СЛУЧАЙ НА УЛИЦЕ КАПУЦИНОВ. Рис. Г. Фитингофа.

ГЛАВА 1.

Джульфо глотал шпаги, ел горящую паклю, втыкал в грудь длинную булавку и с приятной улыбкой вытаскивал ее вон.

Затем приступил к главному номеру программы: попросил у монументально восседавшего в первом ряду местного воротилы по бакалейным и мучным делам шляпу и с той же приятной улыбкой выпустил в нее содержимое пяти обыкновенных куриных яиц.

Бакалейщик вздрогнул и потянулся вперед. Джульфо ласковым движением руки дал понять, что все обстоит как нельзя более благополучно, и положил шляпу на столик донышком вниз. Затем остановился напротив, сделал страшное лицо, и руки его задвигались по направлению к шляпе, как поршни паровой машины, — это должно было означать гипнотические пассы.

В шляпе что-то запищало тоненько и робко и, неуклюже переваливаясь через края, из нее выползли пять желтеньких крохотных цыплят.

Джульфо раскланялся, шляпа вернулась к своему владельцу, и здание театра вздрогнуло от аплодисментов.

— Эти фокусы, вернее — то выражение крайнего изумления, которое я прочел на лицах наших уважаемых сограждан, — говорил Глисс по возвращении из театра Клею, сидя с ним у камина, — напомнило мне одну довольно трагическую историю, свидетелем которой мне пришлось быть несколько лет тому назад. Если позволите, я расскажу ее вам.

Клей выразил согласие, и Глисс, поправив щипцами пылавшие дрова, уселся поглубже в кресло.

— Мне придется начать, — сказал он, — с одного, не имеющего прямого отношения к рассказу инцидента. В нем мой герой, товарищ по политехникуму Эллиот Сандерс, вылился целиком со всей своей непокорной натурой.

— Назовите мне, студент Сандерс, — сказал на экзамене теоретической механики профессор, полненький старикашка с круглой, как биллиардный шар, головой, за что его и прозвали «мячиком», — ту кривую линию, по которой тяжелая материальная точка, не имеющая начальной скорости, быстрее всего скатится по дуге от верхней до нижней точки ее.

Сандерс знал предмет великолепно, — в том не могло быть ни малейшего сомнения. Он взял мел и стал вычерчивать кривую так же уверенно и четко, как и все, что он делал.

— Стойте! — закричал профессор. — Нужно слушать, что вам говорят!.. Я не вычерчивать вас просил, а только назвать эту кривую…

Это было сказано грубо, до того грубо, что мы, все присутствующие на экзамене студенты, вздрогнули, как от разряда лейденской банки. И кому это было сказано! Сандерсу, кумиру факультета, несомненной будущей знаменитости, великолепному товарищу!

Как на положенном в огонь стальном лезвии ходят цветные пятна, так заходили белые и красные пятна на лице Сандерса. Он положил мел и повернулся к профессору, Пальцы его потянулись к рыжей никудышной бороденке, которую он постоянно теребил, близорукие глаза сощурились под колесами очков.

Мы хорошо знали Сандерса, и было несомненно, что он не выдержит и ответит дерзостью. Над аудиторией повисло тяжелое молчание. «Мячик», видимо, этого не учел, — он продолжал насмешливо смотреть на студента.

— Ну-с, придется вытягивать ее название из вас по складам… попробуем… Бра…

— Брахистохрона, — шепотом подсказал один из студентов Сандерсу.

Это было совершенно излишне, и Сандерс недовольно повел плечами. Эту брахистохрону он знал так же хорошо, как и сам профессор, не отвечал же по причине своего упрямства и самолюбия.

Профессор иронически рассмеялся.

— Студенту Сандерсу одного слога мало… Дадим ему второй — брахи…

Сандерс моментально преобразился. Лицо его расплылось в широкую улыбку, он оправил сюртучок и ласково, этаким ангелочком посмотрел на профессора, на его круглую, что от лба к затылку, так и от виска к виску, голову.

— Вспомнил, профессор… Брахи… цефалия[14].

У профессора заходили на лице те же белые и красные пятна, как у Сандерса перед тем.

Он крякнул, раскрыл журнал, захлопнул его, дернул себя за воротник.

— Виноват, профессор… брахистохрона, — медовым голосом добавил Сандерс.

Пришлось поставить «удовлетворительно», и Сандерс, вежливо поклонившись, вышел из аудитории, огромный и величественный.

…Я очень любил его. Мальчишкой поступил я в политехникум. Мне было тогда семнадцать лет, т. е. ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы он мог уже воображать себя победителем жизни.

Со скептической улыбкой пренебрежения ко всему, созданному человеческими руками, сел я за курс физики, не сомневаясь, что тут же, не выходя из комнаты, внесу ясность и определенность во все неясное и гипотетичное, растолкаю локтями всех этих Тиндалей, Марриотов, Гальвани, прочих и прочих и доскажу уверенно и авторитетно все то, что так робко было начато ими. Но, как и следовало ожидать, Тиндали и Марриоты даже не пошелохнулись, а я плотно засел на первых же страницах, напрягая все мои мыслительные способности и не понимая почти ничего.

Тут-то мне и пришел на помощь Сандерс. Выругал меня за мое самомнение, не жалея красок для своей блестящей и ядовитой иронии, и просто, захватывающе-интересно и несомненно талантливо растолковал мне то, чего я не понимал в толстых томах курса физики. Позвал меня к себе на квартиру, и я был поражен устроенной им лабораторией, всем этим ассортиментом реторт, термостатов, выключателей, регуляторов и прочих блестящих, многообразных и таинственных приборов, среди которых он чувствовал себя хозяином, а я робким и неуклюжим и смешным до глупости мальчишкой.

Когда я познакомился с ним поближе, он признался мне, что особенно увлекается кинематографией и мечтает создать аппарат, демонстрирующий не только движение в его натуральных красках, но и могущий записывать и производить звуки, — тот кино-граммофон, о котором мечтает и современная техника.

Как-то Сандерс пригласил меня и еще несколько товарищей в свою лабораторию и продемонстрировал нам фильм — самого себя, облаченного в яркий халат и произносящего речь. Халат неприятно бил в глаза прыгающими пятнами своей пестрой расцветки, голос имел металлический оттенок, и звуки то отставали от движений рта, то немного опережали их. Все же получалось сравнительно недурно, и некий Лаке, тупой и самовлюбленный болван, покровительственно похлопал Сандерса по плечу. Тот рассвирепел, — видимо, ожидал большего как от опыта, так и от нас, зрителей, и ударом кулака опрокинул аппарат на пол.

После этого он нас на свои опыты уже не приглашал. Кончил он политехникум первым из нашего приема. Кончил и уехал куда-то на юг поправлять свое расшатанное усиленными занятиями здоровье.

Прошло пять лет, и вот однажды, возвратясь с урока математики, которую я преподавал в одном из местных училищ, я увидел на столе письмо. Взглянул на энергичный, с характерными нажимами почерк на конверте и сразу же узнал автора письма. Вот что Сандерс писал мне:

Если ты свободен в 9 часов вечера в пятницу, садись в подземку и кати на Овальную площадь, дом № 6, — это место моего жительства. Буду очень рад видеть тебя. Соберется еще кое-кто. Твой Сандерс».

Письмо, как видите, довольно-таки лаконичное, как будто мы виделись на днях.

Овальная площадь помещалась на самом краю города, где высокие трех- и четырехэтажные дома переходят в загородные виллы, где чахлые городские сады со скупо рассаженными деревьями уступают место загородным сосновым и кедровым рощам. Она же являлась и конечным пунктом линии подземки, и до нее было от моего дома не меньше, чем час езды.

Поэтому ровно в 8 часов я сел в вагон и отправился в путь. Через час подземка выплюнула меня вместе с несколькими десятками мне подобных из своего беспокойного чрева, и <вскоре> я звонил у двери двухэтажного дома-особняка с медной дощечкой на ней:

ЭЛЛИОТ САНДЕРС. Д-р механики.

Дверь отворилась, что-то огромное надвинулось на меня, и доктор механики заключил меня в свои объятия.

Чуть не задушив, повлек меня в гостиную-холл, где уже сидело несколько человек.

— Мод, моя жена, артистка комической оперы, Глисс, мой товарищ по политехникуму…

Мод, иссиня-черная, грациозная, с кожей цвета слоновой кости особа, выразила на своем подвижном лице то, что полагается выражать в подобных случаях, — приветливость, граничащую с восхищением.

А Сандерс тянул меня дальше.

— Лаке — твой и мой однокашник. Как видишь, еще больше надулся, — занимает солидное место в здешнем банке.

Лаке протянул мне пухлую руку и без всякого выражения уставился на меня свиными глазками; да, он остался все тем же неповоротливым, занятым только собственной персоной животным.

— Профессор, разрешите вам представить вашего бывшего ученика Глисса! Глисс, можешь не робеть, — профессор теперь тебя не съест.

И я очутился перед моим давнишним знакомым «мячиком», некогда проглотившим вместо брахистохроны ядовитую брахицефалию.

— Маэстро Чиллепс — концертмейстер комической оперы. Глисс — мой товарищ и т. д.

Мне протянуло костлявую лапу что-то лохматое, большеглазое и достаточно грязное, — видимо, маэстро употреблял канифоль чаще, чем мыло.

— Ну, а теперь садись.

И я утонул в мягком, великолепной кожи, кресле. Мой друг определенно преуспел в жизни, об этом свидетельствовала вся элегантная обстановка холла, начиная со свиной кожи моего кресла и кончая акварелью над роялем, в которой я узнал подлинного Козенса.

— Я так давно не видел тебя, Сандерс, что совершенно не представляю размеров твоих успехов в технике. Как твои опыты с говорящим кино?

Сандерс усмехнулся.

— Они невелики, Глисс. Если бы они были больше, ты узнал бы об этом через печать. А так — работаю. Что касается говорящего кино, то я забыл и думать о нем. Эта задача еще не по плечу современным техническим средствам.

Подали чай. Лаке заметно оживился и с аппетитом уничтожал одно печенье за другим. Маэстро Чиллепс сыпал крошки на сюртук и скатерть, прихлебывая чай.

Понемногу завязался напоминающий пламя стоящей на ветру свечи разговор, то вспыхивающий, то почти прекращающийся.

Маэстро заговорил о последней опере Пуччини, обращаясь почему-то к «мячику». Тот напряженно ворочал своими белесыми, навыкате, глазами, как человек, переживающий припадок удушья.

Лаке стал вспоминать годы нашего студенчества. Сандерс перебил его тягучую, как жеваная резина, речь и блестяще рассказал несколько эпизодов из нашей ученической жизни.

Так мы сидели за круглым столом, поставленным в углу холла, между маршем лестницы и ее площадкой. Огромная лампа грибом спускалась с потолка, освещая только стол, все остальное тонуло в тени. Напротив площадки, на другом конце холла, находилась большая двухстворчатая дверь в кабинет хозяина, как я убедился потом, справа — дверь в переднюю, слева — в столовую. У правой стены холла, между нашим столом и дверью в переднюю, стоял большой кабинетный рояль.

За стеной холла, в столовой, густо, башенным боем часы пробили десять.

— Мод, сыграй или спой нам что-нибудь! — попросил хозяин. — Маэстро Чиллепс тебе проаккомпанирует, — и Сандерс, подойдя к роялю, стал перебирать ноты.

— Сыграй для начала хоть песню Сольвейг Грига, — сказал он.

…И вслед за тем грохнулся на пол…

Это было до того неожиданно, что мы все застыли на своих местах. Только что разговаривающий, оживленный, совершенно здоровый мужчина, как подкошенный, упал у рояля, раскинув широко руки, и только спустя несколько секунд мы бросились к нему… Подняли и, толкаясь, мешая друг другу, стали искать чего-нибудь, на что можно было бы положить тело.

— В кабинет, в кабинет! — прерывающимся от волнения шепотом приказала Мод.

Мы пронесли Сандерса в кабинет и там положили его на диван. Он слабо дышал и зрачков его полуоткрытых глаз не было видно, сквозь длинные ресницы виднелись одни белки. Зубы были судорожно сжаты.

— Это скоро пройдет, — сказала Мод. — Это сердечный припадок, нужно положить лед на сердце и скоро все пройдет.

Пришел слуга, дряхлый мафусаил с тазом льда. Я расстегнул крахмальную манишку больного и Мод положила на грудь завернутый в полотенце лед.

Сандерс пришел в себя, тяжело вздохнул и беспомощно улыбнулся.

— Простите, дорогие, — сказал он, — что я угостил вас этим припадком. Все это чрезвычайно глупо и мне просто стыдно. И не думайте уходить! — продолжал он, смотря на наши переминающиеся с ноги на ногу фигуры, — сейчас Мод вам сыграет, я немного полежу и без ужина вас не отпущу ни в коем случае.

— Вряд ли тебе наше присутствие после такого припадка будет приятно, дружище, — сказал я. — Уже поздно, четверть одиннадцатого, и нам пора к своим пенатам.

Сандерс запротестовал, а вместе с ним и Мод.

Мы оставили больного в кабинете, потушили свет и прошли в холл. Дверь кабинета Мод закрыла, предварительно опустив тяжелую портьеру.

— Пускай он немного подремлет, — вы увидите, через полчаса он будет совершенно здоров.

Я не люблю концертов. Эти бесконечные ряды нарочито разряженных людей, холодные стены зала, напряженно-развязные, за редким исключением, исполнители не могут вызвать во мне того настроения, какое дает обстановка гостиной, уютные кресла, мягкий свет лампы. А Мод сыграла песню Сольвейг Грига, самую любимую мною вещь, так, что во мне до сих пор живо то огромное впечатление, которое она оставила во всех нас. Даже сонный Лаке внешне как-то облагородился. Брахистохрона сидел и, склонив голову набок, млел от удовольствия. А Чиллепсу я простил и его грязные руки и сомнительное белье, — после Мод он неподражаемо сыграл ноктюрн Шопена, блестяще, с исключительным мастерством. Затем пела Мод приятным небольшим сопрано, снова играл Чиллепс, и мы сидели в ощущении того глубокого душевного, если можно так выразиться, уюта, который создает хорошая музыка.

Во время исполнения Чиллепсом одной из вещей Мод встала и прошла в столовую.

— Пойду — посмотрю на мужа, — шепнула она мне на ходу.

Чиллепс закончил свою вещь, и дверь кабинета распахнулась. Портьера отодвинулась и показался Сандерс. Он тяжело дышал и был очень бледен.

— Простите, дорогие мои, — сказал он, прикладывая руку к сердцу. — Я сегодня что-то совсем расклеился и не смогу выйти к ужину. Сейчас Мод вознаградит вас за ваше долготерпение ужином, а я уж лягу. Ей-богу, совсем плохо, даже стоять не могу…

— Ну, ложись скорей, дорогой! — сказала стоявшая сзади Сандерса Мод.

Сандерс смущенно улыбнулся, кивнул головой и задернул портьеру. Через некоторое время из столовой, видимо, сообщающейся через спальню с кабинетом, вошла Мод, сильно расстроенная.

— Такого сильного припадка уже давно не было, — растерянно улыбаясь, сказала она. — Это меня очень беспокоит. Доктор недавно наговорил ужасов об его сердце.

В столовой загремели ножами и так же гулко часы пробили башенный удар; я взглянул на свой брегет — было половина двенадцатого.

— Я вас совсем заморила голодом. Ужинать, ужинать! — сгоняя с лица волнение, оживилась Мод.

И, взяв себя в руки, угостила нас великолепным ужином. Правда, его великолепие полностью ощутил только Лаке да разве Чиллепс. Оба они отдали дань и замечательному лангусту, и рябчикам, и всему тому, что придумала фантазия Мод. Брахистохрона ел мало, видимо, удрученный всем происшедшим. Нехорошо было на душе и у меня.

В молчании закончился ужин.

А после него, извинившись перед хозяйкой, мы сейчас же встали.

— Простите уж нас с Сандерсом, — сказала Мод, крепко пожимая мне руку на прощание и виновато улыбаясь.

— Я завтра утром позвоню — узнать об его здоровье, — сказал я, отвечая на пожатие.

ГЛАВА 2.

— Свидетель, а вы знаете, чем рискуете, давая ложные показания? — говорил мне на другой день полицейский комиссар, смотря на меня через стол подслеповатыми глазами.

— Я не мальчик, г-н комиссар, и знаю, что говорю, — отвечал я, — а кроме того, не страдаю галлюцинациями.

— Садитесь! Гражданин Гро, где были вы между девятью и двенадцатью часами вечера вчера, 28-го июня?..

— У моего прежнего ученика по политехникуму, доктора механики Эллиота Сандерса.

— Вам знакома эта трость?

— Да…

— Кому она принадлежит?

— Сандерсу. На ней инициалы «Э. С». Она из баккаута, я ее хорошо знаю. Сандерс купил ее с месяц тому назад.

— Этот бумажник?

— Его, Сандерса.

— Садитесь! Гражданин Чиллепс, вы тоже были вместе с Глиссом и Гро у Сандерса?

— Да.

— Вы целиком подтверждаете показания гражданина Глисса о припадке Сандерса во всех подробностях?

— Да.

— Хорошо, садитесь! Служитель, введите арестованного.

И перед нашими изумленными глазами предстал Сандерс… Он был, как и вчера во время припадка, страшно бледен. Он кивнул нам головой и мы прочли в его взоре выражение безысходной тоски.

— Д-р Эллиот Сандерс, — спросил комиссар, — чем вы объясните, что вчера, около двенадцати часов ночи, полицейский служитель подобрал на Улице капуцинов вот этот бумажник и эту трость, ведь они ваши, не правда ли?

— Не знаю… — глухо ответил Сандерс. — Они действительно мои… и я попрошу у вас разрешения сесть. Я совсем болен, у меня вчера был припадок и я не оправился от него.

— Хорошо, садитесь. Дальше… Чем вы объясните, что рядом с этим бумажником и палкой лежал труп только что убитого человека? Убитого вами, гражданин Сандерс!

Вот тут-то и вступило в свои права то изумление, о котором мне напомнил Джульфо и его фокусы. И, как это принято говорить в рассказах, разразись над нашими головами гром с сокрушительной молнией, это изумило бы нас несравненно менее, чем слова, сказанные комиссаром.

Помню, мы все вскочили, стали кричать, замахали руками… Особенно неистовствовал Чиллепс, — он подбежал к комиссару и, стуча кулаком по столу, весь красный от натуги кричал тому в физиономию, выпучив глаза:

— Ложь, ложь, ложь!! Сандерс все время был дома, дома!!!

— Не мучьте больного человека, — кричал я, — вы не имеете права издеваться! Это произвол, мы будем жаловаться.

Когда все немного успокоилось, комиссар крикнул в дверь:

— Брудис!

Вошел полицейский так быстро, непосредственно за зовом, что не было никакого сомнения в том, что он стоял у двери и прислушивался ко всему, происходящему в комнате. Он смущенно подошел к столу комиссара и остановился, вытянув руки по швам.

— Я ничего не понимаю, Брудис, — сказал комиссар, — эти граждане в один голос утверждают, что гражданин Сандерс провел время с девяти до двенадцати часов у себя дома и никуда не отлучался… Одним словом, вы настаиваете на том, что вчера на улице Капуцинов, т. е. в стороне города, противоположной Овальной площади, где живет д-р Сандерс, около двенадцати часов ночи вы видели его, Сандерса, склоненного над убитым человеком и убежавшего при вашем приближении?

Брудис пожал плечами.

— Было темно, г-н комиссар… Вы ведь знаете, Улица капуцинов очень слабо освещена… Я мог и ошибиться… Одно могу сказать, что убийца был такого же роста, как и д-р Сандерс.

И, помолчав, добавил:

— Тут даже дело не во мне и не в моей возможной ошибке… Ведь бумажник и трость все-таки принадлежат д-ру Сандерсу, а также и визитная карточка, которая была в бумажнике…

— Значит, вы не настаиваете, Брудис, что человек, убивший неизвестного ударом палки по виску, был именно д-р Сандерс?

— Не знаю, г-н комиссар, не знаю… Повторяю, я мог и ошибиться… но бумажник…

Тут Сандерс встал.

— Одну минуту внимания, — твердым голосом сказал Сандерс, — я клянусь, клянусь своим честным именем, своими друзьями, которые сидят тут, что бумажник и трость были украдены у меня три дня тому назад…

* * *

«Так вот для чего меня вызвали сегодня утром в полицейский участок, — думал я, возвращаясь к себе домой. — Какое счастье, что в этот вечер собралось у Сандерса несколько человек, которые могли засвидетельствовать его непричастность к убийству!..».

На уроки я опоздал. До обеда оставалось два часа и, войдя в свою комнату, я решил предупредить Мод по телефону, что Сандерс освобожден и сейчас возвратится домой, а заодно и попросить разрешения приехать: в таких случаях семьи, перенесшие потрясения, требуют уединения или друзей.

На мой звонок подошла сама Мод.

— Глисс, — узнала она меня по голосу, — расскажите, в чем дело? Сейчас звонил Эллиот и сказал, что возвращается домой… Я ничего не понимаю с момента ареста…

И она рассказала мне, как сегодня ночью, между двумя и тремя часами, в квартиру вломились полицейские и, арестовав Сандерса, ничего не объясняя, увезли его с собой.

Я в свою очередь передал ей обо всем происшедшем в участке.

— Какой ужас! — услышал я в трубке возглас бесконечного удивления… — Эллиот и убийство!.. Эллиот, почти умирающий от сердечного припадка, и убийство на другом конце города!.. Это какое-то наваждение, Глисс! Вот, вот, — радостно заговорила трубка, — Эллиот идет через площадь! Простите, дорогой, я должна его встретить.

А через час Мод позвонила опять.

— Простите, дорогой Глисс, — сказала она. — Я не обратила в волнении внимания на ваше предложение приехать… Я должна извиниться перед вами, Сандерс лежит почти без памяти. Я боюсь, что в таком состоянии он не сможет оценить вашего участия. Когда ему станет лучше, я позвоню вам, и, конечно, мы будем страшно рады увидеть вас.

В вечерней газете я прочел заметку, посвященную случаю с Сандерсом.

Полицейский Брудис, совершая свой ночной обход, обратил внимание на крики, доносившиеся с улицы Капуцинов. Он бросился туда и увидел на земле человека и наклонившегося над лежащим — другого. Брудис вынул револьвер и кинулся вперед. Стоявший человек заметил его и, убегая скрылся за углом, в Бумажном переулке. Преследование было совершенно бесполезно, — переулок тонул в темноте. Вернувшись к лежащему, Брудис убедился, что он мертв, — правая височная кость была раздроблена и рядом лежало орудие убийства — тяжелая баккаутовая трость с золотой монограммой «Э. С». Как показал дальнейший осмотр трупа в морге, удар был нанесен сзади, видимо, по убегающему.

Рядом с трупом Брудис обнаружил и раскрытый бумажник. Порывшись в нем, он нашел несколько ассигнаций, уже использованный, надорванный билет на спектакль комической оперы и визитную карточку с именем д-ра Эллиота Сандерса. Убитого доставили в морг, и комиссар отдал распоряжение об аресте Сандерса.

Далее заметка сообщала, что арестованный потребовал допроса бывших у него вчера вечером друзей, и подробности этого допроса. Лакса допросить не удалось, потому что он ранним утром выехал из города по делам банка. Убитый был опознан. Он оказался неким Альфонсом Леони, опустившимся не то итальянцем, не то испанцем, хорошо известным в районе, прилегающем к улице Капуцинов, завсегдатаем всех местных кабаков и пивных, человеком с довольно-таки дрянным прошлым.

В конце заметки сообщалось, что показания свидетелей были настолько исчерпывающи и настолько по своей солидности не возбуждали сомнений, что следствие против д-ра Сандерса прекращено и он освобожден из- под ареста.

Вечером звонка так и не было.

Прошло несколько дней. И вот однажды, возвращаясь с уроков и подойдя к двери своей комнаты, я услышал за нею тихий плач.

Вошел — и увидел Мод. Она сидела у письменного стола, положив лицо в ладони, и плечи ее вздрагивали.

— Мод, что с вами? — спросил я.

Не оборачиваясь и не отрывая рук от лица, она ответила:

— О, Глисс, помогите! Хоть чем-нибудь, хоть советом, научите меня, я выбилась из сил! — и, глотая слезы, рассказала, что с того момента, как Сандерс вернулся из участка, с ним творится что-то ужасное. Он мечется по дому, не находя себе места, отказывается от еды, временами переходя в состояние сильнейшей апатии, не желая никого видеть…

Она приехала потому, что, может быть, мое присутствие сможет хоть как-нибудь помочь положению.

И мы поехали.

Нам открыл старый мафусаил, на цыпочках подбежавший к двери и так же на цыпочках засуетившийся вокруг нас, снимая пальто.

— Что делает д-р Сандерс? — спросила Мод.

— Лежит на диване в кабинете, — ответил шепотом слуга.

— Эллиот, можно войти? — спросила Мод, стоя у двери кабинета.

— Да, — услышал я тихий, заглушенный портьерой голос.

Мы вошли, и я увидел обращенное на меня желтое лицо с застывшим на нем выражением не то ужаса, не то крайнего отчаяния. Сандерс несколько дней не брился, и щетина волос, подернувшая щеки темным налетом, дополняла гнетущую картину человеческого горя.

— Слушай, Глисс, — сказал он, привставая с дивана, — что бы ты сделал, если бы тебе пришлось выбирать между потерей самого любимого тобою в мире, ради чего ты всю жизнь работал, и между потерей твоего доброго имени, — того, что принято называть честью?

— Все зависит от того…. — нерешительно начал я.

— Да, да!.. — почти закричал Сандерс, хватая меня за рукав, — я так и знал, что ни ты, что никто не сможет дать прямого, ясного ответа! А он мне нужен, нужен, как воздух, хлеб голодному!.. — и, близко наклонившись ко мне, он почти в самое ухо шепотом кинул три ошеломляющих слова:

— Леони убил я…

Я посмотрел на Мод. И во взгляде ее бесконечно печальных глаз нашел тот ответ, который еще усилил мое изумление: Сандерс не бредил, не сходил с ума, он сказал правду.

— Слушай, Глисс, — я расскажу все по порядку, и ты суди меня, как подсказывает тебе твоя совесть. И как ты скажешь, я так и поступлю… Ты ведь знаешь мою проклятую любовь ко всякого рода мистификациям, — начал он, пересекая взад и вперед по диагонали мягкий, занимающий всю площадь кабинета ковер. — Все было рассчитано, обдумано до мельчайших подробностей, и глупый случай, которого я никак не мог принять во внимание, закончил катастрофой всю мою хитроумную постройку…Слушай, Глисс, говорящее кино существует. А что оно действительно создает иллюзию натуры — этому служат доказательством ваши свидетельские показания. Когда я раздвинул портьеру и сказал, что не смогу выйти к ужину и лягу отдохнуть, так это был не я, Глисс. Мод стояла на площадке лестницы холла, над столом, за которым вы сидели, и пропустила несколько метров заснятого раньше говорящего фильма, спроектировав его на экран за дверью кабинета, дверь же была распахнута и портьера раздернута часовым механизмом.

Вышла же она на площадку незаметно для вас, через винтовую лестницу в спальне, рядом с кабинетом…

А я в это время выходил из вагона подземки на другом конце города, направляясь к Дубовой аллее, к дому общества инженеров-политехников, чтобы там прочесть свой доклад о телестереоскопии… Я внутренне смеялся, представляя ваши изумленные лица при чтении этого доклада, всю ту кутерьму, которая подымется вами и которая послужит блестящим доказательством безукоризненности моего изобретения. Мне было до того весело, что я поймал себя на том, что хохочу, идя по пустынной улице, на которой не было ни одной души, — до того весело, что я не заметил, как свернул в сторону, что иду по улице Капуцинов, находящейся в стороне от прямого пути.

И вдруг передо мной выросла фигура здоровенного парня ростом чуть ли не выше меня.

— Веселый джентльмен, — голосом, от которого наверное лопнул бы мой говорящий фильм, сиплым и разбитым, как отсыревшая гитара, дыша на меня букетом алкогольных специй, сказал верзила, — не найдется ли у вас немного радости и для меня в виде соответствующих денежных знаков.

Я навесил палку на руку и весьма охотно полез в боковой карман сюртука за бумажником, решив дать и ему немного радости. Вынув бумажник, я при слабом свете отдаленного фонаря стал рыться в нем и вдруг увидел у самого моего горла пару огромнейших лап, затем почувствовал, что мне не хватает воздуха, — видимо, бродяга был специалистом своего дела.

Помню борьбу, помню, что мне удалось освободиться из цепких пальцев, помню, как я крикнул, выталкивая воздух из полузадушенного горла, как я отбросил бродягу, сам не подозревая о своей недюжинной физической силе.

— Ну и черт с тобой, если ты такой несговорчивый, — сказал бродяга, видимо, собираясь повернуться и отправиться дальше за новыми подвигами. И тут-то я совершил то, чему оправдания не найду никогда. Я перебросил палку в правую руку, взяв ее за конец, и кинулся на бродягу, он побежал от меня, испуская дикие вопли. Я гнался за человеком, как зверь, Глисс, с жаждой убить его, с палкой в одной руке, с бумажником в другой. Мы пробежали почти всю улицу, я настиг его и сзади, сзади, Глисс, с размаху с остервенением ударил его палкой по виску. Он рухнул, опрокинувшись назад, на затылок. Увидев несущегося вперед с револьвером полицейского, я бросился бежать. Инстинктивно кинулся вбок, в темный переулок и, путаясь в мешанине каких-то тупиков, пустырей и переулков, выбрался к остановке подземки. Вид у меня был, наверное, достаточно дикий, — немногие поздние пассажиры смотрели на меня с изумлением. Мод все знает, Глисс, — до самого момента ареста мы сидели, прижавшись друг к другу, оцепенев от обрушившегося на нас несчастья…

— А твой припадок, Сандерс? Значит, он тоже был инсценирован? — спросил я.

— Все, с начала до конца, — воскликнул он, останавливаясь передо мной и выгибая пальцы сплетенных рук так, что, казалось, лопнут сухожилия, — было ложью!.. И припадок, прорепетированный мной несколько раз, и музыка Мод, и ее беспокойство, — все, все с начала до конца! Все было подстроено, обдумано до мелочей, включая сюда и спешную постройку винтовой лестницы из спальни на второй этаж. Если бы все кончилось благополучно, все это получило бы свое оправдание, создало бы картину блестящей шутки. А сейчас… — и с тихим стоном Сандерс опустился на диван.

— Десять лет исканий, — продолжал он, — десять лет упорного труда, бесконечных опытов, кропотливой работы над мельчайшими деталями моего аппарата, переходы от отчаяния к надежде и снова к отчаянию и, наконец, полная, безусловная победа… а затем несколько минут этого ужаса, который уничтожил, растоптал и весь мой труд и мою победу…

— Но, Сандерс, — сказал я, — ведь дело, по-моему, обстоит вовсе уже не так мрачно. Ведь ты убил, защищаясь… Иди, сознайся, — никто не сможет обвинить тебя, и твое изобретение еще больше заставит всех изумляться… Ведь более выгодной обстановки для его успеха и не придумать!..

— А клятва, торжественно данная мною в присутствии вас всех, там, в участке, в том, что бумажник и палка у меня были украдены? А бегство от полицейского? А удар сзади, зверский, подлый удар, который никак нельзя квалифицировать как самозащиту? Нет, Глисс, я плохо разбираюсь в этих делах, но знаю, что оправдание тут исключено…

— Нет, нет, ни за что, — сказала Мод, — он не вынесет этого, он погибнет в тюрьме, нет, Глисс, это немыслимо!..

* * *

Глисс замолчал… Последние вспышки углей судорожным светом метались по полу и стенам, как зарницы отдаленной грозы.

— Ну, и что же, — спросил Клей, — на этом и кончается ваша история?

— Если хотите, — да, Клей. Это был мой последний разговор с Сандерсом и его женой. Вскоре они уехали из города, и у меня нет сведений о них.

Клей встал… Вынув из кармана перчатки, он медленно натянул их на пальцы. Подошел к углу, где стояла его палка, взял ее, отыскал на столе шляпу. Затем церемонно поклонился Глиссу.

— Будьте здоровы, Глисс, — сказал он, смотря на него с жестокой усмешкой, — что же касается душевной борьбы доктора Сандерса, то я принужден прекратить ее…

— Что вы хотите сказать, Клей? — вскочил Глисс со своего кресла, чувствуя, что на него надвигается что-то громадное и… страшное.

— Ничего особенного, Глисс, — медленно проговорил Клей, — только то, что считаю необходимым избавить д-ра Сандерса от его душевной борьбы и вернуть миру его изобретение. Как это сделать — вопрос деталей. Будьте здоровы, Глисс!..

ГЛАВА 3.

— Доклад был слабоват… Материал, безусловно, есть, но докладчик старательно разбавил его водичкой…

— Да, это не то, что Сандерс… Помнишь его доклады?.. Каждое слово насыщено содержанием, мысль бьет, как исландский гейзер… А его парадоксы? Сравнения, блестящие, как кирасир, и меткие, как судьба!

Глисс вздрогнул и обернулся. Двое беседующих, мужчины средних лет, медленно зашли сзади него. Они уже спустились до половины марша и до выхода оставалось несколько ступеней.

— Я ума не приложу, чем объяснить ту перемену, которая произошла с ним… Он весь как-то сразу вышел в расход… Остался лишь намек какой-то на прежнее…

И говоривший, пройдя мимо отступившего в сторону Глисса, взялся за ручку выходной двери.

Глисс решился.

— Простите, — сказал он, дотрагиваясь до рукава говорившего, — вы упомянули фамилию Сандерса. У меня был приятель, доктор механики Сандерс, — я давно его ищу…

— Он самый и есть… Я бы сказал — бывший доктор механики, а сейчас — так… сплошное недоразумение…

— Может быть, вы объясните подробнее, а заодно скажете, где я могу его найти?

— Да очень просто, — здесь… Я его видел на докладе.

Глисс беспомощно оглянулся кругом, и взгляд его уперся в медленно спускающуюся с лестницы громадную, неимоверно худую фигуру. Она шла прямо на него, и у Глисса голова нагнулась сама собой и шляпа очутилась в руке…

— Здравствуй, Сандерс! — неуверенно сказал он. Сандерс равнодушно посмотрел на него, и Глисс поразился той перемене, которую претерпело его некогда прекрасное лицо. Глаза глубоко ушли в орбиты, нос заострился и, что особенно поразило Глисса, — пышные когда-то волосы влажно, как у чахоточного больного, прилипли к вискам.

— Здравствуй, Глисс, — ответил Сандерс со слабым намеком оживления в голосе.

— Вот мы и встретились! — неуверенно подобрал Глисс шаблонную фразу.

— Да, и несколько неожиданно для тебя, — усмехнулся Сандерс. — Ну, что же, пройдемся, поболтаем.

Первое время шли молча. Сандерс не обнаруживал желания начать разговор первый. Глисс же чувствовал, что общими фразами он продолжаться не может… «Спрошу его про Мод, а там видно будет», — решил он.

— Я помогу твоему интервью, — с той же усмешкой заговорил, наконец, Сандерс, — я вижу — ты мучаешься. Начнем с Мод. Сенсация номер первый: я разошелся с ней… Разошлись мы несколько недель спустя после той глупой истории… Видишь ли, Глисс, несчастие не всегда соединяет людей… В громадном количестве случаев оно развязывает самые крепкие узы, тушит самую пылкую любовь. Пламя любви прекрасно только тогда, когда на него не льют воду… Сенсация номер второй, — продолжал, помолчав, Сандерс, — я бросил мою кино-механику раз и навсегда. Почему — объяснять слишком длинно. А, впрочем, должно быть, по той же причине, по которой я в детстве однажды прекратил изготовление фейерверка, устроив небольшой, но веселенький пожар. Сенсация номер третий, — внезапно останавливаясь и оборачиваясь к Глиссу, проговорил Сандерс, — я имел удовольствие, правда, пока заочно, познакомиться с твоим приятелем Клеем.

— Он не мой приятель! — отступая и выбрасывая вперед руки, как бы защищаясь, воскликнул Глисс.

— Вот это лучше всего! — улыбнулся Сандерс. — Совсем по-ребячьи… «он не мой приятель…» Так значит, ты имеешь обыкновение рассказывать о тайнах твоих друзей первым встречным?

Сандерс положил обе руки на плечи Глисса и, медленно качая головой, смотрел ему прямо в глаза…

Случайные прохожие с удивлением оглядывались на этих двух людей, застывших в необычной для улицы позе. Стоявший на перекрестке полицейский уже сделал было два шага по направлению к ним, — ведь всего можно ожидать от неожиданно остановившихся прохожих, особенно если один из них так пристально и долго смотрит на другого.

Но руки Сандерса соскользнули с плеч Глисса, он вздохнул и полез в карман за часами.

— Уже десять, — сказал он. — Мне пора домой. Ты где живешь?

— Я остановился в гостинице «Прима».

— Ну, значит, нам с тобой по дороге… Я провожу тебя до угла Березовой аллеи… Так вот, видишь ли, Глисс, я в конце концов не сержусь на тебя… Видно, от ответа не уйти… и весь вопрос в том, как бы лучше ответить… А это я сумею… Неделю тому назад, — продолжал немного спустя Сандерс, — я получил письмо, подписанное твоим… знакомым Клеем. Он в категорической форме требует опубликования моего изобретения, грозя в противном случае донести обо всем, что произошло на Улице капуцинов. Не скрывает того, что вся эта история сообщена тобою. Тон грубый, как, наверное, груб сам этот человек… Назначает мне срок ответа послезавтра, не позднее 8 часов вечера…

— Что же ты думаешь делать? — робко спросил Глисс…

— Ну, вот и Березовая аллея, — как бы не замечая вопроса, произнес Сандерс. — Будь здоров, Глисс, — и, не подавая руки, резко повернул направо.

«Ну, а дальше что?» — думал Глисс, провожая глазами высокую, слегка сгорбленную фигуру, свинцовым шагом уходящую в мглу ночи…

— Все-таки я думал, что встреча будет тяжелее… — с облегчением вздохнул он, раздеваясь у себя в номере на ночь.

Когда утром он выходил из дверей вестибюля, портье подал ему телеграмму:

«Завтра восемь вечера вокзальная семь».

* * *

— К сожалению, сегодня я не могу угостить тебя тем милым обществом, какое ты встретил у меня в тот так памятный нам обоим день, — сказал Сандерс, встречая Глисса. — Тебе придется удовольствоваться мной и твоим приятелем, — виноват, знакомым, — Клеем. Его еще нет, — немно-го странно для человека, назначающего сроки…

Глисс оглянулся. Они находились в пустой, похожей на небольшой зал комнате. Впереди стояло три стула, а перед ними был натянут полотняный экран. В противоположном конце комнаты чернела приподнятая над полом будка, к которой вело несколько ступеней.

— Никак, я попал в кинематограф, — сказал Глисс.

— Вот именно, — кивнул головой Сандерс. — Ты сам понимаешь, что сегодня не нужно ни музыки, ни сердечных припадков. Я честно продемонстрирую твоему… знакомому Клею мое изобретение без всяких мистификаций. А вот и мой кино-механик.

Из будки вылезло взлохмаченное существо весьма неопрятного вида, и Глисс с изумлением узнал в нем Чиллепса.

— Ну, маэстро, — сказал Сандерс, — лезьте обратно в будку и приготовьте все для сеанса. Выньте углубитель, намотайте на катушку заснятый вчера фильм, — одним словом, чтобы все было в порядке. По правде сказать, — проговорил Сандерс, когда Чиллепс скрылся в будке, — бедняга был немного влюблен в Мод. Поэтому он высказал Мод свое мнение о ней, был близок к самоубийству, а затем предался мне почти всей душой. Говорю «почти», потому что оставшийся кусочек уделил вину… Музыку свою, конечно, забросил… А вот и Клей…

И он вышел на звонок в переднюю.

Глисс сел на один из приготовленных стульев, решив всем своим дальнейшим поведением показать, что между ним и Клеем не может быть ничего общего…

— Прежде чем начать демонстрацию, я должен в общих чертах познакомить вас с сущностью моего изобретения, — говорил Сандерс, входя вместе с Клеем в комнату, таким ровным, официальным тоном, что Глисс позавидовал его самообладанию. — Повторяю — в общих чертах, потому что вы не механик, а только друг человечества…

Клей удивленно поднял брови…

— Я не совсем понимаю ваше последнее выражение, — сказал он, настораживаясь.

— Странно, что не понимаете, — пожал плечами Сандерс. — Кем же, как не другом человечества, можно назвать лицо, которое хочет подарить этому самому человечеству изобретение, так нелепо скрываемое вашим покорным слугой… Нет, нет, не отказывайтесь от этого высокого звания, оно вполне достойно вас! — едко закончил Сандерс.

— Мой поступок был мне подсказан совестью, — внушительно ответил Клей…

— Ясно, как апельсин, — поддакнул с усмешкой Сандерс. — Итак, джентльмены, приступим! Маэстро, подайте сюда футляр.

Чиллепс спустился с лесенки, держа перед собою на вытянутых руках небольшой дубовый ящичек.

— В этом футляре, — сказал Сандерс, принимая из рук Чиллепса ящичек, — находится сердце моего изобретения…

Он раскрыл его… В углублении темно-фиолетового бархата лежала блестящая никелированная трубка в форме усеченного конуса с вделанной в нее сбоку трехгранной призмой.

— Современное общеизвестное кино не может давать полной иллюзии натуры по следующим причинам, — продолжал Сандерс, — во-первых, оно беззвучно. Правда, за последнее время появилось несколько аппаратов, которые записывают и воспроизводят звук. Но все они имеют общий недостаток, заключающийся в том, что звук не всегда связан с движением, а кроме того, отсутствует так называемая звуковая перспектива, которая создает совершенно необходимое там, где оно нужно, впечатление отдаленности или близости звука. Одна из частей моего прибора берет на себя эту задачу — воспроизводит акустически то расстояние, откуда несется звук при его записи. Другая часть аппарата разрешает оптические задачи. Вы, конечно, знаете, что обыкновенное кино дает плоскостные изображения, в которых стереоскопичность, т. е. отдаленность предметов друг от друга, угадывается лишь по их формам и движениям; вот здесь находится прибор, который дает изображению пластичность. Вследствие того, что обе только что объясненные мною части смонтированы вместе и преследуют сходные цели — дать впечатление глубины как в звуковом, так и в оптическом отношении, я присвоил всему прибору название «углубителя». Более подробное объяснение я дать здесь не могу; я думаю, вы, Клей, озаботитесь созывом специальной комиссии из компетентных людей, которая и рассмотрит более детально мое изобретение. Вот, кажется, все. Остается только добавить, что другие условия иллюзии, как-то: натуральность окраски и отсутствие мелькания, разрешены мной в силу их сравнительной простоты довольно легко… Маэстро, примите футляр и приготовьте ленту… А вас прошу садиться.

Глисс и Клей сели, а Сандерс подошел к выключателю и потушил свет, затем в темноте пробрался к свободному стулу и сел рядом с Глиссом.

Экран ожил. Открылась небольшая комната с диваном посередине у задней стены и несколькими креслами по бокам. На диване сидел Сандерс.

— Я очень сожалею, что приходится опять угощать тебя своей персоной, но ничего не поделаешь, потерпи, — сказал Сандерс, сидящий рядом с Глиссом.

— Мне очень жаль, что приходится демонстрировать самого себя, но что же делать, потерпите, — сказал Сандерс, сидящий на диване. — Я позволю себе произнести маленькую речь. Клей, вы хорошо меня слышите?

— Да, — безотчетно ответил Клей.

— Вот это я понимаю! — усмехнулся Сандерс, сидящий с Глиссом. — Макбет, беседующий с духом Банко…

Клей смутился и недовольно кашлянул.

— …Так вот, Клей, — я хочу сказать вам, что вы играли наверняка… В другое время не стоило бы давать вам лишних козырей в руки, но теперь мне все равно… Я представляю себе, чтобы было, если бы я отказался выдать вам свое изобретение: вы бы воскресили дело Альфонса Леони, недаром вы ухитрились достать — я знаю это — старые фотографии моей спальни в доме на Овальной площади, когда в ней еще не было винтовой лестницы во второй этаж, и сфотографировали недавно эту же спальню, но уже с лестницей…

— Это неправда! — запротестовал Клей.

— Не лгите, Клей, — печально ответил Сандерс, сидящий рядом с Глиссом, — у меня тоже есть свидетели…

— …Недаром вы, — продолжал Сандерс, вставая с дивана и делая два-три шага вперед, — побывали у моей бывшей жены Мод и выпьггали у нее признание… Вы ведь свидетель этому, Чиллепс?

— Да, и могу поклясться! — ответил из будки маэстро.

— Будем рассуждать дальше, — продолжал Сандерс на экране… — вот мое изобретение отдано вам и обнародовано… Что должно произойти?.. Опять найдутся люди, которые сумеют сопоставить эффект, даваемый моим кино, с почти забытым, но в свое время сильно взволновавшим общество случаем на Улице капуцинов… Пойдут разговоры, которые превратятся в догадки… догадки породят вопросы, очные ставки, всю ту душу выворачивающую прелюдию, без которой не обходится ни один судебный процесс. И всплывет опять та же лестница и опять мою некогда верную супругу припрут к стене… Значит — суд, значит — тюрьма… Значит — отдать свое изобретение я могу только ценой своей свободы, значит, по милости вашей, Клей, я превращусь опять в ночного убийцу, наносящего удары сзади по убегающему…

— Довольно демонстрации! — сказал, вставая, Клей, — что изобретение замечательно, мы убедились, остальное несущественно, — жестко докончил он…

— Одну минутку, Клей, — строго заметил Сандерс, сидящий рядом с Глиссом, — Чиллепс, не останавливайте!

— С этим я примириться не мог, — задумчиво продолжал на экране Сандерс, — и нашел единственный выход, приемлемый для меня… Прощайте, друг человечества, от всей души желаю вам до конца дней ваших сохранить ту невозмутимость духа, ту прямолинейность в делах ваших, ту неуязвимость сердца, которыми обладаете вы… Прощайте, Чиллепс, прощай и ты, мой искренний, но слишком общительный друг!..

…И Глисс услышал рядом с собой шум сползающего тела, потом глухой удар об пол…

— Как видите, Клей, совсем не страшно, — грустно улыбаясь, докончил на экране Сандерс, и зал погрузился во тьму…

А когда Клей повернул выключатель, Глисс увидел, что Сандерсу безразличны теперь и тюрьма и его изобретение…