Прошлое о будущем.

Одна из сильных сторон пророческого дара Нострадамуса — предвидение убийств и казней представителей французской королевской династии. Кроме Генриха II, Генриха III и Людовика XVI он предрек будущее и монарху Генриху IV.

Однажды Нострадамус заинтересовался десятилетним принцем, состоявшим в свите королевы Екатерины, путешествовавшей по стране. Провидец пожелал осмотреть родинки на теле мальчика и предсказать по ним его судьбу. Нострадамус обратился к наставнику принца с просьбой разрешить ему прочесть будущее мальчика. Однако принц, узнав, что ему придется раздеться, заупрямился и убежал. Проснувшись на следующее утро, он обнаружил у своей постели наставника вместе с Нострадамусом. Мальчика уговорили снять ночное белье и встать перед ним.

Положив руку на голову мальчика, ясновидец медленно повернул принца спиной к себе, чтобы осмотреть все родинки на его теле. Затем, обращаясь к наставнику, заявил, что мальчик станет не только королем Наварры, но и величайшим французским королем. Когда слухи об этом пророчестве распространились среди придворных, даже самые ревностные защитники Нострадамуса, должно быть, решили, что провидец повредился умом. Ведь это предсказание означало, что на троне Франции окажется гугенотский принц: невероятное предположение в той политической обстановке!

Но в 1572 году этот мальчик стал королем Наваррским, а 25 лет спустя после «безумного» пророчества, в 1589 году, взошел на французский престол. Для этого он сменил веру, перешел в католичество, произнеся при этом свою знаменитую фразу: «Париж стоит мессы». Новый король Генрих IV положил конец затяжной религиозной войне, принес в страну мир и процветание. Он стал самым популярным монархом Франции.

Достоверность удивительного предсказания Нострадамуса монарх не один раз подтверждал. Став королем, Генрих IV часто шутливо рассказывал о том, как в детстве он пытался сбежать от величайшего оракула Франции. Он утверждал, что был непослушным ребенком и испугался, что наставник привел этого седобородого старика, чтобы тот его выпорол.

Несмотря на все заслуги Генриха IV перед Францией, за годы его правления на него было совершено десять покушений. Так иезуиты мстили королю за то, что он подписал Нантский эдикт, гарантировавший протестантам право на безопасность. То есть мстили за веротерпимость короля и подослали с кинжалом юного фанатика Жака Шателя. Убийца сумел приблизиться к королю и нанести удар, но как раз в тот момент, когда Генрих, следуя церемониалу, наклонился, поднимая с колен одного из придворных, поздравлявших его с победой в войне над очередным противником. Удар оказался несильным. Генрих лишился зуба, а Шатель — жизни.

Прошло почти пятнадцать лет, и новый фанатик завершил дело Шателя. Это был стряпчий из Ангулема Жан Франсуа Равальяк. Поначалу он пытался попасть к королю на аудиенцию, чтобы убедить его в том, что проводится неправильная политика по отношению к религиозным меньшинствам, прежде всего гугенотам. Но аудиенции он не добился и, решив совершить собственный суд над королем, стал ждать удобного случая.

Такой случай представился 14 мая 1610 года. В тот день Генрих отправился на прогулку по городу в открытой карете. На одной из улиц образовалась пробка из повозок, телег и карет, преградивших путь королевскому экипажу. В этот момент к коляске подскочил Равальяк и трижды ударил короля кинжалом.

Раны оказались смертельными. Равальяка приговорили к казни. Но даже на эшафоте он утверждал, что действовал в одиночку, без сообщников, исключительно по собственной воле.

А Генриху IV поставили памятник у Нового моста, где его можно видеть и сегодня.

Предсказал Нострадамус и убийство еще одного представителя королевского дома. Указал почти точную дату убийства герцога Беррийского у здания парижской Оперы.

Фоссанца нашли с перерезанным горлом, И Гончие Псы верят в черный успех. У скал Тартианских дыхание сперло. Февраль! День тринадцатый знал этот грех.

В городе Фоссано в Сардинии находился дворец Марии-Терезы Савойской, бабки герцога Беррийского. Там он проводил часть времени в качестве принца Сардинии — главы города Фоссано. В ночь на 13 февраля 1820 года герцог рано ушел из парижского оперного театра, поскольку его жена почувствовала себя плохо. В тот момент, когда он помогал ей сесть в экипаж, некий Лувель, фанатик республиканец, работавший в королевских конюшнях, заколол его кинжалом. Хотя в конюшнях был собачий питомник, где разводили охотничьих и беговых псов, совершенно очевидно, что Лувель не заботился о собаках. Однако он был принят на работу как седельный мастер и делал для псов поводки.

Нострадамус дает неточное указание относительно того, куда была нанесена смертельная рана. Это вполне простительно, учитывая непредсказуемость поведения фанатика. Лувель не перерезал горло герцогу, а заколол его ударом в грудь. Слова «перережет горло», как трактуют их интерпретаторы, в частности Джон Хоуг, могут послужить примером поэтических капризов Нострадамуса. «Тартианские скалы» — это Тарпейская скала, означающая республиканские идеалы Лувеля. Подобное словосочетание часто употреблял в своих речах во времена французской революции оратор Марат. Он призывал французский народ сбросить роялистов с Тарпейской скалы, подобно тому как поступали со своими врагами республиканцы Древнего Рима.

Следующий, 84-й катрен первой центурии раскрывает дальнейшие подробности:

Луна затемнена сильной тенью, Его брат станет цвета впитавшейся крови. Некто великий, долгое время скрытый в тенях, Будет сжимать лезвие в кровавой ране.

Первая строка имеет отношение к Карлу X, отцу герцога Беррийского. Вторая строка относится к его брату, Людовику XVI, погибшему на эшафоте. Затем Карл в качестве герцога Артуа возвращается после поражения Бонапарта и становится Карлом X. Слова о «сильной тени» могут быть связаны также с Лувелем, поджидавшим с кинжалом в руке свою жертву на темной парижской улице у входа в Оперу. Грумы оттащили убийцу, и герцог в ужасе уставился на свою руку, сжимавшую кинжал, который вошел в его грудь по самую рукоятку. «Я погиб! — воскликнул он. — Я держу рукоятку кинжала!» Похоже, что Нострадамус первым услышал предсмертные слова герцога («Будет сжимать лезвие в кровавой ране»).

И еще один — 73-й катрен из третьей центурии — это развязка.

Великий племянник Силой подтвердит преступление, Совершенное сердцем труса… Когда вечером разыграется действо.

Карл X будет низложен во время революции 1830 года. «Великий племянник», который в конце концов займет трон, не принадлежит к династии Бурбонов, это — Луи Наполеон, племянник Наполеона Бонапарта. Катрен пронумерован годом смерти Луи Наполеона — 1873-м. Нострадамус также справедливо предполагает здесь, что Луи Наполеон выиграет от убийства наследника Бурбонов («когда вечером разыграется действо»), поскольку в результате на трон взойдет Луи-Филипп, власть которого окончится в 1848 году, во время второй революции, и трон в конце концов достанется Наполеону III, то есть Луи — племяннику Наполеона Бонапарта. На этом закончится династия Бурбонов.

Разве не удивительно, что, человек, живший в XVI веке, предсказал конкретное событие века XVIII? Мало того, назвал место, где оно произойдет. В 20-м катрене девятой центурии читаем:

Ночью он поедет Рейнским лесом. Супружеская чета, блуждающий путь, Белокаменная королева: монах-король, в сером, в Варенне. Избранный Колпак вызывает бурю, огонь и кровавую рубку.

Здесь пророк предрек знаменитое событие 1791 года — бегство Людовика XVI в Варенн — небольшой городок на пути в Бельгию. Что же произошло?

Поздно вечером 20 июня 1791 года во дворце Тюильри все было как обычно. Король и королева готовились ко сну. Только прислуга была отослана раньше обычного часа. Оставшись одни, они снова оделись в простое дорожное платье, не соответствующее их высокому положению. В будуаре королевы собрались ее дети и сестра короля. Отсюда потайным ходом, разбившись на группы, через определенные промежутки вышли из дворца, причем последним его покинул король с семилетним дофином. Неузнанные, беглецы достигли площади Карусель, где их ждал граф Ферзен, главный организатор побега. Он был переодет кучером.

Следуя за ним, беглецы дошли до угла улицы Сент-Оноре, где сели в две заранее приготовленные кареты. В одной из них уже находилась маркиза де Турзель, воспитательница королевских детей. Сейчас она выступала под видом русской подданной баронессы Корф, что и удостоверял паспорт, имевшийся у нее на руках. Анна Кристина Корф, урожденная Штегельман, была дочерью известного петербургского банкира и вдовой русского полковника, убитого в 1770 году. После смерти мужа поселилась с матерью в Париже, где была в дружеских отношениях с графом Ферзеном, вовлекшим ее в заговор. Она не только предоставила свой паспорт, но и пожертвовала все свое состояние в пользу королевской семьи.

«Баронесса» с детьми покидала революционный Париж, ее сопровождали горничные и слуги. Именно эти роли надлежало сыграть членам королевской семьи: Людовик изображал камердинера, Мария-Антуанетта и сестра короля — горничных мнимой русской баронессы. Граф Ферзен взгромоздился на козлы, взял вожжи, и кавалькада тронулась в путь. За заставой Сен-Мартен все пересели в крытую линейку, запряженную двумя парами принадлежащих Ферзену лошадей. Правил ими его кучер, наряженный почтальоном, сам граф разместился на козлах.

Под видом лакеев беглецов сопровождали трое лейб-гвардейцев-телохранителей. До Бонди доехали благополучно, сменили лошадей и тронулись дальше, но уже без графа Ферзена. Поцеловав руку королевы, он отправился обратно в Париж, откуда той же ночью по другой дороге должен был отбыть в Брюссель, чтобы присоединиться к королевской семье.

Ничто не возбуждало подозрения у постов национальной гвардии, и экипаж нигде не задерживался. Тем более что при досмотре баронесса Корф предъявляла паспорт, выданный министерством иностранных дел, в котором предписывалось беспрепятственно пропускать баронессу, направляющуюся во Франкфурт с двумя детьми, горничными, камердинером и тремя слугами.

Лишь небольшая задержка на час произошла из-за поломки колеса, не вызвав, однако, тревоги у беглецов. Они все больше проникались уверенностью в благополучном исходе рискованного предприятия. Казалось, каждый оборот колес приближает их к заветной цели. Путь беглецов пролегал через Рейнский лес.

Уже днем они прибыли в Шалон, единственный крупный город на их пути. Пока меняли лошадей, около экипажа собралось несколько зевак, суетился начальник почтовой станции. И вдруг он застыл, словно окаменел перед каретой. В камердинере он узнал короля, неосторожно приблизившегося к окну. Что было делать? Несколько секунд пожилой почтмейстер колебался — жизнь государя была в его руках. Подавив волнение, он начал помогать запрягать лошадей и всячески торопить с отъездом.

Когда экипаж выехал из ворот, король и королева в один голос воскликнули: «Мы спасены!» Эта удача еще больше ободрила их, придала силу надежде, но, увы, не научила быть более осторожными.

В седьмом часу вечера экипаж с беглецами достиг почтовой станции в Сен-Мену. Было еще светло. И тут произошло то, что сорвало всю так тщательно спланированную и с таким трудом организованную операцию.

Случай с пожилым почтмейстером ничему не научил Людовика. Он неосторожно высунул голову из окна экипажа. Это и погубило его и королеву. Восьмилетняя девочка, вертевшаяся возле, подняла золотую монету, оброненную одним из слуг-телохранителей во время расплаты с почтмейстером. «Как это изображение на монете похоже на господина, который сидит в экипаже!» — воскликнула она. Слова ее услышал почтмейстер Жак-Батист Друэ, патриот и революционер. Он незаметно заглянул в карету и убедился, что девочка права.

Сходство человека в платье камердинера с изображенным на монете профилем было несомненным. То же одутловатое, массивное лицо, нос с горбинкой, та же прическа. Друэ уже не сомневался, что в карете едет король, вернее, спасается бегством из революционного Парижа. Но предпринимать что-либо было поздно — экипаж уже тронулся и поблизости не было никого из тех, кто помог бы его задержать.

Тогда Друэ вскочил на лошадь и во весь опор помчался в Варенн, куда направился экипаж. Он был уверен, что прибудет туда раньше, так как поскакал окольной дорогой, значительно сократившей путь.

В полночь, когда королевский кортеж достиг Варенна, маленький городок уже весь был на ногах. Отныне ему суждено будет войти в историю, а безвестному до этого почтмейстеру стать членом Конвента. Впоследствии он попадет в плен к австрийцам, будет обменен на дочь Людовика XVI, примет участие в заговоре Бабефа, бежит из-под стражи и кончит свои дни где-то в Америке.

По тревоге, поднятой Друэ, вооруженные жители встретили беглецов. Окружили карету, потребовали выйти и тут же убедились, что почтмейстер не ошибся. Правда, король пытался поначалу отрицать свою личность, как, впрочем, и королева, но это им не помогло.

Над городком гудел набат, народ все прибывал, появились наконец и национальные гвардейцы.

Ни уговоры Людовика, призывавшего подданных быть верными своему королю, ни его уверения в преданности конституции и народу, ни мольбы Марии-Антуанетты пожалеть ее детей и позволить им продолжить путь — ничтс не подействовало.

Вокруг арестованных сверкали сабли и щетинились штыки, раздавались возгласы: «Да здравствует республика!» Послали нарочного в Париж. Вскоре оттуда прибыли комиссары Национального собрания с официальным приказом об аресте. Прочитав его, Мария-Антуанетта, полная негодования и в одночасье поседевшая, обрушилась на них с упреками и угрозами. В припадке ярости схватила этот приказ, бросила его на пол и растоптала. Ее гнев и отчаяние можно понять — она знала, что теперь ей не избежать революционного трибунала.

В 35-м катрене девятой центурии пророк предвещает два происшествия в Тюильри:

Супруг один, оскорбленный, будет увенчан митрой, Когда он вернется, стычка произойдет в Тюильри: Пятью сотнями один предатель будет облагорожен. Нарбон и Сольс, у нас есть масло для наших лезвий.

Здесь названо имя городского главы Варенна и предсказаны события в Тюильри — издевательства над королем и убийство его гвардейцев. Слово «супруг» привязывает этот катрен к пророчеству о Варенне и «супружеской чете». В Тюильри в апартаменты Людовика, отделенного от своей семьи, ввалится озлобленная толпа; его заставят надеть на голову революционный колпак, который Нострадамус называет «митрой». Слово «lе thuille», которое провидец называет «Тюильри», означает «место кирпичей». Когда Нострадамус посещал Париж, на месте, где потом построили дворец, находились печи для обжига кирпича. В августе 1792 года пятьсот восставших парижан взяли штурмом Тюильри.

«Предатель», упоминаемый в катрене, — это вареннский городской голова Сос Нарбон — революционер, который настаивал на помиловании короля. Загадочную строку о «масле для лезвий» расшифровывают так: Сос был владельцем бакалейной лавки и, несомненно, торговал маслом. В переносном смысле его роль в аресте короля помогла «смазать маслом» лезвие, которое снесло голову не только Людовику XVI, но впоследствии, во время якобинского террора, и самому Сосу.

Предсказал Нострадамус и казнь короля, и даже то, как она свершится. Он увидел, как холодным ранним утром 21 января 1793 года Людовика везли на телеге к гильотине. Он был связан. Взойдя на эшафот, Людовик попытался было что-то сказать, но грохот барабанов заглушил его слова. Палач Сансон не мешкая приступил к делу. И в тот же миг лезвие «национальной бритвы», как называли гильотину, упало на шею короля. Сансон, по обычаю, высоко «поднял голову к небесам» и показал ее толпе.

Нострадамус предсказал:

…Умывшись кровью, к солнцу обратит Свой скорбный лик помазанник злосчастный.

Людовик XVI перед казнью содержался в одиночной камере башни-тюрьмы Тампль. Из окна башни он мог видеть своего сына, игравшего в тюремном саду под надзором стражи. За двести лет до этого подобную сцену созерцал в своих видениях Нострадамус…

Юный сын, играющий снаружи под деревом… Отец-король в Тампле угрюм…

Еще более поразительно по точности предсказание суда и казни королевы Марии-Антуанетты. Ясновидец упоминает даже то, что судьи на ее судебном процессе были избраны по жребию.

Судьба же ее сына, наследника престола, который мог бы стать Людовиком XVII, до сих пор остается тайной.

Нострадамус провидел, что случится с юным принцем. Но пройдут годы, и только в наши дни, кажется, удастся установить истину.

Нострадамус писал:

С рукой на перевязи и перевязанной ногой Юный Людовик покинет дворец. По слову надзирателя его смерть будет отсрочена. Затем он истечет кровью в Тампле на Пасху.

Разлученный со своей матерью в возрасте десяти лет, дофин был помещен на некоторое время в семью сапожника Симона. Фанатик-революционер решил «выбить у этого волчонка мысль о своем происхождении».

Его называли не иначе как «гадючье отродье». Сапожник всячески издевался над мальчиком. Это подтверждается отчетом доктора Хармана, осматривавшего принца в декабре 1794 года. Доктор отметил опухоли на его левой руке и на коленях.

Малолетнего Людовика XVII в Тампле посещал сам Робеспьер: ведь имя дофина было вышито на знаменах вандейцев, отчаянно сражавшихся с республиканцами за трон и алтарь.

В июне 1795 года Комитет общественной безопасности объявил о смерти мальчика; причиной ее были осложнения, вызванные опухолями на левом запястье и колене, которые в последние несколько месяцев нуждались в частых перевязках («с рукой на перевязи и перевязанной левой ногой»). Позднее члены комиссии посетили тюрьму Тампль, где им показали тело, якобы принадлежавшее юному Людовику. Оно было накрыто окровавленной простыней и так изуродовано, что опознать его было невозможно.

Слова Нострадамуса, написанные двумя столетиями ранее, позволяют предположить, что жестокие побои на Пасху вызвали у принца сильное кровотечение и раны его были столь тяжелы, что летом 1795 года он умер. Вскрытие проводил доктор Пеллатан, который сохранил его сердце, а республиканский комиссар Дамон, скрытно питавший симпатии к монархии, — локон волос Людовика XVII. В 1815 году Дамон спрятал его в шкатулку и запечатал ее.

Председатель комиссии по разбору бумаг Робеспьера Эдме-Бонавентур Куртуа нашел в доме, где он жил, вещи и реликвии семьи Людовика XVI, в частности локон Марии-Антуанетты и опять-таки локон дофина. В этой реликвии, как потом выяснится, и таилась разгадка тайны замка Тампль.

Дело в том, что почти сразу же после сообщения о смерти маленького Людовика XVII стали появляться лже-Людовики. Предсказание Нострадамуса таким образом было поставлено под сомнение. Особенно преуспел в лжесвидетельстве некий Наундорф, объявившийся в Париже в 1833 году. Около года пешком добирался он до столицы Франции из прусского городка.

Гроссен, не имея, по его словам, «ни башмаков, ни рубашки, ни чулок». Денег у него не было, по-французски он говорил очень плохо, много ночей пришлось ему спать под звездами и питаться незрелыми плодами, которые он рвал в пригородных садах. Потом из милости его приютили на постоялом дворе.

Сбивчиво и невнятно рассказал Наундорф новым парижским знакомым о своей жизни, которая обилием невероятных приключений затмевала самый что ни на есть фантастический роман. Будто бы ребенком его похитили, запихнув в сундук или в корзину из-под белья, из парижского замка Тампль, где он был в заточении. Вспоминал о злодеях и добрых покровителях, о пребывании в Новом Свете, о покушениях на него и избавлениях от смерти. Какой-то незнакомец предложил ему называться Наундорфом и посоветовал отправиться в Берлин. Туда он и прибыл в 1809 году. Там сперва торговал часами, которые изготовлял мастер Веглер, потом сам выучился ремеслу часовщика. В 1822 году Наундорф переехал в Бранденбург. Женился и стал отцом двоих детей.

Решил чеканить фальшивые монеты. Но ему не повезло: попался и на три года угодил в тюрьму. На суде, желая оправдаться, объявил, что он сын казненного 21 января 1793 года короля Франции Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты, казненной 16 октября 1793 года.

Людовик XVII — наследник французского престола — дофин! Судьи сочли его слова «наглой ложью».

Они ведь знали, что истинный Людовик XVII, Шар ль-Луи, герцог Нормандский, король Франции и Наварры, умер, как это было официально объявлено, в замке Тампль 8 июня 1795 года десяти лет и двух с небольшим месяцев от роду. Не могли они не знать и того, что уже с 1796 года повсюду — от Канады и Бразилии до Германии, Англии и даже России — стали появляться лжедофины. В разное время объявилось не менее сорока претендентов.

В сентябре 1833 года ясновидец Тома Мартен приехал в Париж и отыскал Наундорфа, который к тому времени прибыл в столицу Франции. Они обнялись и расплакались. «Это он, сын Людовика XVII, — объявил прорицатель, обращаясь к немногим очевидцам этой удивительной встречи. — Однажды он привиделся мне в окружении многих государей…».

Как пишет в своей книге «Людовик XVII. Решенная загадка» французский историк Андре Кастело, двадцать бывших слуг королевской семьи из дворцов Версаля и Тюильри опознали в Наундорфе настоящего дофина, хотя родная сестра его Мария-Тереза, в замужестве герцогиня Ангулемская, так и не признала брата.

Наундорф — Людовик XVII второй раз пал жертвой политической борьбы высоких династических интересов. На него даже было совершено покушение; потом его выслали в Англию.

На берегах Альбиона несчастный Наундорф совсем обезумел, называл себя то ангелом, то Жанной д'Арк. Сильно бедствовал (к тому времени у него уже было девять детей) и снова сидел в тюрьме, теперь уже за долги. В дни просветления он увлекался изобретательством: создал какую-то страшную разрушительную машину, которая, по его словам, способна сжечь целый неприятельский флот. И даже высчитал, за сколько именно секунд воскресший Христос вознесся… на Солнце! Умер Наундорф — Людовик XVII в 1845 году в нидерландском городе Дельфте, где могила его сохранилась до сих пор.

До середины сороковых годов нашего века историки, вопреки предсказанию Нострадамуса, ломали голову, как неопровержимо доказать, что Наундорф и есть Людовик XVII. Выдвигалось множество версий, но каждая из них не выдерживала строгой критики.

В 1846 году на кладбище Святой Маргариты, где был похоронен Людовик XVII, произвели эксгумацию останков, и она подтвердила аутентичность ребенку, умершему от костного туберкулеза. Но полвека спустя, в 1894 году, во время второго исследования останков короля-ребенка, выяснилось — речь идет о мальчике пятнадцати лет.

В наши дни четверо марсельских специалистов в области судебной медицины — врачи Пюэш, Альбертини, Леонетти и Чанфарани — методами компьютеризированного восстановле — ния лица пришли, как они полагали, к неоспоримому выводу: речь идет о юноше, похожем на дофина, но который не может быть им. Таким образом, к одной тайне прибавилась загадка двойника Людовика XVII.

И тут вновь вспомнили о локонах, которые, к счастью, сохранились. Сохранился и локон покойного Наундорфа.

Андре Кастело рассказывает об увлекательнейших поисках этих локонов, которые оказались бесценным материалом для выяснения истины…

Он обратился к известному французскому криминалисту профессору Эдмону Локару, одному из создателей метода опознания человека путем исследования волос (трехоскопии), с просьбой сравнить локон, найденный Куртуа в бумагах Робеспьера, с локоном Наундорфа. Вывод Локара был поспешно категоричен: Людовик XVII и Наундорф одно и то же лицо!

Но чтобы снять все сомнения, Кастело просил профессора провести анализ локона из шкатулки Дамона. Сомнения вроде бы подтвердились: 8 июня 1795 года в замке Тампль умер не дофин, а другой человек.

Казалось, смутные рассказы Наундорфа о том, как его в сундуке выносили из Тампля, были правдой. И что вряд ли историки когда-либо узнают, кто подменил дофина в замке Тампль и сохранил ему жизнь. Однако Андре Кастело остался неудовлетворен экспертизой. То ли не поверил профессору Локару, то ли его смущало предсказание Нострадамуса, в предвидение которого он верил.

Было проведено новое, более тщательное исследование. В результате установили, что локон Людовика XVII и локон Наундорфа — это волосы абсолютно разных людей. Так была разгадана тайна башни Тампль и, можно сказать, восстановлен авторитет Нострадамуса.

В центуриях Нострадамус предвидел грядущий приход трех тиранов, которых он называл «Антихристами». Эти люди, предупреждал пророк, могут довести человечество до полного уничтожения мира к 2000 году. Первый из них — персонаж 60-го катрена первой центурии — Наполеон Бонапарт, родившийся недалеко от Италии, на острове Корсика.

Вблизи Италии родится император, И возведет его на трон жестокий рок. Охватит ужас души приближенных: Манеры палача — обличье принца.

Нострадамус предвидел все этапы жизни диктатора-простолюдина, вплоть до его падения в 1814 году. А началось восхождение Наполеона 18 брюмера, то есть 9 ноября, 1799 года. Об этом сказано в 25-м катрене шестой центурии:

Из-за Марса, противного Монархии, Великий рыбак будет обеспокоен. Молодой красный король захватит власть. Предатели будут действовать в туманный день.

Что предвещает пророк в этих строках? «Марс» — цвет войны и революции, то есть «красный», — свергнет монархию Бурбонов, — комментирует это предсказание Джон Хоуг. — «Великий рыбак» — это папа Пий VI, озабоченный успешными военными действиями юного Бонапарта в Италии. «Молодой красный король» — это Наполеон, совершивший государственный переворот в ноябре месяце, который в новом революционном календаре назывался «брюмер» — «месяц туманов».

С этого момента Нострадамус определяет начало власти Наполеона — с 9 ноября 1799 года по 13 апреля 1814 года. Тогда, в ноябре, Наполеон коротко обрезал волосы, чтобы еще больше походить на своего любимого древнеримского диктатора Юлия Цезаря.

Коротко остриженный получит правление, Чтобы смирить тех жалких, Кто будут против него. Четырнадцать лет продлится его тирания.

После того как Наполеон провозгласил себя в 1799 году первым консулом, он спустя пять лет, в декабре 1804 года, сменил «короткую» одежду консула на длинную горностаевую мантию императора, и папа Пий VII был вынужден короновать его в соборе Парижской Богоматери.

Из простого солдата он станет императором. Короткую одежду он сменит на длинную. Храбр в сражениях, очень плох для церкви, Он будет досаждать священникам, как вода досаждает губке.

И действительно, Наполеон стал настоящим бичом для пап Пия VI и Пия VII. Оба они были заключены им в тюрьму. Пий VI умер в заключении.

А вот что говорит Нострадамус об отношениях Наполеона с женщинами: «Он будет очень внимателен к иностранкам».

Жозефина — любовница Наполеона, впоследствии ставшая его женой и первой императрицей, была креолкой, родившейся на Гаити — французской колонии.

Мария Валевска, эта пленительная польская аристократка, была, по-видимому, самой верной из любовниц Наполеона. Она навещала его во время его первого отречения и родила ему внебрачного ребенка.

Мария-Луиза — дочь Франциска I Австрийского, вторая императрица. Наполеон развелся с Жозефиной, чтобы взять ее в жены. Она родила ему первого наследника.

Из всех этих женщин лишь Жозефина пользовалась его полным доверием. Простой народ верил, что Жозефина была его талисманом, приносившим удачу. Говорили, что они с большим интересом читали Нострадамуса. Удача отвернулась от Наполеона после того, как он развелся с Жозефиной, чтобы жениться на Марии-Луизе Австрийской. «Еще одна австриячка», — роптал французский народ. Последней австрийской принцессой на французском троне была Мария-Антуанетта.

Известно, что Жозефина была против похода Наполеона на Россию. Но к ее совету не прислушались. В гибельный для Наполеона 1812 год постель с французским императором делила уже другая женщина — Мария-Луиза.

Поход Наполеона на Москву был величайшей ошибкой. До сих пор ему везло, но в столице России его ждала катастрофа. Когда в сентябре 1812 года утомленные французские солдаты вошли в покинутую Москву, город пылал три дня и три ночи. К концу пожара осталась лишь пятая его часть, и Наполеон был вынужден повернуть обратно, на запад.

В 75-м катрене четвертой центурии об этом сказано так:

Эпоха его безнадежна для слабых, Сильнейший и умный победы стяжал. С ним гвардия многие земли разграбит, Но в снежной стране победитель пропал.

Великая армия, состоявшая из полумиллиона солдат двадцати национальностей, пересекла границу России летом 1812 года. Шесть месяцев спустя двадцать тысяч замерзших, оборванных и сломленных духом людей вернулись назад.

В долгом обратном путешествии из Москвы множество солдат умерло от зимнего холода; жалкие остатки «победоносной» армии с трудом отбивали атаки русских партизан. Их великий предводитель Наполеон ничем им не помог. Предательски бросив своих солдат на произвол судьбы, переодетый император вернулся на санях во Францию, намереваясь воссоздать армию для новых военных действий.

Когда Наполеон отрекся от власти в 1814 году, Венский конгресс приговорил его к ссылке на остров Эльба в Средиземном море. На следующий год он бежал с Эльбы и стал собирать силы, чтобы вернуться во Францию. Нострадамус предвидел его маршрут еще 240 лет назад.

В 24-м катрене десятой центурии он пишет:

Пленный принц, Побежденный в Италос <либо Италия, либо древнее название Эльбы> Пройдет мимо Генуи морем до Марселя…

1 марта 1815 года Наполеон и около тысячи ста его гренадеров и моряков отплыли во Францию, пройдя вдоль береговой линии через Генуэзский залив, высадились в Каннах, в ста милях к югу от Марселя. 20 марта Наполеон был уже снова в Париже. Его внесла в Тюильри на плечах торжествующая толпа, вновь славившая своего героя и главу государства.

Но, как предсказал Нострадамус, торжество Наполеона окажется недолговечным.

Пленник избежит великих опасностей. Вскоре удача отвернется от великого…

Ровно через сто дней после возврата к власти Наполеон потерпел самое крупное военное поражение в битве при Ватерлоо. Войска европейских стран вступили в Париж. Ясновидец утверждает: «Как добрый знак, город осажден».

Для Нострадамуса, монархиста XVI столетия, поражение Наполеона — это добрый знак, предвещающий реставрацию династии Бурбонов.

18 июня 1815 года, через три месяца после возвращения в Париж, Наполеон готовился к сражению при Ватерлоо с другим величайшим генералом той эпохи, герцогом Веллингтоном. Двумя днями раньше Наполеон разгромил в битве у Линьи прусскую армию под командованием фельдмаршала Блюхера. Треть своего войска он послал в погоню, рассчитывая, что тридцать тысяч людей под началом маршала Груши будут преследовать пруссаков и не дадут им неожиданно атаковать правый фланг французского войска, пока оно будет сражаться с британцами.

К утру 18 июня император был измучен долгими ночными болями, вызванными хроническим заболеванием мочевого пузыря. Усилия, направленные на поддержание империи, и пятьдесят сражений, проведенные им за двадцать лет, подорвали его здоровье. И все же он рассчитывал на победу при Ватерлоо.

Красный диск летнего солнца, поднимающегося над лагерем, окутанным туманом, напомнил Наполеону давний осенний рассвет над Аустерлицем, где полководец одержал свою самую славную победу.

Встречая три тысячи четыреста восьмидесятый рассвет после Аустерлица, стареющий и утомленный первый Антихрист желал верить в то, что это — знак грядущей победы. Наполеон отчаянно нуждался в том, чтобы солнце, взошедшее над Аустерлицем в декабре 1805 года, озарило июнь надвигающегося заката его славы.

Солнце, всходившее над полем под Ватерлоо, не смогло высушить покрытые грязью и мокрые от дождей поля. Когда стало светлее, Наполеон понял, что его пушки и пехота не вступят в сражение на рассвете, как это было при Аустерлице. Драгоценное время было потеряно. И никто не знал, где сейчас находятся маршал Груши и пруссаки.

Битва началась ровно в одиннадцать тридцать. Спустя час вдали на горизонте появились колонны солдат. Наполеону было достаточно одного взгляда в подзорную трубу, чтобы понять, что это не солдаты его маршала Груши, а прусская армия Блюхера, спешащая на помощь Веллингтону. Время бежало слишком быстро. Если Наполеон не сможет разбить армию Веллингтона до полудня, на его правый фланг обрушатся тридцать тысяч пруссаков.

Солдаты Веллингтона все утро держались на гребне горы Сен-Жан, что напротив Ватерлоо, отбивая атаку за атакой французской кавалерии и пехоты. Гренадеры шли в бой с неотвратимой: уверенностью в победе: за плечами у них была история двадцатилетних победоносных войн. Тоненькая красная полоска британских солдат, закрепившихся на горе Сен-Жан, становилась все более узкой. Веллингтон в ужасе произнес: «Если Блюхер не придет сию секунду, они разнесут меня по косточкам!».

В этот момент Веллингтон даже не знал, насколько он близок к победе.

Пока он глядел на гвардейские штандарты с орлами, поднимавшиеся из-за гребня горы, осуществилось пророчество, написанное за 261 год до битвы:

В третьем месяце солнце восходит, Вепрь и Леопард встретились на поле битвы: Усталый Леопард глядит на небо И видит Орла, играющего с солнцем.

«Третий месяц» (июнь 1815 года), «…солнце восходит…» (воспоминание Наполеона об Аустерлице), «…Вепрь…» (Наполеон) «…и Леопард…» (Англию символизирует геральдический лев; имеется в виду герцог Веллингтон).

Видение Нострадамуса претворилось в жизнь для измученного герцога, когда он увидел блестящих на солнце медных орлов на штандартах французов, а британцы разразились первыми смертоносными залпами при виде наступающего врага.

Солнце и Орел явятся победителю, Побежденный ободрен пустой вестью: Ни сигналы, ни крики не остановят солдат. Со временем через смерть придет свобода и мир.

Эти строки еще одного пророчества о Ватерлоо стали реальностью: «Солнце и Орел явятся победителю. Побежденный ободрен пустой вестью…».

Прежде чем императорская гвардия перешла в наступление, Наполеон распустил ложный слух среди своих войск, будто бы солдаты, надвигающиеся с фланга, — это французские солдаты Груши, а не пруссаки. Клонящееся к закату солнце над Ватерлоо озарило невероятную сцену: французские гвардейцы бежали вниз с гребня горы под градом британских пуль. В надвигающихся сумерках они заметили по правому флангу голубые мундиры и боевые знамена прусских солдат. Истина, стоявшая за «пустой вестью» Наполеона, тут же стала очевидна тысячам измученных битвой французов. Армия Наполеона обратилась в бегство.

«…Ни сигналы, ни крики не остановят солдат. Со временем через смерть придет свобода и мир».

Ни сигналы командиров, ни приказы не смогли остановить панического бегства. Строй сохраняли только отступающие гвардейцы, образовав боевые каре, чтобы встретить лицом к лицу англичан и пруссаков и выиграть время, которое дало бы возможность их кумиру избежать позорного плена. Тысячи гвардейцев тогда пали на поле под Ватерлоо.

Мир опустился на Европу, словно сгущающиеся сумерки, покрывшие тела шестидесяти тысяч убитых и раненых солдат из ста сорока четырех тысяч, сражавшихся в тот день.

«Я все еще не могу понять, почему я проиграл, — часто сетовал Наполеон на острове Святой Елены. — Лучше бы я погиб под Ватерлоо!».

В 90-м катрене десятой центурии Нострадамус предсказывал:

В столетьях сто раз умирают тираны, Ученым и честным сдавая всю власть. Не скоро затянутся старые раны, Ведь низость и грязь не смогли обуздать.

Должно быть, он описывает душевные страдания Наполеона — деятельного, активного человека, скатившегося с гребня истории и вступившего в неравную битву с двумя величайшими врагами — временем и бездействием. Слова о том, что он умрет «сто раз», могут быть также намеком на период, который историки называют «Сто дней», — те три месяца, что прошли между триумфальным возвращением Наполеона в Париж 20 марта 1815 года и его окончательным поражением при Ватерлоо 20 июня.

И вот к какому выводу приходит ясновидец в 32-м катрене первой центурии:

Величие империи все-таки сгинет, И скипетр положит такая страна, Земель завоеванных нет и в помине, Остался без зерен кровавый гранат.

По Нострадамусу, «приход простого народа» в 1792 году подготовил царство диктатора-простолюдина, который заставил коронованных особ Европы принять его законы и стратегию, чтобы в конце концов положить конец его империи. В итоге объединенная Европа, победившая Наполеона, стала еще более «наполеоновской», чем ее противник. Первому Антихристу — Наполеону удалось направить ход европейской истории к уничтожению монархии и заложить тем самым основу для деятельности двух последующих Антихристов. Нострадамус предсказывает их приход в 1940-х и 1990-х годах.

В девять часов утра в субботу 5 января 1895 года во дворе Французской военной академии перед строем солдат генерал зачитал приговор стоявшему рядом арестанту: «Альфред Дрейфус, вы недостойны носить оружие. Именем французского народа мы лишаем вас воинского звания».

В ответ огромная толпа за оградой истошно вопила: «Предатель! Смерть ему!».

Когда шум немного смолк, Дрейфус крикнул:

— Солдаты! Они наказывают невинного человека! Они бесчестят невиновного! Да здравствует Франция, да здравствует армия!

К нему поспешно подбежал сержант и сорвал с его фуражки и рукавов офицерские знаки отличия капитана. Но этого мало, сержант сорвал фирменные пуговицы с мундира и даже нашивки с брюк арестанта. В довершение он выхватил из ножен офицера шпагу и сломал ее о колено. Разжалованного провели мимо строя солдат, посадили в полицейский фургон и отвезли в городскую тюрьму, как обыкновенного преступника.

Так закончился первый акт трагедии капитана Альфреда Дрейфуса, обвиненного в шпионаже в пользу Германии.

Несчастного экс-капитана вскоре отправили в цепях в каторжную тюрьму на остров Дьявола. Перед тем как отплыть туда, Дрейфус написал жене: «О моя дорогая жена, сделай все, что только можно, чтобы найти виновного… Измен — ник действительно существует, только это не я».

С этого момента его жена и друзья стали доказывать невиновность Дрейфуса. За невиновного вступились многие, в том числе и писатель Эмиль Золя. Он написал свой знаменитый памфлет «Я обвиняю». Это было открытое письмо президенту Франции, в котором он бросил вызов несправедливому осуждению Дрейфуса. Письмо было напечатано в газете «Аврора». В нем Золя обвинил семерых высокопоставленных военных и троих экспертов-графологов в фабрикации улик против Дрейфуса. После этого и самого Золя привлекли к суду за клевету и признали виновным. Писателю пришлось укрыться в Англии.

Там же скроется и настоящий изменник майор Эстергази, когда почует, что разоблачение близко. Начальник контрразведки подполковник Пикар напал на след подлинного шпиона и добыл против него неопровержимые улики. Но когда подполковник решил доказать, что изменник — Эстергази, высшие военные из соображений армейского престижа посоветовали придержать добытые сведения. А сами тем временем приказали сфабриковать новые улики против Дрейфуса.

Сведения об этом просочились в прессу.

Более того, в правительственных кругах стали подозревать, что в деле замешано еще одно лицо. Пикару удалось тайно передать в правительство свою информацию. И тогда стало ясно, что бордеро, то есть шпионское донесение, было написано Эстергази, а не Дрейфусом. Об этом брат осужденного рассказал в письме в газету, а копию письма отослал военному министру.

Эстергази потребовал созвать трибунал. Он справедливо надеялся, что военные не дадут его в обиду. Так и случилось — судебная коллегия оправдала Эстергази.

Все эти события раскололи нацию на два лагеря: защитников армии и тех, кто верил в невиновность Дрейфуса. Однако новые свидетельства в пользу того, что Дрейфус никогда не передавал секретные документы немцам, все же вынудили власти назначить повторное слушание дела.

В июне 1899 года Дрейфуса доставили в Париж после пяти лет пребывания в каторжной тюрьме.

На повторном процессе по пересмотру дела Дрейфуса был назначен новый судья Вальдек Руссо.

Однако и новый судья действовал по старому сценарию. Надежды Дрейфуса на реабилитацию рухнули, когда в сентябре трибунал принял двойственное решение. Его признали виновным в государственной измене, но при смягчающих обстоятельствах. Дрейфус был вновь приговорен к десяти годам заключения. Золя назвал приговор образцом «невежества, глупости, жестокости, лживости и злодеяния». Будущие поколения будут содрогаться, предсказывал он, добавляя, что «Иисуса осудили только раз».

Принимая во внимание состояние здоровья осужденного, которое сильно ухудшилось, президент Лубе спустя десять дней после вынесения приговора помиловал Дрейфуса. Власть стремилась сохранить хорошую мину при плохой игре и спасти свою репутацию.

Дрейфус был вынужден принять помилование, но поклялся продолжить борьбу за свою полную реабилитацию. И он достиг цели. В июле 1906 года, после семи лет непрестанных усилий, удалось добиться отмены приговора второго трибунала. Дрейфуса восстановили в армии, присвоили звание майора и даже наградили орденом Почетного легиона. И когда в честь этого раздались крики «Да здравствует Дрейфус!», он ответил: «Нет, да здравствует истина».

За 350 лет до этих событий Нострадамус предсказал то, что произойдет в конце XIX века во Франции. Он предрек в 7-м катрене первой центурии:

Прибыл слишком поздно. Дело уже совершено Ветер был против них Письма перехвачены по дороге. Четырнадцать заговорщиков в компании. Руссо проявит предприимчивость.

Как сегодня расшифровывают эти строки Нострадамуса в связи с делом Дрейфуса?

Первая строка: «Прибыл слишком поздно.

Дело уже совершено…» Свидетельства появились слишком поздно, чтобы спасти Дрейфуса от острова Дьявола. На обоих судебных процессах явственно звучал антисемитский подтекст. На это также может намекать первая фраза катрена — «Прибыл слишком поздно». Она подразумевает сбой с «графика», то есть донесение, раскрывшее военные тайны Франции германскому военному атташе в Париже.

Вторая строка описывает затруднения, с которыми столкнулись защитники Дрейфуса: «Ветер был против них…».

Вальдек Руссо и во второй раз нашел Дрейфуса виновным, однако в результате вмешательства Эмиля Золя и других президент Лубе простил Дрейфуса. Новое расследование позволило обнаружить настоящих преступников и доказать, что письма, уличавшие Дрейфуса, были сфабрикованы. «Письма перехвачены по дороге. Четырнадцать заговорщиков в компании…» Четвертая строка указывает на численность участников заговора, хотя до сих пор точно неизвестно, сколько именно их было. В пятой строке Нострадамус, крещеный еврей и ясновидец, по-видимому, обвиняет судью-антисемита в участии в заговоре: «Руссо проявит предприимчивость».

В 15-м катрене восьмой центурии Нострадамус предрек:

Великая женщина Север разбудит И блеск всей Европы к себе привлечет, При ней два затмения мир не забудет И Польша к великому горю придет.

Комментаторы усматривают в этих строках явный намек на Екатерину II, на ее обширные связи с западными просветителями, на раздел Польши и преследование неведомых двоих, которые на поверку оказываются княжной Таракановой и поручиком Мировичем. О самозванке Таракановой писано немало, а вот о злосчастном авантюристе Василии Мировиче, пожалуй, и сегодня не все еще ясно. Оба они ставили под сомнение ее право занимать российский престол, и с обоими она коварно и жестоко расправилась.

Чтобы лучше представить обстановку, на фоне которой случится «шлиссельбургская нелепа», как назвала Екатерина II авантюру Мировича, следует обратиться к тому, что происходило в России накануне.

Пожалуй, никогда в русской истории не было замыслено и осуществлено столько заговоров, как в XVIII столетии. Это был век дворцовых переворотов и кровавых убийств. Обстоятельства некоторых из них до сих пор не. вполне ясны.

Долго зрел и вынашивался в начале века заговор и измена царевича Алексея, сына Петра I. Когда провели жесточайший розыск, царевича пытали, после чего были открыты его сообщники, самого Алексея «за все вины и преступления против государя и отца своего, яко сын и подданный его величества» приговорили к смерти.

Следующий акт исторической драмы о заговорах и дворцовых переворотах при русском дворе разыгрался двенадцать лет спустя. В августе 1740 года императрица Анна Иоанновна стала бабушкой. У ее племянницы Анны Леопольдовны родился сын, которого нарекли Иоанном в честь деда, царя Иоанна Алексеевича, старшего брата Петра I.

Видимо, предчувствуя свой скорый конец, Анна Иоанновна воспылала нежной любовью к внуку, преемнику престола. Она усыновила его, велела колыбель с младенцем перенести в свою спальню. Не обошла императрица лаской и вниманием и мать новорожденного, а также ее мужа, герцога Антона-Ульриха Брауншвейгского.

Два месяца спустя Анна Иоанновна скончалась, как тогда говорили, от каменной болезни, и двухмесячный ребенок, согласно ее завещанию, был провозглашен императором. На подушке, прикрытой порфирой, его выносили при торжественных случаях, и вельможи лобызали его ножку. Малютку-императора показывали в окно народу и войску, которое приветствовало его раскатистым «ура». В честь царственного младенца устраивались нескончаемые придворные балы, фейерверки и иллюминации. Поэты славили его в своих одах, прочили великое царствование, жизнь долгую и спокойную. Увы, ни одно из этих предсказаний не оправдалось. Не прошло и трех недель со дня провозглашения малолетнего наследника императором Иоанном VI, как случился переворот. Скоро и неожиданно пресеклось недолгое регентство ненавистного всем Бирона. Началось правление Анны Леопольдовны — матери младенца-императора. Длилось оно всего год и кончилось в осеннюю ненастную ночь столь же неожиданно, как и началось.

В ночь на 25 ноября 1741 года на Красной улице в доме цесаревны Елизаветы собрались те, кто вознамерился возвести на русский престол дочь Петра I. Среди заговорщиков находился и лейб-хирург Иоганн Герман Лесток, служивший еще при ее батюшке. Он-то и являлся одним из вдохновителей и организаторов будущего переворота.

Потомок знатного французского рода, родившийся в эмиграции на ганноверской земле, подвизавшийся здесь в качестве не то лекаря, не то цирюльника, однажды решил попытать счастья в России, где требовались знающие свое дело медики. В 1713 году авантюрист и искатель приключений прибыл в Петербург.

Знание языков, приятная внешность, а главное, веселый и обходительный нрав пришлись по душе царю. И только что прибывшего чужеземца определяют хирургом к высочайшему двору. Назначение это было тем более удивительным, что одновременно с Лестоком в Россию приехали шесть хирургов из Лондона, но ни один из них не удостоился такой чести. Считают все же, что, если бы Лесток не был хорошим специалистом, если бы он являлся шарлатаном, ловко прикинувшимся знающим медиком, его непременно бы разоблачили. Сам Петр I обладал немалыми познаниями в медицине, особенно в хирургии, бывало, лично делал операции, собственноручно пускал кровь и выдирал зубы.

Карьера Лестока в России сложилась более чем удачно при жизни Петра I. Но и после смерти царя, благоволившего к своему лейб-хирургу, ловкий ганноверец сумел удержаться на поверхности и в бурные дни правления Меншикова, и при верховниках. Остался он при дворе и с началом царствования Анны Иоанновны, исполняя должность лейб-хирурга при цесаревне Елизавете Петровне. Подле нее он задумал и выносил свой план: дочь Петра должна «восприять отеческий престол». В случае успеха пятидесятилетний Лесток лелеял себя надеждой получить новые должности и титулы, не говоря о золотом дожде, который польется на него. Ради личного преуспеяния и трудился неутомимый лейб-хирург над осуществлением плана переворота.

Время выбрано было благоприятное. Новая правительница, восприняв любовь своей покойной тетки Анны Иоанновны к увеселениям, беззаботно наслаждалась маскарадами, балами и балетами. И на все предостережения о том, что ей и ее сыну грозит опасность, не обращала внимания, так как не могла и не хотела поверить, что ее двоюродная тетка и кума станет что-либо против нее замышлять. Беспечность дорого обошлась ей и ее сыну.

Была полночь, когда лейб-хирург вошел в комнату Елизаветы и доложил, что все готово.

Дочь Петра стояла на коленях перед иконой и молилась. Рядом с ней осеняли себя крестным знамением другие заговорщики. Лесток услышал, как тихим голосом цесаревна дала обет — упразднить смертную казнь, если Богу будет угодно способствовать осуществлению ее замысла.

Елизавета поднялась и, почти не помня себя от волнения, вышла со всеми на крыльцо, где ждали двое саней. В первые села Елизавета, Лесток и другие главные зачинщики. Сани тронулись в сторону Преображенского съезжего двора.

В отличие от цесаревны да и некоторых других участников заговора, Лесток сохранял удивительное спокойствие. Его хладнокровие и находчивость проявились и тогда, когда дежурный барабанщик, увидев знатных гостей, готов был забить тревогу. Лесток проворно выскочил из саней и тотчас распорол кинжалом барабанную кожу. Этот небольшой хирургический надрез позволил без шума арестовать дежурного офицера, после чего Елизавета Петровна предстала перед толпой гренадеров. Восхищенные тем, что к ним обратилась сама дочь великого Петра с просьбой поддержать ее, они дружно прокричали в ответ: «Да здравствует матушка императрица Лисавета Петровна!».

Полдела было сделано. Гренадеры дружно присягнули новой царице. Лесток был доволен — все шло гладко. Во главе эскорта из двухсот новых приверженцев Елизавета и ее сподвижники направились к Зимнему дворцу. Здесь Лесток столь же ловко повторил операцию с надрезом барабанной кожи. Дворцовая охрана, как и гренадеры лейб-гвардии, с готовностью присягнули Елизавете. Тем временем Лесток с тридцатью гренадерами арестовал правительницу со всем ее семейством, в том числе и низверженным императором Иоанном VI Антоновичем. Затем всех их доставили во дворец Елизаветы Петровны и разместили в разных комнатах.

Утром Россия узнала о том, что престол заняла «законная» государыня. Не о ней ли Нострадамус предречет, что.

«Дама воссядет на царство одна, Отпрыск ее единственный в бозе почиет, Семь лет его оплакав, она долго будет править, И будет ей всегда сопутствовать удача». (катрен 63-й, центурия седьмая).

Пушечная пальба, прозвучавшая по этому поводу над городом, радостью отдавалась в сердце Лестока, назначенного в тот же час лейб-медиком двора. Последовали и другие назначения и награды участникам переворота. Не забыли, однако, и о тех, кто в результате его оказался низвергнут. Прежде всего было дано указание уничтожить все следы краткого правления Иоанна. Запрещалось упоминать его имя; бумаги и документы, где оно встречалось, подлежали сожжению; были изъяты из обращения монеты с изображением свергнутого ребенка-императора.

Вместе с тем новая владычица милостиво объявила, что повелевает «всю Брауншвейгскую фамилию вместе с Иоанном отправить в их отечество с надлежащею честию и с достойным удовольствием, предавая все их предосудительные поступки крайнему забвению». Поначалу действительно принц Антон-Ульрих, его жена Анна Леопольдовна, император Иоанн VI и сестра его Екатерина были отправлены в Ригу. Здесь, однако, их догнало распоряжение задержать семейство и впредь, до указа, содержать его под строжайшим надзором. С этого момента с бывшей правительницей и ее мужем стали обращаться как с государственными преступниками. Было запрещено допускать кого-либо для беседы с ними, получать и отсылать письма.

Что побудило изменить торжественно произнесенное ранее обещание?

Видимо, Елизавета Петровна, спохватившись, поняла, какую угрозу ее трону будет представлять бывший император, окажись он на свободе. К тому же распространился слух, будто узники дважды пытались бежать: однажды переодевшись в крестьянское платье, другой раз якобы на корабле. Тогда еще более усилили надзор за ними, запретив прогулки далее крепостного сада.

Но уже не слух о попытке бегства, а действительная попытка заговора в пользу свергнутого императора не на шутку встревожили царицу. Не прошло и семи месяцев после переворота, как летом 1742 года был открыт заговор — первый в ряду последующих — в пользу Иоанна VI при его жизни. Участники заговора, их было трое — камер-лакей Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Ивашкин и сержант Измайловского полка Сновидов, — замыслили умертвить Елизавету Петровну и герцога Голштинского, ее племянника (будущего императора Петра III), и возвести на престол низложенного Иоанна Антоновича. Они утверждали, что Елизавета прижита якобы вне брака и потому является незаконной дочерью Петра I. С заговорщиками скоро расправились: высекли кнутом и сослали в Сибирь, вырвав язык и ноздри у главаря, а у остальных — только ноздри.

Случай этот породил при дворе «страшную боязнь и тайное смятение», вплоть до того, что императрица опасалась спать одна и проводила ночи в обществе нескольких приближенных, а отсыпалась днем, когда, как ей казалось, она была в безопасности.

Ровно через год появилось так называемое «лопухинское дело», и снова в пользу Иоанна Антоновича. На сей раз вдохновителем заговора был австрийский посланник маркиз Ботта. В числе участников оказался подполковник Иван Лопухин, заявлявший, как установило следствие, что, мол, через несколько месяцев будет перемена, намекая тем самым на возвращение низложенного Иоанна Антоновича. «Рижский караул, который у императора Иоанна и у матери его, — говорил он, — очень к императору склонен, а нынешней государыне с тремястами канальями ее лейб-компании что сделать?» А посему «перемене легко сделаться», тем паче что король прусский поможет и маркиз Ботта «императору Иоанну верный слуга и доброжелатель».

«С пристрастием» проведенное следствие выявило тринадцать русских участников заговора и одного иностранца. Замешанными оказались и две женщины — первая статс-дама Наталья Федоровна Лопухина и графиня Анна Гавриловна Бестужева, известная красавица. Обеих их высекли на Сытном рынке при народе, в кровь рассекли тело, тянули клещами языки изо рта.

И хотя вся вина подсудимых состояла, видимо, лишь в неосторожных высказываниях, расправились с ними скоро и жестоко: высекли кнутом, урезали языки, сослали в Сибирь. Что касается Ботты, то его по распоряжению австрийской императрицы Марии-Терезии посадили в замок Грац, где содержались государственные преступники.

Не успел пройти у Елизаветы Петровны страх, охвативший ее в связи с этим заговором, как новые тревожные слухи лишили сна императрицу. Доносили, что в Кенигсберге некий Штакельберг таинственно намекал на возможность в России новой революции. С юга, из Малороссии, тоже стекались донесения о разговорах, будто в столице существует сильная группа в пользу сверженного императора.

Требуются крутые меры, чтобы удержать власть в руках, нашептывали царице. Необходимо обезопасить трон — настаивал Лесток и предлагал крепко-накрепко заточить бывшего императора и его семью где-нибудь в глубине России, упрятать подальше и содержать в строгой тайне.

И Елизавета принимает решение перевести арестантов в крепость Дюнамюнде, затем следует новое распоряжение: отправить всю семью в Раненсбург — городок под Рязанью. Но и отсюда, кажется императрице, они могут угрожать ее трону. И следует новый указ. Осенью 1744 года узников переводят в Холмогоры, под Архангельском.

В здешнем остроге и суждено было провести семейству остальную часть жизни. Здесь вскоре скончалась Анна Леопольдовна, оставив вдовцом отца пятерых детей. Антон-Ульрих провел в заключении тридцать лет и умер глубоким слепым старцем. Дети его — две дочери и двое сыновей — были в 1780 году отпущены во владения их тетки, королевы датской Юлианы-Марии. Остаток дней своих они прожили в городе Горзеисе, где и похоронены на местном кладбище. Иная участь, еще более горькая, суж-дена была их старшему брату Иоанну.

…Страх быть низложенной в результате заговора неотступно преследовал Елизавету Петровну. Заняв престол с помощью силы, она как бы ждала ответной меры. Тем более что все еще существовал низвергнутый ею реальный претендент на российский престол, поощряя пылкие головы предпринять что-либо для его освобождения.

Новая попытка могла произойти в 1749 году. Распространилось известие, что при дворе раскрыт заговор. Его многочисленные участники ставили своей целью, когда умрет Елизавета Петровна, арестовать наследника Петра Федоровича и его жену Екатерину и возвести на престол законного императора Иоанна Антоновича.

В народе то и дело возникали разного рода слухи о судьбе Иоанна. Будто, вопреки всем предосторожностям, мальчик в двенадцать лет узнал о себе правду от одного из солдат, охранявших его темницу. В другой раз он якобы с помощью какого-то монаха пытался бежать за границу. Судачили о том, что императрица назначила наследником престола не Петра Федоровича, а Иоанна Антоновича. Иные договаривались до того, что утверждали, будто царица одно время предполагала вступить в супружество с Иоанном и тем самым уничтожить возможность всякого рода восстаний и заговоров в пользу низложенного императора.

Все эти слухи раздражали и злили царицу, побуждали принимать особые меры предосторожности. Так, тюремщикам, приставленным к узнику, содержащемуся с самого начала заточения отдельно от родителей, сестер и братьев, была вручена особая инструкция. Согласно ей офицерам, находившимся при Иоанне, вменялось умертвить узника в случае попытки освободить его из заключения. Существование подобной инструкции — важный факт, способный объяснить многое в дальнейших событиях. А они развивались следующим образом.

Умерла Елизавета Петровна, российский престол занял Петр III. Многие вельможи, сосланные при покойной царице, были возвращены ко двору, им вернули титулы и поместья. Только в жизни Иоанна Антоновича все осталось без перемен. Правда, по некоторым данным, новый император намеревался отправить его на родину отца, в Германию. Поговаривали даже, что Петр III мечтал усыновить Иоанна и назначить наследником. Но ничего, подобного не произошло. Все, на что решился молодой царь, — это посетить царственного узника в его заточении, не раскрывая перед ним свою особу.

К тому времени Иоанна Антоновича, прожившего в Холмогорах под именем Григория двенадцать лет, скрытно перевезли в Шлиссельбургскую крепость. Здесь и состоялось тайное свидание царствующего императора с царственным узником. Но кроме царя, как и прежде, никто не смел видеть арестанта. Однако чем был вызван перевод узника из одной тюрьмы в другую? Тому были особые причины.

Дело в том, что с некоторых пор на находившегося в заключении бывшего российского императора стали делать ставку в своей политической игре соседи России — Австрия и Пруссия. Нет сомнения, например, что Ботта действовал отчасти по указанию своего правительства. Особые планы связывал с Иоанном и Фридрих II. Можно предположить, что русское правительство располагало данными о том, что прусский король готов поддержать переворот в пользу Иоанна VI.

Если учесть остроту тогдашних политических отношений между двумя странами, к тому же находившимися в состоянии войны, намерение Фридриха не покажется таким уж наивным и неосуществимым. Видимо, в Петербурге учитывали такую возможность. Чтобы обезопасить себя на этот счет, захватить инициативу, выведать замыслы и переиграть политического противника, в России разработали хитроумный план.

Среди бумаг Канцелярии тайных розыскных дел находится дело о тобольском купце Иване Васильевиче Зубареве. Приключения этого авантюриста не только выделяются сложными и запутанными обстоятельствами, но и в известном смысле превосходят многие необычные судьбы, которыми так было богато тогдашнее время.

Однажды в декабре 1751 года Елизавета Петровна вышла на крыльцо Зимнего дворца, собираясь отправиться в Царское Село. В тот момент, когда царица начала спускаться по ступенькам к карете, в ноги ей бросился человек в простом армяке и подал доношение. Это был Иван Зубарев, прибывший в столицу с важным открытием.

В доношении говорилось о серебряных и золотоносных рудах, якобы добытых в известных просителю местах. Царица приказала рассмотреть дело Зубарева. Образцы руд, которые он представил, были переданы на экспертизу в три учреждения, часть образцов попала в лабораторию к Ломоносову. Он один лишь высказал мнение, что образцы «все содержат признак серебра». Остальные эксперты категорически это отрицали. Рудознатца заподозрили в шарлатанстве. Сам Ломоносов не исключал своей ошибки из-за несовершенства инструментов, которыми пользовался.

Предположив, что тобольский купец намеревался всучить фальшивые руды и действовал со злым умыслом, его посадили в крепость. Тут он объявил «слово и дело», собираясь якобы поведать нечто особенное. Его перевели в Тайную канцелярию. Но уловка не помогла. Новые показания были признаны также ложными, а их автора приговорили высечь кнутом и вернуть в крепость. Тогда неудачливый золотоискатель задумал побег. План удался довольно легко. Попросившись в город без караула для покупки-де рубахи, арестант не вернулся, хотя ранее обычно исправно возвращался в подобных случаях.

Вскоре Зубарев объявился не дальше как в Берлине, где потребовал доставить его к самому королю. Благодаря Манштейну, бывшему прежде на русской службе, ему удалось встретиться с принцем Брауншвейгским, братом заточенного в Холмогорах Антона-Ульриха, а следовательно, дядей Иоанна Антоновича. Тот и представил россиянина самому Фридриху II. О своих истинных злоключениях Зубарев скромно умолчал, а выдал себя за беглого гренадера лейб-компании, проигравшегося в карты.

Видно, лжегренадер неплохо исполнял свою роль, ему поверили. Мало того, предложили выполнить секретное и ответственное поручение. Впрочем, не сам ли Зубарев навел на мысль Фридриха и его приближенных доверить ему исполнение плана, возможно им же самим и предложенного? В чем, однако, заключался этот план?

Зубареву предстояло вернуться в Россию, добраться до Холмогор и передать Антону-Ульриху и его сыну Иоанну, что в Архангельск будет снаряжен корабль, якобы купеческии. На нем заключенные смогут бежать. Причем для обеспечения побега Зубарев должен был взбунтовать раскольников в пользу Иоанна, затем подкупить солдат и вывезти узников из Холмогор.

В Берлине, по всей видимости, серьезно готовились к этой акции. Зубарева представили капитану будущего «купеческого» судна, выдали тысячу червонцев для подкупа стражи и снабдили паролем, который показал бы холмогорским арестантам, что он действует от имени их родственников.

Для поощрения самого беглого гренадера его произвели в полковники и обрядили в пышный мундир. Скоро, правда, с ним пришлось расстаться — щеголять по русской земле в парадной блестящей форме было опасно. Но и без нее дорога оказалась не сладкой. По пути на родину его ограбили, пришлось спасаться бегством, скитаться, прятаться. Наконец прусского шпиона изловили и доставили в ту самую Канцелярию тайных розыскных дел, где ему уже довелось бывать.

На допросе неудачник золотоискатель, лже-гренадер и псевдополковник сознался и дал подробные показания. Благодаря ему в Петербурге стали известны планы прусского короля насчет освобождения Иоанна Антоновича. Невольно тобольский купец оказал важную услугу царскому двору. Впрочем, действительно ли она была такой уж невольной? А что, если Зубарев выполнял особое задание и был специально заслан в Берлин с целью выведать намерения прусского короля? В самом деле, многие обстоятельства, связанные с его бегством и пребыванием в прусской столице, кажутся странными, как и смерть в тюрьме, где он, видимо, был отравлен. Но в том-то и дело, что и этого не было. Просто-напросто его смерть инсценировали, заменив другим, может быть, уже мертвым заключенным. Куда же девался тогда подлинный Зубарев? И почему понадобился весь этот спектакль? Для того, чтобы сохранить жизнь человеку, оказавшему важную услугу трону.

Легко предположить, что в тайну операции посвящены были немногие, поэтому Зубарева часто рассматривают как настоящего шпиона, проникшего в Россию со специальным заданием прусского короля. Тем более что следствию, надо думать, было дано секретное указание вести дело своим порядком, не раскрывая истинной подоплеки.

В связи с этим напрашивается предположение: не был ли Зубарев, оказавшийся впервые в застенках Тайной канцелярии, выбран для выполнения особого задания? Для него это означало выход на свободу. Он соглашается. Следует инсценировка побега. Выполнив задание, возвращается, чтобы через некоторое время навсегда исчезнуть. Но не умереть.

В наши дни удалось обнаружить в фондах Тюменской воеводской канцелярии и Тобольской духовной консистории документы о некоем отставном поручике Иване Васильевиче Зубареве, проживавшем в шестидесятых — восьмидесятых годах в Тобольской губернии. Что это, спрашивает ученый, совпадение и только? Возможно. Но вместе с тем слишком много фактов заставляют думать, что Иван Васильевич Зубарев, якобы умерший в тюрьме, и поручик Иван Васильевич Зубарев, вынырнувший в Сибири через несколько лет, — одно и то же лицо. На чем, однако, основана эта гипотеза?

Смерть Зубарева могла быть инсценирована в Тайной канцелярии, а сам он награжден чином, выпущен тайно и водворен в сибирской глуши. Это возможно только в одном случае: если в Пруссии он действовал по поручению властей, если поездка в Берлин нужна была как предлог для жестоких мер против возможного претендента на престол — Иоанна Антоновича.

Дальше следует важное наблюдение. Показания И. В. Зубарева о прусском плане похищения Иоанна Антоновича были даны 22 января 1756 года, а 23 января (то есть немедленно, без затрат времени на обсуждение важной новой информации) послан указ начальнику караула в Холмогорах (написан рукой графа А. И. Шувалова, начальника Тайной канцелярии, и подписан Елизаветой): тайно отдать Иоанна Антоновича специальной команде для перевода в Шлиссельбург и продолжать создавать видимость содержания узника по-прежнему в Холмогорах — вплоть до отправки отсюда ко двору регулярных рапортов о его состоянии.

Бесспорно и то, что обстоятельства мнимой смерти «колодника Ивана Васильева» (фамилия не упоминалась) были засекречены, как и само пребывание его в застенке держалось в глубокой тайне. Строго запрещалось любое общение с арестантом. В указе по этому поводу говорилось: «Не выспрашивать и разговоров никаких ни о чем с ним не иметь».

Такая секретность требовалась для того, чтобы исключить утечку информации о том, что Зубарев был агентом русского двора и действовал по его плану. Больше того, в Пруссию было направлено письмо от имени Зубарева. Тайная канцелярия рассчитывала выловить в Архангельске тех, кто явился бы за холмогорскими узниками.

Гипотеза эта тем более не покажется странной, если обратиться к истории другого заговора — последнего в ряду ему подобных, составленных в пользу Иоанна Антоновича при его жизни.

Несмотря на тщательные предосторожности и суровые распоряжения содержать Иоанна Антоновича в строжайшей тайне, следы его замести не удалось. Всякий, кто хотел и почему-либо интересовался таинственным узником Шлиссельбургской крепости, мог без особого труда узнать о нем. Знали даже о том, что кто-то намеревался освободить «безымянного колодника», о чем свидетельствовала сама Екатерина II, к тому времени занявшая российский престол, причем тоже путем дворцового переворота. В одном из своих писем, имея в виду непрекращавшиеся покушения в пользу Иоанна Антоновича, она отмечала: «Со святой недели много о сем происшествии почти точные доносы были».

Надо полагать, что эти тревожные известия весьма беспокоили императрицу, занявшую престол с помощью заговора и теперь, естественно, больше всего опасавшуюся, как в свое время и Елизавета, аналогичной ответной меры со стороны претендентов на власть. Первым из таких претендентов по-прежнему оставался Иоанн Антонович. Пока жив Иоанн VI, не быть спокойствию на Руси. И царица замыслила раз и навсегда избавиться от беспокойного узника.

Все, что будет изложено ниже, — лишь предположение, впервые высказанное сто лет назад выдающимся русским критиком и историком В. В. Стасовым в его неопубликованном исследовании «Брауншвейгское семейство». Труд этот, видимо, потому и не увидел свет, что в нем содержалась дерзкая для того времени мысль о причастности императрицы к убийству царственного узника.

Следует, однако, вкратце напомнить, что произошло в Шлиссельбургской крепости 5 июля 1764 года.

В этот день подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Мирович, находившийся в карауле Шлиссельбургской крепости, предпринял попытку силой освободить Иоанна Антоновича. Взбунтовав команду и арестовав командира, он бросился к Светличной башне, где содержался «безымянный колодник» под охраной специальной стражи во главе с офицерами Власьевым и Чекиным. Здесь бунтовщика встретили ружейным огнем. Мирович приказал солдатам ответить залпом. Завязалась перестрелка, атаковавшие стали готовить к стрельбе пушку. Тогда офицеры, приставленные к узнику, видя безвыходность своего положения, решили действовать в соответствии с инструкцией, той самой, которая существовала еще во время Елизаветы и была возобновлена при Екатерине. Согласно этой инструкции, охране вменялось в случае попытки освободить Иоанна Антоновича умертвить его.

Когда Мирович ворвался в каземат, перед ним на полу лежал труп молодого человека. Это был Иоанн Антонович. Так закончилась «шлиссельбургская нелепа».

Мирович и солдаты, обманом вовлеченные в авантюру, предстали перед судом. Прямых сообщников у него не оказалось. Правда, по показаниям Мировича, один такой заговорщик существовал — поручик Ушаков. Но накануне осуществления заговора он неожиданно утонул, и Мирович остался один. Это казалось по меньшей мере странным.

Еще современники строили всякого рода предположения и догадки. В числе сомневающихся был и барон Черкасов, член специальной комиссии, занимавшейся разбором дела Мировича. Как пишет В. В. Стасов, он подал письменное мнение следующего содержания: «Мне невероятно, чтоб Мирович не имел сообщников в своем злом умысле, кроме Аполлона Ушакова».

Мнение Черкасова произвело сильное волнение в собрании. На заседании выступил сенатор Петр Иванович Панин, бывший покровитель Мировича, клонивший к тому, чтобы Мировича не пытать, так как из дела достаточно уже видно, что у него сообщников, кроме Ушакова, никого не было и ни о каких внушителях не может быть и речи.

Вечером 15 сентября тело Мировича, оставленное на позорище народу в продолжение целого дня, было сожжено вместе с эшафотом. В тот же самый день трех капралов и трех рядовых, помогавших Мировичу, прогнали на том же обжорном рынке сквозь строй перед тысячью человек десять раз и сослали на каторгу. Подпоручика князя Чефаридзева лишили чинов, посадили в тюрьму на шесть месяцев, потом отправили рядовым в астраханский батальон. Придворного лакея Касаткина наказали на обжорном же рынке батогами и послали рядовым в воронежский гарнизон.

Между тем значительные награды были даны офицерам Власьеву и Чекину. Сержанта произвели в прапорщики, унтер-офицера — в подпрапорщики, прочих четырнадцать рядовых — в капралы, причем каждый из последних получил по сто рублей.

Сразу после умерщвления Иоанна Антоновича много было споров относительно того, существовали ли у Мировича, кроме ничтожных людей, им выставленных, еще другие, более важные соучастники, которые подтолкнули его на совершение приписываемого ему одному предприятия и от которых он ждал поддержки, и участвовала ли сама императрица каким бы то ни было образом в этом деле. Фактов, подтверждающих положительные ответы на эти вопросы, не имеется, тем не менее нельзя обойти вниманием несколько событий и подробностей, которые в общей сложности приводят к убеждению, что на оба эти вопроса можно почти с полной достоверностью ответить утвердительно.

Не первому Мировичу пришло в голову освобождать Иоанна Антоновича и снова возвести его на престол. В письме к генералу Веймарну от 15 июля 1764 года Панин писал: «Ее величество напоминает и примечать изволит, что с Великого поста более 1 — 2 раз по той же материи (об освобождении Иоанна Антоновича. — Р. Б.) разное вранье открылось, да и в месте перед ее отсутствием один гвардии прапорщик, выписанный ныне в армейские полки (о котором я с вашим превосходительством уже говорил), тоже врал слышанное на кабаках от самой подлости (то есть от простого народа. — Р. Б.), будто б принц Иоанн жил тогда в деревне под Шлиссельбургом, многие армейские штаб-офицеры и солдаты ему присягали, и много людей из города к нему туда на поклон ходят».

О других разговорах в народе известно из показаний Мировича о придворном лакее Касаткине и рейтаре конной гвардии Торопченине, наконец, и из подметного безымянного письма, поднятого нищею старухою в самый день отъезда императрицы из Петербурга в Лифляндию.

Был ли Мирович связан с теми, кто все это говорил и писал, или нет, неизвестно, но можно предположить, что он рассчитывал на каких-то помощников, во-первых, в артиллерийском корпусе, куда хотел привезти прямо из Шлиссельбурга Иоанна Антоновича (объяснения Мировича о причинах его надежд на артиллерийский корпус очень неубедительны и кажутся одной лишь отговоркой), а во-вторых, на тех, кто должен был подъехать к Шлиссельбургу ночью на лодках, для чего Мирович дал часовым приказ: пропустить прибывших на лодках. Объяснения Мировича и по этому поводу также совершенно неубедительны. Едва началось следствие над ним, открылось, что в ночь с 4 на 5 мая к Шлиссельбургу действительно подходили две шлюпки с вооруженными людьми с целью освободить Иоанна Антоновича.

Кто мог быть сообщниками или, скорее всего, подстрекателями Мировича? Уже тогда, когда совершилось убийство Иоанна Антоновича, мнения современников разделились. Одни полагали, что главным действующим лицом, душою всего предприятия была та самая знаменитая Дашкова, которая за два года перед тем задумала и совершила переворот, свергнувший Петра III и возведший на престол Екатерину II. Уже в 1763 году дружба между нею и Екатериной рушилась, императрица не выносила более ее смелого, самостоятельного ума и нрава.

Английский посланник Букингем писал своему двору 20 июля 1764 года, то есть в первые дни после шлиссельбургской катастрофы: «Захвачены печатные прокламации, которые одобряют предполагавшуюся революцию, и княгиню Дашкову подозревают в участии во всем этом. Очень вероятно, что, настойчиво требуя пытки Мировича, барон Черкасов и духовные члены верховного судилища имели в виду раскрытие виновности Дашковой, о чем тогда носилось много слухов, и что, говоря о постыдной для верховного суда роли комедиантов и машин, Черкасов разумел то, что все члены, не разоблачая Дашкову, были послушными орудиями в руках Панина».

Можно было также предположить, что участие Дашковой осталось нераскрытым вследствие могущественного влияния Панина, поскольку, по тогдашним всеобщим слухам, она считалась не только его незаконной дочерью, но и любовницей. Но, несмотря на все это, трудно вообразить себе, чтоб какое бы то ни было влияние Панина на императрицу в состоянии было перевесить в ней страх, ненависть к предприимчивой сопернице, чтоб он в то же время в состоянии был совершенно исказить дело и закрыть от императрицы настоящие его пружины. О сообщничестве Дашковой могла бы узнать императрица из множества источников, и тогда, конечно, никакой Панин не спас бы ее. Итак, предположение об участии Дашковой в этом деле вряд ли имеет основание.

Существовало и другое мнение: план умерщвления Иоанна Антоновича произошел прямо от самой императрицы. В «Истории России» Герман, во всех своих показаниях опирающийся на свидетельства иностранных политических агентов в России, утверждает: «Уже во время волнений войска и народа 1762 и 1763 гг. все, кто при дворе имел сведения о делах, говорили (по словам одного дипломата, хорошо знакомого с тайнами того времени), что Ивану придется умереть». И еще: «Прежний великий канцлер Бестужев считал Панина исполнителем (в деле Мировичева предприятия) императрицыной воли».

Еще один иностранный автор, Гельбиг, почерпнул все свои сведения из рассказов современников, участвовавших в правительственных делах. «Умерщвление бывшего царя Иоанна дело Теплова. Этот несчастный принц, существования которого даже слабоумная и трусливая Елисавета не опасалась настолько, чтоб предать его смерти, показался слишком опасен двору Екатерины II. Все затруднение состояло только в том, каким бы образом от него отделаться. Тогда обратились к Теплову, которого злобный нрав был известен, и он действительно изобрел тот отвратительный план, которого исполнение удалось. Посредством Теплова устроили дело с одним офицером из полевых полков, которому обещали большие награды, если он произведет возмущение в пользу принца Иоанна. Этого офицера звали Мирович. Его семейство потеряло свои имения. Ему обещали многое, если он решится на восстание. Мирович был человек близорукий, которому крепко хотелось чего-нибудь добиться. Все было наперед устроено и направлено к предназначенному исходу. Потом Мировича, добровольно сдавшегося (зачем ему было бежать, когда уж наперед он был убежден в том, что никакого зла с ним не случится вследствие сильной руки тех, кто направлял его действие?), посадили под арест, отдали под следствие».

О подобных же предположениях современников рассказывают и Бюшинг, и неизвестный автор записки «История одного тюремного заключения». И действительно, многое в деле и следствии Мировича остается загадкой. Невольно возникают вопросы. Почему осталась без всякого дальнейшего расследования смерть Аполлона Ушакова, явно не утонувшего, а убитого, и притом не разбойниками, так как он не был ограблен? Почему даже не справились о ямщике, который его вез? Далее, почему не были допрошены, кроме Чефаридзева, те четверо, которые приезжали в Шлиссельбургскую крепость утром того дня, когда Мирович предпринял свою попытку? И главное, почему избавился от всякого наказания сенатский регистратор Бессонов, который столько же слышал и говорил об Иоанне Антоновиче, как и Касаткин и Чефаридзев, и даже пригласил Чефаридзева и других ехать в Шлиссельбург и там уговаривал коменданта показать им крепость, а между тем остался потом совершенно в стороне? Почему, наконец, Панин в декабре 1763 года просил Власьева и Чекина потерпеть еще недолго, терпеливо оставаться на своих местах «до первых летних месяцев» и тут же послал им, несмотря на близость обещанной отставки, по 1000 рублей каждому от имени императрицы?

Быть может, вполне прав Герман, который хотя и не знал всех этих подробностей, но, основываясь на донесениях иностранных дипломатов, утверждает, что Екатерина предприняла летом 1764 года путешествие в Лифляндию «для того, чтоб своим отсутствием как бы показать, что она ничуть не причастна к катастрофе, которая без нее должна была случиться в Петербурге»[5].

«Чтобы нечего было опасаться со стороны верности гвардии, — продолжает Герман, — она взяла с собою в путешествие к свите все самые горячие головы и людей, особенно уважаемых народом. Так что прочие офицеры, по большей части неопытные или изнеженные, всегда должны были опасаться находившейся в Лифляндии опытной армии с лучшими начальниками в главе ее».

Если допустить справедливость этих фактов, если считать, что план покушения Мировича исходил от самой императрицы и был приведен в действие Тепловым, тогда объясняется если не все, то многое. Становится понятно, почему 4 июля приезжал в Шлиссельбург сенатский регистратор Бессонов, служивший в канцелярии Теплова и уговаривавший трех своих знакомых ехать в Шлиссельбург. Почему именно он упросил коменданта устроить прогулку по крепости и почему он потом расспрашивал Чефаридзева, о чем говорили между собой во время этой прогулки он и Мирович. Понятно, почему Мирович без спросу пустил в крепость этих людей, а потом, после их отбытия, уже поговорив с Бессоновым и Чефаридзевым, в тот же день принялся за выполнение своего предприятия и, между прочим, велел часовым пропустить те шлюпки, которые приедут ночью.

Не только понятны, наконец, но и вполне вероятны следующие факты, приводимые Гельбигом: «Во время следствия Мирович постоянно смеялся над допросами, потому что был убежден, что не только не будет наказан, но еще и щедро награжден. Чтоб он никого не предал, его палачи не разубеждали его. Мирович продолжал хохотать, даже когда его вели на место казни и объявляли ему приговор…» Екатерина могла рассчитывать, что Мирович ее не выдаст. У него же было еще столько надежды впереди.

Добавить к сказанному можно, думается, только одно. Как и тобольский купец Иван Зубарев, подпоручик Василий Мирович, кстати родившийся в том же Тобольске, был использован в дворцовых интересах. Но в отличие от первого (если считать, что тобольский купец избежал смерти и жил в Сибири) Мирович был жестоко обманут и пал жертвой коварной интриги.

Можно представить, что ему, отпрыску разорившегося рода, внуку одного из главных приверженцев Мазепы, обещали за услугу трону вернуть имение, отобранное в свое время у его деда-предателя. Он так усердно и безуспешно добивался этого, так долго обивал пороги канцелярий и писал столько прошений, что в конце концов ему пообещали исполнить его просьбу, но с одним условием: он должен был сымитировать государственный переворот.

На первый взгляд Мирович был всего лишь марионеткой в руках придворных интриганов. Но на самом деле он был игрушкой в руках судьбы. И что интересно, действующие лица и сам абрис этой драмы были намечены Нострадамусом в упомянутом пятнадцатом катрене восьмой центурии. В построчном переводе катрена упоминается «подобная мужу…великими делами-усилиями» женщина — Екатерина, «два затмения», или два покушения на верховную власть, и «охота — преследование» государственных преступников. Место действия — Север.

Между тем в Петербурге скоро забыли о каком-то смутьяне-поручике. Жизнь двора шла своим чередом. Многие годы все здесь казалось устойчивым и стабильным. Если не считать Пугачева и пугачевщины, о чем Нострадамус скажет так:

Когда злобный и черный огнем испытает. Свою руку кровавую, снова резня настает. Луки натянуты вновь, и народ перепуган, Видя, как в петлях висят бывшие их господа. (47-й катрен, центурия восьмая)

Со временем близкие к императрице стали замечать на ее лице «верные признаки приближающейся хвори». Но сама она упорно сопротивлялась зревшему в ней недугу и даже похвалялась, что прошла пешком две или три версты от Зимнего дворца до Эрмитажа, доказывая, как она легка и проворна. Лечиться же предпочитала домашними средствами. И то ли в шутку, то ли всерьез заявляла одному из близких друзей: «Я думаю, что у меня подагра в желудке, но я ее выгоню малагой с перцем, которую пью каждый день по рюмке».

Однако настроение портили известия из-за границы — одно за другим приходили сообщения о кончине европейских монархов. Умер Фридрих II, король прусский, который, хотя она его и не любила, называла «Иродом», был все же помазанником Божьим. За ним настал черед австрийского императора Иосифа II, давнего ее приятеля. Не стало ее друга князя Потемкина, любезного сердцу Гриши. Печальные известия нахлынули одно за другим из Стокгольма и Парижа. На маскараде в опере злодей Анкарстрем из личной мести застрелил шведского короля Густава III. Хотя отношения Екатерины с королем были непростыми, но он все же оставался ее другом. И уж совсем невероятной стала весть о злодейской казни несчастного Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты.

Неудивительно, что мысли о смерти все большее тревожили ее.

Удручало ее и положение в империи. Как писал историк, «политика Екатерины довела все пружины правительственной машины до такого напряжения, которое далеко превышает силу их сопротивления; во всех областях средства не могут удовлетворить предъявляемых к ним требований, и Россия не может выдержать той роли, которую ей навязали». Впрочем, Екатерина гнала мрачные мысли, как не желала слышать и неприятные ей известия. И легкие грозы на небосклоне своей судьбы приписывала скорее обману зрения, нежели изменившей ей удаче. Это возраст, считала она, заставляет видеть вещи в черном свете. И предпочитала быть беззаботной и веселой. Тем более не желала быть больной и выдумывала разные развлечения. Много времени проводила с внуками. Была озабочена устройством их судьбы.

Старший, великий князь Александр, был пристроен — четвертый год как женат на Луизе Баденской, переменившей веру и ставшей в России великой княгиней Елизаветой Алексеевной. Про эту пару сама Екатерина скажет, что она прекрасна, как ясный день, а про супругу великого князя — что в ней пропасть очарования и ума и что это сама Психея, соединившаяся с любовью.

Другой внук, Константин, только что, в феврале 1796 года, вступил в брак с пятнадцатилетней принцессой Юлией из Саксен-Кобургской династии. Спустя четыре месяца великая княгиня Мария Федоровна, жена Павла, сына Екатерины, разрешилась от бремени мальчиком. Третьего ее внука нарекли Николаем. О своей новой семейной радости она написала во Францию Гримму:

«В жизнь свою в первый раз вижу такого рыцаря… Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом». Ее умиляет аппетит внука, то, как он держит прямо головку и «поворачивает не хуже моего».

После крещения цесаревича родители тотчас уехали в Павловск. А новорожденный остался на попечении у бабушки, которая каждодневно навещала его. Заботила ее и судьба пятерых внучек, из которых младшей исполнился только год, а старшей пора было замуж. «Женихов им придется поискать днем с фонарем, — пишет Екатерина. — Безобразных мы исключим, дураков тоже; бедность же не порок. Но внутреннее содержание должно соответствовать очень красивой наружности. Если попадет такой товар на рынке, тогда и дело сладится». И товар такой нашелся.

Летом того же 1796 года императрица Екатерина ранее обычного возвращалась из Царского Села в Петербург. Причина была в том, что сюда прибыл молодой шведский король Густав IV под именем графа Гаги. Его сопровождал дядя — регент, герцог Карл Зюдерманландский, под именем графа Вазы. Этому визиту предшествовали почти трехлетние переговоры по поводу брака короля с великой княгиней Александрой, старшей внучкой Екатерины II. Воспитание внучки с детства проходило под надзором бабки. И она с гордостью писала о ней, что Александра говорит на четырех языках, хорошо пишет и рисует, играет на клавесине, поет, танцует, понимает все очень легко и обнаруживает в характере чрезвычайную кротость. К тому же была миловидной, хотя и выглядела чуть старше своих лет. Когда начались переговоры о замужестве, ее начали учить шведскому языку. Екатерина придавала большое значение этому браку и приложила немало сил для его успешного осуществления.

В середине августа Густав IV прибыл в Петербург, чтобы просить руки великой княжны. Официально же причина их приезда, как было объявлено, состояла в том, что Швеция должна была присоединиться к коалиции, образовавшейся против республиканской Франции. Но в первую очередь, повторяю, приезд был продиктован иными обстоятельствами. Екатерина давно уже вынашивала проект брака между шведским наследным принцем и ее внучкой, старшей дочерью Павла. Княжне сызмальства внушали мысль о браке со шведским наследником. Ей было десять лет, когда однажды она сидела на коленях бабушки и они обе рассматривали альбом с портретами особ королевских родов. Бабушка предложила внучке выбрать принца, за которого она хотела бы выйти замуж. Девочка, не колеблясь, указала пальцем на Густава. И вот настал момент осуществления мечты ребенка. Теперь ей четырнадцать лет, а ему семнадцать. Однако неожиданно возникли затруднения. Дядя-регент, игравший в судьбе Густава немалую роль, почему-то вдруг решил, что русская императрица содействовала заговору Анкарстрема и чуть ли не организовала его. У убийцы, как выяснилось, были сообщники, хотя граф их и не назвал. Поэтому установить что-либо в точности и подозревать кого-либо конкретно в организации покушения было невозможно. Родственники убийцы вообще утверждали, что не Анкарстрем выстрелил в короля, а один из заговорщиков, выхвативший у него из рук пистолет и нажавший на курок. Как бы то ни было, регент стал готовить Густава к браку с дочерью герцога Мекленбург-Шверинского. Дело дошло даже до помолвки. Но Екатерина не думала так просто уступать. В интригу были вовлечены многие политики обеих стран — России и Швеции, в частности А. И. Морков, еще недавно бывший послом в Стокгольме и вообще мастер, по словам Карамзина, «в хитростях дипломатической науки». Дошло даже до военной угрозы — Екатерина готова была силой оружия заставить признать помолвку. И ей это удалось. Одним словом, русская императрица приложила немало сил, ловкости и настойчивости, чтобы сделать по-своему. И успокоилась лишь тогда, когда Густав прибыл в Петербург.

При первом же свидании Густава и Александры молодые люди понравились друг другу. С этого момента роман между ними быстро развивался.

В конце августа был бал при дворе, и всем бросилось в глаза увлечение Густава Александрой. Он ни с кем не танцевал, кроме нее. Четыре дня спустя на балу в австрийском посольстве все повторилось, и Екатерина с радостью написала Гримму, что влюбленный Густав во время танца сжал руку своей будущей супруге. Та побледнела и поспешила доложить своей гувернантке: «Вообразите, пожалуйста, что он делает! Он мне сжал руку во время танца. Я не знала, что делать. — Что же с вами было? — Я так испугалась, что едва не упала».

И вот однажды, после обеда при дворе, когда все спустились в сад, где был подан кофе, Густав подошел к императрице и без всяких околичностей и предисловий, с наивностью и пылкостью своих семнадцати лет заявил ей, что влюблен в княжну Александру и просит ее руки. «Ну, слава Богу, дело сделалось», — с облегчением вздохнула императрица.

С этого момента жених и невеста не покидали друг друга. Целые дни они проводили вместе на глазах растроганной бабушки. Играли в карты, рассматривали камеи, гуляли по парку. А однажды Густав даже заплакал, когда узнал, что ему предстоит разлука с любимой на целых восемь долгих месяцев из-за того, что свадьба не может состояться раньше весны. На его вопрос, зачем тянуть со свадьбой, последовал ответ: не удастся так скоро собрать двор, нужно подготовить апартаменты, да и море теперь опасное… Мать Александры взялась помочь ускорить свадьбу и обещала Густаву переговорить с императрицей. В результате в бриллиантовой зале была назначена помолвка, затем был дан бал в тронной зале. При помолвке присутствовала императрица. Ждали только молодого короля.

Здесь надо сказать несколько слов о характере Густава, чтобы лучше понять то, что произойдет.

В отличие от Густава III — короля-реформа-тора, просветителя, учредителя шведской академии, сын его был высокомерен и скрытен. Он не отличался способностями и был склонен к абсолютизму. Должно быть, ему был близок русский вариант самодержавия. Он даже ввел русские военные мундиры и за малейшее отступление от установленной формы строго наказывал.

…Собравшиеся вечером 11 сентября в бриллиантовой зале Зимнего дворца готовились к церемонии. Императрица терпеливо восседала на троне. Но время шло, а король-жених не появлялся. Государыня начала проявлять признаки нетерпения. Прошло четверть часа, затем еще столько же. Наконец появился Морков и со смущенным видом дрожащим голосом шепотом говорит Екатерине, что «король не хочет прийти». Сначала она даже не поняла, что ей сказали. И только когда князь Платон Зубов, ее новый фаворит, пояснил ей, что назначенное обручение следует отложить, она, онемев от неожиданности и оставаясь некоторое время с открытым от изумления ртом, потребовала наконец стакан воды. Сделав несколько глотков и как бы очнувшись от первого потрясения, она подняла руку с тростью, которой пользовалась с некоторых пор во время ходьбы, и ударила ею бедного Моркова.

К ней подбежали, подхватили под руки. Оттолкнув всех, она громко произнесла: «Я ему покажу, этому сопляку!..» Слова застряли в горле, и она тяжело упала в кресло. Видимо, тогда-то и случился у нее первый, легкий удар, быстро, впрочем, прошедший. Но это был плохой знак.

Екатерину удручило не то, что на несостоявшуюся церемонию было зря потрачено 16 338 рублей, а то, что она столько сил напрасно положила на устройство судьбы своей любимой внучки. Никогда императрица не испытывала подобного унижения. Ей казалось, что на карту поставлена ее собственная судьба, больше того, ее жизнь.

Но в чем же состояла причина отказа Густава?

Все дело оказалось в том, что Густав пожелал, чтобы будущая супруга сменила православную веру, то есть перешла бы в лютеранство. Без выполнения этого условия король, вдруг проявивший свой взбалмошный характер и фанатическую религиозность, не желал и слышать о браке. Но и Александра, ссылаясь на условия брачного контракта, ранее заключенного, напоминала о том, что «свобода совести и религии великой княгини не будет стеснена». Но это были запоздалые аргументы. Правда, Екатерина еще было попыталась путем переговоров восстановить прежнее положение. Но тут, как говорится, нашла коса на камень — Густав настаивал на своем, Александра и ее бабка ссылались на условия брачного контракта. Разрыв был неминуем — и он наступил. Несостоявшийся супруг и непримиримый лютеранин уехал восвояси, а бедная Александра через два года вышла замуж за австрийского эрцгерцога Иосифа.

Что касается Екатерины, то она, пожалуй, более близко приняла к сердцу эту неудачу с замужеством внучки.

Императрица как-то сразу сдала, лишилась самоуверенности, словно перенесла тяжелую болезнь. Стала более суеверной. И когда однажды, в октябре, разразилась страшная гроза, что было удивительно для такой поздней осени, ей вспомнилась такая же ночная гроза накануне смерти императрицы Елизаветы Петровны. Она сочла это за дурное предзнаменование. Точно так же отнеслась государыня и к появившейся комете — усмотрев в этом знак своего близкого конца.

Ей говорили, что раньше она не придавала значения таким предзнаменованиям. На что она печально отвечала: «Да, раньше!..».

Ее все чаще и сильнее мучили колики, которыми она страдала после сильных волнений. На ногах открылись язвы, их взялся лечить Ламброс Кационис, грек, еще недавно корсар, сражавшийся на стороне русских с турками, которому позже посвятит свою поэму Байрон. Он рекомендует ножные ванны из ледяной морской воды. И действительно, вдруг наступило улучшение. Она даже присутствовала в Малом Эрмитаже, где Лев Нарышкин, обер-шталмейстер и ее любимец, развеселил ее, переодевшись мелким торговцем. Вспомнилось, как много лет назад точно так же ее до слез насмешил Потемкин, подражая ее собственному голосу. С того дня этот молодой подпоручик, красавец и умница, был допущен в интимный кружок императрицы, став со временем ее фаворитом и даже тайным супругом.

На другой день 67-летняя императрица встала как обычно, работала со своими секретарями. Затем отослала последнего из них, попросив обождать ее приказаний в передней. Тот ждет, но проходит довольно много времени, и он начинает беспокоиться. Появляется камер-лакей Зотов, он осмеливается войти в спальню. Но там императрицы нет, нет ее и в уборной. Сбегаются люди. И наконец Екатерину находят в гардеробной лежащей без движения на полу, с пеной у рта и предсмертными хрипами в горле. Она перенесла апоплексический удар и была без чувств. Сегодня мы бы сказали, что у нее был инсульт, то есть кровоизлияние в мозг, и ее разбил паралич.

Екатерину перенесли в спальню, положили на постель. Более суток продолжалась агония. Врачи во главе с ее личным доктором Роджерсоном были бессильны. Ему ничего не оставалось как констатировать: «Удар последовал в голову и был смертелен».

Утром «последовало сильное трясение тела, страшные судороги, что продолжалось до 9-ти часов пополудни», затем «совершенно не стало никаких признаков жизни». Это случилось 6 ноября 1796 года.

Следующий акт этой драмы также был предсказан Нострадамусом. Вот что говорится об этом в 73-м катрене восьмой центурии:

Королю полудикий солдат Нанесет коварный удар, насмерть поразив. Всему виною скаредная мать. Горько раскается вся страна.

Но Павел не читал Нострадамуса. В то время как врачи и слуги хлопотали возле умирающей Екатерины, стирая кровавую пену с ее губ и пытаясь облегчить ее страдания, ее сын и наследник Павел в соседней комнате лихорадочно рылся в ящиках секретера.

Он искал завещание, по которому будто бы не ему передавала престол матушка, а своему любимцу, старшему внуку Александру. Императрица действительно недолюбливала сына Павла, осуждала его восхищение Фридрихом II и часто говорила своим приближенным: «Я вижу, в чьи руки попадет Империя после моей смерти! У моего преемника будет только одна цель: превратить Россию в прусскую провинцию!..» Она не скрывала своего желания отстранить сына от власти. На сей счет существует легенда, что будто бы Павел нашел шкатулку, а в ней конверт с завещанием. На нем было написано: «Вскрыть после моей смерти в Совете». Не долго думая, Павел бросил его в камин. Препятствие на пути к трону было устранено. Спешно за ночь был составлен манифест, в котором извещалось о кончине императрицы Екатерины II и о вступлении на престол Его Величества Павла Петровича, отныне императора Павла I. Манифест был зачитан в Сенате, войска принесли присягу новому монарху. И едва ли не тотчас же начались нововведения. Во время принятия присяги на верность в дворцовой церкви новый император явился в прусском мундире, так же по его повелению были одеты и сыновья Александр и Константин. Но это были лишь цветочки. Дальше, чуть ли не день спустя, последовало распоряжение, что офицерам запрещалось ездить в закрытых экипажах, а только верхом, или в санях, иди в дрожках. Предписывалось всем обывателям носить косички и пользоваться пудрой, запрещались круглые шляпы, сапоги с отворотами, длинные панталоны и жилетки, а также завязки на башмаках, вместо которых должно носить пряжки. Волосы следовало зачесывать назад, а не на лоб. Экипажам и пешеходам велено было останавливаться при встрече с высочайшими особами, и те, кто сидели в экипажах, должны были выходить из них хоть в грязь и лужу, чтобы отдать поклон августейшим особам.

Сразу же начались вахтпарады, был введен новый военный устав, новые мундиры. Говорили, что тот, кто за неделю до того уехал из столицы, вернувшись, ее не узнал. Дворец стал казармой: офицеры бегут с донесениями, стук сапог и звон шпор. С самого раннего утра, с шести часов, Павел уже был в кабинете, работал. Возненавидев екатерининские порядки, он принялся, как писал сенатор и поэт И. И. Дмитриев, за подвиг «исцеления» России.

Не успел он еще короноваться, как всех своих недругов при дворе сослал, зато вернул из Сибири всех гонимых при Екатерине. Отправил в отставку 7 маршалов, в том числе и Суворова, и более 300 старших офицеров за мелкие проступки или просто потому, что они ему не нравились. Сотни гражданских лиц, сочтенных «якобинцами», подверглись преследованиям.

Павел сократил число «губернаторов» и — что совсем было глупо — снова ввел для дворян телесные наказания, от которых Екатерина II избавила их в 1785 году. Вообще все, что его мать создавала в течение многих лет своего царствования, было предано забвению. У него была одна любовь — армия, если не считать увлечения женщинами.

Вкус к чувственным наслаждениям Павел впитал, можно сказать, с детства. Ему не было еще и десяти, когда Григорий Орлов привел его для наглядного урока в спальню к фрейлинам. Урок не прошел даром: еще до первого брака у Павла было несколько любовниц, у одной из них, Софьи Ушаковой, родился сын. Когда Павлу исполнилось пятнадцать лет, мать Екатерина II начала думать об его женитьбе. Выбор ее пал на Вильгельмину-Луизу, принцессу Гессен-Дармштадскую. В Любек была послана эскадра, чтобы привезти в Петербург невесту. Командовал кораблем, на котором плыла Вильгельмина, двадцатилетний красавец граф Андрей Разумовский, сын фельдмаршала и внук пастуха. Молодой ловелас произвел неизгладимое впечатление на невесту государя и весьма преуспел. Позже выяснилось, что именно тогда, еще до встречи со своим будущим мужем, она стала любовницей графа.

Павел ничего не подозревал и сразу влюбился в нареченную. В сентябре 1773 года состоялось венчание. Вильгельмина стала Натальей Алексеевной. Наследник проводил время в обществе веселой супруги и своего приятеля, жизнерадостного Разумовского. Одно время даже казалось, что Павел стал не таким угрюмым и желчным. Он и сам признавался Разумовскому, что благодаря дружбе с ним стал менее подозрительным и решил жить в согласии со всеми.

Но вскоре Павлу пришлось разочароваться и в друге, и в супруге. Он узнал о неверности жены и коварстве Разумовского.

При дворе давно все догадывались о связи Натальи Алексеевны с графом, лишь Павел до поры не ведал об этом, утратив свою обычную недоверчивость и подозрительность. Как писал современник, Разумовский каждый день ужинал с августейшими супругами и незаметно подсыпал Павлу опия, «чтобы превращать трио в уединение вдвоем».

Впрочем, до поры Павел был влюблен и слепо верил жене, она казалась ему существом безупречным и целомудренным. Даже когда мать попыталась открыть сыну глаза, он не внял ее предупреждению. И только после того, как Наталья скончалась от родов, Павел узнал правду. В шкатулке покойной были найдены письма ее возлюбленного.

По настоянию матери Павел женился во второй раз. Опять сосватали невесту немецких кровей — герцогиню Вюртембергскую Софью-Доротею. Павлу она понравилась, и осенью 1776 года сыграли свадьбу. Софья-Доротея приняла православие и стала Марией Федоровной. Уже через год появился первенец Александр. Всего у них родится четыре сына, в том числе будущие императоры Александр I и Николай I, и шесть дочерей. Со временем, однако, семейная жизнь великокняжеской четы разладилась. У Павла появились побочные связи, в частности с Глафирой Ивановной Алымовой. Она была смолянкой первого выпуска в 1776 году и стала всеобщей любимицей при дворе за веселый нрав. Екатерина II ласково называла ее «Алимушка» и назначила ее фрейлиной к жене наследника. Однако под внешне веселым и живым характером скрывалась тщеславная и завистливая натура. Кажется, Павел вздохнул с облегчением, когда она вышла за тайного советника Ржевского.

К этому моменту у Павла появилась новая привязанность — мадемуазель Нелидова.

Екатерина Ивановна тоже была выпускница Смольного института и также отличалась веселым нравом и артистическим талантом — блистала на любительских спектаклях. Красивой назвать ее нельзя было, зато умной — можно. И она тоже нравилась Екатерине, которая ее звала Катенькой, и определила во фрейлины к жене наследника, и пожаловала даже бриллиантовый перстень. Понравилась она и Павлу. Поползли упорные слухи об их близости. Но скорее всего дело ограничилось лишь искренней дружбой. В чем, впрочем, признался и сам Павел в письме к матери: «Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая».

С этого момента у Павла, казалось, осталась одна любовь — армия. Если не считать страстного увлечения Анной Петровной Лопухиной. Впервые он увидел эту девушку с огненными черными глазами на одном из балов в Москве в дни коронации, в 1797 году. И был сразу же очарован. Любимец Павла, его «брадобрей» и советчик И. П. Кутайсов, поспешил исполнить роль, как тогда говорили, «негоциатора». Ловкий царедворец, он повел переговоры с родителями девицы и вскоре вся семья переселилась в Петербург, была осыпана царскими милостями. Анна Лопухина пожалована фрейлиною и приглашена жить в Павловск. Для нее было устроено особое помещение, нечто вроде дачи, в которую Павел мог незаметно пройти из «Розового павильона». А во дворце была потайная дверь, за которой скрывалась винтовая лестница: она вела в покои Анны Петровны. Император являлся туда, каждый вечер, как он вначале сам воображал, с чисто платоническими чувствами восхищения. Но со временем чувства Павла переросли в страстное желание обладать Анной. Этому способствовало и ее сопротивление. К его досаде, настойчивые ухаживания не приносили плодов. Тогда он подарил ей жемчужное ожерелье стоимостью в несколько десятков тысяч. Но крепость и после этого держалась.

Не разделяя чувств императора, она однажды решилась сказать ему, что давно уже любит князя Павла Гавриловича Гагарина. Это признание она сделала как-то вечером, когда Павел оказался более навязчивым, чем обыкновенно. После чего разрыдалась и умоляла государя оставить ее. Павел был поражен, но решил быть рыцарем, великодушно уступил и дал согласие на ее брак с князем. И даже почтил присутствием свадебное торжество. До самой смерти Павел оставался верен своей страсти, считал Анну единственным своим другом и часто проводил время у нее в доме, отдыхая от государственных дел. Ее именем был назван корабль, оно красовалось на знаменах гвардии. Павел считал, что Анна была послана ему свыше, но злой рок не дал им соединиться.

Вообще говоря, император с молодых лет верил во все таинственное и чудесное, в предзнаменования и сны. Возможно, это началось еще в раннем детстве с рассказов нянек, которые своей болтовней о домовых и привидениях расстроили нервы и без того впечатлительного ребенка. Случалось, что при звуке хлопнувшей двери он прятался под стол и в страхе трясся. Павел рос мечтательным и самолюбивым. К тому же недоверчиво относился к окружавшим его людям. Его очень интересовало, почему убили его отца и отдали матери престол. Он говорил, что когда вырастет, то потребует отчет обо всем этом.

Все эти черты характера с годами развились и сделали его крайне подозрительным и непостоянным в симпатиях. Жил он до самого вступления на престол в Гатчинском дворце, подаренном матерью. Затем выстроил себе Михайловский замок, где, ему казалось, он будет в безопасности и никакие заговоры и покушения ему не страшны, ибо хорошо помнил, как кончил его отец. Он и сам многими чертами напоминал родителя — любовью к войску, организованному на прусский манер, к муштре, упрямством и вспыльчивостью, непродуманностью решений, но главное — трагическим совпадением судеб.

Верный памяти родителя, Павел приказал произвести одновременно с погребением усопшей своей матери Екатерины II перезахоронение останков Петра III, похороненного на кладбище Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. И вот 34 года спустя после цареубийства гроб с останками Петра III поставили открытым около гроба его покойной супруги и началось отпевание обоих. Рядом с гробом Петра III, по воле Павла, стоял его убийца Алексей Орлов, в прошлом фаворит Екатерины II. Однако этот «устрашающий» пример не испугал его недругов. Составился заговор. Павел предчувствовал недоброе и, возможно, догадывался, что его собираются низвергнуть.

Накануне рокового дня 11 марта 1801 года он был в скверном настроении. Причин было две: печальное известие из Вены, где скончалась его любимая дочь Александра, супруга эрцгерцога, и случай во время верховой прогулки. Обернувшись к сопровождавшему его полковнику Муханову, царь сказал, сильно взволнованный: «Мне показалось, что я задыхаюсь и у меня еле хватает воздуха, чтобы дышать. Я чувствую, что умираю… Разве они хотят задушить меня?» Муханов ответил: «Государь, это, вероятно, действие оттепели». Павел ничего не ответил и до самого Михайловского замка не проронил ни слова.

Как-то за день-два до этой самой верховой прогулки Павел I встретил графа Палена, главного зачинщика, явившегося с утренним рапортом, и грозно спросил:

— Вы были в Петербурге в 1762 году? (Год дворцового переворота, совершенного Екатериной, и убийства ее супруга Петра III, отца Павла.).

— Да, государь, был, — хладнокровно отвечал Пален.

— Что вы тогда делали и какое участие имели в том, что происходило в то время? — продолжал расспрашивать Павел.

— Был в рядах полка, в котором служил, и являлся только свидетелем, а не действовал, — отвечал Пален.

Император взглянул на него грозно и недоверчиво продолжал:

— И теперь замышляют то же самое, что было в 1762 году.

— Знаю, государь, — возразил Пален, нисколько не смутившись. — Я сам в числе заговорщиков!

— Как, и ты в заговоре против меня?!

— Да, чтобы следить за всеми и, зная все, иметь возможность предупредить замыслы ваших врагов и охранять вас, — спокойно сказал Пален.

Такое присутствие духа и невозмутимый вид графа не вызвали против него у императора ни малейшего подозрения. Но в отношении остальных участников заговора он приказал:

— Сейчас схватить их всех! Заковать в цепи, посадить в крепость, в казематы, сослать в Сибирь на каторгу! — возопил Павел, расхаживая скорыми шагами по комнате.

— Ваше величество, — возразил Пален, — извольте прочесть этот список: тут ваша супруга, оба сына, обе невестки — как можно взять их без особого повеления Вашего Величества?.. Взять всех под стражу и в заточение без явных улик и доказательств — это столь опасно, что можно взволновать всю Россию и не иметь еще чрез то верного средства спасти особу вашу.

Далее Пален лицемерно предложил императору довериться ему и написать собственной рукой указ, по которому он мог бы исполнить повеление государя, когда сочтет удобным. Тогда-то и будут схвачены все заговорщики.

Павел поддался на обман и написал такой указ о заключении злоумышленников в крепость.

Но и сам он не собирался сидеть сложа руки и ждать, когда с ним расправятся. Вызвал в столицу преданных людей, прежде всего начальника верных ему войск А. А. Аракчеева и генерал-лейтенанта Ф. И. Линденера. Оба они, однако, не успели приехать.

Когда Пален после разговора с царем собрался было откланяться, тот, оглядев его всего, вдруг спросил:

— Что это у вас вечно оттопыриваются карманы? Что в них такое? Позвольте мне проверить, ну хоть вот этот.

Пален похолодел. Ему показалось, что под ним разверзлась земля и он летит в пропасть. Как назло, в этом кармане у него был полный список всех заговорщиков.

— Ваше величество, — смущенно промолвил он, — там у меня просыпан табак.

Зная особое отвращение царя к нюхательному табаку, Пален рассчитал точно.

— Какая гадость, — брезгливо поморщился царь. — Ступайте скорее прочь.

В течение всего дня 11 марта царь то и дело подходил к зеркалу и, удивляясь, произносил: «Посмотрите, какое смешное зеркало. Я вижу себя в нем с шеей на сторону». И еще за полтора часа до рокового события он, стоя перед зеркалом, заметил: «Мне кажется, будто у меня сегодня лицо кривое».

Уже поздним вечером у царя была беседа с М. И. Кутузовым, тогда временно исполняющим должность столичного военного губернатора. Зашел разговор о смерти. «На тот свет идтить — не котомки шить», — сказал на прощанье Павел и направился в спальню. Но прежде чем лечь, долго молился на коленях перед образом. Впрочем, похоже было, он и не собирался ложиться, иначе почему не снял одежду…

Около полуночи войска, принимавшие участие в заговоре, двинулись к Михайловскому замку и заняли в нем внутренние коридоры и проходы.

Согласно плану, сигнал к вторжению во внутренние апартаменты должен был подать адъютант из числа заговорщиков, Аргамаков, криком: «Пожар!» В тот же миг заговорщики числом до 180 человек ворвались внутрь и, взломав дверь, бросились в комнату, где должен был быть император. Однако его там не оказалось. Начались поиски, но закончились они ничем. И лишь когда один из заговорщиков подошел к камину и прислонился к нему, он увидел Павла, спрятавшегося за экраном. Тут же его вытащили, и в завязавшейся борьбе кто-то ударил золотой табакеркой Павла в висок, отчего он упал. Потом на шею ему набросили шарф и задушили.

Ни один человек из приближенных и охраны царя не тронулся на его защиту. А кое-кто просто-напросто бежал, как, например, любимец императора граф Иван Павлович Кутайсов. Был приказ арестовать его и певицу Шевалье, его любовницу. Накануне вечером за ужином она пела перед императором. Но в замке Кутайсова не нашли и решили, что он у своей пассии. Пронырливый Фигаро, как называли этого бывшего брадобрея, сделавшего головокружительную карьеру при дворе, скрылся из замка по потайной лестнице. В панике, без башмаков и чулок, в одном халате и колпаке он бежал по городу и укрылся в доме графа С. С. Ланского, который, как человек благородный, не выдал его.

Наутро был провозглашен манифест о восшествии на престол Александра I.

На следующий день после убийства Павла I последовала последняя сцена трагического спектакля. Проститься с мужем явилась императрица Мария Федоровна. Опираясь на руку Муханова, она направилась к роковой комнате, за нею следовал ее сын Александр с женой Елизаветой, а графиня Ливен несла шлейф. Приблизившись к телу покойного, императрица остановилась в глубоком молчании. В немом оцепенении стоял и Александр Павлович. Посмотрев на изуродованное лицо своего отца, накрашенное и подмазанное, он был поражен его видом. Тогда императрица-мать обернулась к сыну и с выражением глубокого горя сказала: «Теперь вас поздравляю — вы император». При этих словах Александр, как сноп, повалился без чувств, так что присутствующие на минуту подумали, что он мертв. Его отнесли в комнату и вызвали придворного врача.

Войдя в комнату, где, как думал врач, в беспамятстве лежит наследник, он увидел такую картину: Александр сидел обнявшись с женой, и оба горько плакали. Александр прямо объявил заговорщикам, устранившим Павла, что не может взять на себя бремя царствования. «Ведь все скажут, — в ужасе твердил он, — что убийца — это я». (Отчасти так и было — ведь он знал о заговоре, хотя непосредственно в убийстве не участвовал.) Глава заговорщиков граф Пален потратил немало сил, чтобы уговорить Александра, заявив ему: «Полноте ребячиться, идите и царствуйте».

В 70-м катрене шестой центурии Нострадамус предрекает:

Мир возглавит вождь, великий Хирен, Боле всех любим народом будет, Слава его к небесам взовьется, И присвоят ему титул Победителя.

Слова эти были написаны за 240 лет до восшествия Александра I на престол.

Через шесть месяцев после убийства отца новый император Александр I торжественно въехал в Москву. Здесь по давнему обычаю состоялась его коронация. Толпы народа приветствовали своего царя-батюшку. Люди бросались на колени, исступленно целовали его сапоги и ноги его коня. Это походило на безумие. Молодой царь приветствовал толпу, силился улыбаться, но наедине с самим собой часто впадал в такое уныние, что врачи боялись за его рассудок.

Очевидец торжеств коронации писал, как новый царь «шел по собору, предшествуемый убийцами своего деда, окруженный убийцами своего отца и сопровождаемый, по всей видимости, своими собственными убийцами».

Угрызения совести, горечь упреков самому себе мучили его все больше. И все больше с годами проявлялись у него мистические настроения. Он стал знаться с гадалками и ворожеями, встречался с квакерами, молился с ними и, как и они, верил в духовное совершенствование человека. По душе ему было и то, что молились они без алтарей и образов, без пения и музыки, не признавали никаких церемоний, обрядов и таинств.

Он начал посещать радения ясновидящей Е. Ф. Татариновой. Знаменитая тогда пророчица, возглавлявшая секту хлыстов, своими откровениями приводила царя «в сокрушение, и слезы лились по лицу его».

Словом, религиозное рвение Александра I, с годами развившееся, было, несомненно, следствием убийства отца и его участия в этом злодеянии. Проще говоря, он стремился искупить вину и замолить грех. Недаром он скажет: «Я должен страдать, ибо ничто не может смягчить моих душевных мук». Он не сказал «угрызений совести», что было бы точнее.

Уставший, разочарованный невозможностью сочетать власть и человечность, угнетенный от сознания отцеубийства, недоверчивый, отрешенный от света, царь жил затворником. Он говорил: «Провидение послало мне суровое испытание в этом году. Вера повелевает нам подчиниться, когда рука Божия наказывает нас: страдать не жалуясь — вот что Бог предписывает нам». Вот почему на все донесения о заговоре против него он, как фаталист, отвечал: «Предадимся воле Божией!» И то и дело повторял: «Я решил отречься и жить как частное лицо».

Царствовал он с 1801 по 1825 год. Это время отмечено началом, вернее, попыткой коренных преобразований в России. Всю жизнь Александр I носился с идеей отмены крепостного права, думал о заведении в России конституции, но так и не рискнул встать на путь радикальных реформ. Не сумел он и совместить — о чем мечтал — власть и человечность, эти два несовместимые начала. Отчего пережил драму мятущейся души и остался в русской истории трагической фигурой. А. И. Герцен очень точно назвал Александра I «коронованным Гамлетом». Вместе с тем проводил активную внешнюю политику, вел успешные войны с Турцией и Швецией. Был руководителем антифранцузской коалиции европейских держав и во главе союзных войск, разбивших Наполеона, в 1814 году вошел в Париж, за что получил, как и предсказал Нострадамус, «титул Победителя».

То, что задумал, но не сумел осуществить Александр I, проводил в жизнь его племянник Александр II. Его царствование было ознаменовано крупными реформами. Главная из них — крестьянская, отмена крепостного права (1861). За этим последовала реализация, как мы бы теперь сказали, целого пакета новых реформ: образования (1863), судебная (1864), местного самоуправления (1864, 1870), финансов и печати (1865), военная (1860–1870). Все они продолжали или дополняли одна другую. Тогда же, к слову сказать, были отменены телесные наказания, в частности шпицрутенами, введен новый университетский устав, государственный бюджет стал достоянием гласности, независимым стало следствие, введен был суд присяжных. Этот период в истории России назовут эпохой великих перемен. Иначе говоря, это было время либеральных преобразований. Но сказать, что Александр II намеревался отменить монархию, нельзя — просто он хотел немного ее ограничить, для чего собирался создать что-то наподобие законодательного представительного органа и таким образом сделать шаг к правовому государству, к конституционной монархии. Больше всего Александр II опасался восстания «снизу» и потому решился на революцию «сверху».

Однако личная судьба и этого монарха будет трагической. Это и предскажет Нострадамус:

Еще до свары пал великий, казни предан, Оплакана его безвременная гибель. В крови плывет рожденный совершенным. Окрашен берег у реки кровавой краской. (57-й катрен, вторая центурия)

Александр — сын императора Николая I и Александры Федоровны, дочери прусского короля Фридриха-Вильгельма III, — был у родителей первенцем. Он родился 17 апреля, за восемь лет до выступления декабристов. А за два дня до этого, 12 декабря 1825 года, был объявлен высочайшим манифестом наследником престола.

Как полагается, наследнику назначили воспитателей: боевого офицера, капитана К. К. Мердера, участника аустерлицкого сражения, человека высоконравного и доброго, но и с твердым характером. После 1825 года, став императором, Николай I избрал в наставники сыну поэта В. А. Жуковского. Воспитание проходило по особому «Плану учения», рассчитанному на 12 лет. Главной целью Жуковский провозгласил «образование для добродетели». Таким образом, наследник получил довольно разностороннее гармоничное образование («рожденный совершенным»). Одновременно шло его военное воспитание: в 11 лет он командовал ротой, в 14 — взводом. В 15 лет ему стали читать курс фортификации и артиллерии. Однако тут его успехи поначалу были не столь прекрасными. Отец даже сделал выговор Мердеру за то, что сын «показывает мало усердия к военным наукам». Тем не менее тотально направленное военное воспитание сформировало в нем военного по склонностям, вкусам и привычкам. Это не значит, что он вырос солдафоном, напротив, был сердечным, нежно любящим родителей сыном. Но как военачальник он войдет в историю победителем турок и освободителем болгар от османского ига, за что его в Болгарии назовут «царем-освободителем» и установят в Софии памятник.

В день совершеннолетия, то есть в 1834 году, Александр дал в большой церкви Зимнего дворца клятвенное обещание как наследник престола по случаю вступления в действительную службу. Этот торжественный день был отмечен памятным событием. Минеролог Н. Норденшильд 17 апреля 1834 года открыл на Урале неизвестный ранее драгоценный минерал и назвал его в честь наследника александритом. Со временем это сочтут зловещим предзнаменованием: изменчивый цвет камня — от синевато-зеленоватого при солнечном свете до малиново-красноватого при искусственном — связывали со светлыми надеждами начала царствования и его кровавым финалом. И он настал 1 марта 1881 года, на двадцать седьмом году царствования Александра II.

До этого на царя было совершено народовольцами пять покушений.

Первый выстрел в царя-реформатора, самого, пожалуй, либерального из всех российских самодержцев, прогремел 4 апреля 1866 года. Руку стрелявшего отвел случайно оказавшийся рядом ремесленник-картузник Осип Комиссаров. Пуля пролетела мимо. Террористом оказался Каракозов, член подпольной социалистической организации. С этого дня в течение 15 лет революционеры, а попросту говоря — террористы-убийцы, охотились за царем. Год спустя его пытался двумя выстрелами из пистолета поразить поляк Березовский, но и он промахнулся. Не удались и другие покушения, в частности на железной дороге с попыткой взорвать поезд. Тогда пострадали пассажиры. Также оказались безрезультатными покушения все тех же народовольцев Соловьева, Гартмана да безымянного турка, стрелявшего в царя во время русско-турецкой войны. По предсказанию одной парижской гадалки, таких покушений должно было быть восемь. Александр II обратился к ней. Она его не знала и вряд ли догадывалась, кто перед ней, — он говорил на чистом французском, без акцента. Тем не менее она обратилась к нему: «Государь». Он спросил: «Почему вы так меня назвали?» Она не ответила, не взяла с него денег, лишь сказала: «Вас семь раз будут пытаться убить. Безуспешно. Погибнете вы от восьмого покушения».

С тех пор после каждой неудачной попытки убить его царь, улыбаясь, спрашивал: «Может быть, судьба?» Но вот в 1880 году прогремел страшный взрыв в Зимнем дворце. Рабочий Халтурин специально нанялся туда в качестве плотника. Тайком в течение нескольких месяцев проносил он в ящике для инструментов динамит (около 50 кг) в плотницкую, расположенную прямо под царской столовой. Лишь случайность спасла Александра II. Его Бог миловал, но погибли невиновные: 19 солдат в караульном помещении были убиты и 48 ранены. Получалось, что «Народная воля», подпольная организация, убила тех, во имя кого провозглашала свою борьбу — людей из народа. Но революционеры считали, что цель оправдывает средства. Из террориста Халтурина сделают после 1917 года героя, и его именем назовут улицы многих городов.

Это покушение было шестым по счету. Оставались еще два, если верить гадалке…

Как наследник Александр совершил поездку по России, не раз бывал в чужих краях. Можно сказать, исколесил всю Европу.

Во время одного такого путешествия он остановился на ночлег в маленьком немецком городке Дармштадте. Ему отвели апартаменты в отеле «Траубе», так как он не захотел ночевать в замке герцога Гессенского, поскольку устал от приемов и визитов и хотел отдохнуть. Однако вечером все же отправился в оперу, где встретился со всей семьей герцога, в том числе с его дочерью Марией. Красота и грация девушки поразили Александра. У нее были великолепные черные волосы, нежный цвет лица и большие голубые, немного навыкате глаза, как говорили в старину, волоокие.

И когда герцог пригласил Александра после спектакля отужинать у него в замке, он с радостью согласился. За столом русский цесаревич не сводил глаз с Марии. С каждой минутой он все более очаровывался ею. В гостинице перед сном сказал двум своим адъютантам: «Вот о ком я мечтал всю жизнь. Я женюсь только на ней».

До этой встречи с Марией цесаревич пережил сильное увлечение фрейлиной Ольгой Калиновской и даже готов был жениться на ней, хотя это означало, что ему пришлось бы отказаться в будущем от престола. Вот почему отец был очень обеспокоен этой блажью сына и поспешил отправить его в заграничную поездку. Когда же Александр написал отцу, что решил жениться на принцессе Гессенской и просит позволения сделать предложение, Николай тут же ответил согласием.

Но стоило влюбчивому Александру вернуться домой и увидеть свою пассию Ольгу, как страсть к ней с новой силой охватила его. Тогда снова вмешался Николай. Он решил помочь сыну освободиться, как он считал, от рокового наваждения. И поспешил выдать Калиновскую за богатого польского магната, графа Иринея Огинского. Теперь Александр, освободившись от любовных чар Ольги, с чистым сердцем поехал за своей невестой в Дармштадт. И в апреле 1841 года состоялось венчание. До этого Мария приняла православие и стала Марией Алексеевной. При российском дворе отдавали должное ее красоте и душевным качествам. Но с годами, когда Александр стал уже императором, Мария Алексеевна начала страдать острыми сердечными приступами. Сказались, должно быть, частые беременности — она родила семерых детей. И врачи настоятельно советовали ей воздерживаться от супружеских отношений. Так, в сорок лет Александр, можно сказать, стал соломенным вдовцом. Неудивительно, что он, еще молодой мужчина и смолоду неравнодушный к женскому полу, сменил нескольких любовниц. В числе его увлечений называли Долгорукову, Замятину, Лабунскую, Макарову, Макову, Ванду Кароцци… Донжуансий этот список оборвался на Екатерине Долгоруковой — последнем и самом бурном романе его жизни.

Однажды весной 1865 года Екатерина Михайловна Долгорукова, только что окончившая Смольный институт, встретилась в Летнем саду с Александром II. Он знал Катеньку еще маленькой девочкой, но, увидев вновь, был поражен тем, какой красавицей она стала.

Государь подошел к Екатерине и, не обращая внимания на прохожих, долго гулял с ней в одной из боковых аллей. Кончилась эта прогулка тем, что он, наговорив ей кучу изысканных комплиментов, чуть ли не признался в любви.

С этих пор они стали часто встречаться. Роман их развивался трудно. Она пыталась было прекратить свидания, но он добился разрешения снова ее видеть.

Пройдет год, и Екатерина Михайловна полюбит Александра Николаевича то ли от жалости и сострадания к влюбленному в нее, то ли потому, что просто пришло время и она сама влюбилась.

А потом было свидание в петергофском павильоне «Бабигон», где 1 июля 1866 года она, трепещущая от страха, чуть ли не потерявшая сознание, отдалась своему возлюбленному Саше, Александру Николаевичу, который по возрасту годился ей в отцы. Расставаясь, он дал ей клятву, что при первой возможности женится на ней, ибо отныне и навеки считает ее своей женой перед Богом.

С этих пор Екатерина Михайловна тайно являлась в Зимний дворец, собственным ключом открывала потайную дверь и по скрытой лестнице поднималась в комнату, где ее ждал император.

Любовь к Екатерине Михайловне стала для него смыслом жизни. Ничто — ни власть, ни политика, ни даже семья не интересовали его так, как эта женщина. Она, признавался он ей, — его кумир, его сокровище, вся его жизнь! И действительно, эта поздняя страсть дала новый импульс его жизни, оказала влияние на решение политических вопросов, подчинила себе его совесть и всего его вплоть до смерти. Она родила ему троих детей — сына Георгия и двух дочерей, Ольгу и Екатерину. И хотя переехала в Зимний дворец, оставалась на положении любовницы. И только когда в 1880 году скончалась императрица Мария Алексеевна, Александр смог исполнить клятву и сочетаться законным, хотя и тайным морганатическим (то есть неравнородным) браком с Екатериной Михайловной. Ей было тридцать два года, ему — шестьдесят два. Их отношения длились уже четырнадцать лет.

Бракосочетание состоялось по истечении срока траура и оказалось совершенно неожиданным для приближенных. Но император не любил советоваться, особенно по личным вопросам.

В тот же день император подписал тайный указ о присвоении Екатерине Михайловне имени княгини Юрьевской с титулом Светлейшая. То же имя и титул получили трое их детей. Все они наделялись правами законных детей в соответствии с положением об императорской фамилии. Но они не имели права на наследование престола, поскольку не принадлежали ни к какому царствующему или владетельному дому.

Обеспечил свою жену и детей император и материально. Положил в банк на имя супруги более трех миллионов трехсот тысяч рублей в процентных бумагах.

На фоне чудовищного разгула терроризма жизнь в Зимнем дворце походила на идиллию. Александр все свободное время проводил с Екатериной Михайловной и детьми. Сохранившиеся фотографии доносят до нас атмосферу, которая царила в семье, — тихой радости, полного согласия и безмятежного счастья.

Настало марта 1881 года. Было воскресенье, и император собирался, как обычно, отправиться на развод караулов в Михайловский манеж.

Наскоро позавтракав, Александр II выехал в закрытой карете. Его сопровождали шестеро терских казаков, седьмой поместился на козлах слева от кучера. За царской каретой в двух санях ехали трое полицейских, в том числе и начальник охраны государя полковник Дворжицкий.

По давней традиции император каждое воскресенье присутствовал на разводе караулов в манеже, где свободно могли разместиться несколько эскадронов. На разводе присутствовали великие князья и генерал-адъютанты, а также послы, которые имели военный чин. Во время церемонии Александр II выглядел спокойным и уверенным. Покончив с разводом, он, как и намечал, посетил великую княжну Екатерину и выпил у нее чашку чаю.

В два часа с четвертью он вышел и сел в карету, приказав скорее ехать в Зимний. Его сопровождала та же охрана.

Миновав Инженерную улицу, карета свернула на Екатерининский канал и поехала вдоль сада Михайловского дворца. На улице было пустынно, и карета, запряженная орловскими рысаками, шла очень быстро. Несколько полицейских агентов, расставленных по маршруту, наблюдали за улицей. Они видели, как мальчик тащил салазки с корзиной, офицера, двух или трех солдат и молодого человека со свертком в руках. Когда царская карета поравнялась с ним, юноша бросил сверток под ноги лошади.

Раздался страшный взрыв, звон разбитого стекла. Из-за поднявшегося густого облака дыма и снега сразу ничего нельзя было разобрать.

Слышались крики и стоны. Два казака и мальчик с салазками лежали в луже крови, около них убитые лошади.

Бомбиста схватили выскочившие из саней полицейские. (Им оказался народоволец Рысаков.) Сбежался народ.

Александр II остался цел и невредим, был лишь оглушен взрывом. Казалось, и на сей раз Бог миловал. Пошатываясь, царь направился к бомбисту, которого толпа грозилась растерзать. Кто-то спросил царя: «Вы не ранены, Ваше Величество?» Он ответил: «Слава Богу, я цел». Подойдя к террористу, государь с минуту смотрел на него и наконец глухим, словно простуженным голосом спросил: «Ты бросил бомбу?» — «Да, я». — «Кто таков?» — «Мещанин Глазов».

Полковник Дворжицкий, справившись, не ранен ли государь, предложил ему скорее сесть в карету и ехать. Как бы отвечая на прозвучавший вопрос, не ранен ли он, Александр медленно ответил, показывая на корчившегося в снегу раненого мальчика: «Я — нет… Слава Богу… Но вот…» На что услышал угрожающие слова убийцы: «Не слишком ли рано вы благодарите Бога?» И действительно, едва царь двинулся дальше, как к нему из толпы приблизился другой террорист со свертком, в котором была бомба, и бросил ее под ноги Александру.

Новый взрыв, оглушительнее первого, потряс воздух. Александр и его убийца народоволец Гриневицкий лежали на снегу, смертельно раненные. Лицо царя было окровавлено, пальто изорвано. Кругом валялись куски человеческой плоти, он истекал кровью. Глаза его были открыты, губы шептали: «Помогите мне… Жив ли наследник?..».

Царя уложили в сани полковника Дворжицкого. Кто-то предложил перенести раненого в первый же дом, но Александр, услышав это, прошептал: «Во дворец… Там умереть…» Вид его был страшен: одежда частично сожжена, частично сорвана взрывом, правая нога оторвана, левая раздроблена и почти отделилась от туловища, лицо и голова иссечены осколками.

На руках (носилок не оказалось) царя перенесли из саней во дворец. Все были перепачканы кровью, как мясники на бойне. В дверь дворца пройти толпой не удалось, тогда ее выломали и по мраморной лестнице, по коридорам царя пронесли в кабинет. Он был без сознания.

Фельдшер Коган прижал артерию на левом бедре царя. Доктор Маркус при виде медленно раскрывшегося окровавленного левого глаза умирающего лишился чувств. Вошел лейб-медик, известный врач Боткин, но и он оказался не в силах помочь.

Когда княгине Юрьевской доложили, что с царем несчастье, она, не теряя присутствия духа, подбежала к аптечке с лекарствами и, велев слуге нести их в кабинет, сама бросилась туда же. В это время царя как раз вносили. Казаки уложили окровавленное тело на кровать. С редким самообладанием княгиня принялась обмывать раны. Растирала виски эфиром, давала дышать кислородом и даже помогала хирургам перевязывать ноги, чтобы остановить кровотечение.

Прибыли наследник, великие князья и княгини. Но неизменно у постели умирающего находилась княгиня Юрьевская. Вскоре началась агония, длившаяся три четверти часа. Дыхание стало затрудненным, государь впал в бессознательное состояние. «Есть ли надежда?» — спросили доктора Боткина. Тот отрицательно покачал головой и проговорил: «Тише! Государь кончается». Протоиерей Рождественский успел еще до этого причастить умирающего.

В три с половиной часа пополудни руки женщины, которую он так любил, навсегда закрыли ему глаза. Все преклонили колени. Кто-то тихо рыдал…

Так Александр II был убит при восьмой попытке. Исполнилось предсказание парижской гадалки. Но в те дни пополз слух о том, что было еще одно пророчество, о котором знали немногие. Будто бы в 1818 году к только что родившемуся наследнику был приглашен юродивый Федор, славившийся как предсказатель. Его попросили предречь будущее царственному младенцу. Федор долго смотрел на мальчика, охал, вздыхал. Все, кто присутствовал при этом, в нетерпении замерли. Наконец вещун поднял на императрицу полные слез глаза и произнес: «Молодому царевичу предстоит пережить славу, успехи в ратном деле, могущество, власть, несчастную любовь, но умрет он в красных сапогах».

Александра Федоровна не на шутку встревожилась: как, у ее мальчика будет несчастная любовь?! И что это за варварский обычай хоронить в сапогах, да к тому же в красных?

На просьбу пояснить слова о сапогах вещун только скорбно улыбнулся, смахнул слезу и молчал.

А дальше произошло то, о чем при жизни императора предпочитали не вспоминать.

Когда Александру исполнилось тридцать, был заказан художнику Лаврову портрет юбиляра в рост. Но он оказался очень громоздким, и его подарили настоятелю Сергиевской пустыни. Несколько лет портрет провисел в зале обители, пока один из послушников не взял кочергу, раскалил ее докрасна и прижег холст на уровне ног. Послушника схватили и отправили в дом сумасшедших, а портрет отдали на реставрацию тому же Лаврову. Все было сделано тихо, без огласки.

Вскоре портрет вернулся на прежнее место, и только очень опытный глаз мог заметить, что холст в раме состоит из двух неравных частей — изображения Александра II до колен и нижней части ног с фрагментом сабли.

О случившемся забыли бы, как и о предсказании Федора, если бы не мученическая смерть русского царя: пытаясь остановить кровь, его ноги стянули жгутами из нижнего белья, но материя тут же промокла, превратившись в подобие «красных сапог» («в крови плывет…»).

Нострадамус предрек кровавый финал царствования Александра II задолго до «свары», то есть революции, и до схожих предсказаний его судьбы, сделанных другими, что непроизвольно подтверждает предвидение великого пророка.

Все годы Екатерина Михайловна молилась за упокой души Александра. И не было дня, чтобы не вспоминала о нем, и ждала лишь часа, когда соединится с ним на небесах. С особой радостью восприняла она весть о том, что в Петербурге на месте убийства Александра II воздвигнут величественный храм Воскресения Христова на крови. Он стал для нее лично не только данью памяти покойному государю, но, как она хотела думать, символом их трагической любви.

Царю Освободителю, то есть Александру II, наследовал сын его, Александр III — император Миротворец, как назовут его за то, что при нем Россия не вела ни одной войны. Но царствование его было недолгим.

Старший сын Александра II Николай Александрович скончался в Ницце от чахотки в 1865 году. Наследником престола стал второй сын царя Александр Александрович. Ему и суждено было вступить на престол под именем Александра III.

Молодой царь совсем не походил ни на своего отца, ни на брата. Его характер и привычки во многом определил воспитатель — профессор-правовед К. П. Победоносцев, доставшийся ему «по наследству» от старшего брата. После его смерти, с 1865 года, оставив университет, где он преподавал, этот умный, консервативных взглядов профессор занялся образованием будущего императора. Отношения между учителем и учеником установились близкие и доверительные.

Унаследовал от покойного цесаревича Николая младший брат не только учителя, но и невесту. Юная принцесса Дагмара, дочь датского короля, обручилась с ним в том же 1865 году и через год стала его женой, приняв имя Мария Федоровна. Она быстро забыла о своем первом нареченном и всецело сосредоточилась на его брате, несмотря на то что младший явно уступал старшему в красоте и живости характера.

Свадьба Александра с Марией Федоровной состоялась в 1866 году. И вскоре наследник понял, что влюблен в молодую жену, в свою очаровательную Минни, как он ее называл, и счастлив будет иметь от нее детей. И они появились — красивые и здоровые, четыре мальчика и две девочки. Жизнь потекла своим чередом, безоблачная и беззаботная. До того дня, пока террорист-народоволец не метнул бомбу в карету Александра II и не грянул взрыв на канале. Настал черед ему занять российский престол.

На другой день после убийства отца Александр Александрович, теперь уже Александр III, выступил с заявлением. Обращаясь к членам Государственного Совета и высшим чинам двора, он сказал: «Я принимаю венец с решимостью. Буду пытаться следовать отцу моему и закончить дело, начатое им».

Новому царю удалось «осадить крамолу». Он жестоко расправился с убийцами отца — народовольцами Перовской, Желябовым, Кибальчичем, Михайловым и Гельфман. Многие были отправлены на каторгу или сосланы. Произошли, естественно, перемены и в окружении царя. Самыми близкими ему людьми становятся двое — уже известный нам К. П. Победоносцев, назначенный обер-прокурором Синода, и генерал П. А. Черевин. С этим придворным, верным начальником своей охраны, царь проводил часы досуга, играл в шахматы, рыбачил и охотился, вместе они выпивали, чем в конце концов Александр III расстроил свое здоровье.

Иметь надежного телохранителя, начальника охраны царю было просто необходимо. Вокруг него все поддавались паническим настроениям — страшились революционного подполья, терактов и убийств. Неудивительно, что царь стал мнительным и подозрительным. Он хорошо помнил о том, как кончили его отец, павший от рук врагов, и его прапрадед Павел I, убитый своими.

Что касается государственных дел и состава правительства, то в этом новый царь руководствовался советами все того же Победоносцева. Сам царь, неплохо разбиравшийся в людях, сетовал на недостаток личностей честных, правдивых и светлых, считал, что они огромная редкость. «А пожалуй, и есть, — иронизировал он, — да из ложного стыда скрываются». Авантюристов же хватало и при дворе. Чего стоил один только Н. М. Баранов, петербургский градоначальник. Он без стеснения выдумывал несуществующие заговоры, доносил о злоумышленниках и бомбистах, будто бы скрывающихся в Зимнем дворце, на подступах к Гатчине и в других местах роющих подкопы, закладывающих мины и готовящих покушения. Иначе говоря, силился изобразить бдительного борца с крамолой, но был разоблачен, укрепив царя во мнении, что мало кому можно доверять. Отсюда и ужесточенные меры по охране порядка, которые Александр ввел сразу же после того, как занял престол. Была создана в марте 1881 года так называемая «Священная дружина» — добровольная тайная организация как некий карающий орган по защите царя. Во главе ее стоял великий князь Владимир Александрович. Дружина имела список лиц, подлежащих уничтожению, куда заносились не только русские, но и европейские деятели, главным образом революционеры. Она создала целую сеть шпионов и провокаторов. Одним из способов уничтожения нежелательных элементов был наем специальных, как мы сегодня сказали бы, своего рода киллеров, вызывавших на дуэль намеченные жертвы. С кодексом дворянской чести это плохо вязалось, но зато было безопасно.

В конце концов Александр III понял опасность такой организации, взявшей на себя функции карательного органа, но действовавшей вне закона и по-своему подрывавшей авторитет власти, ее монополию на репрессии. Это не значило, что царь намеревался проводить либеральную политику. Наоборот, вскоре он показал, что избирает жесткий курс на укрепление самодержавия.

Как бы подтверждая новое направление, он назначает министром внутренних дел графа Д. А. Толстого, известного своим обскурантизмом. Это означало разрыв с политикой преобразований отца и укрепление неограниченной монархии.

К этому времени казалось, что с народовольцами, провозгласившими террор своим принципом, покончено и последняя из них, В. Н. Фигнер, схвачена и приговорена к вечной каторге.

Поэтому, когда в октябре 1888 года царь вместе с семьей отправлялся на поезде с юга домой в столицу, он не подозревал о возможной катастрофе. И не придал значения предупреждению путейца Витте, кричавшего перед отъездом коменданту поезда, что подаст в отставку, но не позволит царскому эшелону идти быстрее курьерского.

У станции Борки Курско-Азовской железной дороги локомотив и вагоны сошли с рельсов, произошло страшное крушение. Царская семья уцелела чудом. Вернее благодаря богатырской силе своего главы — императора Александра III. Могучими руками он поднял железную крышу искореженного вагона и вытащил родных. Потом в царском манифесте это событие назовут знаком Божьего благоволения. «Неисповедимыми путями Божественного промысла совершилось над нами чудо милости Божьей, — возвещал царь народу. — Там, где не было никакой надежды на спасение человеческое, Господу Богу угодно было дивным образом сохранить жизнь мне, императрице, цесаревичу, всем детям моим». О ранениях, полученных царскими детьми, из которых особенно пострадала Ксения, оставшаяся горбатой, в манифесте не упоминалось.

Стоя среди хаоса обломков, самодержец России вспомнил имя того путейца, который предупреждал, что путь небезопасен, и оказался прав. Видно, человек дельный, этот Витте. Так, благодаря случаю, Сергей Юльевич Витте оказался приближен к царю. С тех пор и пошла в гору карьера одного из крупнейших государственных деятелей России конца XIX — начала XX века.

Вскоре после катастрофы в Борках в 1889 году Витте становится директором департамента железнодорожных дел, в 1892 году — министром финансов.

Финансовая система России середины прошлого века строилась на серебряных деньгах. На них свободно обменивались ходившие параллельно кредитные билеты. Иными словами, кредитный рубль был равен серебряному. Однако расходы, связанные с ведением Крымской (1853–1856) и русско-турецкой (1877–1878) войн, заставили правительство выпустить значительное количество кредитных рублей без их серебряного обеспечения. Это привело к тому, что в 1859 году кредитный рубль потерял 20 %, а к 1880 году — 3 % своей стоимости в серебре.

Витте принял за основу монетной системы золотой рубль, который как отдельная монета не существовал. В результате финансовой реформы русский рубль стал едва ли не самой уважаемой валютой в мире!

Но если в экономике, в железнодорожном строительстве Россия при Александре III шла вперед семимильными шагами, то в области гражданских свобод он повернул страну вспять. В 1884 году стала использоваться в качестве государевой тюрьмы Шлиссельбургская крепость, где содержались наиболее опасные политические преступники. В 1883–1890 годах царские суды вынесли 58 смертных приговоров. Самодержец ограничил также деятельность судебных учреждений, хотя отменить судебную реформу полностью не успел.

В октябре 1894 года государь находился в крымской Ливадии. Здесь он перенес грипп, который дал осложнения на его и без того больные почки. Для царя это было равносильно смерти, которая не замедлила наступить 20 октября. Александру III не было еще и 50 лет.

Многие комментаторы Нострадамуса полагают, что 67-й катрен шестой центурии относится именно к царю-миротворцу:

На других непохожий в империи явится вдруг, Он далек от доброты, еще дальше от счастья, Управляемое тем, кто недавно встал с ложа, Королевство приблизилось к черной своей полосе.

Однажды у царя Николая II был разговор с П. А. Столыпиным. На предложение председателя произвести важные перемены во внутренней политике царь, задумчиво выслушав его, сделал скептическое движение рукой, как бы говоря: «Это ли или что другое, не все равно?!» После чего произнес с глубокой грустью:

— Мне, Петр Аркадьевич, не удается ничего из того, что я предпринимаю.

Столыпин было запротестовал, но царь у него спросил:

— Читали ли вы Жития святых?

— Да, по крайней мере частью, так как, если не ошибаюсь, этот труд содержит около двадцати томов.

— Знаете ли вы также, когда день моего рождения?

— Разве я мог бы его не знать? Шестого мая.

— А какого святого праздник в этот день?

— Простите, Государь, не помню!

— Иова Многострадального.

— Слава Богу! Царствование вашего величества завершается со славой, так как Иов, смиренно претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением Божиим и благополучием.

— Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания, но я не получу моей награды здесь, на земле. Сколько раз применял я к себе слова Иова: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне».

Сегодня хорошо известно, что царь Николай II и вся его семья были расстреляны большевиками в Екатеринбурге за несколько дней до того, как в город вступили белые войска.

Нострадамус предсказывал:

Убийство столь жестокое, Что никто не остался в живых; Невинные девственницы утоплены в колодце, А невеста отравлена питьем из аконита.

Трупы убиенных тогда действительно сбросили в шахту. Однако потом, из опасения, что их все же можно будет оттуда извлечь и злодеяние раскроется, облили кислотой и тайно закопали.

В 1998 году установлено, что найденные недавно останки принадлежат царю, царице и трем их дочерям, а также доктору и прислуге. Нет среди них костей сына Алексея и дочери царя, великой княжны Анастасии. Ей будто бы удалось выжить.

В 1920 году объявилась особа, выдававшая себя за Анастасию, якобы чудом спасшуюся во время расстрела.

У Анны Андерсон были обнаружены на теле такие же шрамы, какие были и у дочери царя. Это случилось во время обследования в берлинской больнице, куда женщина попала после неудачной попытки покончить жизнь самоубийством. Она объявила, что чудом уцелела при расстреле и является дочерью царя Николая II.

Помог ей спастись солдат по фамилии Чайковский, переправивший ее в Румынию, оттуда потом она и добралась до Берлина. С тех пор на протяжении десятков лет, вплоть до самой смерти в 1984 году, женщина утверждала, что является великой княгиней Анастасией, хотя теперь ее называют Анна Андерсон. Ей пришлось пройти через многие судилища, на которых она отстаивала свое право на имя Анастасия.

Каким образом ей удалось уберечься от большевистской пули?

Анастасия рассказывала следующее.

Вскоре после полуночи 17 июля 1918 года одиннадцать членов царской семьи и их слуг отвели в подвал Ипатьевского дома в Екатеринбурге. Там они остались ждать. Беспокойство их росло с каждой минутой, поскольку никто не знал, что последует за этим. Внезапно в подвал ворвалась дюжина палачей с пистолетами. Царь поднялся, дети прижались друг к другу.

В 81 — м катрене первой центурии Нострадамуса сказано:

Возьмут девятерых из стада человечьего, Лишив возможности послушать слово доброе.

Двадцать минут воздух дрожал от выстрелов. Алексей и три его сестры были все еще живы, они стонали и корчились на полу. Палачи добили их штыками. Затем, раздев трупы, они обнаружили, что женщины зашили в свое нижнее белье жемчужные ожерелья, бриллианты и золотые монеты. Корсеты их оказались своего рода «бронежилетами», продлившими предсмертную агонию и, возможно, уберегшими Анастасию. Убийцы забрали драгоценности и деньги, расчленили трупы, сожгли их, а то, что осталось, сбросили в яму с кислотой. Засыпав яму, они взорвали над ней ручную гранату. Похоже, что Анастасии и Алексея в этой яме не было.

Что же дальше произошло с царевной Анастасией, а вернее с той, которая выдавала себя за нее?

В том же 1920 году в берлинской богадельне она была зарегистрирована как фрейлейн Унбеканнт — госпожа Неизвестная. А вскоре стала называть себя Анной Андерсон. Позже, в 1966 году, вышла замуж за профессора истории Джона Мэнахэна.

Все эти годы женщина упорно стояла на своем. Ей пришлось пройти через унизительные тесты, много раз ее кровь брали на анализ, подвергали другим исследованиям. Последнее исследование провели уже после смерти: сделали анализ фрагментов кишечника.

Дело в том, что за пять лет до смерти Андерсон пережила срочную операцию в связи с непроходимостью кишечника. Хирург Ричард Шрум удалил ей небольшую часть нижней доли кишечника, пораженного гангреной. Были сделаны срезы пораженной ткани для микроскопического исследования. С тех пор кусочки этой ткани в парафиновых блоках хранились в лаборатории американского госпиталя в Шарлотсвилле.

Руководитель группы английских ученых доктор Джилл, исследовавший по просьбе российских ученых ДНК костей из Екатеринбурга и установивший, что это действительно останки царя, царицы, трех детей и четырех их слуг, согласился взять на анализ ткань тела умершей Анны Андерсон из госпиталя в Шарлотсвилле. В Англии он должен был сравнить эти фрагменты ткани с костной тканью родственников Романовых и определить, правду ли говорила претендентка.

Но тут вмешались законы штата Виргиния, где находился госпиталь. Выдать фрагменты ткани, хранящейся там, без обращения в суд было нельзя. Но кто из родственников мог подать такое обращение? Сама Анна умерла, ее муж тоже умер в 1990 году, не оставив прямых наследников. Тогда госпиталь согласился признать в качестве просителя Марину Боткину-Швейцер, внучку доктора Боткина, царского врача, погибшего вместе с ним в том зловещем подвале. Потомки семьи Боткиных не сомневались, что Анна — это и есть Анастасия. В свое время отец Марины, Глеб Боткин, и ее тетка,

Татьяна Мельник, дружившие в детстве с царской дочерью, признали в Анне великую княгиню Анастасию. Муж Марины, американский адвокат Ричард Швейцер, рассказывал, что у них в доме никто в этом не сомневался и для них было вопросом чести, как он говорил, «сделать все возможное ради осуществления мечты ее жизни — официального признания великой княжной».

Однако в суде Швейцерам неожиданно пришлось столкнуться с встречным заявлением. На частицу тела покойной Анны заявила право мало кому известная Ассоциация русского дворянства, возглавляемая в то время 82-летним князем Алексеем Щербатовым. Были израсходованы немалые деньги на то, чтобы в судебном порядке блокировать любые попытки провести намеченные исследования. Ассоциация заручилась также поддержкой немецких родственников царицы из рода великого герцога Гессен-Дармштадтского, среди прямых потомков которого лорд Маунтбэттен в течение многих лет был самым могущественным противником Анны-Анастасии или, как ее некоторые называли, Францишки Шансковской.

Полгода шла судебная битва. За ее ходом внимательно следили в Букингемском дворце. Здесь были обеспокоены тем, что ввоз в Англию пяти прозрачных запечатанных пластмассовых емкостей, содержащих, как некоторые полагали, доказательства того, что Анна — это Анастасия, не дай Бог, прольет свет на тайну самой загадочной женщины столетия.

Принц Филипп, внучатый племянник русской царицы, в 1993 году дал пробу крови, чтобы по анализу генетического кода установить или опровергнуть родство Анны с немецкими и английскими родственниками. Вмешался лорд Маунтбэттен, дядя принца Филиппа, мужа королевы Елизаветы II, и двоюродный брат детей русского царя. Он никогда не встречался с претенденткой, но потратил тысячи фунтов стерлингов на судебную тяжбу против нее. Помешать проведению экспертизы пытались и кузены Филиппа — немецкий принц Мориц и принцесса Маргарет.

Ситуация настолько обострилась, что доктор Джилл тайно прилетел в Вашингтон, а оттуда так же тайно приехал в Шарлотсвилл. В госпитале его встретили заведующий отделением патологии, а также Марина и Ричард Швейцер. Тогда же состоялась передача ткани. Вот как это происходило:

«Доктор Джилл безоговорочно настаивал на стопроцентной стерильности. Все шли в масках и халатах. Маленькой машинкой он вырезал пять кусочков ткани. Каждая частица поступила с машинки непосредственно в стерильные пробирки, помещающиеся в герметические мешочки, которые доктор Джилл ни на минуту не выпускал из рук. По любопытному совпадению, ассистировала ему та же сестра, которая брала кровь на анализ у Анны Андерсон и Джона Мэнахэна во время их бракосочетания в 1968 году».

Доктор Джилл провел экспертизу. В ней участвовал Питер Гилл, один из наиболее авторитетных в этой области экспертов. Была применена самая совершенная компьютерная и лазерная технология.

И каков же был окончательный вывод? Анна Андерсон, которая на протяжении шестидесяти четырех лет, с тех пор как ее после неудачной попытки покончить с собой доставили в берлинскую больницу, утверждала, что она — дочь царя Николая Анастасия, на самом деле оказалась Францишкой Шансковской. Еще в 1916 году она жестоко пострадала во время взрыва на польском заводе, где работала, несколько лет потом провела в психиатрической клинике, пока, наконец, не исчезла в 1920 году при невыясненных обстоятельствах. Именно в феврале этого года и объявилась Анна Андерсон, утверждавшая, что она-де Анастасия.

Рассказывают, что незадолго до своей смерти в 1984 году Анна Андерсон, ставшая по мужу Анной Мэнахэн, продолжала настаивать на своей легенде. Она тогда уединенно жила в Шварцвальде, находилась в подавленном состоянии из-за того, что очередное разбирательство в немецком суде, завершившееся не в ее пользу, гласило, что она «не смогла представить достаточных доказательств для установления ее личности».

Ну а как же предсказание Нострадамуса? Ничего больше того, что сказал, он не сообщил об этой загадке. Ограничился лишь намеком, что Анастасия, быть может, и Алексей были отравлены аконитом. Но что означало это слово?

Вот что пишет по этому поводу Джон Хоуг, предлагая свою интерпретацию.

Слово «аконит» может быть употреблено в переносном значении, связанном с греческим словом «akonitos» — «лишенный пыли» и «непобедимый». Таким образом, «аконит» может означать нечто большее, чем смертельная доза травы борец, и относиться, собственно, к тайне убийства Романовых: «а» — «без», «koni-tos» — «пыльный», от «konein» — «поднимать пыль» или «бороться». Иными словами, все дальнейшие расследования, эксгумации, поиски остатков костра на территории, где, по мнению судебной медицины, были сожжены трупы Анастасии и Алексея, лишь вызовут новые противоречия и не принесут определенного решения. Тайна Анастасии навеки останется «непобедимой» — «akonitos».