Глава 15. День падения.

Вектор выживания, по которому развивались жизни Джо Симпсона и Стива Каллахэна, начал формироваться еще в их детстве. Прежде чем выходить один на один с дикой природой, прежде чем бросать вызов ее силам, мы должны не только заслужить это право — прикоснуться к ее тайнам — но и стать достойными ее противниками. Подобные качества не обретешь ни на воскресных курсах выживания, ни в летнем бойскаутском лагере — даже если вы будете причислены к славному «орлиному» ордену «Бойскауты Америки», ни даже за несколько лет службы в армии. Питер Лешак писал:

При тушении пожара или в другой опасной ситуации вы не должны всего лишь сохранять спокойствие и невозмутимо переносить фактор неизвестности, вам следует иметь вкус к этому явлению — прочувствовать его дразнящий запах и насладиться этим моментом. Иначе вы долго не протянете. Гарантию максимальной готовности встретить любые трудности вам даст хорошая подготовка: и общая психологическая, и физическая, и профессиональная, — подкрепленная годами практики и тренировок. Вы живете, чтобы жить. Подготовка становится действием, а действие — подготовкой.

Лешак говорит о том, что человек сам должен сделать себя достойным выживания; личным путем Лешака стала борьба с лесными пожарами, а путь выживания моего отца — управление самолетом под прицельным огнем.

Впервые о таком понятии, как достоинство, я узнал от отца. А потом постигал это понятие всю свою жизнь: и когда учился летать, и когда стал пилотом, и когда пошел на курсы подготовки пилотов к полетам по приборам, и когда сидел за штурвалом коммерческих самолетов, и когда учился выполнять фигуры высшего пилотажа. Я много летал за полярным кругом на Аляске: над хребтом Брукса и севернее — вдоль побережья от форта Уэйнрайт до Бэрроу, где опытным путем убедился, что безразличные силы природы жестоко наказывают за невнимательность и высокомерие.

Когда я участвовал в соревнованиях Международного клуба высшего пилотажа, то был свидетелем гибели участников состязаний. Тогда я понял, что необходимо одновременно обладать смелостью и смирением, открыть свое сознание навстречу вечно меняющемуся и движущемуся миру, понять, как взаимодействуют все его элементы, чтобы разобраться, что в этом мире происходит.

После авиакатастрофы мой отец получил слишком тяжелые увечья и не смог продолжить карьеру летчика. Он сел за студенческую скамью, потом начал заниматься наукой и стал профессором. Отец работал в Техасском университете, Бэйлорской медицинской школе и, наконец, в медицинской школе Северо-Западного университета. Я рос в лабораториях, наблюдая за его работой, учась и рассматривая человеческие клетки через электронный микроскоп. Кроме того, отец был преподавателем; я старался посещать его занятия и лекции, чтобы научиться говорить с ним на его языке — языке науки. Помню отца, поднимающегося на кафедру и неизменно начинающего лекцию словами: «Коллеги студенты…» Он научил меня смирению, пониманию того, что мы все в этом мире — студенты, и как только человек перестает учиться, он умирает.

Когда отцу исполнилось семьдесят лет, я был уже известным пилотом — членом Международного клуба высшего пилотажа. На юбилей я приготовил ему подарок: посадил в свой самолет, поднял в воздух и продемонстрировал разные петли, виражи, вращения и перевороты. Каждый следующий прием был сложнее предыдущего, один маневр переходил в другой, и все это сливалось в один высокооктаново-бензиновый балет, исполняемый в воздухе для моего отца.

Для тех, кто ходит по земле, самолет — это шумный, выбрасывающий едкий дым летательный аппарат. Для пилота это чаще всего абсолютно беззвучная машина, что-то вроде парусной лодки (если, конечно, авиатор не услышит в работе мотора нехороший звук, что немедленно привлечет его внимание). Я заставлял самолет падать, подниматься, переворачиваться, достигать ускорения свободного падения четырехкратной или пятикратной силы, выполнял полет по глиссаде по десять раз подряд; я то устремлялся в синее небо, то падал к зеленым лугам, обдуваемый всеми ветрами и переполненный чувством радости. Пока я исполнял всю эту акробатику, отец сидел на пассажирском месте за креслом пилота. Я перестал понимать, что управляю самолетом, — я сам стал самолетом. Я чувствовал, словно мои нервные окончания доходят до самых кончиков крыльев.

Мой брат Майкл, который когда-то учился у отца, а потом стал терапевтом, выказывал сомнения по поводу моего мероприятия. Он боялся, как эти перегрузки скажутся на здоровье отца в его преклонном возрасте. Я приземлился, отец вышел из кабины и сказал: «Ты действительно хороший пилот». А он не привык рассыпаться в похвалах. Наверное, это был один из самых важных и счастливых моментов в моей жизни. Я понял, что достоин этого. Я заслужил небо.

Многие из тех, кто узнаёт, что мой отец чудесным образом выжил после авиакатастрофы, в первую очередь думают о падении самолета с огромной высоты или о том, как стоящий на обломках боевой машины немецкий крестьянин направил пистолет на отца, нажал на курок, и пистолет дал осечку. Это впечатляющие, но всего лишь отдельные эпизоды длинной истории его выживания.

Чтобы выжить, нужна удача — в этом нет никаких сомнений. Однако удача — это накопление частностей и обстоятельств в течение всей жизни. Однажды я приехал в национальный парк Глейшер, чтобы написать о крупнейшей в стране операции по очистке снега. Широкий поворот двухполосной «Дороги, ведущей к солнцу» рядом с высшей точкой автострады может заносить снегом глубиной до тридцати метров. В этих местах часто сходят лавины, которые уносят жизни людей и разбивают машины и оборудование. В теплое время года случаются камнепады, причем падающие камни могут достигать размеров автомобиля. Я сидел вместе с дорожными рабочими, а их начальник рассказал историю о том, что в прошлом году в день открытия дороги камень весом тридцать тонн упал на машину и убил сидевшего на водительском месте японского туриста, но не его жену, сидевшую в пассажирском кресле. Я подумал: «Надо же! Всю жизнь тот японец ездил по дорогам, и угораздило же его оказаться в этом месте в тот самый момент, когда упал этот огромный камень!» Жена туриста выжила. В момент падения камня ее выживание не закончилось, а только началось. Она должна была пережить эту трагедию и продолжать жить дальше. Это похоже на судьбу моего отца. Из истории о падении с огромной высоты самым важным уроком выживания оказался не факт везения, что он не погиб вместе с остальными членами экипажа. Главное — у него нашлись силы прожить еще шестьдесят лет после гибели любимого брата и всего экипажа его боевой машины, после многочисленных переломов и лагеря для военнопленных. Отцу было тогда двадцать три года, и он должен был создать стратегию, которая помогла бы ему пережить все то, что ждало его в будущем. Я видел его старых боевых товарищей-авиаторов, которые сдались и превратились в развалины, в ходячие привидения. Поэтому я с полным основанием утверждаю: если осечка пистолета и была счастливым случаем, то все случившееся после не имело к удаче никакого отношения.

Отец лежал среди обломков самолета и с интересом наблюдал, как человек, только что хотевший его убить, пытается разобраться со спусковым механизмом. Отец рассмеялся, что привело немца в неистовство, и он с бешенством начал выплевывать проклятия и ругательства. Отец довольно хорошо понимал по-немецки и подумал, что происходящее словно взято из голливудского фильма. Все напоминало фарс, вышедший из-под пера сумасшедшего сценариста: упасть без парашюта с высоты более восьми тысячи метров — и уцелеть лишь ради того, чтобы угодить в лапы злобного крестьянина с пистолетом. Над такой сценой можно долго смеяться. Этот эпизод стал началом, а не концом спасения отца. А смех будем считать краеугольным камнем всего процесса выживания.

Вскоре у места падения самолета появился немецкий офицер, который сообщил, что американский летчик теперь является военнопленным рейха. Между двумя немцами возник спор. Были произнесены неприятные слова. Крестьянин утверждал, что американца надо застрелить за то, что он их бомбил. Кроме прочего, долго он не протянет. Достаточно посмотреть на то, что у него нет носа, отовсюду кровотечение и все кости переломаны. И совершенно очевидно, у него уже неладно с рассудком. Посмотрите, он смеется!

Пока крестьянин и офицер спорили о судьбе летчика, из своего дома на окраине города Нойса (сейчас это уже пригород Дюссельдорфа) появилась госпожа Пайффер. Обломки передней части самолета упали на железнодорожные пути, которые граничили с ее землей, и она не была в восторге от происшедшего. (Задняя часть самолета вместе с трупами некоторых членов экипажа, один из которых потерял где-то в воздухе ноги, упала в километре от места падения передней части.) Фрау Пайффер наблюдала за всем происходящим из окна своего дома. В последнее время она перестала ходить в бомбоубежище во время бомбежек. Немецкие солдаты оказались практически подростками, и Пайффер, воспользовавшись авторитетом своего возраста, приказала им оказать первую медицинскую помощь сбитому летчику.

Отец пришел в себя. Он лежал на снегу рядом с мертвыми членами всего экипажа. «Я то терял сознание, то снова приходил в него, — рассказывал он мне. — Я был безумно счастлив. Может быть, причиной тому были мои ранения. Может быть, кто-то дал мне морфий. Не знаю. Но я не ощущал боли и был счастлив от того, что жив».

Слева от отца лежал полковник Хантер, его начальник и второй пилот во время последнего вылета. Как капитан боевой машины отец нес ответственность за безопасность своего экипажа. Теперь лежащий на свежевыпавшем снегу полковник был мертв. Лейтенант чувствовал себя виноватым за то, что все погибли, а он выжил.

Но он не успел глубоко погрузиться в свои противоречивые чувства, так как его начало рвать кровью. Отец решил, что у него повреждены внутренние органы. Мгновенно радость сменилась чувством ужаса от того, что он неизбежно умрет. Пережить все это и умереть здесь, на снегу?! Отец начал плакать, и к нему подошел немецкий солдат, совсем мальчишка. Немец наклонился и поставил на место отрезанный нос американского лейтенанта. Нос, державшийся на лоскуте кожи, отрезал кусок стекла или металла. Тогда отец понял, что, лежа на спине, он глотал вытекающую из свежей раны кровь, от которой его рвало. «Я буду жить!» — и он снова чувствовал себя на седьмом небе от счастья. После этого отец опять потерял сознание. Фрау Пайффер приказала солдатам перенести американского лейтенанта в ее дом. Когда отец снова пришел в сознание, он лежал около горящего камина. Хозяйка дала ему чая и сигарету. Так как обе руки и ноги, а также многие ребра были сломаны, женщине пришлось держать для него и чашку, и сигарету. Отец подумал: «А жизнь в плену не такая уж и плохая. Интересно, в каждом лагере для военнопленных есть камин и угощают чаем с сигаретой?».

Потом к дому подъехал грузовик, отца забросили в кузов и куда-то повезли по промерзшей земле. «Меня начало подбрасывать на промерзших ухабах, и я почувствовал, как концы разломанных костей трутся друг о друга», — вспоминал он. Боль была такой страшной, что отец закричал и кричал до тех пор, пока снова не потерял сознание. Каждый раз, приходя в себя, он снова начинал кричать, после чего опять терял сознание.

Наконец, они прибыли в лагерь для военнопленных в Герресхайме. Отец оказался в подвальном помещении вместе с заключенными из всех стран Европы и из США. Один из узников, француз доктор Жери, оказался участником Сопротивления. Он был хирургом, и власти лагеря выдали ему минимальный набор препаратов и инструментов, чтобы он мог оказывать медицинскую помощь заключенным. В созданном доктором импровизированном лазарете работало несколько медбратьев.

Доктор Жери обмотал тело отца струнами от пианино, наложил импровизированные шины и, как большого паука-альбиноса, подвесил под потолок подвала под лампочкой без абажура.

В последующие дни и недели доктор Жери постепенно затягивал струны от пианино — так сказать, настраивал музыкальный инструмент, отчего мой отец орал благим матом так, как не орал с тех пор, как его привезли в лагерь на грузовике. Отец умолял дать ему морфия, на что доктор отвечал: «Да? А как кричат дети, которых ты бомбил, слышал? Морфий предназначен для героев. Не для американских летчиков, которые бомбят детей». Потом он еще сильнее закручивал струны, отчего отец кричал еще громче. Жери был пацифистом. «Странно, — думал отец, — меня пытают не немцы, а союзники». Он ощущал к Жери столько же любви, сколько и ненависти.

Восьмая армия американских ВВС продолжала наносить бомбовые удары по району, в котором находился лагерь отца. Заключенные слышали гул пролетающих самолетов, после чего земля сотрясалась и электрическая лампочка над кроватью отца начинала трястись от близких разрывов пятисотфунтовых бомб. Отец смотрел на раскачивающуюся лампочку и слушал, как струны пианино поют странную, диссонансную мелодию, напоминающую произведение Бартока, прелюдию к прямому попаданию в здание, которое разнесет в клочья всех его обитателей. Когда бомбы падали совсем близко, лампочка на проводе качалась так сильно, что разбивалась о потолок, осыпая его мелкими кусочками битого стекла.

Когда на немецкие поля пришла весна, кости отца срослись. Мускулистый медбрат, француз по имени Анри Моро, брал его, как ребенка, относил наверх и сажал на солнце, предварительно накрыв одеялом. В один апрельский день отец, укрыв колени одеялом, сидел на стуле на солнце. Стояла прекрасная, почти безоблачная погода. До этого дул сильный ветер и унес запахи войны, которые иногда висели в воздухе. Солнце было ласковым, а воздух прохладным. Отец был один, за исключением охранников, которые стояли в стороне. Отец смотрел на далекие холмы, мечтал и подремывал. Мечтал он в основном о еде. Охранники питались картошкой, потому что никакой другой еды не было. Очистки картошки они отдавали заключенным, и те делали из них жидкий суп. Медленно умирая с голоду, отец в лагере решил, что ему очень нравится майонез, который он, кстати, любит по сей день. Еще отец вспоминал свою мать Розу, которая выращивала розы и занималась керамикой, а также свою невесту, мою будущую мать Анну Мари Мошер (дедушка которой работал железнодорожником и которого переехал поезд в день его шестидесятилетия).

Отец вспоминал свою старую собаку по кличке Джи Ай и как его отец Августин приходил к Розе после работы и жарил шашлык на дровах из мескитового дерева в выложенном камнями кострище в саду, чтобы потом продавать его местным рабочим. Августин подметал сначала открытую веранду и крыльцо дома, а потом и проход от дома до грунтовой дороги, на которой они жили. Солнце садилось, и Августин мел между рядами роз, которые вырастали у моей бабушки такими красивыми.

Слева от отца двое охранников играли в карты. Справа несколько охранников стояли, уставившись в пространство, и двое солдат курили одну сигарету. Далекие холмы начинали зеленеть от травы. Отец чувствовал себя спокойным, почти счастливым, несмотря на спазмы в пустом желудке и боль в срастающихся костях.

Вдруг на дальней возвышенности он заметил какое-то движение. Отец присмотрелся и увидел, что это человек, который, казалось, вырос из-за холма. Человек постепенно приближался. Он передвигался так, будто нес тяжелую ношу. Он шел издалека, фигура его то появлялась на вершине одного холма, то исчезала, скрытая от глаз другими холмами. Человек находился слишком далеко, чтобы его можно было рассмотреть, но даже на большом расстоянии его фигура притягивала к себе внимание. Ранее отец никогда не замечал, чтобы люди вообще ходили в тех местах. Потом в движениях человека отец отметил что-то знакомое. На расстоянии он не мог рассмотреть детали, было понятно только, что человек несет большой рюкзак и, может быть, что-то еще.

Но отец никуда не торопился, он подремывал и смотрел на приближающуюся фигуру. Он не помнил, сколько прошло времени. Фигура приближалась и становилась все больше на фоне свежей изумрудной травы. Она зашла за холм и скрылась из глаз, потом опять появилась на другом холме, становясь все больше. Отец даже привстал со стула, настолько фигура и ее ноша его заинтриговали. В голове промелькнула мысль, что все, что он видит, скорее всего, бред умирающего от голода.

Наконец приближающуюся фигуру заметили и охранники. Картежники перестали играть. Один из курящих потушил сигарету носком сапога, выдул синий дым в неподвижный воздух и, прикрыв глаза ладонью от солнца, начал всматриваться в приближающегося человека. Охранники сбились в кучу, вглядываясь в фигуру, которая тогда переходила через поле с желтыми цветами. Стало видно, что человек одет в серо-зеленую камуфляжную форму и вооружен. Голова его казалась непропорционально большой и круглой. Неожиданно отец понял — идущий был в каске. Казалось, что он идет не по желтым цветам, а по раскаленному жидкому солнцу.

Охранники взяли шмайсеры наперевес. Все сосредоточили внимание на одинокой фигуре человека, который так долго шел и не торопился приходить. Казалось, что ландшафт то поглощал его, то опять преподносил взору, словно он колыхался на океанской волне желтых цветов. Все пристально наблюдали за ним, будто последователи древнего культа, ожидавшие долгожданное появление божества, которое пророчили их мифы.

Возможно, молодые немецкие охранники раньше отца поняли, кто приближается к лагерю. Фигура человека находилась на расстоянии двадцати метров от отца, когда тот, наконец, начал осознавать, кого он видит. Ум раненого летчика отказывался верить в то, что стоит у него перед глазами.

Потом отец услышал, как позвякивают котелок, штык, пистолет «Вальтер» P38, солдатские металлические бирки и кружка. Снаряжение издавало какую-то архаичную мелодию. Отец слышал шарканье ботинок, слышал самые разные звуки вплоть до тряски вещей в набитом рюкзаке. Никто, никто в мире не ходит так, как шел этот человек. Сомнений больше не было — на свете существует только один тип людей, выглядящих так расслабленно и при этом так грациозно. Беспечная походка, безразличное спокойствие и абсолютная уверенность, с которой человек приближался к лагерю, — все это уже стало легендой, запечатленной во многих романах и фильмах.

Человек находился на расстоянии всего нескольких метров, когда отец понял, кто он. Отец посмотрел на охранников, которые, как он думал, должны были передернуть затворы автоматов и открыть огонь. Вместо этого он увидел, что на их молодых лицах появилось выражение не страха, а облегчения от того, что все это наконец закончилось. Одинокая фигура подошла еще ближе, и они бросили оружие и подняли вверх руки.

Одинокий рядовой спокойно и с достоинством прошел мимо охранников, стоявших с поднятыми руками, словно вросшие в землю столбы. Американский разведчик направился прямо к отцу. Когда тень солдата заслонила слепившее отца солнце, он смог рассмотреть его лицо: большие кривые зубы, ухмылка, мягкие, неопределенного цвета волосы и загорелое лицо под каской. В руке солдат небрежно держал винтовку М-1.

Он жевал жвачку.

Солдат ухмыльнулся отцу, достал из кармана пачку Lucky Strike и дал ему одну сигарету. Отец взял ее здоровой левой рукой, после чего солдат с молниеносной быстротой боевого ветерана щелкнул зажигалкой Zippo и зажег сначала свою, а потом, заботливо прикрывая руками огонь, отцовскую. Глядя друг на друга, оба выпустили дым.

— Ну, привет, солдат, — сказал солдат.

— Рад тебя видеть, — ответил отец.

— Тебе поесть не помешает, — сказал солдат.

— Точно не помешает, — согласился отец.

И его начало трясти — отчего, отец не знал.

Солдат поставил на землю рюкзак, порылся в его содержимом и вынул кусок сыра и буханку черствого хлеба. Он оторвал кусок хлеба и дал его отцу, потом достал нож и стремительным движением отрезал толстый кусок сыра. Отец набросился на еду и начал есть жадно и громко, как собака. У него не было сил сдерживаться, и он смотрел на каждый кусок еды так, словно кто-то может его украсть. Отец заметил, что улыбка солдата стала грустной, и подумал, что, наверное, он представляет собой жалкое зрелище — в порванной, застиранной и покрытой пятнами крови летной форме. Когда отец попал в плен, он весил восемьдесят пять килограммов. Когда его вывозили назад в Штаты — шестьдесят килограммов.

В каждой семье существуют свои ритуалы выживания, кодексы чести и четкие представления о том, что значит быть достойным. Когда я был маленьким, моя мать каждый год 23 января устраивала специальный обед в память дня, когда бомбардировщик отца сбили над Германией. Каждый год я узнавал новую деталь этого происшествия. (Иногда ночью я просыпался от криков отца, которому снились кошмары.) Я, конечно, понимал, что это правдивая история, но все же мне было сложно представить, что парень, упавший с неба, и мой отец — один и тот же человек. Хотя все доказательства я мог видеть своими глазами на теле папы. В его правой руке был вставлен стальной штырь, и он мог сгибать ее в локте всего на несколько сантиметров. Когда отец прыгал с трамплина в бассейн, я видел, что во многих местах его кости срослись неровно. (Поразительно, что он вообще мог ходить, не говоря уже о том, чтобы управлять автомобилем.) Когда я был совсем маленьким и не доходил папе до пояса, я прекрасно видел страшные шрамы на его ногах. Ноги отца были настолько деформированы от удара, что, когда один из моих братьев, Филипп, был совсем маленьким, он испугался их и горько расплакался. Чтобы отец мог ходить без боли, ему приходилось заказывать специальную обувь.

Отец выжил, потому что был спокойным. Вся его жизнь является тому доказательством. Но мне, чтобы понять это, потребовались десятилетия. Отец был спокойным, когда должен был умереть. Когда самолет подбили, он сказал только то, что было необходимо: «Всё. Прыгаю, прыгаю, прыгаю». Так должен был вести себя летчик согласно инструкциям. Так он должен был себя вести согласно неписаному, стоическому кодексу летчиков. Отец получил Крест летных заслуг не за свой последний боевой вылет, а за один из предыдущих полетов, когда ему удалось спасти весь экипаж благодаря спокойствию и умению. Его самолет был подбит, вышли из строя два мотора и радио, сильно пострадали крылья и хвост боевой машины. Произошла утечка горючего. Самолет быстро терял высоту. Из-за сильной облачности отец не знал, где они находятся. Он понимал, что если даст команду экипажу выбрасываться с парашютами, то все они могут угодить в ледяные воды Северного моря. Неожиданно отец увидел, что из облаков вылетела ракета, понял, что там, скорее всего, находится земля, и направил самолет туда. Когда шасси самолета коснулись взлетной полосы аэродрома в освобожденной союзниками Бельгии, все приборы окончательно отказали. Члены экипажа отмечали свое спасение всю ночь и легли спать под звуки деревянных сабо местных жителей, направлявшихся утром на работу.

У меня есть фотография отца вместе с тремя членами его экипажа, снятая на военной базе Нутампстед, до того вылета в 1944 году. Пилот Чарльз Кахоури стоит справа от отца. Слева от отца Джек Лэйден и Джек Катчбэк, которые находились на борту бомбардировщика во время последнего боевого вылета отца. Трое коллег отца одеты в хорошо выглаженную военную форму, фуражки на их головах сидят ровно. Они держатся как настоящие военные, но, хотя и улыбаются, вид у них довольно нервный, чтобы не сказать испуганный. При этом отец не просто без формы, а вообще без рубашки. На нем солнцезащитные очки Ray-Ban Aviator, фуражка набекрень, и он выставил вперед одну ногу, словно собирается пуститься в пляс. Отец ухмыляется, как настоящий сорвиголова. Именно так мне описывали отца его сослуживцы. Каждый раз, когда я смотрю на эту фотографию, меня мучает вопрос: «Черт возьми, о чем он тогда думал?» Не так давно я снова увидел эту фотографию и вдруг понял, что те трое парней уже давно умерли.

Отец не позволил ранениям изменить свою жизнь в худшую сторону.

В воскресенье рано утром он появлялся на кухне с тростью и в цилиндре и начинал танцевать чечетку, напевая: Gimme That Old… Soft… Shoe… («Дай мне те старые мягкие туфли»). Отец отбивал пальцами партию ударных и насвистывал мелодию. Он вскрикивал, хлопал в ладоши и крутил трость, как герой картины «Бриллиантовый Джим» (Diamond Jim). Потом он отбрасывал трость и начинал жонглировать тремя яйцами из тех, которые мама собиралась приготовить на завтрак, несмотря на ее протесты. Она смеялась и говорила, что ему самому придется мыть пол.

— Разбить яйца? Ни в коем случае.

Потом, чтобы продемонстрировать свои способности, отец начинал жонглировать яйцами за спиной. Мне, мальчишке, тогда казалось, что все эти и многие другие удивительные способности отец приобрел благодаря тому, что был летчиком, самолет которого подбили, но он выжил. Судьба уготовила ему самые тяжелые испытания, которые он успешно прошел, и теперь он — король, умница и красавец, сидящий в окружении обожающей его свиты. Мой отец обладал даром потрясающей собранности, позволявшей ему не только не ронять яйца, которыми он жонглировал, но и спокойно читать журнал Journal of Cell Biology («Биология клеток») в окружении пяти (а потом шести и семи) сыновей, наполнявших весь дом шумом и гамом. Согласитесь, что это последнее достижение — абсолютное ничто по сравнению с необходимостью прочитать перевернутый вверх ногами текст инструкции, что нужно делать при чрезвычайных обстоятельствах на высоте девять километров в сбитом самолете без левого крыла, который несется к земле с такой скоростью, что глаза вылезают из орбит.

Я понимал, что вряд ли приобрету все качества своего отца. Совершенно очевидно, что он не собирался делиться секретом, как сам их приобрел. Авиаторы не склонны к болтовне. Я завидовал (в хорошем смысле слова) чертам его характера и его умениям. Поэтому уже в раннем детстве был полон решимости приобрести хотя бы часть той харизмы, которой он обладал.

Поэтому я начал ездить на мотоциклах-внедорожниках со скоростью 180 километров в час по пересохшим озерам мексиканских пустынь во время песчаных бурь. Поэтому оказался ночью на острой, как лезвие бритвы, скале во время снежной пурги без палатки в самом высоком месте к востоку от Скалистых гор. На голой горе из кремнистого известняка где-то за Полярным кругом я стоял с автоматическим ружьем, заряженным девятью патронами — через один патрон дроби и патрон с пулей, в ожидании медведя гризли, который вышел к нашему лагерю, учуяв свежую кровь оленя. Поэтому я пролетал кабиной вниз в трех метрах от земли со скоростью 225 километров в час на специальной полосе препятствий в калифорнийских горах Санта-Сусанна. Потом я писал об этом и давал читать отцу. В квартире всех бывших военных летчиков есть специальный уголок, что-то вроде «комнаты воспоминаний». Там хранятся летные нашивки и фотографии, на которых он снят с теперь уже давно мертвыми друзьями в те добрые старые времена, когда они служили в ВВС. Напротив стены с этими дорогими ему вещами висит книжная полка, где отец собрал все, что я написал. Мои дочери утверждают, что у меня работа, о которой мечтает каждый тринадцатилетний мальчишка. Мои бывшие жены считают, что я так никогда и не повзрослел.

После того как самолет моего отца сбили, для выживания ему не требовалось забираться на гору, как Джо Симпсону, или ловить рыбу в Атлантическом океане, как Стиву Каллахэну. Мне кажется, что вся предыдущая жизнь отца со всей хаотичной последовательностью действий, событий, суждений и влиянием сил, которые Клаузевиц назвал трением и случайностью — этими биполярными факторами, определяющими путь развития всего в мире, — привела его к тому, что он выжил после падения с огромной высоты и потом в лагере. Я думаю, что путь японского туриста, погибшего под камнем в национальном парке Глейшер, начался с первого деления оплодотворенной яйцеклетки и с того момента, когда будущее человека «прописывалось» на сахарных спиралях ДНК.

Это не означает, что все предопределено судьбой. Как раз наоборот. Системы, в которых мы существуем, непредсказуемы, и результаты их действия весьма серьезные и крайне неожиданные. Тем не менее в них прослеживаются закономерности. Мальчик, съезжающий на велосипеде с крыши гаража просто так — чтобы посмотреть, что из этого получится. А потом, после школы, он сел на лошадь и стал кавалеристом, чтобы скакать и стрелять, и достиг «почти мистического уровня сознания», по выражению Лешака. Мальчик привык к ветру, дующему в лицо, познал скорость и запах пороха, научился метко стрелять. В качестве жокея на лошади он познал и что такое возбуждение, и необходимость сохранять полную невозмутимость. Когда он учился летать, он привыкал к запаху масла и дыма, он привыкал чувствовать ужас, но оставаться спокойным, не сбиваться с курса и не терять высоты, если вокруг самолета разрываются снаряды. Когда последний взрыв взломал алюминиевую обшивку боевой машины, нашинковав ее раскаленными осколками, вывел из строя приборы управления, он понял, что судьба хочет принести его в жертву. В этот момент он захотел почти невозможного — жить. Его желание сбылось, потому что у него был огромный опыт, накопленный за всю предыдущую жизнь. «Он сам себя спас».

Выживание — это беспрерывный духовный и физический труд, которым человек занимается всю жизнь. Езда на велосипеде, другие детские и подростковые опасные увлечения способствовали тому, что отец научился правильно падать. Отец спас свой экипаж в небе над Бельгией, но потерял его в небе над Дюссельдорфом. В общей сложности над Германией отец потерял восемь членов своего экипажа. Его первенец умер в младенчестве. Но даже учитывая эту потерю, наша семья, капитаном которой был мой отец, насчитывала ровно девять человек, включая отца. Именно столько погибло на его боевой машине в 1945 году.

Лейтенант Федерико Гонсалес был освобожден из лагеря для военнопленных 17 апреля 1945 года. Через тридцать лет после этого события я работал над статьей для журнала Playboy об авиакатастрофах, в которой, кроме прочего, исследовал технические недостатки одной очень распространенной модели пассажирского самолета, а именно McDonnell Douglas DC-10. Результаты моего исследования и других показывали, что с DC-10 произошло больше аварий и возникло больше серьезных проблем, чем с какой-либо другой моделью современного пассажирского авиалайнера. Тогда я занимал в журнале пост пишущего редактора, и по работе вместе с другими сотрудниками мне надо было посетить встречу Американской книготорговой ассоциации, которая проходила в Лос-Анджелесе. На эту встречу собирались наш выпускающий редактор Шел Уэкс и его жена Джуди, первая книжка которой вышла незадолго до этого. В Лос-Анджелесе Джуди планировала заняться продвижением своей книги среди профессионалов: книгоиздателей и продавцов. Кроме них на встречу собирались редактор по иностранным правам Мэри Шеридан и редактор художественной литературы Вики Чэнь Хайдер. Я планировал вместе с ними вылететь рейсом 191 авиакомпании American Airlines. Но когда я узнал, что рейс будет осуществляться на самолете DC-10, то сказал Шелу, что я передумал и этим рейсом не полечу. В ответ тот только рассмеялся и заметил, что я слишком много читаю. Он был прав, я действительно много читал. К тому времени я уже несколько лет летал на собственном небольшом самолете компании Piper, и мысль о том, чтобы сесть в кресло салона DC-10, меня совершенно не радовала.

В то утро я был в офисе Шела на десятом этаже здания Palmolive, где находилась редакция Playboy. Я поговорил с Джуди, с которой у меня были отличные отношения. Она подписала мне экземпляр своей книги. Я попрощался с Вики, у которой был годовалый сын. Мы с Вики часто встречались в автобусе по пути на работу. Я зашел к Мэри и пожелал ей хорошего полета. Я видел, как Шел и Джуди, взявшись за руки, вышли к лифтам, сделанным в стиле ар-деко. Помню, что я тогда позавидовал им, потому что после долгих лет совместной жизни они по-прежнему были влюблены друг в друга, как школьники, и шептались и смеялись в ожидании лифта.

Их полет продолжался 31 секунду — самолет упал на землю в поле поблизости от бензохранилища и стоянки для автомобилей с туристическими автоприцепами. До падения на землю самолет перевернулся в воздухе кабиной вниз. Все 273 человека, которые находились на борту, погибли. Даже сейчас, почти четверть века спустя, эта авиакатастрофа является одной из самых крупных в истории американской гражданской авиации. Я жил всего в двадцати минутах езды от места катастрофы и был на месте происшествия, чтобы написать о нем сразу после того, как потушили огонь. Красавицу Вики с прямыми китайскими черными волосами опознали по данным, которые имелись у ее зубного врача.

После этой трагедии я начал еще больше летать и еще больше писать об авиации. Я часто задумывался о том, что стремлюсь жить так, как прожил мой отец. Я всегда следовал его примеру и старался быть таким, как он. Мне долгое время казалось, что я подмастерье героя. Но потом я осознал, что это не так. Мой отец не был героем. Он был человеком, который хотел жить и умел выжить. Наконец я собственным умом понял, как надо выживать. Я прошел долгий путь. Все мои действия, суждения и обстоятельства, в которых я оказывался, привели к тому, что, сидя на шелковом диване в офисе Шела, на его вопрос, хочу ли я полететь с ними в Лос-Анджелес, я твердо ответил «нет». Я сам понял, как надо выживать. Мне больше не надо было спрашивать себя: «А как поступил бы на моем месте отец?».

Все предыдущие действия, суждения и жизненные обстоятельства привели к тому, что отец оказался в том месте и в то время, когда 23 января 1945 года на высоте девять километров рядом с его самолетом разорвался 88-миллиметровый снаряд. На подсознательном уровне люди воспринимают и признают правильность теорий хаоса и сложности. Более чем достаточно историй написано о том, что могло бы произойти, если бы можно было вернуться в прошлое и что-то изменить. Читателю хорошо знакома старая английская песенка:

Не было гвоздя — Подкова пропала. Не было подковы — Лошадь захромала. Лошадь захромала — Командир убит. Конница разбита — Армия бежит[80].

Если бы полковник Хантер в тот день решил сесть в левом кресле вместо правого, я не родился бы, а вы не читали бы этой книги. Если бы в 1973 году мне в журнале поручили написать статью не о безопасности авиапассажирского транспорта, а о чем-нибудь другом, я бы ничего не знал о DC-10 и спокойно сел в самолет вместе с Шелом и Джуди. И вы опять же не прочитали бы этой книги.

Выживание — благодаря ли счастливой случайности, упорному труду или сочетанию этих факторов — не ограничивается часами или днями. Как Солон мудро ответил Крезу, нельзя судить о жизни человека до тех пор, пока его жизнь не закончилась. Мое личное выживание оказалось не связанным с выживанием Шела, Джуди, Вики и Мэри, и я продолжаю выживать в самых разных условиях и при разных обстоятельствах. Падение самолета, которым управлял отец, положило начало этой книги, а катастрофа рейса 191 авиакомпании American помогла окончательно оформиться. В мире, где правит фатальный порядок, распространяющийся на физику Ньютона, относительность Эйнштейна, термодинамику и квантовую теорию, с незыблемостью законов природы (как, например, тяготения и др.), невозможно утверждать, что что-либо происходит случайно. Случайность — это всего лишь слово, которое мы придумали, дабы объяснить зыбкие границы между порядком и хаосом. Следовательно, судьба представляет собой борьбу или напряжение между естественным правом, согласно которому все движется в сторону дезорганизации (энтропии) и естественным правом, обусловливающим принцип самоорганизации (теория сложности). Если мы признаем, что эти две силы являются важнейшими законами природы, тогда все встает на свои места и мы можем двигаться к светлому будущему, благополучно вернувшись в прошлое с китайской концепцией инь и ян.

Выживание отца не окончилось падением с высоты девять километров. Я наблюдал, как он выживал, и это оказало на меня огромное влияние. Его выживание началось с того, что, когда у него были сломаны руки, ноги и ребра, немецкий солдат пожалел его и поставил на место его нос. Потом отца отправили домой. Он рассказывал, что самым страшным полетом его жизни был не тот, после которого он упал с неба. Самым страшным полетом оказался перелет в Америку на старом DC-3, во время которого он наблюдал через иллюминатор, как ходуном ходят крылья попавшего в шторм самолета и как в салоне содержимое пепельниц высыпается на пол.

В Америке отец начал строить свою жизнь. Восстав из могилы, он защитил диссертацию, нашел работу в престижном учебном учреждении, печатался в научных изданиях, выучил многих студентов-медиков, а в свободное время занимался керамической лепкой, рисовал и пел, аккомпанируя себе на пианино, вырезал скульптуры из дерева, собирал модели самолетов, собрал нашу первую стереосистему и в поисках приключений исколесил со всей семьей половину Америки на фырчащем микроавтобусе Volkswagen 1956 года выпуска. Он торопился жить и постоянно пробовал новые увлечения. Сидя в темной лаборатории, он при помощи электронного микроскопа пытался узнать секреты клеток, и всегда и везде им двигало любопытство.

Я помню, что целое лето мы вырезали из разных видов древесины бумеранги и изучали их аэродинамические свойства, чтобы понять, почему они возвращаются, хотя по Ньютону они должны были продолжать лететь вперед.

Он был единственным знакомым мне человеком, который от начала до конца прочитал «Поминки по Финнегану» (Finnegans Wake) Джеймса Джойса. Отец напоминал мне героя фильма «Великий Сантини» (Great Santini), говорившего своему сыну: «Ешь жизнь, пока жизнь не съела тебя». Когда я позволял себе какую-нибудь очередную бесшабашную выходку, отец, почти как в дзенском коане, говорил: «Ладно, только когда ногу сломаешь, не прибегай ко мне жаловаться».

Катастрофа не сломала отца. Как ученик дзенского монаха, он научился приседать, поэтому ему не был нужен меч. Сложности только помогали выковывать его характер и являлись источником бесконечной энергии. Отец научил меня первому правилу выживания:

В этой жизни возможно всё.