте на те дни, которые прошли без всякого роста, без всякого прогресса. Возможно, вы готовились, возможно, вы становились сильнее, возможно, покой был необходим. Это сострадание, не сожаление.

Ибо в тот день вы узнаете сокровенные цели всех вещей,

И вы благословите тьму, как благословляли свет.

В этот день понимания, в этот день рассвета вы будете в состоянии увидеть, что не только свет необходим — тьма тоже существенна.

Вы сможете благословить и свет и тьму. Они не противоположны, они взаимодополняющи; одно не может существовать без другого.

Сказав это, он посмотрел вокруг и увидел, что кормчий его корабля стоит у руля и смотрит: то на поднятые паруса, то вдаль.

И он сказал:

«Терпелив вожатый моего корабля. Ветер дует, и неспокойны паруса;

Даже руль просит дать ему направление;

Но спокойно ждет вожатый, когда я умолкну.

И моряки, которые слышали хор великого моря, терпеливо слушали меня.

Теперь им не нужно больше ждать, я готов.

Ручей достиг моря, и вновь великая мать прижимает своего сына к груди».

Никто не может ничего пережить до того, как подойдет его время, никто не может осуществиться раньше, чем решила его судьба. Понимание этого приносит огромное терпение.

Эти слова — о капитане, который терпелив, сверхтерпелив, — на самом деле о сущности каждого; она сверхтерпелива. Жизнь проходит, но ваша сущность никогда не выказывает нетерпения. Она ожидает и ожидает, до тех пор, пока вы сами не сообразите, что время пришло и теперь должно начаться путешествие. Она ждет до тех пор, пока вы не скажете всего того, что должны сказать; и не сделаете всего того, что должны были сделать; и не прожили всего того, что должны прожить. До того момента, пока вы не почувствуете: «Я готов», — сущее ожидает вас с огромным доверием; не имеет значения, когда вы скажете: «Я готов».

Но если вы не говорите: «Я готов», — реализации не будет. Лишь с вашей готовностью ручей достиг моря, и вновь великая мать прижимает своего сына к груди.

Река исчезает в океане, откуда она возникла.

Религия — это поиски вашего изначального источника — откуда вы возникли, она не ведет на поиски чего-то легкого; она ведет на поиск того, что вы оставили позади. Это движение глубже, внутрь вас — где по-прежнему из одного и того же источника пламя света получает свое питание. Вы не найдете его больше нигде.

Те, что смотрят наружу, смотрят напрасно.

Только тот, кто устал высматривать извне, кто устал от непрерывных неудач, закрывает свои глаза и начинает смотреть внутрь. Это и есть начало.

В тот миг, когда вы обнаружили источник внутри себя, откуда жизнь излучается во всех направлениях — к вашему телу, к вашим глазам, к вашим рукам, к вашим ногам, — когда вы обнаружили этот центр, вы обнаружили дверь к божественному, вы пришли к океаническому чувству. С громадной силой вами овладевает решимость: «Я готов», — и ручей может предпринять прыжок, квантовый скачок, оставляя источник и выходя в безбрежный, беспредельный океан.

Эта небольшая книжка Халиля Джебрана гораздо более ценна, чем любое писание какой угодно религии, поэтому не читайте ее просто как поэзию. Читайте ее так, будто это открывает двери тайн для вас — для тех, кто здесь в поисках недостижимого, кто здесь благодаря мечте, кто здесь не из любопытства, а с искренним стремлением, подлинным желанием стать тем, кем вам назначено стать природой...

Только тогда есть блаженство — в момент, когда вы становитесь тем, что стремилось в вашем зерне, жаждало в вашем зерне прорасти, стать деревом, расцвести и наполниться цветами и ароматом... Иначе вам не найти блаженства. А человек, который не нашел блаженства, не жил вообще. Он был рожден — и умер, но он никогда не жил.

Если между своим рождением и своей смертью вы не достигаете пика просветления, вы не оказали почтения своей собственной потенциальности — вы забавлялись игрушками и оставили подлинное сокровище.

Хотя бы мои люди должны быть бдительными. Это и есть тайная школа; это не для всех и каждого, а только для тех, кто готов пожертвовать всем ради обретения истины своей жизни — потому что истина их жизни выше, чем сама жизнь.

Поэтому чем бы вы ни занимались тут — подобно подводному течению, - всегда должна оставаться бдительность: «Расту я или нет?», «Приближаюсь я к своей мечте или нет?».

Достаточно того, что вы подходите, все ближе и ближе к мечте — нет необходимости достигать ее.

Просто приближаясь, все ближе к мечте, вы становитесь своим подлинным Я. Мечта лишь предлог.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.

24. МЫ БУДЕМ СНОВА ВМЕСТЕ.

10 февраля 1987.

Возлюбленный Мастер,

Прощай народ Орфалеса! Этот день подошел к концу.

Он закрывается перед нами, как водяная лилия перед своим завтрашним днем.

То, что нам было дано здесь, мы сохраним,

И если этого будет мало, мы снова соберемся вместе и вместе протянем руки к дающему.

Не забывайте, что я вернусь к вам.

Еще мгновение, и моя страсть соберет песок и пену для другого тела.

Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня.

Прощай, народ Орфалеса, и юность, что я провел с тобой. Лишь вчера мы встретились во сне.

Вы пели мне в моем одиночестве, и я из ваших страстных стремлений построил башню в небе.

Но вот сон прошел, сновидение закончилось и минула заря. Полдень над нами. Наше полупробуждение превратилось в ясный день, и нам пора расставаться.

Если в сумерках памяти нам суждено встретиться еще раз, мы вновь заговорим, и вы споете мне более проникновенную песнь.

И если в другом сне встретятся наши руки, мы построим другую башню в небе.

Сказав так, он дал знак морякам; те тотчас подняли якорь, корабль отдал швартовы, и они двинулись на восток.

Как из единого сердца, крик вырвался у народа, и поднялся в сумрак, и разнесся над морем, словно могучий глас трубы.

Лишь Альмитра молчала, провожая взглядом корабль, пока он не исчез в тумане.

И, когда народ разошелся, она все еще одиноко стояла на молу, вспоминая в своем сердце его слова:

«Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня».

Прощай, Народ Орфалеса!

Этот день подошел к концу.

Он закрывается перед нами, как водяная лилия перед своим завтрашним днем.

То, что нам было дано здесь, мы сохраним,

И если этого будет мало, мы снова соберемся вместе...

Человек доверия, любви и самоотдачи никогда не теряет надежды. Он хронический оптимист; в противном случае мистики перестали бы разговаривать с вами, ибо, что дали вы им, кроме боли, страдания, осуждения и смерти? Но они продолжают надеяться вопреки всему; их стремление принести вам весну жизни действительно велико — даже всем вам вместе не под силу разрушить его. Вы уничтожили многих мистиков — распинали их, травили, побивали камнями — и все же они умирали с благословением на устах.

Прощай народ Орфалеса! Этот день подошел к концу.

Эта жизнь заканчивается, слепота и глухота безграничны, но сострадание, любовь и доверие мистиков еще сильней, чем ваши слепота и глухота. Это и есть единственная надежда человечества.

Мистики знают, что они обращаются к стенам, но они продолжают говорить; они знают, что их не слушают, но они продолжают стучать в ваши двери. Им известно, что вы досадуете, раздражены: зачем эти чужаки надоедают? Но невозможно для этих чужаков, для этих людей из другого мира перестать любить вас. Вы не можете сделать ничего такого, что могло бы убить их любовь, распять их сострадание.

Даже когда Иисуса распинали, он пообещал своим последователям: «Не беспокойтесь. Скоро я буду опять с вами», — как будто распятие было обычным делом. Когда Гаутама Будда умирал, тысячи его учеников плакали и причитали, а он сказал им: «Вытрите свои слезы, потому что как только вам потребуется, я буду с вами. В ваших молитвах, в ваших медитациях вы всегда обнаружите меня среди вас».

Перед уходом Махавира сказал своим ученикам: «Как только пятеро из вас соберутся в медитации, там будет также и шестой — хоть он будет и незрим. Вы, может, и не увидите меня, но я смогу видеть вас — это и есть то, что действительно важно. Я пробыл с вами восемьдесят два года, и вы не увидели меня; я был в материальном теле, а вы все не замечали меня. Так что ваше зрение не важно — важно, чтобы я видел вас.

Но вы будете чувствовать мое присутствие сильнее, потому что я уже не буду ограничен своим телом. Я окружу вас, как облако, я переполню ваши сердца, и вы будете знать, что я пришел, потому что внезапно вся атмосфера станет иной. В тот момент, когда я буду присутствовать среди вас, вы будете отсутствующими. Мое присутствие будет рассеивать ваше присутствие, как свет рассеивает темноту». А это были люди, которые много раз пытались убить его. Одна и та же история в различных контекстах — снова и снова.

Человек оказался упрямым, непреклонным, но мистики более упрямы и более непреклонны, чем вы; что бы вы ни делали, это не помешает им. Они будут продолжать работать ради роста вашего сознания — они по-прежнему работают, а вы по-прежнему занимаетесь теми же глупыми вещами, что и раньше. Это странная история любви и ненависти. Со стороны мистиков это любовь, со стороны масс это ненависть. И этого не изменить.

Возможно, это закон природы: у масс нет ничего иного, чтобы отдать. Они так полны ядом, что могут давать только яд. И мистики тоже беспомощны; они так полны любви и нектара жизни, что могут давать только это.

История взаимоотношений между массами и мистиками никогда не бывала раскрытой ясно. Что же происходило? Зачем вам надо было отравить Сократа? Зачем вам надо было убить Иисуса? Зачем вам надо было замучить Мансура? Не то чтобы вы осознавали, делая это, — если бы вы осознавали, это было бы невозможным. В своем сне, в своей бессознательности вы продолжаете совершать поступки, уродливые, унизительные для человеческой природы, недостойные человека. А из суперсознания мистик продолжает осыпать вас цветами — независимо от того, что приходит в ответ.

Прощай, народ Орфалеса! Этот день подошел к концу.

Я ухожу... мой корабль готов, я готов. Я задержался достаточно долго среди вас, надеясь, что кто-то услышит, кого-то затронет, кто-то осознает, что чужак — это не чужак, а самое сердце ваших сердец; что он не только снаружи вас, но и внутри.

Он закрывается перед нами, как водяная лилия перед своим завтрашним днем.

Он использует прекрасную метафору — водяная лилия раскрывается на солнце. Как только утром восходит солнце, водяная лилия открывает свои лепестки. Когда солнце добирается до середины неба, водяная лилия подходит к своему полному раскрытию, и как только солнце начинает садиться, водяная лилия начинает закрываться. За то время пока солнце садится, лепестки водяной лилии закрываются — «перед своим завтрашним днем», говорит Альмустафа. Но завтра солнце взойдет снова, так что ничего не потеряно, даже если потерян этот день.

Мы будем снова вместе.

Если вам не удалось раскрыться сегодня, не беспокойтесь. Завтра на восходе солнца вы можете открыть свое сердце — вы можете сами стать водяной лилией.

То, что нам было дано здесь, мы сохраним,

И если этого будет мало, мы снова соберемся вместе и вместе протянем руки к дающему.

Тот дающий — сущее. Если этот день не стал днем осуществления, мы встретимся снова и вместе протянем руки к дающему.

Альмустафа говорит: «Все то, что я давал вам, — это не мои слова; все то, что я давал вам, — это не моя собственность. Я был здесь только посланником, передающим послание от окончательного. Но если вы и не услыхали его, не беспокойтесь».

Он дает им финальное благословение; он не хочет, чтобы они о чем-либо жалели... Он чувствует глубокую печаль из-за того, что они тоскуют о нем; только сейчас они тоскуют о нем.

«Мы вместе протянем руки к дающему в другой день. Мы существа вечности; дни приходят и уходят, мы — всегда здесь. Поэтому все, что уходит, пусть уходит. Если я хотя бы посеял в вас зерна стремления к неведомому, недостижимому — этого довольно. В другой день мы встретимся вместе и протянем наши руки к дающему».

Не забывайте, что я вернусь к вам.

«Вы очень забывчивы, настолько забывчивы, что забыли и сами себя. Я знаю, что скоро я стану поблекшим воспоминанием, вы можете даже усомниться: был ли такой человек, или у меня была только галлюцинация».

И это не простая поэзия. Когда западные ученые начали переводить восточные писания, они пришли в недоумение. Их обусловленность была христианской, а христианство верит, что Бог создал мир только шесть тысяч лет назад. Их христианская обусловленность была сильно потревожена, потому что они натолкнулись на писания, которым десять тысяч — а согласно некоторым — и девяносто тысяч лет.

Если великое писание было создано девяносто тысяч лет назад, цивилизация, очевидно, уже достигла совершеннолетия; в противном случае такое писание не могло бы возникнуть. Человечество должно быть старше, чем писания. И это была такая культура, что даже за девяносто тысяч лет нам не удалось создать еще один язык, столь же совершенный, как санскрит. Вы не сможете найти ни единого пробела, ни единой трещины в нем. Это не происходит в один день; это требует времени — тысяч лет для развития.

Ваша забывчивость такова, что вам может быть навязана любая идиотская обусловленность, а как только обусловленность навязана вам, вы стараетесь понять все в соответствии со своей обусловленностью. Христианские ученые были изумлены, но они кое-как постарались зафиксировать все в пределах шести тысяч лет. С писаниями это было легко, но что делать с городами?

В Мохенджодаро и Хараппе они обнаружили семь пластов. По мере того как раскопки продолжались, это становилось все более и более обескураживающим.

По-видимому, Хараппа и Мохенджодаро перенесли семь бедствий — возможно, землетрясений, возможно, наводнений, — нельзя сказать. Но одна вещь была определена — первому пласту семь тысяч лет; что же сказать о седьмом пласте? Так не бывает, чтобы всего за несколько дней великая культура, великий город мог бы возникнуть, быть разрушенным от какого-то бедствия, а новый город возник сверху. Эти семь пластов показывают, что Хараппа существовал за тысячи лет до этих семи тысяч лет назад — верхнему пласту семь тысяч лет.

Было время, они прекратили раскопки глубже первого пласта. Согласно их обусловленности, больше быть не может; даже этого быть не могло, так как любой ученый-исследователь говорил, что всем этим вещам семь тысяч лет, а это не вписывается в христианскую конструкцию. Поэтому они прекратили, полагая, что это все.

Но некоторые из раскапывающих чувствовали, что это был не единственный существовавший пласт, и они обнаружили еще один пласт ниже, еще один огромный город; они продолжили раскопки. А седьмой пласт, которому должно быть, по меньшей мере, пятьдесят или шестьдесят тысяч лет, поражает.

Я побывал на том месте. Это поражает, потому что показывает: каким-то образом те люди достигли даже более высоких стандартов технологии, науки, культуры, ведь дороги были так же широки, как дороги Нью-Йорка, а такие широкие дороги не нужны, если у вас нет транспорта, уличного движения.

Варанаси, говорят индуисты, старейший индуистский город, но разница очевидна: автомобилю не пройти в более старую часть, дороги очень тесные — люди просто ходили пешком; свет солнца почти никогда не попадал на те улицы, а по обеим сторонам высокие здания. Дорога до того тесна, что только небольшой рикша может пройти, это всегда одностороннее движение — двое рикш не могут разминуться. Зачем в Хараппа и Мохенджодаро сделаны шестидесятифутовые шоссе — очень прямые, превосходные перекрестки?

Другой поразительной вещью было то, что у них была водопроводная система, недоступная даже сегодня тысячам деревень в Индии. У них было определенное устройство, чтобы вода могла по трубам попадать в каждый дом, у них были снабженные ваннами комнаты.

Всего сто лет назад в Верховном суде Америки было дело, когда кто-то на континенте — в Европе — открыл, что ванную комнату можно соединить со спальней. Это было на самом деле комфортабельно, и — так или иначе людям было привычно мыться вне дома. Человека, который впервые построил присоединенную ванную комнату в Америке, всего сто лет назад христианский архиепископ Америки потащил в суд. Его осуждала вся Америка: «Он — грязный; у него ванная соединена со спальней». Традиционно ванная комната была в отдалении позади дома.

Сейчас один архитектор пришел к идее, которая превосходит все. Хотя никто не готов заключить с ним контракт, его идея прекрасна. Я видел чертежи и рисунки того, что он сделал из ванной комнаты. Он не присоединяет ванную к спальне, он делает большую ванную комнату, которая включает спальню. Похоже, это будущее — зачем присоединять? И зачем спальне придавать столько значения? Он создал такую замечательную ванную комнату — она кажется почти украшением, — которая может включать в себя спальню; это очень удобно.

Но, конечно, если кто-то попробует сделать так, христианство потащит его опять в суд: «Это заходит слишком далеко! Присоединить — ладно, мы можем забыть о вашей присоединенной ванной; по крайней мере, там разделяют стена и закрытая дверь. Но ванная и спальня вместе...» И он называет это «спальня в ванной», он даже не называет это «ванная в спальне» — важнее ванная комната.

Но в Хараппе и Мохенджодаро они присоединяли ванные комнаты; у них были плавательные бассейны, у них была превосходная дренажная система. Христианство и христианские ученые оказались просто в тупике — что делать с этим?

Идея, что мир был создан только шесть тысяч лет назад, очень слаба. Один епископ пришел к новой идее, объясняющей все. Он сказал: «Бог создал эти города в то же самое время, что и создал мир, и создал он их таким образом, чтобы, открыв их, вы обнаружили, что им семь тысяч лет, пятьдесят тысяч лет... Что невозможно для Бога? Это было сделано для испытания вашей веры». Ум до того изворотлив: есть прямые доказательства, а он по-прежнему держится своей обусловленности. Он никогда не задумается, что, быть может, обусловленность ошибочна.

Мы здесь уже тысячи лет, и мы забыли все. Все мы, время от времени, имеем проблески, но мы просто отталкиваем их в сторону как иллюзии, галлюцинации, сновидения, дневные грезы. Мы никогда не допускаем, что это лучи, приходящие из-за пределов как напоминание нам.

Альмустафа прав:

Не забывайте, что я вернусь к вам.

Еще мгновение, и моя страсть соберет песок и пену для другого тела. Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня.

Халиль Джебран чрезвычайно естествен и искренен. Он, быть может, и не просветленное существо, но он недалеко — быть может, остался один шаг. Он настолько естественный и искренний, что порой это поражает.

Все такие люди... Даже такой человек, как Иисус, не признавал никаких женщин за апостолов, хоть он и был рожден женщиной. У Иисуса не было почтения к женщинам, даже к своей собственной матери. Однажды он говорил в селении на базаре среди небольшой толпы, и кто-то снаружи крикнул: «Иисус, твоя мать ожидает здесь».

И слова, которые вышли из уст Иисуса... остается надеяться, что они не исходили такими, это унижает Иисуса. Иисус сказал: «Скажите той женщине, — он даже не использует слово мать, — скажите той женщине, что мой отец высоко в небесах. На земле никто не отец мне и никто не мать мне; мой настоящий дом далеко в небе». Это обидно для женщины до крайности.

Его любили и верили ему больше всех женщины — Мария Магдалина, проститутка, одна из самых прекрасных в Иудее, ее сестра Марфа, и еще одна женщина, Мария, но им не позволили быть его апостолами, его вестниками. И самое поразительное то, что, когда он был распят, все его мужчины-апостолы исчезли: никому не хотелось быть там, ведь кто-нибудь мог признать близких последователей Иисуса, и то же стало бы их уделом — распятие.

Зато эти три женщины — мать Иисуса, которую он назвал «та женщина», проститутка, которую осуждала вся Иудея, — Марая Магдалина, и Марфа — не оставили то место. Они не только не покидали того места, они оставались рядом с телом Иисуса, а когда тело было снято с креста, они позаботились о нем: отнесли в пещеру. Но все же у христианства нет почтения к женщинам.

Кажется абсолютно непонятным, как люди, рожденные от женщин — их кровь, их кости, их костный мозг — все от материнского тела, — упорно осуждают женщину.

Гаутама Будда... Очень трудно найти что-нибудь для критики в нем, но если вы вспомните о женщинах... Двадцать лет беспрерывно он отказывал инициировать в саньясу женщин; никакая женщина не могла стать учеником. Это странный вид мужской шовинистической позиции, и это становится еще более невероятным для такого человека как Гаутама Будда или Иисус, — и тот же случай с Махавирой. У всех религиозных основателей есть странная болезнь — осуждать женщин.

Должна быть очень основательная причина — почему они осуждают женщин? Вы осуждаете что-то, только если опасаетесь этого. Вы опасаетесь женщины из-за того, что она может по-прежнему очаровать вас, она может по-прежнему стать притягательной для вас. Эти люди опасались, что женское присутствие может разрушить многих, сбить с пути. В любом случае, женщина не равна мужчине, согласно их понятиям. Чудо в том, что в церквах, в храмах, в синагогах — везде вы обнаружите поклоняющимися только женщин.

Я говорю вам, что входить в церковь, храм, синагогу или мечеть противно вашему достоинству. Ведь это те люди, которые осуждали женщину тысячелетиями. Теперь настало время для всех женщин — половины человечества — бойкотировать всех этих религиозных священников, все их писания и все их храмы. Довольно!

Но Альмустафа не осуждает женщину, он говорит:

Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня.

Прощай, народ Орфалеса и юность, что я провел с тобой.

Лишь вчера мы встретились во сне.

Скоро это станет воспоминанием, сном.

Вы пели мне в моем одиночестве, и я из ваших страстных стремлений построил башню в небе.

Но вот сон исчез, сновидение закончилось и минула заря.

Полдень над нами. Наше полупробуждение превратилось в ясный день, и нам пора расставаться.

Если в сумерках памяти нам суждено встретиться еще раз, мы вновь заговорим, и вы споете мне более проникновенную песнь.

Снова та же надежда: если мы встретимся опять, вы споете мне более проникновенную песню. Они не спели ему никакой песни; они обошлись с ним как с изгнанником, наверное, слегка помешанным.

Но таких людей, как Альмустафа, никогда не раздражает ваше бессознательное поведение. Они продолжают ценить вас за то, чего вы никогда не совершали, — в надежде, что, быть может, высокая оценка вас приведет к ценному.

Вы пели мне в моем одиночестве, и я из ваших страстных стремлений построил башню в небе.

Теперь это просто его сострадание, его надежда, его поддержка.

Если в сумерках памяти нам суждено встретиться еще раз, мы вновь заговорим, и вы споете мне более проникновенную песнь.

Будьте готовы... не забывайте меня. Придет день, когда мы снова будем вместе, и тогда ваша песня будет проникновеннее.

И если в другом сне встретятся наши руки, мы построим другую башню в небе.

Сказав так, он дал знак морякам; те тотчас подняли якорь, корабль отдал швартовы, и они двинулись на восток.

Примечательно, что корабль движется к востоку. Восток был веками — а быть может, и всегда — святым, священным источником жизни. Не только солнце восходит на Востоке, Гаутама Будда тоже восходит на Востоке. Восток произвел тысячи мистиков. В сравнении с ним Запад очень беден. Точно так же, как Запад создавал великих ученых, Восток производил великих исследователей своего собственного существа. До сих пор — в своем наиболее упадочном состоянии, в свою самую мрачную эру — Восток тянет искателя, как магнит. Те, что хотят искать истину, те, что хотят познать себя, неожиданно испытывают тяготение к Востоку. И их тяготение не беспочвенно.

Восток несчастный, голодающий, но даже беднейший человек на Востоке грезит золотыми грезами самореализации, даже нищий, который спит на улице, мечтает однажды реализовать себя. От императоров до нищих, все объединены одним поиском. Такого концентрированного усилия никогда не предпринималось нигде больше. Запад продолжает трудиться над вещами, объектами, создавая замечательную технологию — но совершенно забывая о том, кто будет пользоваться этим.

Альберт Эйнштейн умирал в ужасном состоянии, потому что испытывал вину за Хиросиму и Нагасаки. Ведь это Альберт Эйнштейн писал американскому президенту Рузвельту: «Вам не разбить Германию и Японию, если вы не овладеете неким высшим источником энергии для их уничтожения. Вам необходимы атомные бомбы, и я могу создать атомные бомбы. Они представляют собой совершенно иной мир. Ваши обычные бомбы в сравнении с ними хлопушки».

Всего одной бомбы хватило, чтобы уничтожить такой город, как Хиросима, где проживало сто тысяч человек. За секунды. То же с другой бомбой — на Нагасаки.

Рузвельт был чрезвычайно доволен; он немедленно пригласил Альберта Эйнштейна. А причина была в бессознательности самого Альберта Эйнштейна — почему он захотел вручить знание Рузвельту? Он был еврей, а Германия убила почти один миллион евреев. Фактически, если бы он остался в Германии, разрабатывая атомную бомбу, то атомная бомба оказалась бы в руках Адольфа Гитлера и вся история была бы совершенно иной. Но он бежал, хотя ему можно было не опасаться, так как он был абсолютно необходим Адольфу Гитлеру и тот и не притронулся бы к нему.

Эйнштейну было обещано: «Никакого вреда вам не причинят», — но когда он увидел миллионы своих людей исчезающими в дыму, в газовых камерах, он не смог поверить этому человеку и его обещанию. Скорей всего, он подумал: «Как только атомная бомба будет создана, я тоже превращусь в дым в дымоходе газовой камеры. И до того, как немцы изучили всю технологию атомной энергии, лучше бежать со всеми секретами; в противном случае этот человек будет править всем миром».

Письмо Рузвельту — он, может, и не думал об этом — было местью. Он не думал, что атомную бомбу могут использовать. Он хотел просто создать и поставить в известность весь мир: если Германия и Япония не капитулируют, то атомная бомба будет использована. Угрозы было достаточно; не было необходимости использовать это.

Германия капитулировала раньше, чем узнала о создании атомной бомбы, а Япония собиралась последовать этому, самое большее, через неделю, потому что Япония была не что иное, как тень Германии.

Но тогда человек, который стал президентом Америки, Трумэн, не смог устоять перед искушением воспользоваться атомной бомбой, прекрасно зная, что противник капитулирует и без этого.

Даже его собственные генералы говорили, что это будет совершенно бесполезное уничтожение невинных людей, которые не участвовали в войне: штатских, детей, стариков, старух — зачем уничтожать их? — гибель была верной... Но Трумэн не собирался слушать. Альберт Эйнштейн даже написал письмо, что нет необходимости использовать бомбу. Но было другое время, не то, когда Рузвельт пригласил его немедленно после получения его первого письма. Это было другое время. Теперь власть была в руках другого президента Америки; наверное, письмо Альберта Эйнштейна бросили в корзину для бумаг.

Он умер с глубокой горечью и печалью. Он никогда не думал ясно и сознательно о том, какие могут быть последствия.

Давать власть политикам опасно. Как только они приходят к власти, они совершенно меняются. Когда у них нет власти — они народные слуги, они приходят к вам со словами: «Мы хотим служить вам». Но когда у них есть власть, они забудут, что вы имеете хоть какую-нибудь ценность. Последними словами Альберта Эйнштейна было: «Если будет еще одна жизнь, как говорят восточные люди, мне не хотелось бы быть снова ученым. Лучше стать водопроводчиком, чем физиком».

В прошлом Восток подошел очень близко к созданию всей технология, что существует сегодня, но они остановились — это была сознательность мистиков.

Например, печатная машина впервые появилась в Китае три тысячи лет назад, порох тоже появился в Китае три тысячи лет назад. Но его никогда не использовали. Они слушали Лао-цзы, Чжуан-цзы и Ли-цзы: «Эти вещи уродливы и бесчеловечны, лучше прекратить этот вид научных исследований. Это приведет, в конечном счете, к разрушению всей Земли».

Это было сказано, двадцать пять веков тому назад, и Китай остановился.

Арифметика была открыта в Индии пять тысяч лет назад, а без этой арифметики никакая атомная бомба не может быть создана, никакое ядерное оружие не может быть создано. Вы можете видеть влияние индийской арифметики в числительных каждого языка; это выявляет источник происхождения арифметики. Например, nine (девять) на санскрите nor, eight (восемь) на санскрите astha; seven (семь) на санскрите septa; three (три) на санскрите tri; two (два) на санскрите dwa — dwa перешло в латынь как duo, а из duo происходит английское two.

Несмотря на то, что они открыли основы всей арифметики, они остановились. Странно — почему эти люди остановились? У них были гении, они открыли то, что Запад открыл только сейчас.

В древней индийской медицине есть подробнейшие описания всех видов хирургии — включая хирургию мозга, — но они остановились. Они сказали: «Все эти вещи выводят человека все больше и больше наружу. Лучше остановиться, пока человек не ушел слишком далеко от самого себя. Основная причина, почему человек здесь, это не создание атомных бомб, не создание ядерного оружия. Основная причина — найти себя».

Это знаменательно, что корабль движется к востоку.

Как из единого сердца, крик вырвался у народа, и поднялся в сумрак, и разнесся над морем, словно могучий глас трубы.

Когда мистики живы, их осуждают. Когда они умирают, им поклоняются.

Если вы обнаружите какого-нибудь мистика, которому поклоняются при жизни, помните — он, должно быть, уже мертв. Может, он еще и дышит, но просто дышать — это не жизнь; может, он и ест, но просто есть — это не жизнь.

Жизнь состоит из всего прекрасного — из песен гор и деревьев, из тишины этих птиц, поющих просто от избытка, из цветов, из танцев, из любви, из медитации...

Жизнь состоит из всех великих сокровищ. Это не только дышать, есть и спать. Святые, которым поклоняются при жизни, — у вас должен быть другой взгляд на них: они, очевидно, уже мертвы. Люди не могут поклоняться им, если они действительно живы. Люди поклоняются им, лишь, когда они умирают, потому что мертвые не могут любить, мертвые не могут танцевать, мертвые не могут петь, мертвые не могут наслаждаться, мертвые не могут смеяться. Мертвые не могут стать моими учениками.

Лишь Альмитра молчала, провожая взглядом корабль, пока он не исчез в тумане.

У Халиля Джебрана огромное почтение к женщине, потому что она является матерью всего. Она ближе к истокам жизни, чем мужчина.

Лишь Альмитра молчала, провожая взглядом корабль, пока он не исчез в тумане. И, когда народ разошелся, она все еще одиноко стояла на молу, вспоминая в своем сердце его слова: Альмустафа произнес:

«Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня».

Если у нас есть хоть немного чувствительности, хоть какой-то разум, — женщину нужно уважать, потому что все ваши мистики рождены из ее чрева. Она мать всех ваших поэтов, всех ваших певцов, всех ваших художников, всех ваших ученых, всех ваших мистиков. Разве не самое странное, что ее осуждали все культуры, повсюду сводили к статусу ниже человеческого? И это делалось ее собственными сыновьями.

Люди все время спрашивают меня: «Почему так много женщин в вашем движении?».

Я отвечаю: «Это естественно, потому что я первый, кто дал женщине более высокий статус, чем мужчине. Она является матерью Махавиры, Гаутамы Будды, Иисуса; ей должны поклоняться».

Движение за женское освобождение требует только равенства, а я говорю, что равенства недостаточно. Женщина гораздо выше мужчины. Никакой мужчина не давал рождение, не носил дитя в своем чреве, не страдал долгими ночами и днями от боли без всякой жалобы, не рожал в потрясающей агонии. Но женщина приняла это все, принесла в жертву все свои желания удовольствия, комфорта, приняла все страдание, потому что новое рождение, новая жизнь, новый гость приходит к ней.

Это стоит всего того страдания, ведь кто знает — новый гость может оказаться Гаутамой Буддой, Халилем Джебраном, Рабиндранатом, Достоевским, Толстым. Женщина способна молча ожидать, молча страдать ради жизни.

Альмитра радуется, вспоминая то, что он сказал:

Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня.

Та, кто родит его, будет женщиной, и Альмитра чувствует себя всеми женщинами мира. Неважно, кто родит его. Имеет значение то, что это будет женщина. Женщина снова даст рождение посланнику Бога.

— Хорошо, Вимал?

— Да, Мастер.