Блудный сын, или Ойкумена. Двадцать лет спустя.

Пролог.

Антис – человек, от рождения наделенный способностью к переходу в измененное, расширенное состояние (по К. Челковцеву) и как следствие – к выходу в открытый космос без средств защиты и перемещению со сверхсветовыми скоростями без использования РПТ-манёвров. В измененном состоянии разум и тело антиса представляют собой единый энергетический сгусток огромной мощности.

Социализация антисов затруднена: в детстве они часто бывают вспыльчивы, раздражительны, склонны к немотивированной агрессии. По этой причине в обитаемых секторах Галактики действуют особые службы по выявлению антисов в возрасте до семи лет. Выявленные дети воспитываются опытными педагогами по специальным методикам, облегчающим дальнейшую социализацию. В итоге большинство антисов вырастает с сознанием своей ответственности перед человечеством. Периодические вспышки их антисоциальной активности носят локальный характер и имеют минимальные последствия.

Малая Галактическая Энциклопедия, том 2.

– Детка, чего ты ломаешься?

Действительно, подумала Мирра. Чего я ломаюсь?

– От тебя что, убудет?

Не убудет, подумала Мирра. В худшем случае, прибавится.

– Три дня, – развивал успех Боров. Читать по лицам он был не мастак, но молчание Мирры счёл несомненным успехом. – Парни сейчас подойдут, я им уже маякнул. Съездишь с ними на адресок, потусуешься три дня. Знаешь, какая тут скукотища? Хоть в петлю лезь, честное слово! А так развлечёшься, оттянешься по полной. Не парься, многого не стребуют. Деньжат подкинут на обратную дорожку. Хоп, и ты уже на «Вкусняшке», летишь обратно на свою Чайтру.

– На Китту, – поправила Мирра. – Я вписалась к тебе на Китте.

– Хорошо, на Китту. Ну что, по рукам?

Мирра наклонилась вперёд:

– Сутенёришь, ларги́? По маленькой, а?

– Не называй меня так, – насупился Боров. – Обижусь.

– Как тебя не называть? Сутенёром? Или ларги́?

Или Боровом, мысленно добавила Мирра. Разумеется, вслух она этого не произнесла. У Борова была тяжёлая рука. До сих пор он ни разу не ударил Мирру, но всё когда-то случается в первый раз.

– Заноза! – буркнул Боров, успокаиваясь. – Вот ведь заноза!

– Пускай заноза. Лишь бы не puṃścalī!

– Кто?!

– Шлюха!

– Слушай, но мне же ты дала? Раз, и в койку, и ноль проблем. Какая тебе разница, я или не я? Только не говори, что я твой принц на белом двигуне…

Тебе я дала, согласилась Мирра. У тебя отдельная каюта.

Каюта Борова, старшего механика на ларгитасском грузовом рефрижераторе «Вкусняшка» – не люкс для новобрачных, зато с персональным санузлом и ионным душем. Застряв на Китте без гроша в кармане, Мирра с радостью нанялась бы куда угодно, хоть в крематорий. Печи, сжигавшие мертвецов, на Магхе, Чайтре и Пхальгуне обеспечивали энергией исключительно чандалы из касты неприкасаемых. Такая запись в чипе трудоустройства, имплантированном между бровей, означала поражение во всех правах, включая запрет на ношение любой одежды, кроме будничной, и любых украшений, кроме железных. Без грязной работы в этом гадском мире не обойдёшься – раса Брамайн на двадцать три процента состояла из неприкасаемых, но Мирра вовсе не горела желанием пополнить собой злополучные проценты. К счастью, работодатели Китты, курортной планеты, принадлежащей расе Вудун, к формальностям относились спустя рукава. На брамайнскую кастовую систему здесь чихать хотели, полагая её дикарским суеверием, и в зоне для бюджетного отдыха всегда находился шанс подработать без записи в чипе. Всегда? Чёрта с два! Мирра сбила ноги, бегая за удачей. Собственное имя – Мирра означало «преуспевающая» – казалось издевательством чистой воды. Все бригады толкачей, куда она обращалась, были укомплектованы, молодая брамайни получала отказ за отказом. Страдания усиливали её внутренний энергоресурс, но одним энергоресурсом сыт не будешь, если, конечно, ты человек, а не аккумулятор. Когда отчаяние достигло предела, старуха-разносчица в портовой забегаловке, добрая душа, угостила Мирру кукурузной кашей с жареными томатами, сыпанула горстку сушёных гусениц, налила чашку эрзац-кофе из семян груши – и посоветовала девушке обратиться к Борову, извиняюсь, к стармеху Рудгеру Вандерхузену. Правнучка старухи, мол, год назад обращалась и не пожалела. Говоря о правнучке, которая не пожалела, старуха гримасничала и подмигивала, но Мирра списала это на обезьяньи повадки вудунов. Когда рефрижератор выходил на орбиту Китты, готовясь в назначенный диспетчером час стартовать к далёкому Шадрувану, Мирра сидела сиднем в третьем энергоблоке корабля, положив ладони на холодные, чуть шероховатые пластины трансформатора дублирующего контура, и бормотала освобождающую мантру: «Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…».

В трёх опломбированных холодильниках, доверенных попечению Мирры на случай временного сбоя центральной силовой линии, лежал груз охлаждённых стейков. О, это был всем грузам груз! Не дешевая синтетика, будь она проклята, или эрзац для нищебродов, выращенный из стволовых клеток и подкрашенный свекольным соком, а самая натуральная говядина для утончённых желудков героических ларгитасцев, сражающихся на трижды зажопинской передовой научного прогресса. Короче, случись сбой в обеспечении холодильников энергией, и Мирру в ту же минуту пустили бы на стейки, бульон и жареные телячьи мозги с зелёным горошком, о чём ей недвусмысленно сообщил Рудгер Вандерхузен.

И добавил, словно говорил с умственно отсталой:

– Врубилась, детка?

Врубилась, кивнула Мирра. И похлопала ладонями по пластинам трансформатора, словно аплодируя ораторским талантам стармеха.

Телячьи, не телячьи, но чтобы занять свои собственные, томящиеся от скуки мозги, Мирра подсчитывала количество времени, которое проведут в аду любители стейков. Даже детям известно, что нечестивец, вкусивший мясо священного животного, воплощения Камадхены, исполнительницы желаний, будет страдать в аду столько лет, сколько волосков растёт на теле коровы. Берем площадь коровы в квадратных сантиметрах, минус рога, копыта, нос, глаза и анальное отверстие, умножаем на количество волосков, растущих на одном квадратном сантиметре; прикидываем количество стейков, получаемых из одной коровы…

Иногда Мирра жалела, что не родилась гематрийкой. Уж эти-то ходячие компьютеры живо справились бы с говяжьими расчётами! И взялись бы за следующие: площадь стармеха Вандерхузена в квадратных сантиметрах, минус глаза, нос, ладони и подошвы ног…

Боровом стармех стал для Мирры ночью, когда предложил девушке разделить с ним каюту. Гримасы старухи мигом обрели конкретное значение, но Мирра была не из приверед. В своё время она всласть нарадовалась корабельным «общакам» толкачей, набитым доверху потными, скверно пахнущими телами, как консервная банка – килькой пряного посола. В бригадах трудились и мужчины, и женщины, но спали все вместе, на жиденьких ковриках, брошенных на пол. Нужду справляли в крошечном туалете, примыкавшем к «общаку». Два жалких санитарных утилизатора, сел-встал, в дверь уже стучат! Вероятно, на «Вкусняшке» нашлись бы места почище, но от добра добра не ищут, и предложение стармеха девушка сочла подарком судьбы. Желания Борова, вопреки опасениям, оказались простыми, без выдумки, а главное, непродолжительными. Пять минут, включая снятие штанов, и Боров уже спал без задних ног, отвернувшись к стенке. Ночью он не храпел, а во время секса деликатничал, стараясь не наваливаться на Мирру всей тушей, за что девушка прониклась к стармеху искренней признательностью.

Ну, во всяком случае, до того момента, как они прилетели на Шадруван – и Боров, скотина, решил её облагодетельствовать.

Согласно статистике, брамайны страдают от физических неудобств примерно в девять раз больше, чем представители других рас Ойкумены. Это обусловлено брамайнской природой: от страданий сородичи Мирры накапливали в себе энергию, которую были способны передать на техническое устройство. Густонаселенные, нищие, грязные, лишённые элементарного комфорта, с жарким и влажным климатом, планеты расы Брамайн свидетельствовали не о дикости населения или преступном бездействии властей, как полагали многие, а о рачительном отношении к дарам эволюции – чем больше телесных мук, тем лучше! Корабельные «общаки» преследовали ту же цель: рост ресурса «толкачей» на случай перерасхода. Впрочем, инорасцы считали брамайнов существами бесчувственными, аскетами, равнодушными к условиям обитания – внешне уроженцы Пхальгуны или Чайтры слабо реагировали на зной, голод или жажду, а мир судит о страданиях по тому, как громко ты плачешь или ругаешься. Веди Боров себя иначе, грубее, и Мирра повысила бы свой энергозапас. Но холодильники не требовали перерасхода энергии, на них вполне хватало обычной нормы, поддерживаемой без усилий, так что спасибо, дорогой Боров, пусть тебе снятся сладкие сны.

– Это что? – Мирра повела рукой. – Всё это?

– Кафе, – объяснил Боров. – Ну, столовка, для сотрудников.

– Нет, я о другом. Что здесь такое? Рудники?

– Саркофаг.

– В смысле?

– Да нет тут никакого смысла, детка. Куриное яйцо размером с город, аномалия природы. Били, били, не разбили… Яйцо и станция наблюдения при яйце. Сидят, ждут у моря погоды. Может, чего вылупится? Одиннадцать лет ждут, придурки, или двенадцать, не помню уже. Ты врубаешься, а? Уйма времени! Зарплата, премия, надбавка за вредность – денежки капают, чего ж не ждать? Я бы сто лет ждал, честное слово…

– И всё?

– И всё. Планета необитаемая, на карантине.

– Тут что, одни учёные?

Боров смеялся долго, вкусно. Щёки Борова тряслись, изо рта летели брызги слюны. Для ларги́, как презрительно звали брамайны граждан просвещённого Ларгитаса, он с преступным легкомыслием относился к науке в целом и к учёным в частности. Видимо, сказывались годы, потраченные на перевозку стейков. Пока он смеялся, Мирра разглядывала столовку. На Чайтре эта столовка называлась бы рестораном, щеголяя первым, а то и высшим классом. Народу вокруг было мало, человек пятнадцать. По меркам брамайнских планет с их чудовищной скученностью – считай, вообще никого. Люди ели, пили сок, беседовали, нимало не интересуясь Миррой и её спутником. Вру, поправила себя Мирра. Вон, косой взгляд. И вон ещё. Яйцеголовых ларги́ раздражает присутствие грязной энергетки. Так раздражала бы собака – кудлатая, слюнявая, с вываленным языком, которую не гонишь прочь лишь из опасений повздорить с хозяином. Ага, вы любите нас, как мы любим вас. Трахнуть меня скучающим работникам умственного труда не зазорно, главное, не выпячивать грешок на всеобщее обозрение. Ходи потом в зоофилах! Ага, ещё взгляд. Славный мальчик, пушок на щеках. Смотрит без презрения, с интересом. Знакомый интерес, понятный. Ой, мы застеснялись! Ой, мы потупились, мы кушаем омлет…

– Учёные, – отсмеявшись, подтвердил Боров. – На вишне копчёные. И обслуга, не без того. Раньше были гематры, сейчас нет. Может, осталась пара-тройка, я не в курсе.

– Это тоже учёный?

Мужчина, на которого указала Мирра, с увлечением грыз ногти. Вредная привычка, обычное дело, но никогда раньше молодой брамайни не встречались люди, наслаждающиеся процессом так, как этот ларги́. Прикусить заусенец, потянуть, отпустить. Облизать палец. Пощёлкать ногтем, цепляя и отпуская острый край зуба. Отгрызть кусочек. Пожевать, сплюнуть на ладонь. Изучить выплюнутое. Сунуть обратно в рот. Томно прикрытые глаза. Еле слышные стоны наслаждения. Бисеринки пота на лбу. Складывалось впечатление, что за столиком сидит эксперт, дегустирующий редчайший сорт бренди из закрытой коллекции для миллиардеров.

– Учёный, детка. Клаас Янсен, граф форономии. Ты не думай, он нормальный, просто обкуренный. Тут знаешь, какая травка растёт? Покуришь, и крыша набекрень.

– Знаю, – отмахнулась Мирра. – Курила.

– Что ты курила, детка? Тут травка – всем травкам травка. Примешь косячок, и свет тебе видится мягким. Порезала палец – на хи-хи пробивает, врубилась? Запах цветов – вкуснотища. Гладкое – страх. И закат солнца – страх, но другой. Красное вроде как музыка. Зубы болят – в радость. И всегда по-разному, не предугадаешь. Слух превращается в зрение, осязание – в обоняние…

– Жизнь – в дерьмо. Покурил пару лет, и бегом на кладбище.

– А вот и нет! Проверенное дело, вреда – ноль на выходе. Час кайфа, и отпустило без последствий. Тут многие покуривают. Я хотел вывезти чуток, на продажу, да нельзя – карантин. Лишат лицензии, а то и в тюрьму законопатят. Ты не ерепенься, а? Парни подвалят, ты иди с ними. Они тебе и курнуть дадут, и нальют, и вообще…

– Не пойду, – решила Мирра. – Не пойду я с твоими парнями.

– А с кем ты пойдешь? Куда?!

– А вот с ним! Эй, красавчик! Да, ты, с омлетом…

Мальчик встал:

– Это вы мне?

– Бери омлет, иди сюда. Садись, я девочка добрая, не укушу. Давай так: как ты скажешь, так я и сделаю. Знакомься: это старший механик Вандерхузен.

– Очень приятно, господин Вандерхузен, – мальчик кивнул. На вид ему было лет восемнадцать. – Меня зовут Гюнтер, Гюнтер Сандерсон.

– Рад знакомству, господин Сандерсон.

Мирра не ожидала от Борова вежливости. Сказать по правде, она ожидала грубости, даже хамства. Но Боров уставился на мальчика так, словно того отлили из червонного золота. Ты вытянула козырную карту, сказала Мирра себе. Будь здесь рудники, пришли бы заскорузлые шахтёры, дали бы Борову денег, мальчику – по морде, и пошла бы ты с шахтёрами куда велено. Хорошо, что на Шадруване нет рудников. Хорошо, что мальчик золотой. И симпатяга: чистенький, невинный, долговязенький. Ноздри, правда, татуированные.

– Клёвая татуха, – Мирра указала на нос Гюнтера. – Где колол?

– Дома, – мальчик покраснел. – На Ларгитасе, в интернате.

– В интернате?

– Давно, ещё в первом классе.

– Обалдеть! И как начальство? Учителя?

– Нормально.

– Прогрессивный у вас интернат! У меня тоже татуха есть. Показать?

– Здесь?

– Нет, здесь нельзя, выгонят. Потом покажу, у тебя. Ты в общаге живешь?

– Нет, у меня коттедж.

– Отдельный?

– Ага.

– Вас там много живёт?

– Это мой коттедж. Я там один живу.

– Ты меня защитишь, Гюнтер? Ты же рыцарь?

– Я не рыцарь. Я ещё даже не кавалер, я учусь на втором курсе…

– Да какая разница? Защитишь или нет?

– От него?

Мальчик повернулся к Борову, и Боров побледнел. Бледность была бы уместна, окажись мальчик громилой с пудовыми кулаками, но про таких, как Гюнтер Сандерсон, говорят: соплёй перешибёшь. Важная шишка, уверилась Мирра. Хоть три говяжьих стейка ему скорми, хоть тридцать три – ни дня в аду, все грехи загодя списаны. Небось, папаша в чинах, со связями. А с виду скромняга, румянец аж горит. В мальчике Мирре нравилось всё, за исключением одной плохо объяснимой странности. Молокососов, выросших в теплицах-оранжерейках, молодая брамайни, сбежавшая из дому в двенадцать лет, чуяла за сто миль. Смущение, желание, боязнь ударить в грязь лицом. Павлиний хвост, пустое фанфаронство. Кипение гормонов. От юнцов, которых знала Мирра раньше, пахло целым букетом чувств – этот запах привлекал или отталкивал, но всегда был легко уловим. От Гюнтера не пахло ничем, словно от пластикового манекена. Он смущался, краснел, пялился на Миррину грудь, воображал, где у девушки есть татуха, какую нельзя показать в столовке; он потел, ерзал на стуле, но при видимых – ясно видимых! – проявлениях эмоций Мирра ничего не могла отследить на уровне женской интуиции.

Ничего!

Это возбуждает, подумала Мирра.

– Вы её обижаете? – спросил мальчик у Борова. – Не надо её обижать, это нехорошо.

Боров вздохнул:

– Её обидишь, сынок! Будь начеку, это тебе не в носу ковырять. Короче, я звоню парням, – стармех исподлобья зыркнул на брамайни. – Я звоню парням, пусть не едут. Гуляй, детка, гуляй до отлёта. И смотри, не опаздывай! «Вкусняшка» ждать не станет. Врубаешься?

Мирра встала:

– Хочешь улететь без меня?

Боров уперся тяжёлым взглядом в Миррин живот:

– Не хочу. Хочу улететь с тобой. Моя каюта в твоём распоряжении.

Мирра кивнула, одобряя такой ход мыслей. Мужчина, которого Боров назвал Клаасом Янсеном, графом форономии, всё ещё грыз ногти, и на ум Мирре пришла забавная идея.

– Пошли, ларги́, – велела она золотому мальчику, и Гюнтер поднялся без возражений. Прозвище «ларги́» он, видимо, слышал впервые. – Купишь мне вашей чудо-травки. Будет интересно, обещаю.

– Я не курю, – предупредил мальчик.

– А что ты тогда здесь делаешь? Тут от тоски сдохнуть можно. Вот, старший механик Вандерхузен подтвердит, он мужик бывалый.

– Я слушаю.

– Музыку? Сплетни? Бурчание в желудке?!

– Саркофаг.

Слушает он, улыбнулась Мирра. Саркофаг он слушает. Пожав плечами, молодая брамайни решила не уточнять подробности. И правильно, потому что расскажи кто-нибудь Мирре, какими они будут, эти подробности, девушка не поверила бы. А если бы поверила, то пошла бы не с Гюнтером Сандерсоном, а с теми парнями, которых сватал ей Боров, и сделала бы всё, чего бы парни ни пожелали. Нет, знай она о последствиях заранее, ни за что не пошла бы с мальчиком, хоть ты гони её кнутом.

Часть первая. Дитя раздора.

Глава первая. Красный код, или «Аномалия» снова в деле.

I.

Плазменные «солнышки», горящие под потолком центрального поста, мигнули – и обзорники «Вероники» расцвели самоцветными россыпями звёзд.

– Есть выход в трёхмерку, – доложил штурман.

В комментарии не было надобности, но традиция есть традиция: на борту всё существенное должно быть озвучено вслух. Не нами придумано, не нам и менять.

– Засечка бакена? – буркнул капитан Шпрее.

– Есть засечка бакена. Отклонение по осям от реперной точки: ноль-ноль-семь – ноль-ноль-три – ноль-ноль-четыре. Превышение расчётной скорости – три процента. Произвожу коррекцию курса и скорости.

Тридцать семь лет выслуги у капитана. Двадцать три у старпома, двадцать один у штурмана. От десяти и больше – у остальных. За спиной у каждого сотни взлетов и посадок, тысячи РПТ-манёвров. Казалось бы, к чему дублирующие реплики, если корабль и экипаж превратились в единый слаженный механизм? Формализм? Рутина, давно утратившая смысл?

Не пора ли от неё избавиться?!

Крамольные мысли с завидным постоянством приходили в головы каждому выпуску курсантов Академии Космофлота. Юность – время ниспровержения основ. Бывалые звёздные волки не спорили с салагами: волки на то и волки, чтобы уметь ждать. Пять-семь лет на трассах, и ритуалы въедались в плоть и кровь, а следом приходило понимание: традиции гражданского флота, как и уставы ВКС, написаны кровью первопроходцев.

– Отклонение от графика?

– Опережаем на восемь минут тридцать две секунды.

– Скорректируйте опережение до одной минуты.

– Есть, капитан!

До финальной точки маршрута – системы Ларгитаса – оставался ещё один РПТ-манёвр. Капитан Шпрее расфокусировал зрение, перейдя на слоистое восприятие, совместил картинки с оптических обзорников и волновых сканеров – и панорама космоса раскрылась перед капитаном во всей полноте, доступной обычному человеку. Звёзды приблизились, надвинулись, переливаясь миллионами оттенков неповторимых спектральных ореолов. От этого зрелища захватывало дух даже у последних циников. Межзвёздное пространство обрело фактуру и объём, прошилось насквозь жемчужными паутинками силовых линий, наполнилось плеском гравитационных волн, уходящим в ультрафиолет…

Убогая адаптация. Максимум, доступный белковым ничтожествам, запертым в жестянке корабля. Но даже эта безжалостно усечённая версия мироздания была прекрасна. Пожалуй, в тайном уголке души капитана, блюстителя традиций и убийственного педанта, все ещё жил тот восторженный мальчишка, что заболел космосом полвека назад: раз и навсегда.

За кормой «Вероники» мерцал бутон клубящегося мрака – разрыв пространственно-временной ткани, прореха во вселенском континууме, оставленная лайнером при выходе из гиперпространства. Час-другой, и рана затянется без следа. Пока же бутон и не думал закрываться. Напротив, он содрогался в противоестественных конвульсиях, распахивался шире, шире…

Шпрее моргнул, не веря своим глазам. Лепестки бутона превратились в жадную пасть, затрепетали в хищном пароксизме предвкушения. От них начали отрываться бесформенные клочья – и хлопьями пепла, влекомыми ураганом, устремились к «Веронике».

– Тревога! Флуктуативная атака!

Сказалась выучка экипажа: Шпрее ещё не отдал дальнейшие распоряжения, а из акуст-линз уже посыпались доклады со всех постов:

– Защитное поле включено!

– Красный код! Повторяю: красный код!

– Есть красный код!

– Системы активной обороны включены! Идёт захват целей.

– Перерасчёт траектории! Экстренный уход в РПТ!

– Есть перерасчёт! Время до ухода в РПТ – две минуты одиннадцать секунд.

Не успеем, понял Шпрее. Он следил за голосферами волновых сканеров – там стремительно приближалась стая пульсирующих клякс. Фаги доберутся до «Вероники» раньше. Принять бой? «Вероника» – пассажирский лайнер, а не боевой фрегат, но у корабля для встречи фагов найдутся и клыки, и когти.

Выстоим, сказал себе Шпрее. У нас нет выбора.

– Отправить запрос о помощи по гиперсвязи.

– Запрос отправлен.

– Данные о количестве и классах атакующих флуктуаций.

Он справился с первым потрясением. Голос капитана звучал сухо, ровно, как на учебной отработке нештатной ситуации. Это подействовало: лицо штурмана разгладилось, на него снизошли спокойствие и сосредоточенность; перестали дрожать пальцы старпома. Запрос отправлен, все системы активированы – теперь осталось лишь продержаться до подхода помощи. От фага-одиночки «Вероника» отбилась бы и сама. Но к лайнеру приближалась стая.

Им необходима поддержка! Патрульный «Ведьмак»…

– Есть данные. Двадцать семь флуктуаций континуума, класс – от 1S-11– до 1C-15+…

Старпом продолжал сыпать цифрами: скорость, азимуты. Но Шпрее его не слышал. Скорость стаи уже не имела значения. Лайнеру не уйти в РПТ-манёвр, значит, нечего и суетиться. Взгляд капитана намертво прилип к сфере центрального сканера. Двадцать семь криптидов, и часть уже доросла до полноценных кракенов. На краткий миг Шпрее с тоской вспомнил те благословенные времена, когда о стаях флуктуаций ходили лишь жуткие легенды. Сотни лет фаги оставались одиночками. И вот – пожалуйста! Легенды ожили, всё летит в тартарары, и если рейдер не подоспеет вовремя, а лучше два рейдера, а ещё лучше…

– Антис!

Истинный ларгитасец, Шпрее не был суеверным. Но сейчас он готов был вознести благодарственную молитву любому божеству на выбор, как распоследний варвар. Антис! Герой космоса, защитник трасс! Передовой отряд человечества Ойкумены, к какой бы расе ты ни принадлежал! Да фаги сейчас брызнут прочь, если в их квантовых мозгах есть хоть капля соображения…

Капитан облизал пересохшие губы:

– Уточните.

– К нам приближается антис.

– Спектр?

– Волновой спектр соответствует расе Брамайн на семьдесят три процента.

– Слепок?

– Персональный волновой слепок в реестре Шмеера-Полански отсутствует…

– Что?!

Шпрее решил, что ослышался. Поверить в это было проще, чем в антиса, не значащегося в реестре.

– В реестре Шмеера-Полански отсутствует, – повторил старпом. Голос его дрожал. – Может, наша версия реестра устарела? Отозвать запрос о помощи?

– Нет!

От капитанского рыка старпом вжался в кресло.

– Где он?!

– Вот…

Световой маркер, дрогнув, указал на вихрящийся сгусток полей в сфере волнового сканера.

– Он… Он среди них!

Но Шпрее уже и сам видел: антис двигался в центре стаи, как… Как флагманский корабль в строю эскадры! Антис не атаковал фагов. Он шёл вместе с ними!

Шёл в атаку на «Веронику».

Почти физически Шпрее ощутил, как закипает его собственный мозг внутри черепной коробки. Сейчас капитану предстояло принять самое важное, самое отчаянное решение в своей жизни. Времени на сомнения не осталось.

– Огонь… – прошептал Шпрее.

Наружу не вырвалось ни звука: голосовые связки подвели. Шпрее сделал глубокий вдох и рявкнул во всю глотку:

– Огонь! Огонь на поражение!

Миг, и Вселенная распахнулась перед Рихардом Шпрее в своём истинном великолепии.

II.

Изображение замерло.

Распялен в крике рот капитана. По щеке сползает блестящая капля пота. Всем телом подался вперёд штурман. Руки по локти утонули в сфере управления. Треть индикаторов на пульте горит красным. На обзорниках метёт звёздная метель.

– Итак, капитан Шпрее отдал приказ открыть огонь на поражение.

– Он уточнил цели?

– Нет.

– Почему? Там же был антис!

– Это был последний приказ капитана.

– В смысле – последний? Если не ошибаюсь, он выжил?

– Имейте терпение. Сейчас вы сами всё увидите.

Бреслау не спешил вмешиваться: уточнять, размениваться на мелочи. Время задавать вопросы придёт позже. Информации не хватало для полноценного анализа, и он впитывал её бездумно, про запас, как растение – воду. Минус третий этаж Управления. Малый зал для совещаний. В зале – полдюжины экспертов с соответствующим уровнем допуска. Экспертов вызывали в дикой спешке, выдергивали за шиворот из постели, ресторана, сортира. Конфидент-поле включено. Свет пригашен до мягкого полумрака, лиц не разглядеть. Люди в креслах похожи на оплывшие огарки свечей. Едва заметно подрагивает стоп-кадр, вызывая подспудное раздражение.

Поехали, что ли?

Момент, когда запись пошла дальше, Бреслау пропустил. Он смотрел на лицо капитана, а оно оставалось неподвижным. Не лицо – театральная маска с дырой разинутого рта. Лишь одинокая капля пота продолжила свой путь по щеке, оставляя влажную дорожку. Понадобилась пара секунд, чтобы осознать: вокруг движутся члены экипажа, совершают какие-то действия. Мигают индикаторы, меняется изображение на обзорниках… В голосфере погас свет, по центральному посту «Вероники» заметался тревожный багрянец – сполохи аварийных алармов. Аналитик, представлявший запись, подключил вспомогательные сферы, в них поползли объёмные диаграммы, строки и столбцы данных, картинки с волновых сканеров. Раздувшись, пупырчатый конгломерат сведений превратился в гигантский микроорганизм, собравшийся размножаться почкованием.

Уследить за всем было решительно невозможно. Позже надо будет пересмотреть записи по отдельности. Бреслау вновь бросил взгляд на лицо капитана – и его пробрал озноб. Экипаж вёл бой, лайнер содрогался в агонии, а на лице капитана Шпрее, сухаря из сухарей, застыло выражение благоговейного восторга. Будь капитан верующим, Бреслау решил бы, что Шпрее узрел лик Бога.

Встряхнись, велел он себе. Какой Бог? Откуда такие мысли?! Помогая вернуть самообладание, аналитик отключил звук. Крики паники, обрывки суматошных докладов – всё отсекло незримое лезвие. В тишине, рухнувшей на зал подобно удару молота, аналитик принялся комментировать происходящее.

– Как видно из этих данных, – зелёный световой маркер указал на левую нижнюю сферу, где столбцы цифр наперегонки бежали кросс, – налицо все признаки классической флуктуативной атаки. Сбои в энергосистеме корабля, аритмия напряженности защитного поля. Падение мощности реактора, несмотря на форсированный режим…

– Поэтому они не смогли уйти в РПТ? Не хватило мощности?

– Это одна из причин. Вторая – нехватка времени. Третья – существенные искажения параметров континуума, возникшие при атаке стаи. Данные сейчас обрабатываются.

В голосфере разыгрывалась трагедия. Экипаж лайнера – не матёрые волки из ВКС, а обычные «цивилы» – бился насмерть с порождениями космоса, спасая жизни: свои и четырёхсот двадцати восьми ни о чём не подозревавших пассажиров. Здесь же, в зале для совещаний, глубоко скрытом под землёй, эксперты вели дискуссию: уточняли нюансы, параметры, строили предположения и версии, словно речь шла о колонии простейших на лабораторном стенде. Чисто научный интерес, стремление установить истину; кофе, кондиционированный воздух, уют кресел.

Пора бы привыкнуть, вздохнул Бреслау. Он знал, что не привыкнет. Знал, что не даст и тени эмоций прорваться наружу, оставаясь для всех железным Тираном, бесчувственным сукиным сыном с клыками до пояса. Прозвище, полученное много лет назад во время разбора инцидента с яхтой «Цаган-Сара», оказалось на удивление живучим. Приросло намертво, не оторвать. Живучее – намертво? Парадокс, и тем не менее, дело обстояло именно так.

Снятся ли экспертам кошмары, подумал он. Наверное, снятся.

– Как проявил себя антис?

– Предполагаемый антис, – поправил аналитик. – Как антис – никак.

– А как кто?!

Впервые аналитик замялся, не сумев сразу сформулировать ответ.

– На фоне массированной флуктуативной атаки не удалось установить, какой из атакующих объектов ответственен за то или иное энергетическое воздействие…

– То есть?! Вы хотите сказать, что все воздействия были однотипными?! И вы не можете идентифицировать их источники?

– Пока не можем, – уточнил аналитик. – Наши специалисты над этим работают. Но по существу вы правы.

– И эти воздействия, – вмешался эксперт; он не спрашивал, он утверждал, – были характерными для атакующих флуктуаций, но спорными для антиса.

– Да, – признал аналитик.

Единственный в зале, чьё лицо оставалось ясно видимым благодаря отсветам из голосферы, он выглядел совершенно потерянным. Впору было поверить, что аналитик лично несёт ответственность за действия стаи фагов.

– Не будем спешить с выводами, – Бреслау счёл нужным вмешаться. – Сначала досмотрим запись. Покажите нам происходившее на корабле.

– Да, разумеется.

Аналитик стал возиться с настройками. Уродливые наросты расточились без следа, сфера приняла нормальный вид. В ней замелькала нарезка записей с разных постов корабля – монтажёр постарался на совесть.

Центральный пост. Старпом корчится в кресле, пытаясь принять позу зародыша. Кресло-трансформер подстраивается, но неудачно. Тело старпома сотрясают конвульсии. Голова раз за разом бьётся о подлокотник. Глаза закатились, слепо отблескивая белками. Штурман прирос к пульту. Руки ушли в сферу управления уже по плечи. В глазах – лихорадочный блеск. Из нижней губы, прокушенной насквозь, на подбородок стекает тёмная струйка. Между штурманом и старпомом застыл капитан Шпрее: статуя, олицетворяющая неземной восторг. Плюясь кровью, штурман выкрикивает какие-то команды. На бежевом пластике пульта ширится россыпь алых брызг. Из последних сил штурман удерживает себя на краю безумия, вынужден принять командование лайнером.

С опозданием включился звук. Сквозь щенячий скулёж старпома пробился хрип:

– Защиту в мерцающий режим! Реакторный отсек! Доложите…

Пост управления реакторным отсеком. Под низким потолком с покрытием из губчатого биопласта мечется киноварь алармов. Человек в форме техника лежит на полу без движения. Руки широко раскинуты. На лице – гримаса крайнего изумления, как у актера, способного лишь на бездарный наигрыш. Левое веко подергивается. Лишь это позволяет понять: бедняга ещё жив.

– Волновые орудия! Непрерывный заградительный огонь!

Синий комбинезон с нашивками. Кто-то навалился на пульт, прямо в центре созвездия взбесившихся индикаторов. Левая рука вцепилась в рукоятку аварийного отключения реактора. Пальцы правой скребут по пластику. Пятерня живёт особой крабьей жизнью, и Бреслау осознаёт: движения пальцев не бесцельны. Квадрат сенсорной матрицы под ними меняет цвет с пунцового на лимонно-жёлтый. По краям проступает весенняя зелень. Вслепую, наощупь, техник чудом возвращает реактор, готовый пойти вразнос, в штатный режим.

– Повторяю: заградительный! Отставить прицельный!

Кормовой пост управления огнем. Обзорники озаряются голубыми вспышками залпов. Кажется, что снаружи, в открытом космосе, ярится гроза. В такт вспышкам содрогается тело оператора-наводчика. Можно подумать, что он палит из древнего баллистического оружия, и каждый раз стрелка сотрясает жестокая отдача. По бледному высокому лбу, по впалым щекам текут ручьи пота. Наводчик моргает – у него нет и секунды, чтобы утереть пот с лица. Наводчик держит оборону.

Всё ещё держит, выигрывая для пассажиров жизнь – секунду за секундой.

В сферах сканеров бьётся о мерцающую преграду орда клубящихся сгустков. Залпы волновых орудий отшвыривают их прочь, но порождения искаженного континуума налетают вновь и вновь. Трепещущая пленка защитного поля бледнеет, съёживается: надувной шарик теряет воздух. Фаги жрут практически любую энергию, защита лайнера для них – тоже пища. Да, жгучая, неподатливая, сопротивляющаяся, но исход предрешён. В колючем пульсирующем коконе прячется десерт, и фагам не терпится добраться до самого вкусного.

Только ли фагам?

Вихрящийся сгусток полей и энергий похож на другие порождения континуума. Не знай Тиран, о чём (о ком?!) идёт речь, он бы принял его за ещё одну флуктуацию, просто классом повыше. Ну здравствуй, хищная загадка, которую сканеры определили как антиса расы Брамайн с точностью в семьдесят три процента. Антиса, чей волновой слепок не значился ни в одном атласе.

В чём заключалось различие поведения антиса и стаи, Бреслау ещё предстояло понять. Но он чуял его, это проклятое различие, подспудно улавливал на уровне интуиции – вируса, который с годами поражает любого толкового сотрудника разведки.

Тиран считал себя толковым.

Край голосферы озарила ослепительно-белая вспышка. Изображение на миг исказилось, подёрнулось рябью помех. Когда оно вернулось в норму, на месте вспышки распахнулся аспидно-чёрный цветок РПТ-разрыва. Из цветка в трёхмерное пространство, матово отблескивая, вывалились две несимметричные связки сигар.

«Ведьмаки» успели вовремя.

III.

На ступеньках он задержался: хотел надышаться горечью ранней осени. Хрустнув шейными позвонками, Тиран обратил лицо к небу. Чёрточки перистых облаков – трещины на куполе из бледного хрусталя – едва различимые, безопасные, они ширились, ветвящимися паутинками разбегались в стороны, взламывали твердь. Неосторожное касание, и хрупкая преграда обрушится с оглушительным звоном, рассыплется на тысячи острых осколков, оставляя человечество наедине с чёрной ледяной бездной, полной чудовищ.

Бреслау моргнул, и видение исчезло.

Всё закончилось, подвёл он итог. Закончилось, не начавшись. Горсть бюрократических формальностей, и дело «Вероники» ляжет в архив. Двое суток просмотров, совещаний и мозговых штурмов. Эксперты стоят на ушах. Белковые процессоры вычцентра хрипят загнанными лошадями. Интерфейсы раздуло от потока обрабатываемых данных. Дымятся кристаллобазы накопителей. Аналитики на стимуляторах и энергетиках. Блуждание в потёмках. Рой гипотез, одна другой безумнее… Диагноз: остаточное возбуждение. И переутомление – куда без него? Дело закрыто, но принятые стимуляторы будут действовать ещё шесть-семь часов. Выспаться в ближайшее время не удастся. Позвонить жене? Сходить в театр? Тильда без ума от живых ретро-постановок. Она будет рада, что они проведут вечер вместе.

Бреслау полез в карман за коммуникатором, но остановил руку на полпути. Я никуда не спешу, мысленно сказал он себе. И повторил вслух для верности:

– Не спешу.

Тильда на работе, до вечернего представления – уйма времени, а до дома – пятнадцать минут прогулочным шагом. Прогулочным, мать его, а не галопом. Налить себе хорошую порцию бренди со льдом и тоником, зайти в вирт, изучить афиши, сделать выбор – и тогда уже звонить Тильде.

Да, именно так.

В пятый и последний раз приложив ладонь к папиллярному сканеру, Тиран покинул охраняемый периметр Управления научной разведки Ларгитаса. «Враг не дремлет!» – сто раз на дню изрекал полковник ван Вейк, замначуправ по режиму. Отойдя шагов на тридцать, Бреслау оглянулся. Чтобы охватить взглядом сорокаэтажный гриб здания, ему вновь пришлось задрать голову к небу. Обманчиво-прозрачную «ножку» с остеклением из поляризованного плексанола венчала серебристая «шляпка», под завязку напичканная аппаратурой контр-слежения. Управление торчало у всех на виду, но даже из сотрудников мало кто знал, что скрывают лабиринты подземной «грибницы», сколь далеко и глубоко они простираются. Под землёй располагалась и «Аномалия» – Отдел нештатных ситуаций, возглавляемый Тираном. Какая сволочь обозвала отдел «Аномалией», Тиран не помнил. «Хорошо хоть, не «Флуктуацией»!» – ворчал его заместитель, полковник Госсенс.

Тиран не возражал бы и против «Флуктуации».

Дорожка уходила в холмы. Ландшафтеры и дизайнеры-флористы постарались на славу: в волнах зелёного моря были живописно разбросаны островки коттеджей и особняков. Маяки вязов и клёнов – вспышки золота и пурпура – указывали путникам безопасный фарватер, ведущий к родной гавани.

Жилой комплекс Управления больше смахивал на элитный загородный поселок: ларгитасская разведка заботилась о своих сотрудниках. Тиран с супругой перебрались сюда четверть века назад – и ни разу об этом не пожалели. Бреслау жалел о другом: двое суток работы отправлены псу под хвост единым росчерком начальственного пера. Начальство требовало результат. Давило, теребило, вставляло фитиль. На исходе вторых суток Тиран сдался, нарушив собственное правило: нельзя показывать полработы. Не только дуракам – вообще никому.

Начальству – в первую очередь.

Наверх ушёл доклад с предварительными выводами экспертной группы и частным мнением Тирана. Частное мнение адъюнкт-генерала Бреслау, как и следовало ожидать, было проигнорировано. В антический центр «Велет» расы Брамайн отправили официальный запрос. Начальство брало быка за рога. Базовой версией экспертов был сбой аппаратуры слежения вследствие флуктуативной атаки, из-за чего расовую принадлежность антиса-разбойника удалось определить с точностью в семьдесят три процента, а волновой слепок и вовсе не получилось идентифицировать. В подобной ситуации запрос к брамайнам был неизбежен, как восход солнца.

Ответ центра на Чайтре в переводе с языка дипломатии на язык общедоступный, с хамской перчинкой, звучал так:

«Ваш запрос – бред сивой кобылы. Отвечать на него – себя не уважать. Но так уж и быть, снизойдем. Разуйте уши: нам в точности известно, где находился каждый антис расы Брамайн в указанное Вами время. Ни один из них и близко не подлетал к вашему долбаному лайнеру.

P. S. Хвалёная ларгитасская техника – тьфу, и растереть. Атака фагов, а она показывает хрен знает что. Убедительно просим больше не беспокоить нас подобными глупостями. С дружеским приветом, искренне ваши.».

По сути, ответ был созвучен другой версии: сбой аппаратуры оказался серьёзнее, чем предполагалось, и сканеры в итоге определили случайного фага, как антиса. В самом деле, не допускать же наличие в космосе антиса-ренегата (террориста? психопата?!), атаковавшего пассажирский лайнер во главе стаи флуктуаций?

По предварительному сговору, гласила бы полицейская формулировка.

С момента подачи скороспелого доклада прошло четыре часа одиннадцать минут. Исключительная оперативность, надо отдать начальству должное.

Он остановился. Двухэтажный особняк, где Бреслау жил с женой, освещённый ласковым послеполуденным солнцем, походил на сказочный домик, вырезанный из цельного куска сахара-рафинада. Старею, вздохнул Тиран. Делаюсь сентиментальным. Теряю хватку.

Упускаю очевидное.

«Тебе сообщили не всю информацию, болван. Данные с «Ведьмаков», пришедших на помощь лайнеру. Их не предоставили. А ты со своими аномальщиками даже не вспомнил о «Ведьмаках», сосредоточившись на записях с «Вероники». Что ещё от тебя скрыли?».

В кармане зажужжал уником. Тиран мрачно усмехнулся: похоже, «Аномалия» снова в деле.

«Поступили новые данные, – сообщение пришло по закрытому каналу. – Дело «Отщепенца» возобновлено. Немедленно прибудьте на рабочее место для получения инструкций. Возвращайте команду.».

Я молодец, оценил Бреслау. Я супергерой. Я не позвонил Тильде насчет театра.

IV.

– Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…

– Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…

Повторив эту фразу вслед за учеником, Горакша-натх принял асану, именуемую Джану Ширшасана. Обнажённый, в одной набедренной повязке, спокойный на холодном ветру, гуру напоминал воду, льющуюся по своему желанию. Левую ногу он подобрал под себя, пяткой к паху, правую вытянул вперёд, устремив пальцы ноги к небу, а пальцы рук сомкнув на пятке – и лёг на вытянутую ногу, касаясь её грудью, животом и лбом.

Чёрные волосы упали вниз, на каменистую землю.

Ученик без промедления скопировал позу гуру. В его действиях чувствовалась сила и ловкость, отточенная годами упражнений, исполняемых с детства – скорее боевого характера, нежели общепринятых в мукти-йоге. Ученик гордился возможностями собственного тела и с охотой демонстрировал их, ожидая похвалы. Вьяса Горакша-натх, встретившийся сегодня с молодым человеком для свершения обряда, ничем не гордился, ничего не демонстрировал, ничего не ждал. Его асана была идеальна, не нуждаясь ни в усилиях, ни в чужих восторгах. Поэтому ученик, нарушая канон позы, исподлобья глядел на учителя, и в тёмных глазах ученика горела зависть, тоже тёмная.

– Оṁкār ādināthāya namaḥ…

– Оṁкār ādināthāya namaḥ…

Внизу текла река – желтая как желчь, вонючая как желчь. На волнах кудрявились бурые гребешки пены. По течению плыл дощатый плот. На плоту горел костер: огонь пожирал труп, даруя освобождение. Над рекой парил белогрудый коршун – падальщик, он высматривал дохлую рыбу или крабов. Кто-то мылся у берега, но кто именно, мужчина, женщина или ребёнок – с высоты было не разобрать. Отрешившись от внешнего, гуру сосредоточился на ученике. Только что оба они – и Горакша-натх и молодой человек – произнесли мантру освобождения энергии. В иной ситуации перед каждым располагались бы пластины трансформатора, и два брамайна уже сливали бы накопленный энергетический ресурс в заранее подготовленные аккумуляторы. Сейчас этого не произошло, и вовсе не из-за отсутствия трансформатора. Энергия слилась бы и без жалких устройств, созданных людьми – просто так, в пустоту, растворившись в природе тварного мира. Живой парадокс, искусство мукти-йоги, недоступное для большинства людей из расы Брамайн: объявить сброс энергии, запустить процесс, отлаженный веками эволюции – и остановить его, закупорив энергию в себе.

Так удерживают семя при соитии.

Гуру был совершенен. Из него не пролилось ни капли, верней, ни эрга сверх обычного расхода организма. Ученик, судя по ауре, терял энергию в рамках приемлемого. Горакша-натх ждал лучшего результата, но не слишком обольщался. Ему представили ученика как перспективного, но не в смысле постижения йоги – скорее, в смысле биографии, а значит, связей, полезных для ордена натхов. Глупо предъявлять чрезмерные требования: от молотка не ждут симфонии.

– Прими позу кобры, – велел гуру.

Ученик подчинился.

– Сурья Намаскар, – произнёс он, ложась на живот. – Приветствую Солнце.

– Приветствую Солнце, – кивнул Вьяса Горакша-натх.

Ученик сделал силовой прогиб в пояснице, оставив таз и ноги прижатыми к земле. Смотрел молодой человек строго перед собой. Безопасно, оценил гуру. Даже если у тебя смещение поясничных дисков – безопасно. С точки зрения расхода энергии – приемлемо. Формула сброса продолжала действовать, ученик противостоял ей, как мог, демонстрируя скорее усердие, чем мастерство.

– Большая кобра, – уточнил Горакша-натх. – Собака смотрит вверх.

Ученик уперся в землю ладонями – так, словно земля была пластинами трансформатора. С легкостью он оторвал от опоры живот, а следом таз, бедра и колени. Взгляд переместился выше, отслеживая воображаемый восход солнца.

– Нельзя перемещать весь вес тела на руки, – Горакша-натх встал, прошёлся вокруг ученика. – Нельзя провисать, расслабив поясницу. Нельзя проваливаться в плечи.

Ученик слушал. Он не допустил ни единой ошибки из упомянутых гуру. Он не знал, что обошёлся без ошибок. Он слушал и огорчался: с точки зрения ученика, его журили, отмечали недостатки. Огорчение девятикратно усиливалось сообразно природе брамайнов, и ещё раз девятикратно – сообразно характеру молодости, способной найти тысячу видов огорчения в любом замечании. Огорчение есть страдание. Как и любое страдание, оно видоизменялось, превращаясь в энергию. Горакша-натх внимательно следил за аурой молодого человека, отмечая скорость накопления, качество сдерживания и уровень неконтролируемого расхода.

Неплохо, отметил он. Совсем неплохо.

– Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан, – произнёс он, глядя на реку. – Восемьдесят четыре асаны даны Адинатхом обычным людям. Я знаю триста десять.

– Рудра Адинатх, Благой Владыка, – повторил ученик, не меняя позы, – знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Восемьдесят четыре асаны даны Адинатхом обычным людям. Я знаю пятьдесят три.

Зависть, вздохнул гуру. Он завидует мне.

Хорошо, что не Рудре.

Не говоря больше ни слова, он ударил ученика подъёмом стопы по затылку. Удар вышел не столько сильный, сколько резкий. Ударь Горакша-натх сильнее, и ученик заработал бы сотрясение мозга. В ауре молодого человека произошли изменения, и гуру анализировал их быстрее, чем кто-либо другой, в первую очередь, сам ученик. Удар есть страдание. Удар есть оскорбление, а значит, опять страдание.

А значит, энергия.

Скорость накопления. Качество сдерживания. Уровень неконтролируемого расхода. Всё ещё неплохо. Юноша скверно обучен, но у него отличные врождённые способности. В седой древности, когда традиции блюлись превыше всего, он бы до конца дней оставался джигьясу – «стремящимся к изучению» – продолжая жить обычной жизнью: заведя семью, избрав достойный труд ради пропитания. Выбери ученик аскезу, и гуру назвал бы его аугхаром, «не-стоящим-на-месте»: обрезал бы волосы, отсекая кармические реакции, и подарил бы свисток, а также чёрную нить, кручёную из шести шерстинок – символы тела, разума и энергии, прообраз семидесяти двух тысяч каналов тонкого тела. Этим всё и ограничилось бы, потому что Горакша-натх не видел в ученике потенции двигаться дальше.

Он пришёл за серьгами, сказал себе гуру. Он – раб честолюбия. Он хочет обрести статус даршани – «видящего». Хочет, чтобы я принял его как сына и отдал лучшее из того, что имею. Лучшим он считает серьги, глупец.

Он получит свои серьги.

Первый в ордене натхов, Вьяса Горакша-натх в нарушение всех заветов позволил йогинам-мирянам просить у наставника серьги, означающие третий уровень посвящения. Никто из мирян не имел права на эти серьги, и никому из них с недавних пор не отказывали в просьбе – если, конечно, миряне были способны вынести обряд. В отличие от истинных йогинов, вместе с серьгами обретавших самостоятельность, «украшенные» миряне с этого момента беспрекословно подчинялись гуру, а это стократ окупало время, потраченное на обряд, и стоимость пары жалких серёг, даже если они по-прежнему делались, как и свисток, из натурального рога антилопы. Когда идешь к великой цели, нуждаешься в ступенях, и если ступени хотят носить серьги – пусть носят.

Ничто не повредит глупцу больше его самого. Когда понимаешь, что человек никогда не поднимется к вершинам, его стоит поощрить. Тебе всё равно, а ему приятно. Ругают и наказывают только самых талантливых. Гениев же мучают день и ночь, унижая всеми способами.

Вьяса Горакша-натх был гением. Много лет подряд из него вили веревки. Суровые наставники не знали пощады, требуя полностью управлять процессом превращения страданий в энергию. Ударь кто самого гуру – захоти Горакша-натх, и удар не принёс бы ему ни эрга дополнительной энергии, словно удара и не существовало, или напротив, принёс бы в полтора раза больше, чем обычному брамайну. Холод, голод, боль, обида – гуру владел механизмом своего энергетического ресурса так превосходно, что это выходило за пределы возможного, приводя окружающих в ужас или экстаз. Серьги в ушах Горакша-натха были заслужены целиком и полностью.

И всё-таки цель оставалась недостижимой.

– Оṁкār ādināthāya namaḥ…

– Оṁкār ādināthāya namaḥ…

Жестом гуру велел ученику принять Падмасану. Когда ученик подчинился, сев в позу лотоса, гуру ладонями закрыл ему глаза, как поступают с умершим человеком. Он не стал спрашивать, что делал ученик последние сорок дней? Спал по три часа в сутки? Читал мантру? Питался смесью муки, воды и масла гхи? Какая разница, если этот йогин – пустышка? При настоящем посвящении ученик все сорок дней провёл бы подле своего наставника, и в вопросах не было бы нужды. Не было в них нужды и сейчас.

– Сосредоточься на мантре, – велел Горакша-натх.

– Оṁкār ādināthāya namaḥ…

– Отрешись от всего.

– Оṁкār ādināthāya…

– Отстранись от всех объектов мира.

– Оṁкār…

Не будь гуру так равнодушен к ученику, он, пожалуй, вздохнул бы. Отрешенностью здесь и не пахло. Ученик нервничал, беспокоился, предвкушал. От него несло страстями, как от дешевой шлюхи – ароматическими притираниями. Раз так, пусть испытывает боль. Боль – универсальная валюта, она конвертируется во что угодно.

Горакша-натх достал узенький нож: таким чистят ногти.

Ученик вздрогнул, когда нож погрузился в его ушную раковину. Натхи носят серьги не в проколотых мочках, как обычные люди. Натхи прорезают ушной хрящ в центре, а эта процедура не из тех, какие легко стерпеть. Гуру резал, ученик страдал. Молодой человек закусил губу, из-под век текли слезы. Губы парня тряслись. Страдания превращались в энергию, энергия пополняла внутренний резерв – будь ученик истинным йогином, достойным серёг, он удержался бы от этого процесса, столь естественного для любого из расы Брамайн, доказав свою особенность и стремление к истинной цели.

– Оṁкār ādināthāya namaḥ…

Целью ордена натхов было бессмертие. Физическое бессмертие, здесь и сейчас, в теле, которое ты получил при рождении. Это означало стать антисом, даже если ты не родился антисом; обрести «большое тело», даже если карма отказала тебе в нем. Карма отказала? Отринь карму! Откажись от признаков, свойственных твоей расе энергетов; вернее, научись управлять этими признаками так, как не умеют твои сорасцы, замыкать и размыкать потоки в самых невообразимых сочетаниях – тратя и накапливая, соблюдая законы и нарушая законы по собственной прихоти. И тогда по воле Рудры Адинатха ты станешь антисом, оставив прах праху, вознесясь столбом чистого света в чёрные небеса.

Ещё никому из натхов это не удалось. Вьяса Горакша-натх собирался стать первым. И если для этого требовалось одарить серьгами тысячу недостойных – пусть будет так. Тысяча недостойных, слепо подчиняющихся гуру – это миллион тонн чепухи, в которой однажды мелькнет золотое зерно. Может быть, оно мелькнет прямо сейчас – Горакша-натх кое-что знал про ученика, который плакал под ножом, знал и надеялся, что после обряда ученик будет в состоянии ответить на кое-какие вопросы.

Парень крепкий, выдержит.

Не только внешним обликом гуру походил на кожаный ремень. Душа его тоже была ремнем, способным не рваться при нагрузках, поддержать штаны в долгом пути или выдрать по заднице строптивое дитя. Когда самому гуру резали уши для серёг, на его лице не дрогнула и жилка, а губы сложились в безмятежную улыбку.

– Тебе больно?

– Оṁкār ādināthāya…

– Хорошо. Теперь второе ухо.

Конечно, больно, согласился гуру, без особого интереса следя, как течет кровь. Очень больно. Отложив нож, он достал серьги – крупные роговые кольца. Рассёк одно кольцо, оттянул концы. Вдел серьгу в кровоточащий разрез, подождал и рассёк, а потом вдел другую. Когда-то, в древности, в разрезы сперва вставляли палочки из дерева ним, спустя неделю – глиняные копии серёг, и только потом – настоящие, из рога. Теперь же в этом не было необходимости: серьги заранее обрабатывались специальным регенерационным составом, стимулирующим верное заживление с фиксацией отверстия.

Не меняя позы, ученик наклонился вперёд и коснулся лбом земли.

– Я принял тебя как сына.

– Вы приняли меня как сына.

– Я отдал тебе лучшее, что имею.

– Вы отдали лучшее, что имеете.

– Теперь скажи мне…

Гуру присел напротив ученика на корточки:

– Чей запрос ты получил три дня назад из Управления научной разведки Ларгитаса?

К чести ученика, офицера, служащего в представительстве антического центра «Велет» на Чайтре, он колебался недолго:

– Запрос поступил от генерал-лейтенанта Юргена ван Цвольфа.

– По обычным каналам?

– Обычным для запросов такого рода.

– Чем интересовался ван Цвольф?

– При нападении стаи флуктуаций на ларгитасский лайнер «Вероника» был обнаружен неопознанный антис, предположительно наш. Спектр нехарактерный, но зафиксированы семьдесят три процента совпадений.

– Идентификация по атласу?

– По атласу Шмеера-Полански антиса идентифицировать не удалось.

– Что ответили из центра?

– «Местонахождение каждого антиса расы Брамайн в указанное Вами время точно известно. Ни одного из них не было в указанном Вами секторе пространства.».

– Антис защищал лайнер? Атаковал лайнер?

– Неизвестно, гуру.

– Твоё мнение?

– Если бы антис защищал лайнер, вряд ли ларгитасцы выслали бы нам запрос. Ситуация штатная, в пояснениях не нуждается. Но нападение… Мне трудно представить антиса, тем более нашего антиса, который атаковал бы «Веронику» во главе стаи флуктуаций.

– Трудно?

– Невозможно.

– Семьдесят три процента совпадений, – задумчиво повторил Горакша-натх. Чёрные глаза его сверкнули и погасли. – Спектр нехарактерный. Ты будешь сообщать мне обо всём, связанном с делом этого удивительного антиса.

– Да, гуру, – кивнул ученик.

Серьги в его ушах слабо качнулись.

Канфата, подумал гуру. Человек с расщепленными ушами. Когда-то так звали йогинов из ордена натхов, желая выразить презрение. Теперь обидное слово вернулось – гуру так звал недостойных носителей серёг, слуг Госпожи Гордыни, которые обменяли ложный статус на безусловное подчинение.

– Переключи страдание в режим накопления.

Напоминание было излишним. Ученик от боли давно забыл об уникальных возможностях йогина, да и не владел ими в полной мере. Его организм с момента первого надреза функционировал в обычном режиме, перекачивая мучения в энергоресурс.

– Хорошо. Молодец.

Слово «хорошо» ничего не значило. Оно всего лишь успокаивало таких, как этот большой и сильный ребёнок. Слово «молодец» тоже ничего не значило. Будь ученик настоящим йогином, он оскорбился бы. Нет, будь ученик настоящим йогином, он пришёл бы за серьгами в положенный срок.

Горакша-натх достал из сумки дезинфицирующий спрей и комплект ватных тампонов. Теперь уже можно тампонировать молодому человеку уши, чтобы кровь не затекла внутрь. Теперь ученику уже не надо слышать вопросы гуру. Всё будет в порядке, подумал гуру. Мы, брамайны, девятикратно страдаем от всего на свете, в сравнении с иными расами Ойкумены – но, превращая страдание в энергию, исцеляемся мы тоже в девять раз быстрее.

– Твой кундалини проснулся, – сказал гуру, зная, что лжёт, и не испытывая угрызений совести. Если однажды цель будет достигнута, вся ложь мира обратится в молоко и мёд. – Огненный змей восстал, космическая энергия вьёт кольца в тебе.

– Во мне, – эхом повторил ученик.

Внизу текла река, горькая как желчь.

V.

– Позвольте, угадаю, сэр, – сказал Бреслау.

Получив приглашение садиться, он опустился в кресло. В этом кресле все подчиненные чувствовали себя агнцами перед закланием, даже если не знали за собой никаких провинностей. Все подчинённые, но только не Бреслау.

Начальство угрюмо кивнуло. И поправило зажим для галстука: чернёное серебро с миниатюрным, на диво ярким изумрудом. Заколка и без того сидела идеально. Скупой жест генерал-лейтенанта ван Цвольфа сказал Тирану о многом. Генерал пребывал в раздражении. Генерала вынудили принять решение, которое ему не нравилось. Выбора генералу не оставили.

– Пришло независимое подтверждение, – начал Тиран, стараясь говорить без злорадства. – Отщепенца засекли снова. Параметры совпадают. На сбой аппаратуры не спишешь: техника не сбоит дважды одинаково, тем более, на разных кораблях. Я угадал?

– Угадали.

– Итак, аномалия подтверждена. И какая аномалия! Антис – или нечто очень похожее на антиса – атакует корабли вместо того, чтобы их защищать. Задача моего отдела?

– Бреслау, не морочьте мне голову. Вы что, первый год у нас работаете?

– Никак нет, сэр. Я старая опытная крыса. Поэтому я хочу услышать максимально точную формулировку поставленной задачи. Во избежание недоразумений.

– Желаете подстраховаться? Если справитесь – страховка не понадобится. Если не справитесь – не поможет. Ладно, я отдам письменный приказ.

– Спасибо, сэр. Новая информация уже передана в мой отдел?

– Да.

Тиран невинно прищурился:

– Включая данные с «Ведьмаков», спасших «Веронику»?

Некоторое время ван Цвольф, прищурившись, изучал наглеца – словно в прицел глядел. Стол со встроенными матрицами управления и контроля, разделявший генерал-лейтенанта и адъюнкт-генерала, сделался будто втрое шире, символизируя непреодолимую дистанцию, что пролегала между начальником Управления и начальником отдела.

Да ладно, отмахнулся, Бреслау. «Аномалия» – белая ворона среди отделов Управления. Все занимаются очень нужными, а главное – понятными делами. Предотвращение утечки информации и новейших технологий с Ларгитаса. Отслеживание перспективных научных разработок других рас. Вербовка осведомителей. Переманивание ученых и специалистов, представляющих интерес. Разработка новых спецсредств разведки… Но когда жареный петух клюет в задницу, на сцену выходит его, Бреслау, отдел – и разгребает дерьмо, перед которым пасуют остальные. У каждого есть дырка в заднице, а значит, без ассенизаторов не обойтись.

Словно подслушав его внутренний монолог, ван Цвольф откинулся на спинку кресла. Суровый начальственный лик чуточку разгладился. Тиран услышал явственный щелчок – шеф вернул взгляд на предохранитель, раздумав стрелять.

– Поздновато спохватились, Бреслау. Делать мне больше нечего, как утаивать от вас информацию. По запросу её бы вам предоставили. Данные с «Ведьмаков» обрабатывала другая группа.

– Какая, сэр?

– Первый филиал. У вас бы всё равно не хватило ресурсов: ни человеческих, ни машинных. Результаты пересланы вашим аналитикам. Что-то ещё?

Да, согласился Тиран. Это щелчок по носу, и щелчок чувствительный.

– Прошу вернуть работу моего отдела и привлеченных экспертов в штатный режим. Мы займемся Отщепенцем с полной отдачей, но людям необходим отдых. Переутомление сказывается на результатах. Если возникнет необходимость в сверхурочной работе, я сам отдам соответствующее распоряжение.

– По-вашему, необходимости нет?

Тиран промолчал. Он давно научился распознавать риторические вопросы начальства. Нет, на эту удочку его не поймать.

– Хорошо. Это всё?

– Последнее, сэр. Брамайны прозрачно намекнули, чтобы мы их больше не беспокоили. Думаю, стоит прислушаться к их пожеланиям и не сообщать о повторной фиксации Отщепенца.

Ван Цвольф дернул уголком губ:

– Рад, что хоть в чём-то наши мысли совпадают.

* * *

Пространство сотрясали рвотные позывы. Силовые линии завязывались морским узлом. Звёзды трепал приступ жестокой лихорадки: ореолы болезненно дрожали, расплывались, спектры менялись ежесекундно. Гравитация сошла с ума – если верить приборам, она давно превратила бы оба рейдера в смятые жестянки из-под пива, когда б не компенсаторы, работающие на пределе мощности.

Верить приборам было нельзя.

Позади за кормой спас-боты, извергнутые «Ведьмаками», стыковались с потрепанной «Вероникой». Прямо по курсу, петляя заячьей скидкой, путая следы, неслась прочь россыпь мерцающих клякс – стая фагов. На самом деле удирали фаги по прямой, не тратя времени на манёвры и финты. Вокруг стаи и за ней вставал на дыбы сам континуум, шёл опасными завихрениями, норовил вывернуться наизнанку, не позволяя «Ведьмакам» сократить дистанцию. Дальномеры врали, сканеры сбоили, не было веры корабельным компьютерам. Наводчики волновых деструкторов промахивались раз за разом, не в силах взять точный прицел. Пока что им удалось распылить на кванты лишь двух отставших фагов.

Двух из двадцати семи.

Стая вильнула, уходя из-под обстрела – на сей раз по-настоящему – и по обзорникам издевательским фейерверком расплылось созвездие разноцветных вспышек. Полыхнуло во всех диапазонах оптического и волнового спектров. На несколько секунд аппаратура полностью ослепла. Когда же всё вернулось в норму, космос был девственно чист и безмятежен.

Стая исчезла.

* * *

Доклад второй группы многое объяснял. В свистопляске, которую устроили фаги, уходя от погони, аппаратура «Ведьмаков» антиса не распознала. Флэш-завеса, прикрывшая бегство стаи, однозначно указывала: «Веронику» атаковали флуктуации континуума. Фаги этого типа назывались «криптидами», по имени мифических гигантских спрутов. Реальные спруты выпускают «чернила», спасаясь от врага; космические криптиды прикрывали свой отход слепящей вспышкой излучений. Иные сравнивали флэш-завесу с вонью скунса, напрочь отбивающей преследователю и обоняние, и всякую охоту связываться с вонючкой.

Антисы не пользуются флэш-завесами.

К докладу прилагалась пообъектная расшифровка данных с «Ведьмаков». Двадцать пять уцелевших фагов выпустили «чернила» практически одновременно. Объект «Отщепенец» проделал то же самое, разве что его вспышка оказалась мощнее. Под прикрытием завесы стая ускользнула через «мигающую червоточину», позже обнаруженную рейдерами.

Имей Бреслау на руках эти данные, он пришёл бы к тому же выводу, что и ван Цвольф: на «Веронике» случился сбой аппаратуры. Никакого антиса не было и в помине.

Запись с волновых сканеров корвета «Разящий», принадлежащего ларгитасским ВКС, выглядела менее драматично. По большому счёту, там и смотреть было не на что. Тем не менее, Тиран честно отсмотрел материал от начала до конца, прежде чем перейти к расшифровкам данных. Спасибо воякам, всё предоставили в готовом виде, избавив аналитиков Управления от лишней работы.

Эскадра ВКС Ларгитаса выполняла манёвр в рамках плановых учений на расстоянии в двадцать три парсека от места инцидента с «Вероникой». Стаю фагов засекли на самом краю зоны волновой видимости. Наблюдение длилось четыре минуты тринадцать секунд, после чего стая вышла из зоны действия сканеров. На совмещённой и очищенной опто-волновой записи можно было различить уходящую прочь россыпь мерцающих искр. За четыре минуты стая трижды меняла построение: хвостатый сперматозоид – почти правильный шар – разлапистая амёба с пятью ложноножками. Двадцать четыре объекта, определённые как флуктуации континуума первого класса. И один – брамайнский антис. Совпадение спектральных характеристик – семьдесят три процента. В атласе Шмеера-Полански не значится.

На таком расстоянии сбой аппаратуры под воздействием флуктуаций исключался. Данные «Разящего» подтверждались сканерами других кораблей эскадры.

Антис, подумал Бреслау. Обладатель двух тел: малого – корпускулярного, и большого – волнового. Тот, кто пешком ходит по космосу. Соль Ойкумены, защита и опора. Выигрышный билет человечества. Энциклопедия уверяет, что «большинство антисов вырастает с сознанием своей ответственности перед человечеством. Периодические вспышки их антисоциальной активности носят локальный характер и имеют минимальные последствия». Неужели мы столкнулись с меньшинством? С исключением, какое за тыщу лет с хвостиком ни разу себя не проявило? Проклятье, мне даже подумать страшно, что случится, если у людей появится причина бояться антисов!

До начала совещания оставалось семь минут.

Контрапункт. Двадцать лет спустя, или Дерьмо без перспектив.

«Во время терминальной эры человечество полностью ответит на вопрос «Зачем?» – и сочтёт за благо включить в действие второй закон термодинамики в атоме, то есть из корпускулярного превратится в лучевое. Что такое лучевая эра космоса, мы не знаем. Мы можем лишь строить догадки, базируясь на изучении единичных примеров случайных мутаций, далеко опередивших медлительный процесс эволюции. Я говорю об антисах.». Константин Челковцев, автор книги «Грезы о земле и небе», член-соревнователь Общества Любителей Мироведения

– Внимание всем кораблям! Приготовиться к групповому развороту. Азимут на Октуберан, с поправкой на орбитальное смещение. Координаты: 027-143-009. Строй – „Слоны Ману“ стандартного эскадренного диаметра. Объявляется двухсотсекундная готовность. Даю отсчет на рабочей частоте…

Выстроившись походными кольцами, военный флот брамайнов входил в систему Тулла. Эскадры направлялись к Октуберану, флагман первым начал разворот. Прямо по курсу полыхал могучий Тулл. Позади эскадр космос превращался в долину цветущих тюльпанов с венчиками из кипящей смолы, обозначавших места выхода из РПТ-манёвра. Панорама звёздной системы вращалась на обзорниках и в контрольных сферах, пока не застыла в нужном положении. В сопровождении боевых кораблей шёл десяток громоздких транспортов. В их трюмах ждали своего часа планетарные десантники – четвёртый гвардейский полк «Нараяна».

– Говорит орбитальный диспетчерский центр Октуберана! Повторяю: говорит орбитальный диспетчерский центр Октуберана! Немедленно измените курс следования! Если по первому требованию вы не покинете систему Тулла…

Великая Помпилия скалила зубы. Боевые галеры помпилианцев уже выстраивались двойной сферой по всему оборонительному периметру вокруг родной планеты. Волчья стая защищала логово с беспомощными детёнышами, готовясь встретить врага клыками и когтями. Брамайнскую флотилию ожидал радушный приём.

– Всем кораблям соединения! – брамайны, как и предполагалось, проигнорировали требования хозяев системы. – Перестроиться в боевой порядок «Арджуна-3». Транспортам отойти под прикрытие. Направление движения сохранять прежнее…

«Слоны Ману» разбрелись в стороны и сошлись заново. Временный хаос обрёл новую структуру. В мишень Октуберана нацелился мощный, остро заточенный наконечник стрелы. В наконечнике сосредоточилась главная ударная мощь соединения: крейсеры с плазменно-лучевым вооружением и торпедные катера, способные поражать противника многоцелевыми квант-торпедами на субсвете. Впереди всех шло звено «колесниц» – волновых истребителей, оснащённых энергопушками-сифонофорами. Оперением для стрелы служили корабли энергетической поддержки. Прикрывая с флангов транспорты, они обеспечивали накрытие флота коллективным защитным полем.

– Флагман – «Царю Справедливости»! Поставить в фиксируемом секторе «дымовую завесу»…

– Баланс радиационных эмиссий?

– Есть!

– Навигационный дефлектор?

– Создана сеть аннулирующих ядер!

– Обеспечить дубль-контур питания орудий…

– Стоп! Достаточно!

– Торпедный отсек! Даю координаты цели…

– Флагман – «Царю…».

– Хватит, я сказал!

По космосу шёл бог. Корабли летели на него, сквозь него, за ним. От взмахов рук гиганта планеты сминались комками глины, тяжкая поступь превращала астероиды в радужную пыль. Битва, не успев развернуться в полную силу, уже раздражала бога:

– Выключите симулятор!

И космос исчез. Сгинул без следа, явив взорам новую вселенную – аудиторию Имперской военно-космической школы, размещённой на Китте по межрасовому соглашению. Населяли этот мир, заняв скамьи амфитеатра сверху донизу, три-четыре десятка молодых людей в кителях светло-оливкового цвета – форме помпилианских ВКС, дюжина офицеров-преподавателей, да ещё военный трибун Гай Октавиан Тумидус, приглашённый руководством школы для присутствия на торжественном выпускном собрании, желательно с напутственным словом.

Последний исподлобья озирал ряды курсантов. До выпускного собрания оставалось два дня, и Тумидус имел возможность ознакомиться с процессом обучения.

– Только что мы с вами, – тон военного трибуна был нейтральным, что для всех, кто знал Тумидуса не понаслышке, означало подарок судьбы, – видели курсовую работу по стратегии и тактике обороны. Не постыжусь этого слова, обороны нашего прекрасного отечества, каким является Октуберан. Работа, как мне сказали, была успешно защищена в конце прошлого семестра. С некоторым опозданием я бы хотел поздравить автора сей в высшей степени поучительной баталии. Чья работа, господа?

– Старший курсант Нумерий Эмилий Сальвий, господин военный трибун!

– Курсант Сальвий, прошу вас выйти!

Между рядами вниз спустился низкорослый, очень широкий в плечах юноша. Он чеканил шаг так, словно маршировал на плацу, а не шёл по лестнице. Взглядом курсант Сальвий, что называется, ел военного трибуна. Ел без хлеба и соли, с фуражкой, ботинками и трибунским жезлом.

– Я рад, – заметил Тумидус, когда курсант встал у кафедры по стойке «смирно». – Рад, что вы прекрасно знаете историю, старший курсант Сальвий. Вы ведь знаете историю, правда?

– Так точно, господин военный трибун!

– Вольно, старший курсант Сальвий!

– Есть вольно, господин военный трибун!

В стойке курсанта мало что изменилось: к вольностям он относился с пренебрежением, достойным истинного офицера ВКС Великой Помпилии.

– Вы самостоятельно разработали план баталии, старший курсант Сальвий?

– Так точно, господин военный трибун!

– Верный подход, хвалю. Включите проектор!

Вернулся космос. Система Тулла, два флота друг напротив друга. Стоп-кадр: брамайны готовились к атаке, помпилианцы выстраивали оборону.

– Старший курсант Сальвий! Вы позволите мне внести кое-какие коррективы?

– Разумеется, господин военный трибун! Как пожелаете!

Тумидус поднял руку с дистанционным пультом управления. По залу прокатился изумленный ропот: изменения, вносимые военным трибуном, курсанты восприняли как государственную измену. На их глазах брамайны превратились в помпилианцев, а помпилианцы – в вехденов. Звёздная система Тулла обернулась системой Йездана-Дасты, о чём ясно свидетельствовало не только наличие двойной звезды и расположение планет, но и надпись, вспыхнувшая под потолком аудитории. Флотилия вторжения теперь носила имя Первого Квинтилианского галерного флота, четвёртый гвардейский полк «Нараяна» в трюмах транспортов стал VI легионом планетарных штурмовиков «Скутум».

– Вы прекрасно знаете историю, старший курсант Сальвий, – повторил Тумидус, поигрывая жезлом. – Я, с вашего позволения, тоже кое-что смыслю в истории. Особенно в истории, где я к моему глубокому сожалению принимал косвенное участие. Господа, мы с вами имеем сомнительное удовольствие видеть миротворческий контингент…

Жезл обвёл голограмму:

– …под командованием консуляр-трибуна Гая Клавдия Марцелла. Он был выслан нашим прекрасным отечеством в систему Йездана-Дасты по просьбе самопровозглашенной Михрянской республики. Не буду вдаваться в подробности, но эта история закончилась для нас не лучшим образом. В работе старшего курсанта Сальвия она переписана наоборот, что намекает на более счастливый исход, но увы, история не знает сослагательного наклонения. Вы со мной согласны, старший курсант Сальвий?

– Так точно, господин военный трибун!

Взгляд курсанта погас. Щёки побелели. Но голос, как и прежде, звучал молодцевато:

– Разрешите обратиться, господин военный трибун!

– Обращайтесь.

– Когда вы поняли, что имеете дело с переработкой разгрома Первого Квинтилианского флота? Я полагаю, это случилось во время перестройки флотилии псевдо-брамайнов в боевой порядок. Я недостаточно корректно модифицировал «Орлиную крепость» в «Арджуну-3»?

– Раньше, старший курсант. Я понял это раньше.

– Во время требования покинуть систему?

– Ещё раньше.

– Тогда я не понимаю…

– Вы тщательно маскировали исходный материал. Но вы забыли изменить координаты. Помните? «Азимут на Октуберан, с поправкой на орбитальное смещение…» Координаты Октуберана: 043-264-001. Вы же оставили координаты Михра: 027-143-009. Дальше всё было для меня ясней ясного.

Теперь в зале побелел ещё один человек: офицер в чине обер-манипулярия. Похоже, это он принимал у старшего курсанта Сальвия злополучную курсовую.

– И вот ещё…

Тумидус указал на группировку кораблей, вторгшихся в систему:

– Двадцать лет назад, – военный трибун замолчал, словно впервые осознав, сколько лет прошло со дня разгрома «миротворческого контингента». – Да, двадцать лет назад Первый Квинтилианский галерный флот был атакован антисом. Не буду вдаваться в подробности, но Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден, ударил вот отсюда…

Конец жезла засветился. Красный луч указал на планету, которую старший курсант Сальвий обозначил как Октуберан, а военный трибун Тумидус – как Михр.

– Это северо-западный район Кашмихана. В то время я был на Михре военным советником, но увы, – в казённом невыразительном голосе Тумидуса (чудо из чудес!) мелькнула горькая ирония, – во время сражения я пропал без вести по не зависящим от меня причинам. Антис стартовал на полусвете, быстро нарастил скорость и разнёс нашу флотилию в клочья, несмотря на героические усилия консуляр-трибуна Марцелла. Разгром довершила угроза кея Ростема I поднять с Хордада Второй Гвардейский флот вехденских ВКС. Консуляр-трибун Марцелл выполнил ультиматум и покинул систему, предварительно эвакуировав экипажи кораблей, не имевших возможности совершить РПТ-манёвр. Вы бы поступили иначе, старший курсант Сальвий?

– Не могу знать, господин военный трибун!

Молодость есть молодость. Кипяток чувств всегда найдёт способ выплеснуться наружу – по лицу курсанта Сальвия читалось, что он бы на месте командующего флотилией бился до последнего. Главное, заполучить пару семилучевых звёзд на погоны, желательно побыстрее, и тогда уже курсант Сальвий – консуляр-трибун Сальвий! – умрёт, а не посрамит чести империи. И сам умрёт, и всех в гроб загонит, пылью по космосу развеет, но не отступит ни на шаг.

– Смотрите, курсант…

Тумидус восстановил исходный материал курсовой работы. Брамайны атаковали, помпилианцы защищали родной Октуберан.

– Имей наша раса своих антисов, мы бы легко разгромили агрессора по примеру разгрома, случившегося в системе Йездана-Дасты. Атака гипотетического помпилианского антиса, подкрепленная мощью нашего флота, и брамайны отступают. Я прав?

– У нас нет антисов, господин военный трибун!

– Представьте, что они есть. В таком случае я был бы прав?

– У нас нет антисов, господин военный трибун!

– Похвально, – кивнул Тумидус. – Меня много раз упрекали в недостатке воображения. Вы превзошли меня, старший курсант Сальвий. Я пророчу вам отличную военную карьеру.

– Рад стараться, господин военный трибун!

– Итак, у Великой Помпилии нет своих антисов, – красный луч с сожалением покинул Октуберан. – Но у расы Брамайн они есть. К примеру, лидер-антис Кешаб Чайтанья…

– Злюка Кешаб! – порхнуло по амфитеатру.

– Да, Злюка Кешаб. Предположим, что Злюка Кешаб пришёл в систему Октуберана вместе с флотом своих сорасцев, – красный луч заплясал впереди эскадр брамайнов, изображая могучего антиса. – Предположим, он первым атакует нашу оборону, создавая бреши для волновых истребителей. Здесь, – луч вернулся на орбиту Октуберана, – здесь и здесь. Как вы намерены противостоять такому варианту нападения?

– Никак, господин военный трибун!

– Вы сдадитесь без боя?

– Никак нет, господин военный трибун! Я не готов рассматривать вариант, который не имеет права на существование.

– Почему?

– Антисы не участвуют в войнах, господин военный трибун! В редких случаях они противостоят внешней агрессии, защищая родные звёздные системы своих рас от вторжения. Но даже обладай я самым богатым воображением в Ойкумене, я не в силах представить антиса в качестве агрессора. Готов понести наказание, господин военный трибун!

– А вы, господа? – обратился Тумидус к курсу. – Вы тоже не в силах?

– Так точно!

Кажется, в хоре курсантов прозвучали и голоса преподавателей.

– Потому что это невозможно?

– Так точно!

Тумидус сжал пульт управления в кулаке – так, словно хотел раздавить его. Космос исчез, в аудитории зажёгся свет. Трибунский жезл вернулся за ремень кителя строго по уставу, слева от пряжки.

– Двадцать лет назад, – тяжёлый взгляд уперся в ряды будущих офицеров. Молодые люди поежились: они понимали, что военный трибун видит сейчас не их, а что-то своё, далёкое, но зябкий ветерок промчался по рядам, – я выступал в вашей школе с напутственным словом. Штурмовой легат, малый триумфатор, кавалер ордена Цепи. Я справедливо полагал, что не мастак говорить, и нанял человека, который должен был помочь мне с выступлением. С тех пор в моей жизни всё реже происходит возможное, и всё чаще – невозможное. Рекомендую запомнить мои слова, господа. Вы можете случайно вступить в дерьмо, и это послужит началом головокружительной карьеры. А можете вступить в дерьмо, и это будет просто дерьмо, без особых перспектив. Вам всё понятно, старший курсант Сальвий?

– Так точно, господин военный трибун! – судя по лицу курсанта, он нашёл самый оригинальный способ замаскировать ответ «никак нет». – Разрешите вопрос?

– Спрашивайте, курсант.

– Когда вы убили моего деда, Тита Эмилия Сальвия…

Тумидус вздрогнул. Качнулся к курсанту, сжимая кулаки, как для драки, ища во внешности парня знакомые, крепко подзабытые со временем черты – и остановился, словно налетел на каменную стену:

– Тит? Проклятье, я должен был догадаться!

Аудитория превратилась в «Этну», космическую галеру с раздвоенным носом. Военный трибун Тумидус – в легата Тумидуса, надменного помпилианца, который даже будучи во временной отставке, ходил в рейды за рабами, забираясь на самые глухие окраины Ойкумены. Молодой Сальвий, без пяти минут выпускник Имперской военно-космической школы – в собственного деда, капитана второй корсарской галеры: острого на язык румяного крепыша с брюшком, нависающим над поясным ремнем Двадцать лет – в миг единый.

– Когда вы убили моего деда на дуэли, – старший курсант Сальвий не отступил ни на шаг, – он бился достойно? Я имею в виду, он заставил вас попотеть? Раз уж вы заговорили о событиях двадцатилетней давности, я счёл себя вправе…

– Да, – после долгой паузы ответил Тумидус. В глазах его дробился, блестел, таял лед. Жёсткие складки вокруг губ окаменели. – Твой дед бился достойно. Победа далась мне с большим трудом. Случайность, не более. Мне жаль, что так случилось.

Курсант встал навытяжку:

– Благодарю вас, господин военный трибун. Мне было важно это знать.

– Если у вас возникнут проблемы, – Тумидус стоял вполоборота к собравшимся, но каждый офицер, сидящий в аудитории, знал, что обращаются к нему лично. – Старший курсант Сальвий, если у вас возникнут проблемы в связи с вопросом, который вы только что задали мне… Свяжитесь со мной. Я решу эти проблемы, обещаю. Вряд ли моё вмешательство понадобится, но вы всё-таки имейте это в виду.

– Это лишнее, господин военный трибун. Свои проблемы я решаю сам. Тем не менее, спасибо.

– Похвально, – во второй раз произнёс Тумидус. – Тит гордился бы таким внуком. А за скверную переработку дед выдрал бы вас ремнем, старший курсант Сальвий. Вы бы неделю не могли сесть на задницу. Уж я-то знаю повадки Тита…

Гаджеты предназначены вовсе не для того, чтобы упрощать вам жизнь. Их назначение – жизнь максимально усложнять, превращая в ад, особенно если это гаджеты нового поколения. Военный трибун едва не подпрыгнул, когда левый нагрудный карман его кителя разразился пронзительной руладой. Наружу из кармана, мерцая и пузырясь, полез ярко-голубой кисель голограммы, на ходу превращаясь в рамку гиперсвязи. Тумидус выругался – рулада сожрала звук голоса, но в аудитории много кто умел читать по губам отцов-командиров – отстегнул клапан, точнее, вырвал пуговицу с мясом и выхватил проклятый коммуникатор, словно армейский парализатор из кобуры. Казалось, сейчас он грохнет аппарат об пол, грянет залп, и зал упадет в обморок, парализован ужасом.

Да, ужасом.

Персональные коммуникаторы со встроенным модулем гиперсвязи, позволяющим не просто слать через межзвёздные расстояния жалкие огрызки текста, а вызывать абонента и разговаривать с ним в режиме реального времени, лицом к лицу – о, это была редкость, исключительная редкость, которая ясно говорила о статусе её владельца! Позволить себе такое сокровище мог разве что банкир Лука Шармаль, о чьём состоянии ходили легенды, или Гвидо Салюччи, действительный и полномочный председатель Совета Галактической Лиги. Жалованье военного трибуна, при всем уважении к казначейству Великой Помпилии и его щедротам, не позволяло обзаводиться предметами роскоши. Но Гай Октавиан Тумидус с относительно недавних пор числился членом Совета антисов, где представлял сообщество коллантов Ойкумены – коллективных антисов, энергетических микро-социумов, обладающих «большим телом» не по слепой случайности рождения, а путем добровольного объединения представителей разных рас. Такой человек должен быть на связи днём и ночью, в постели и в сортире, живой или мёртвый. Получив от службы имперской безопасности распоряжение обзавестись уникомом с гиперсвязью, Тумидус ответил кратко, по-военному: «Нет денег». На следующий день курьер доставил ему посылку от госпожи Зеро – старухи, не раз утверждавшей прилюдно: «Имперская безопасность – это я!» У курьера дрожали руки, он боялся уронить чудо техники, на которое не заработал бы и за тысячу лет беготни по клиентам.

Руки дрожали и у курсантов: разбей Тумидус коммуникатор в их присутствии, и хвалёная выдержка будущих штурмовиков не справилась бы с массовой истерикой.

– Да! Кто это?

В рамке сформировалось лицо. Чёрная обветренная физиономия размером с кулачок, миллион складок и морщин, миллиард признаков дурного характера. Курчавая шапка седины была натянута на самые брови, оставляя видимой узенькую полоску лба. Два белых глаза, похожих на яйца, сваренные вкрутую, уставились на Тумидуса. Впрочем, лишь клинические идиоты обольщались слепотой Лусэро Шанвури, лидер-антиса расы Вудун, больше известного как Папа Лусэро.

– Это я, – сказал Папа, хотя в его ответе уже не было надобности. Голый по пояс, обеими руками он с наслаждением чесал себе грудь, украшенную сложной композицией шрамов. – А кого ты ждал, большой бвана? Шлюху по вызову?

На голос Папы наслаивался женский хор. Пели что-то зажигательное, кажется, духовное. Пользуясь занятостью супруга, жёны карлика-антиса неплохо проводили время.

– Я их побью, – объяснил Папа, имея в виду жён. – Потом. Они ещё не знают. Знали бы, не пели. Слушай, я тебе вот что хочу сказать…

– Позже, – перебил его Тумидус, косясь на аудиторию.

– Нет, сейчас.

– Две минуты. Я включу переадресацию. Ты же разоришься на гипере, болван! У меня-то входящий, это ты трезвонишь…

К женскому хору добавился детский. Смена солистов на запевах, интонированные выкрики с перекличками. Глиссандо, вибрато, полиритмия. Синкопы. Сами того не замечая, курсанты начали притоптывать в такт, барабанить пальцами по бедрам и коленям. Преподаватели, будто змеи под дудку заклинателя, раскачивались из стороны в стороны. На лицах преподавателей застыло осуждение варварских видов искусств.

– Кабинет начальника школы, – любезно подсказал уже знакомый Тумидусу обер-манипулярий. Спустившись вниз, офицер со всей возможной деликатностью тронул военного трибуна за рукав. – Там есть гипер. Можете связаться с господином Шанвури за казённый счет. Хотя, осмелюсь доложить, гипер ни к чему. Пустая трата средств. Если не ошибаюсь, господин Шанвури в данный момент на Китте?

– Ты на Китте? – рявкнул Тумидус карлику.

– Ну да, – удивился Папа. – А что?

– Дома? Или в тюрьме?

– Пока дома. Ты глухой, да? – Папа всё чесался и чесался, и кряхтел от удовольствия. – Я их ещё не бил, жён. Вот побью, и под арест. Цыц, засранцы! Это я не тебе. А ты что, тоже на Китте? Я думал, ты на Октуберане…

– Думал он… Чем ты думал?

– Чем надо. Так ты где?

– На далёкой звезде! – вульгарные манеры Папы инфицировали мозг, вызывая отвратительные мутации. Военный трибун с ужасающей скоростью превращался в отъявленного хама. Вспомнив, что находится в присутствии младших по званию, Тумидус мысленно отправил себя на гауптвахту. – В Хунгакампе, вчера прилетел. По приглашению руководства имперской военно-космической школы.

– Сопляков строишь? – хихикнул Папа. Тумидус ни минуты не сомневался, что карлик нарочно повысил голос, говоря о сопляках. – Хорошее дело. Врежь им от меня за компанию. Я перезвоню, жди. С тобой на гипере разоришься…

– Это срочно?

– Это срочно.

Рамка в последний раз вспыхнула голубым – и погасла.

Глава вторая. Как размножаются флуктуации, или Время гипотез.

I.

– Обратите внимание на эти спектральные линии, коллеги! Ваш покорный слуга успел провести сравнительный анализ. Ни у одного антиса Ойкумены не обнаружено подобных линий и их сочетаний!

Световой маркер скользил по объёмной спектрограмме, развернутой в смотровой сфере, отмечая пучки линий, наиболее примечательные с точки зрения маркиза ван дер Вена. Пучки походили на пряди буйной шевелюры, стоявшей дыбом вокруг лысины докладчика.

– У вас есть версия, маркиз?

– Есть ли у меня версия? Да у меня есть целый рудовоз версий! А значит, ни одной сколько-нибудь достоверной!

– И всё же, маркиз, – при всей деликатности, наработанной годами общения со светилами науки, у Тирана была мёртвая хватка. – Отсыпьте нам горстку руды из вашего рудовоза. Буду вам крайне признателен.

– Но они же… – растерялся ван дер Вен. Казалось, ему предлагают снять штаны и сплясать качучу прямо на столе. – Они не подтверждены фактами!

– Ничего страшного, мы потерпим.

– Это даже не гипотезы, это догадки. Сырьё, необогащённое сырьё! Присутствующие коллеги поднимут меня на смех. И что самое прискорбное, они будут правы!

Тиран вздохнул. Учёный муж скорее кастрирует себя ржавым секатором, чем рискнёт нанести ущерб своей драгоценной репутации!

– Никто не будет смеяться над вами, маркиз. В конце концов, мы для того и собрались, чтобы перебрать все гипотезы, возможные и невозможные.

Маркиз надменно вздернул бровь:

– Мозговой штурм? Фи! Этот метод устарел!

– Уверяю вас, в этих стенах он прекрасно себя зарекомендовал. Ну же, смелее! У ваших коллег наверняка тоже есть свои соображения, но они просто не решаются их озвучить. Я верю в вашу отвагу. Будьте первопроходцем!

– Ну хорошо, – лесть сработала в лучшем виде. – Но я предупредил! Я честно предупредил заранее! Обоснования минимальны, если вообще уместно говорить о каких-либо обоснованиях. Итак, версия первая: мы имеем дело с флуктуацией континуума высокого класса – и, не побоюсь этих слов, неизвестного ранее типа.

Маркиз взял паузу, прислушиваясь. В зале не смеялись. Ободренный реакцией коллег, маркиз юношеским жестом откинул со лба непослушную прядь.

– Версия вторая, более… м-м-м… скользкая: антис с психическими отклонениями. Допустим, он возомнил себя флуктуацией. И ведёт себя соответственно.

– Па-а-азвольте!

Виконта де Йонга подбросила с места пружина-невидимка. С виконтом – тогда ещё бароном космологии – Тиран встречался не впервые. За минувшие годы взбалмошность нрава и феноменальная подвижность де Йонга лишь усилились стократ.

– Психопат или нет, кем бы ваш антис себя ни возомнил, – руки виконта исполняли заковыристую, в высшей степени оскорбительную пантомиму, – его волновой слепок должен присутствовать в атласе! А поскольку там его нет…

– Минуточку, коллега! – ван дер Вен завёлся с пол-оборота. Вся его стеснительность испарилась. – Вы забываете о существенном моменте! В большом теле психика антиса и его физическое тело, перешедшее в волновое состояние – суть одно целое. Если психика претерпела серьёзные изменения, это не могло не сказаться на всём большом теле, в том числе и на его спектральных характеристиках!

«И это называется скользкая версия? С минимальными обоснованиями?» – восхитился Тиран. На его взгляд, идея антиса-психопата, чья поехавшая крыша разрушила весь дом до неузнаваемости, была превосходной. Опыт Тирана подсказывал, что в большинстве аномальных происшествий виноваты психопаты. Они же составляли большинство экспертных групп.

– По-вашему, он вообразил себя флуктуацией настолько, что фаги приняли его за своего? – не сдавался де Йонг. – Полное перевоплощение?

– В каком-то смысле. Волновая психофизиология антисов слабо изучена. Но тесная взаимосвязь психики и физиологии в большом теле – неоспоримый факт!

– Эта связь настолько тесна, что ваш антис-шизофреник атакует корабли в компании флуктуаций? Поглощает энергию реактора и людей?! Гадит флэш-завесой, как заправский криптид?!!

– Мой антис? Мой шизофреник?!

– Ну не мой же?

Корабли, сделал Бреслау мысленную пометку. Множественное число. Нужно прошерстить сводки происшествий на предмет аналогичных случаев. Не засветился ли Отщепенец ещё где-нибудь? Вдобавок Тирана насторожило словосочетание «энергия людей». Обдумать позже. Тут что-то кроется…

– …теоретически ничто не мешает антису…

– Теоретически и флуктуации ничто не мешает вообразить себя антисом! Мы же не принимаем её с распростертыми объятиями…

– Не вносим в атлас?!

– Господа! Снизьте градус! – Тиран вмешался вовремя: дело шло к рукопашной. – Сейчас мы только высказываем гипотезы. Обсуждать и критиковать будем потом.

Красный как рак де Йонг сверкнул очами, словно готовясь к «горячему старту» в волновое состояние, и опомнился.

– Извините, увлёкся.

– Выкормыш, – прозвучал в наступившей тишине спокойный женский голос.

Графиня Ленартс не сочла нужным встать. Даже сидя в кресле, она возвышалась над коллегами-мужчинами – и в прямом, и в переносном смысле. Сухощавая дама в строгом костюме, графиня мигом оказалась в центре внимания:

– Простите?

– Не могли бы вы уточнить?

– Уточняю, – с невозмутимостью университетской информателлы согласилась графиня. – Выкормыш. Ребёнок-антис впервые вышел в волну и потерялся в космосе. Потому его волновой слепок и отсутствует в атласе.

– Но почему выкормыш?

– Потому что его выкормили флуктуации континуума. Выкормили и воспитали. Отсюда и повадки.

– Дубль истории Нейрама Самангана?

– В определённой степени.

История Нейрама Самангана, нынешнего лидер-антиса вехденов и питомца флуктуации-пенетратора, особо не афишировалась. Но Тирану она была хорошо известна, и не ему одному.

– Это уникальный случай!

– Что случилось один раз, может повториться.

– Нейрама воспитала Птица Шам-Марг! Флуктуация высшего класса, высокоорганизованное создание! Возможно, даже с зачатками интеллекта!

– С зачатками?! Многие о таких «зачатках» могут лишь мечтать!

– Минуточку! Кого вы сейчас имели в виду, коллега?!

– Да, да, кого?!

– Имя! Фамилия! Титул!!!

– Господа! Не переходите на личности!

Тиран в душе́ костерил собравшихся, запальчивых и обидчивых, как все учёные. Увы, «других экспертов у нас для вас нет», пользуясь формулировкой шефа. Юрген ван Цвольф, случалось, добавлял: «И не будет».

– Спасибо, графиня, мы вас услышали.

– …пенетратор шестого класса! Шестого! – де Йонг никак не мог угомониться. – А у нас безмозглые криптиды-первоклашки…

Под суровым взглядом Тирана речь виконта превратилась в невнятное бормотание. Вечная дискуссия о классификации Шам-Марг – пятый или шестой класс? шестой или пятый?! – угасла, не разгоревшись.

– А что, если м-мы… – решился нарушить молчание юный барон Тис, прежде не участвовавший в дискуссии. Заика, он большей частью держал язык за зубами. – Если м-мы имеем дело с гибрид-дным волновым сущ-щ-щ… Существом?

Сказал – и покраснел как мальчишка.

– Гибрид кого?

– С кем?

– Чего с чем!

– Чего с кем!

– Антиса с флук-к-к… – прошептал барон. – С флуктуацией.

Щёки его горели двумя кострами.

– Как вы себе это представляете, коллега?

– Я, например, представляю! – неожиданно вступился за барона маркиз ван дер Вен. – Вполне!

– Но как? Как?!

– Так же, как у белковых существ, коллега. Обмен генетическими информационными матрицами, только на волновом уровне. Своеобразное лучевое оплодотворение, зачатие и формирование нового энергетического организма с комбинированным набором свойств…

Идея вызвала у экспертов нездоровый энтузиазм. Полчаса все с увлечением обсуждали варианты совокупления волновых сущностей. Бреслау не мешал: ученые нуждались в разрядке. Светила науки составляли каталог извращений лучевого секса, упирая на квантовую запутанность и объективную редукцию, а Тиран размышлял: «А как в действительности размножаются флуктуации континуума?» Единого мнения по этому вопросу не существовало. Версий имелось множество: от отрыва и обособления фрагментов континуума в результате РПТ-манёвров до размножения волновым делением или почкованием. А значит, ни одной достоверной, как справедливо заметил маркиз ван дер Вен.

Обсуждение закончилось взрывом хохота. Рыдал, сдавленно хрюкая, виконт де Йонг. Заразительно хохотал маркиз ван дер Вен. Смущенно улыбался барон Тис, спровоцировавший общее веселье. Даже графиня Ленартс, сама невозмутимость, прыснула в кулак, как девчонка, разом помолодев лет на двадцать.

Смех смехом, вздохнул Бреслау, а ведь у нас есть информация об одном чрезвычайно странном случае. Правда, там фигурировал не антис, а коллант, плюс уникальная флуктуация-рой. Но ведь похоже! Если, конечно, верить с трудом добытым отрывочным сведениям…

– Оставим сальности, коллеги, – подвела итог графиня. – Есть ещё версии?

Версии посыпались градом.

II.

Погрузив стилус в рабочую голосферу, Бреслау поставил последнюю отметку. В сфере удобнее работать руками – она для того и предназначена. Можно развернуть сферу пошире и нырнуть внутрь, что называется, с головой, используя для управления не только руки, но и мимику лица. Всё это Бреслау, разумеется, умел, но не любил. Для простых действий он использовал длинный стилус-спицу, которым владел с виртуозностью дирижёра – или, если угодно, фехтовальщика. Для более сложных манипуляций имелись дистанционные вирт-накладки, благодаря которым от пальцев Тирана к сфере протягивались десять управляющих лучей. В такие моменты начальник отдела становился похож на суперзлодея Лучерука из бессмысленного и беспощадного сериала про Генерала Ойкумену. Управляющие лучи легко переводились в невидимую инфракрасную или ультрафиолетовую область, но с визуализацией работалось удобнее.

В глубоком детстве голосфера, когда Бреслау сунул в неё руку, шарахнула ребёнка током. Очнулся Бреслау в больнице, где и провёл трое суток, ежедневно навещаемый родителями, бабушками, дедушками, дядями, тётями и двоюродными сёстрами в ассортименте. Редчайшая поломка: пробо́й эмиттера. Самый дотошный гематр определил бы вероятность повторения подобного, как стремящуюся к нулю. Мальчик тоже понимал: да, случайность. Больше не повторится. Ожог быстро зажил, сошёл без следа, но голосферы Бреслау невзлюбил – в немалой степени из-за визитов семьи в палату – и совать руки в пасти этих хищников отказывался. Если всё же доводилось – ощущал сильный дискомфорт.

Что до маловероятных событий, то они с тех пор только и ждали, чтобы свалиться Бреслау на голову. Это и привело его в Отдел нештатных ситуаций, который он со временем возглавил. Временами Тиран ловил себя на мысли, что уж лучше бы его каждый день било током.

Откинувшись на спинку кресла, он коснулся сенсора, запускавшего встроенные микромассажёры. Окинул взглядом кабинет и, чуть поколебавшись, переконфигурировал внутреннее пространство. На левой стене возникли три уступа, правая приобрела шершавую фактуру и придвинулась на полметра. Серо-голубой цвет сменился светло-салатным. Да, так лучше, решил Бреслау и перечитал список:

– Изучить сводки происшествий на космических трассах. Цель: схожие случаи. Срок: последние десять лет. Приоритет: нападения стайных фагов. – Изучить материалы Антического центра Лиги. Цель: исчезновения или смерти антисов. Срок: последние десять лет. Приоритет: «горячие старты» и инициации. – Изучить материалы Общества космобестиологов Ойкумены. Цель: нетипичные флуктуации континуума. Срок: последние десять лет. Приоритет: случаи нападения на корабли. – Пригласить телепата-диагноста. Цель: зондирование психики капитана Шпрее. Приоритет: поиск нетипичных патологий.

В результате атаки фагов на «Веронику» пострадали семнадцать человек. Стоило отдать должное мужеству и выучке экипажа, а также оперативности «Ведьмаков» – в противном случае жертв было бы куда больше. Двое погибших от психического истощения. У четырнадцати – кси-шок различной степени тяжести. Один – в глубокой коме.

Последним и был капитан Шпрее.

Хронометраж событий на борту показал: капитан подвергся флуктуативному воздействию за одиннадцать секунд до того, как атака фагов накрыла остальных. Создавалось впечатление – быть может, обманчивое – что капитан, намеренно или случайно, первым принял на себя удар, как принимает на себя огонь боец-смертник, давая товарищам шанс отойти. Так ли это было на самом деле? И если да, каким образом Рихард Шпрее ухитрился загодя привлечь внимание фагов – конкретного фага?! – к своей персоне?

Бригада врачей уже работала со Шпрее. Тиран был неприятно удивлён, узнав, что лечение ведётся обычными методами, а к телепатам до сих пор не обратились.

– Проанализировать имеющиеся образцы индивидуальных волновых слепков коллантариев разных рас в большом теле. Цель: нетипичные для брамайнского антиса пучки спектральных линий Отщепенца. Приоритет: поиск возможных совпадений. – Проанализировать имеющиеся волновые слепки флуктуаций различных классов. Цель: аналогичные совпадения…

Энергия людей, вспомнил Тиран. Восстановить цепочку ассоциаций он смог лишь частично. Энергия людей – люди в большом теле – коллант – волновые слепки – спектральные линии. Примерно так. В итоге к списку добавился сдвоенный пункт: мысль о волновых слепках флуктуаций пришла вдогонку.

Напротив всех пунктов стояли пометки, означавшие: задание уже поручено кому-то из сотрудников «Аномалии». Оставалось последнее:

– Связаться с Советом антисов.

Этот пункт Тиран оставил для себя. Тянуть с запросом не стоило. Секретность? Утечка информации? Брамайнам уже известно об инциденте с «Вероникой». А члены Совета вряд ли начнут болтать о потенциальном антисе-психопате – это не в их интересах. Хорошо, если вообще ответят.

Тиран поборол искушение напрямую связаться с Нейрамом Саманганом, воспитанником Птицы Шам-Марг. Нейрам входил в Совет антисов. Нейрам имел уникальный опыт. Казалось бы, за чем дело стало? Но антисы – тоже люди, как бы дико это ни звучало для ларгитасских радикалов. Ничто человеческое им не чуждо. Нейрам воспримет ситуацию близко к сердцу. Усмотрит сходство с собственной судьбой – действительное или мнимое. Значит, он будет пристрастен, и это повлияет на его ответ.

Тиран нуждался не в кипятке страстей, а в холодном ду́ше логики. Подключившись к узлу гиперсвязи, он набрал номер Рахили Коэн – лидер-антиса расы Гематр.

III.

– Рад видеть вас, доктор Йохансон.

За Управлением был разбит парк. По дорожке, выложенной трёхцветной брекчией, к Бреслау приближался великан из старинных легенд. Два метра ростом, плечи борца-тяжеловеса, льняные кудри до плеч, курчавая борода – Удо Йохансон, лучший пси-диагност Ларгитаса. Он и раньше-то производил впечатление, особенно на женщин, а теперь и вовсе заматерел. Пятый раз, вспомнил Тиран. Управление в пятый раз прибегает к его услугам.

– Жаль, что не могу сказать того же, – гигант нахмурил брови. – Поймите меня правильно: лично против вас я ничего не имею. Но хотелось бы видеться при менее удручающих обстоятельствах.

Бреслау развёл руками:

– Увы, специфика работы. Полагаю, между нашими встречами вас тоже не зовут к здоровым и счастливым людям?

– Всё относительно, – гигант пожал плечами. Казалось, сейсмический толчок качнул гору. – Кстати, насчёт счастья! Умеет ваша контора удивить. Впервые с таким сталкиваюсь…

– С чем именно?

Доктор Йохансон тяжко вздохнул:

– Я переслал вам отчет.

– Я…

– Знаю. Отвратительная привычка: вам всё надо услышать при личной встрече, из первых уст. Впечатления, нюансы…

– Прогуляемся?

– А у меня есть выбор? Всё лучше, чем в кабинете.

Они двинулись мимо стриженых кустов лавровишни, за которыми в тщательно организованном беспорядке росли знаменитые сеченские ели, глянцево-зелёная инверса, чьи пушистые лапы свисали до земли, нежно-голубые сякконские лиственницы и древовидный можжевельник. Сквозь царство хвои местами прорывались вспышки багрянца и охры – ларгитасские клёны и тилонские березы.

– Красиво, – басовой тубой прогудел Йохансон.

И умолк, собираясь с мыслями.

– Я не зря упомянул о счастье, – заговорил телепат позже. – Если не вдаваться в подробности, капитан Шпрее не желает выходить из комы.

– Почему?

– Потому что счастлив.

– Ничего себе счастье!

– Он пребывает в мире сбывшейся мечты. Зачем же ему покидать рай?

– Это результат воздействия флуктуации?

– И да, и нет. Да, поскольку воздействие имело место. Нет – по двум причинам. Во-первых, капитан Шпрее сам этого хотел и всячески содействовал – на уровне подсознательных стремлений, разумеется. Во-вторых, я никогда не сталкивался с подобным результатом флуктуативного воздействия на психику. А опыт в этой области у меня имеется, и немалый, благодаря вам.

Тиран отметил, что Йохансон старается не злоупотреблять терминологией. Похоже, великан держал в уме, что общается с неспециалистом, и изъяснялся как можно понятнее. Бреслау был ему за это признателен.

– Для себя я выделяю три основных типа флуктуативных воздействий на людей. Первый – грубое выкачивание психической энергии. Результат – стремительное нервное истощение, и как правило, летальный исход. Второй тип – «возгонка психики» с целью её копирования и исследования. Встречается крайне редко. С подобным я столкнулся лишь однажды, при нашей первой встрече…

Бреслау кивнул:

– «Цаган-Сара». Продолжайте, доктор. Сейчас, как я понимаю, иной случай? Третий, по вашей классификации?

Яхта «Цаган-Сара» подверглась нападению нетипичной флуктуации, получившей имя «Корабля-призрака». Сходная ситуация? Нет, в тот раз всё было по-другому. Тем не менее, призраки прошлого не отпускали. Консилиум врачей-телепатов. Молодая женщина-психир с дипломом Сякко: Регина ван Фрассен. Бреслау увидел её словно наяву: скептический прищур, медно-каштановый локон – ван Фрассен время от времени отбрасывала его со лба досадливым жестом. Характер – не сахар, колючая как ёрш. Специалист экстра-класса – такие наперечёт. Двадцать лет назад Регина ван Фрассен вместе с ларгитасской миссией осталась на варварской планете Шадруван, под закрывшимся наглухо Саркофагом. Перед феноменом спасовала мощь науки. Чёрт побери все аномалии Вселенной! Выполни несуществующий чёрт пожелание адъюнкт-генерала, Тиран остался бы без работы, но это он бы как-нибудь пережил.

Мечты, мечты…

По одной из версий, Саркофаг закрыла сама госпожа ван Фрассен, чудом – не иначе! – сумев спасти людей от термоядерной бомбардировки с орбиты. Так ли это, и если да, как удался Регине подобный фокус, оставалось только гадать. Все эти годы саркофаг медленно рос, но открываться и не думал. Через пять лет после трагического события доктор ван Фрассен была как минимум жива. Тиран узнал это от случайного мальчишки, вышедшего с Региной на пси-контакт – и, честно говоря, не обрадовался.

Это я её туда отправил, напомнил Бреслау себе. Я пожизненно запер её в тюрьме. В напоминании не было нужды. Он помнил это всегда.

Над искусственным ручьём выгибался дугой крошечный мостик. Тиран любил это место: журчание успокаивало. На текущую под ногами воду, студёную даже на вид, он мог смотреть часами. Увы, часов покоя у него никогда не было, разве что минуты.

– Третий тип воздействия – «поиск лакомых кусочков». Так гурман выбирает блюдо. Для этого ему нужно ознакомиться со всем ассортиментом.

– То есть, флуктуация проникает в психику человека и выискивает там самые вкусные воспоминания? Переживания? Эмоции?

На слове «вкусные» Тиран скрипнул зубами.

– Вы отлично ухватили суть. В случае с капитаном Шпрее имело место тонкое проникающее взаимодействие.

– Взаимо?

Бреслау развернулся к Йохансону, и великан чуть не налетел на него.

– К этому я и веду! Иногда флуктуации континуума в поисках лакомых кусочков входят в ментальный контакт с психикой жертвы. Если человек выживает, у него сохраняются воспоминания о контакте. Куцые обрывки флуктуативного восприятия.

– И у Шпрее…

– …они сохранились в большем объёме, чем у кого бы то ни было. Более того, этот момент оказался столь ярок, что полностью заместил собой нормальное человеческое восприятие. Ряд участков правого полушария вошёл в кси-резонанс с положительной обратной связью… – Йохансон осёкся, нетерпеливо пощёлкал пальцами в поисках подходящих слов. – Короче, сознание капитана зациклилось.

– На чём?

– На моменте взаимодействия с флуктуацией. Встало на «бесконечный повтор».

– Вы видели этот момент?

– Видел? Слишком простое определение. Но да, я видел.

– И что же там?

– Боюсь, мне не хватит слов.

– А вы покажите. Вы ведь сохранили энграмму?

Увидев, что телепат колеблется, Бреслау усилил напор:

– Я даю вам официальное разрешение на трансляцию энграммы в мой уникальный мозг. Устного разрешения достаточно? Или вам необходимо письменное?

«Письменный приказ?» – явственно звучало в подтексте.

– Я бы не рекомендовал вам этого делать.

– Я настаиваю.

– В таком случае, – тон Йохансона сделался официальным, – я предупреждаю вас о возможных негативных последствиях для вашей психики. Расстройства сна, неврозы. Эмоциональная неустойчивость. Депрессия, реактивный психоз, вплоть до возникновения навязчивых идей.

– У меня уже есть навязчивая идея. Вряд ли её сумеет перешибить другая.

Доктор Йохансон хотел поинтересоваться, какая именно идея овладела сознанием собеседника, но вовремя понял, что Бреслау шутит, и с раздражением фыркнул.

– Я настаиваю, – повторил Тиран.

– Здесь?

– Да, здесь.

– Что ж, как вам будет угодно. Присядьте.

Они вошли в беседку, объятую тёмным пламенем осеннего плюща. Несмотря на солнечный день, внутри царил багровый сумрак. Гладкая скамейка из хиззацского ротанга пружинила. Тиран устроился поудобнее – словно перед показом фильма, пришло ему в голову. Удо Йохансон остался стоять, грозно нависнув над Бреслау. Солнце светило телепату в спину, и Бреслау видел лишь громадную тёмную фигуру – антропоморфный идол времен мегалита. От идола веяло первобытной жутью.

– Готовы?

– Готов.

Идол поднял каменную ручищу и стряхнул с пальцев каплю-невидимку. Бледная морозная молния ударила Тирану в лоб, точно между глаз.

Голова взорвалась.

IV.

Голова? Он взорвался целиком.

Взрыв разнёс его на атомы, на элементарные частицы, фотоны, кварки, разметал по всей Ойкумене. Тем не менее, он продолжал мыслить и чувствовать. Кажется, у него даже было тело, но это больше не имело значения.

Выйдя за пределы трёх – четырёх? – жалких измерений, он блаженно впитывал бесконечность. Его пронизывали потоки света – энергии? излучения? вибраций? – даря ощущение единения с Мирозданием. Часть Вселенной, он в то же время продолжал существовать внутри неё подобно ребёнку в утробе матери. Он? Кто – «он»? Местоимение утратило смысл. Нет имени, нет пола, нет возраста…

Нет разницы между «сейчас» и «всегда».

Окружающий Космос не был пустым. Он пуст лишь для ущербных белковых медуз с их куцым восприятием. Лучи и волны, формы и содержания, отпечатки всего, что существовало, существует, будет существовать – Космос полнился бытием. Стада звёзд паслись на чёрных пажитях. Звёздные сосцы текли молоком и мёдом. Купайся в ласковых ручьях, пей сытное тепло, утоляющее жажду и голод.

Вокруг роились родичи. Стая. Семья…

Плоское. Серое.

Ненастоящее!

Картон декораций. Краска выцвела, облупилась…

Бреслау обнаружил себя лежащим на скамейке. Багровый сумрак сгустился, потемнел, поглощая те жалкие крохи красок, что ещё оставались в ущербном, выхолощенном мире. Бреслау моргнул: раз, другой. Сел, отчаянно замотал головой, пытаясь вырваться из липких лап кошмара.

– Я вас предупреждал…

Голос Йохансона с трудом пробился сквозь слой сырой ваты. В голосе звучало сочувствие. Это помогло: Тиран терпеть не мог, когда ему сочувствовали. Раздражение сыграло роль путеводной нити – или, скорее, страховочного троса. С беззвучными ругательствами Тиран принялся выбираться из пропасти искаженного восприятия. Сморщенный воздушный шарик реальности наполнился воздухом, обретая привычный объём. Вернулись звуки, краски, запахи.

– Спасибо, – хрипло выдохнул Бреслау.

И закашлялся.

– За что?!

Судя по выражению лица склонившегося над ним Йохансона, телепат был всерьёз обеспокоен. Это доставило Тирану толику злорадного удовольствия.

– Теперь я понимаю, почему капитан Шпрее не желает возвращаться. Так воспринимают мир флуктуации?

Сомнения отразились на лице великана. Брови насуплены, губа закушена, складки на лбу, пальцы теребят завитки бороды – Бреслау едва не зааплодировал. В том, что доктор Йохансон намеренно позволяет читать себя, как открытую книгу, Тиран не усомнился ни на мгновение. «Вот он я, весь на ладони!» Метод работал безотказно. Пациенты, небось, сразу проникаются доверием и симпатией к телепату, чьи мысли и чувства написаны на лице. Никаких ментальных способностей не нужно! В присутствии Йохансона пациенты чувствовали себя комфортно, что важно для врача.

– Не совсем так…

Казалось, диагност ступает по тонкому льду, готовому треснуть в любой момент.

– Поясните.

– Ощущения, которые вы только что пережили, были преломлены через психику капитана. Это восприятие восприятия, а не то, как действительно воспринимает мир… э-э… некое создание.

От Бреслау не укрылось, что Йохансон избегает слова «флуктуация».

– Продолжайте, доктор.

– Я уже исследовал ранее психику жертв флуктуаций. Включая тех, кто подвергся проникающему взаимодействию третьего типа. Совершенно иная картина: полное отторжение чужого восприятия на уровне подсознания. Ближайший аналог: отторжение донорских тканей при ранних попытках трансплантации в древности. Отталкивание одноименных зарядов. В результате психика пострадавшего сохраняла лишь невнятные обрывки. А здесь картина впечатляет, да? Вы сами имели возможность убедиться.

Мы стоим на одном льду, отметил Бреслау. Лёд логики и здравого смысла. Ещё шаг, и под нами разверзнется обжигающая бездна неведомого. Невероятного. Невозможного.

В первый раз, что ли?

– Какой из этого, по-вашему, следует вывод?

Тиран уже знал, какой, но хотел услышать ответ телепата.

– Психика капитана Шпрее не отторгла чуждое восприятие. Она вошла с ним в резонанс. У меня создалось впечатление, что перед атакой Шпрее находился в специфическом состоянии, сходном с медитацией. Один из его кси-ритмов совпал с аналогичным ритмом агрессора, что и привлекло это создание к капитану. В результате – проникающее взаимодействие…

– Вы повторяетесь, доктор. Хватит ходить вокруг да около.

– Вы решите, что я несу вздор.

– Не беспокойтесь. Я ни на миг не поставлю под сомнение вашу профессиональную компетентность.

– Кто из нас телепат? – улыбка Йохансона получилась вымученной. – Ну хорошо, это была не флуктуация. Психика капитана могла войти в резонанс лишь с психикой другого человека.

– Антиса? – уточнил Бреслау.

– Или коллантария. Я понимаю, что это бред, но иного объяснения у меня нет.

– Бред – моя стихия, Йохансон. Благодарю вас, вы нам очень помогли. Думаю, напоминать вам про подписку о неразглашении излишне? И последний вопрос. По вашему мнению, капитан Шпрее выйдет из комы?

– Шанс есть… Я не гематр, но дал бы пятьдесят на пятьдесят. У капитана Шпрее практически нет привязанностей, с помощью которых я бы его тащил наружу. Ни семьи, ни любимой женщины, ни близких друзей. Из увлечений – те же полёты. Он болен Космосом, потому и застрял. Похоже, он всю жизнь мечтал о чём-то подобном…

Йохансон замолчал, переминаясь с ноги на ногу. Хрустнул сплетёнными пальцами.

– Но я провёл лишь предварительную диагностику. Возможно, детальное зондирование выявит «рычаги возврата». Мне нужна квалифицированная бригада врачей-менталов. Один эмпат как минимум. Не могу дать никаких гарантий, но попытаться стоит.

– Ещё раз спасибо за помощь. Мы сделаем всё возможное, чтобы вернуть капитана. Не смею более вас задерживать.

Предположения, думал Тиран, возвращаясь в Управление. Гипотезы. Версии. Спектральные линии. Волновые слепки. Особенности поведения. «Психика капитана могла войти в резонанс лишь с психикой другого человека». Время гипотез закончилось.

Это антис. Это антис, чтоб его черти съели! Это антис, и он, чертяка, ел капитана Шпрее, как распоследняя флуктуация, год просидевшая на голодном пайке. Антис-людоед? Даже думать о таком не хочется.

А придётся.

V.

– Счастлив видеть вас, гуру-махараджа.

– Не называйте меня так, – попросил Вьяса Горакша-натх.

– Присаживайтесь, умоляю. Очень тяжело человеку, подобному мне, – генерал Бхимасена встал на колени и сложил ладони перед грудью, – который связан тенетами материальной природы, достойным образом прославить ваши замечательные качества. Вы океан всех благоприятств. Ваша преданность, гуру-махараджа, вдохновляет меня…

– Не называйте меня так, генерал, – повторил гуру. – Вы не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя.

Генерал понял, что шутки кончились. Руководитель антического центра на Чайтре, в прошлом – боевой офицер, Рама Бхимасена с иронией относился к йоге, с равнодушием – к ордену натхов, и с колоссальным уважением – к явившемуся в его кабинет гуру. О йогине генерал слышал достаточно, чтобы по достоинству оценить организаторские таланты этого человека. С такими людьми надо знать границы, какие опасно переступать.

Генерал встал. Отряхнул брюки, хотя на ковре, закрывавшем пол кабинета, не было ни пылинки. Посмотрел в глаза гостю:

– Как мне называть вас?

– Вьяса-джи. Этого будет достаточно.

– Тогда и вы зовите меня Рама-джи. Иначе я обижусь.

– Хорошо.

– Вьяса-джи, вы не из тех людей, кто ходит по официальным организациям. Давайте не будем впустую тратить время друг друга. Чего вы хотите?

– Покажите мне волновой слепок антиса, о котором спрашивал Ларгитас.

Не спеша отвечать, генерал прошёлся по кабинету. Натянул поглубже форменный ярко-алый тюрбан, одернул китель, сунул большие пальцы рук за пояс. Самый придирчивый наблюдатель не нашёл бы в одежде Бхимасены ни малейшего изъяна. Гуру знал, что генерал просто тянет время, размышляя, и генерал знал, что гуру это знает.

– Время, – наконец произнёс Бхимасена. – Я обещал не тратить его впустую и сдержу слово.

– Это значит, – в голосе Горакша-натха не было и намёка на улыбку, – что вы не спросите меня, откуда мне известно про запрос?

– Да.

– Не спросите, где я услышал про волновой слепок?

– Да.

– Вы покажете мне его?

– Нет.

– Ответ окончательный?

– Нет. Я не покажу его вам до тех пор, пока вы не объясните мне, зачем вам это надо. Вряд ли практика йоги требует от вас изучения антических слепков. Итак, зачем?

– Я хочу знать, точно ли этот антис – брамайн.

– И вы определите это на глазок?

– Если не определю, вы ничего не теряете. Если ошибусь, вы тоже ничего не теряете.

– Кроме головомойки за демонстрацию секретных материалов постороннему.

– Присланный слепок засекречен?

– Да.

– Лжёте.

– Лгу. Как вы определили?

– Вы – честный человек, Рама-джи. Ложь для вас – страдание, а значит, накопление. Ваш энергетический ресурс только что увеличился. Сказать, насколько? Могу отдельно рассчитать накопление от лжи, и отдельно – от сквозняка при вашем ревматизме.

– Это лишнее.

– Тогда начнём с начала: присланный слепок засекречен?

– Ещё не успели. С другой стороны, Вьяса-джи, вы объяснились, и теперь я, как честный человек… Ваше счастье.

Генерал опустил руку на сенсорную панель стола. Всплыла гроздь эллипсоидных голосфер, в них завертелся цветной калейдоскоп: линии, пятна, вспышки.

– Ещё раз, – попросил гуру. – С начала.

Калейдоскоп повторился.

– Это брамайн, – сказал гуру. – Это антис. Это наш антис.

– Доказательства?

– Вам нужны доказательства?

– Разумеется. Антический центр – учреждение цивильное, но я всё-таки военный, то есть солдафон, упрямый чурбан. Без доказательств я не поверю и собственной матери. Если у вас нет фактов, сотворите чудо, дабы я уверовал. Говорят, йогины стирают одежду в ледяной проруби, а потом сушат её жаром своего тела. Вы умеете сушить одежду, Вьяса-джи?

Гуру сел на пол, скрестил ноги и сосредоточился. Ряса шафранового цвета делала его похожим на сугроб, залитый апельсиновым соком. С минуту ничего не происходило, только серьги-кольца в ушах гуру начали раскачиваться без видимой причины. Затем сферы схлопнулись, как если бы их отключили с панели. Световое панно на стене – орёл-гигант распростер крылья над созвездием Хобота – задрожало, брызнуло снопами искр и превратилось в чёрную пустыню. Мяукнул аварийный зуммер, сообщая о внеплановом отключении компьютера.

– Вы могли бы взорвать мой кабинет? – с интересом осведомился генерал.

Впору было поверить, что он просит о взрыве.

– Не только кабинет, Рама-джи. Моей ауры хватит на всё здание.

– Вы бомба?

– В какой-то степени. Я не умею сушить одежду, но я – находка для террористов и подарок для циркачей. Я также вижу чужие ауры, вижу и анализирую. Назовите ауру волновым слепком, и ничего не изменится. Этот антис – брамайн. С отклонениями от нормы, но я тоже, извините, с отклонениями.

– Допустим. И что это значит?

– Вы уже отправили корабли на его поиски?

– Нет.

– Связались с другими антисами расы Брамайн?

– Нет.

– Ребёнок-антис, дитя брамайнов, потерялся в космосе, а вы и пальцем не пошевелили, чтобы его найти? Рама-джи, вы казались мне более благоразумным…

Жестом генерал велел гуру замолчать. Гуру подчинился. Он уже сказал всё, что требовалось.

– Ребёнок? – после долгого молчания произнёс Рама Бхимасена. С лица генерала потихоньку сползала краска. Минутой раньше щёки руководителя антического центра цветом напоминали его же багряный тюрбан. – Я готов поверить, что вы увидели в слепке антиса. Нашего антиса? Хорошо, поверю и в это. Но почему ребёнок? Не слишком ли много для визуального анализа ауры?

Гуру пожал плечами. Он продолжал сидеть на полу, позволяя генералу возвышаться над собой. Горакша-натх знал, что генерала это успокаивало. Нависая над собеседником, легче принять чужую точку зрения – если не из чувства сострадания, то из чувства превосходства.

– Ребёнок, – генерал вновь зашагал по кабинету от стены к стене. Зуммер отключился, засветилось панно. В дверь сунулся взволнованный секретарь, но генерал взмахом руки велел ему убраться вон. – Это всё меняет. Я не придерживаюсь вашей доктрины, Вьяса-джи. Я не верю, что наши антисы – аватары тех или иных божеств…

– Многие верят, – скучно заметил гуру.

– И что?

– Многие не поймут, почему антический центр не ищет священное дитя с первой же минуты, как о нём стало известно. А когда многие чего-то не понимают, они делаются опасны. Особенно если в их хоре звучит слово «священное».

– Вы мне угрожаете?

– Ни в коем случае. Я просто взвешиваю причины и следствия.

– О да, конечно! Впрочем, вы правы: если это ребёнок, если он гарантированно брамайн…

– Вы начнёте поиски?

– Да! И вовсе не потому, что вы меня к этому принудили. Это мой долг. Учтите, наши эксперты триста раз проверят слепок. Я пошлю запрос Злюке Кешабу: пусть брамайнские антисы подключатся к делу. И если всё подтвердится, если мы разыщем беглеца и вернём на родину, я первый рассыплюсь перед вами в благодарностях. А может, вам не надо благодарностей? Может, вы хотите чего-то конкретного? Если это в моей компетенции…

Гуру кивнул:

– Да. Я хочу конкретного.

– Чего же?

Генерал улыбнулся. Все люди – люди, даже йогины.

– Вы будете держать меня в курсе поисков, – теперь настал черёд улыбаться Горакша-натху. Улыбка мелькнула и сгинула без следа. – Самым подробным образом. Будете выслушивать мои соображения, если таковые появятся. Я не требую, чтобы вы непременно им следовали, но выслушать – это не так уж сложно. Когда же священное дитя вернётся на родину…

Вьяса Горакша-натх наклонился вперёд:

– Вы включите меня в состав коллектива, который будет заниматься социальной адаптацией юного антиса.

– Зачем? – изумился генерал.

– Я буду учить его йоге. Я буду учить его, а он – меня. И поверьте, это пойдет на пользу нам всем.

– Почему бы вам не обратиться ко взрослым антисам? Это проще, а главное, быстрее…

– Обращался, – бесстрастно сказал гуру. – Они не хотят.

– Не хотят учиться у вас?

– Да. И учить меня – тоже.

VI.

Временами Бреслау жалел, что не родился гематром. Вот, например, сейчас, в третий раз перечитывая ответ Рахили Коэн:

«У Совета антисов нет сведений как об антисах, отсутствующих в реестре Шмеера-Полански, так и о других подобных сущностях.».

Ответ, исчерпывающий в своей оскорбительной лаконичности. Пассаж о «других подобных сущностях» пресекал все дальнейшие вопросы, закрывая тему. Как будто допустить между делом, что в Ойкумене обитают и другие подобные антисам сущности – в порядке вещей! Родись Тиран гематром, воспринял бы это как должное. Вселенная для гематра – набор вероятностей. Вероятность события или явления может быть сколь угодно малой, но никогда не равняется нулю. А значит, невозможное – фикция; есть только маловероятное. С таким подходом возглавлять «Аномалию» – праздник, а не каторга. Опять же, Бреслау-гематр уже просчитал бы вероятности по трем вариантам:

1. Совет антисов действительно ничего не знает об Отщепенце. 2. Информация по Отщепенцу у Совета есть, но не вполне достоверная, они не спешат ею делиться. 3. Совет покрывает Отщепенца. Не желает выносить сор из избы, как говаривали пращуры. Если Отщепенец – антис-психопат, Совет сделает всё, что в его силах, чтобы избежать огласки и решить проблему по-тихому.

Сиди теперь, гадай…

Терминал булькнул – кто-то из сотрудников справился с порученным заданием. Пришли результаты. И булькнул снова. И ещё раз. Сговорились? Соревнование устроили? Не мудрствуя лукаво, Тиран открыл пришедший первым файл.

Нападения стайных фагов. Выборка отчётов о конкретных случаях. Статистика утверждала: число нападений стай растёт год от года. С двух случаев, произошедших десять лет назад, до одиннадцати в этом году. Тенденция? Причины? Нет, не сейчас. Ага, девять случаев с особой пометкой. Самый ранний – три года назад. Старший лейтенант Мунс постарался на совесть: моменты, указывающие на сходство со случаем Отщепенца, выделены красным. Сводная таблица данных: время, координаты, название, тип и порт приписки корабля, количество атаковавших флуктуаций, их классы, ссылки на архивы… Везде фигурировали криптиды: от четырнадцати до двадцати девяти особей. И ничего (никого?) похожего на антиса. Два случая значились как неподтверждённые: выживших не осталось, аппаратура и базы данных повреждены.

Бреслау вывел в голосферу секторальную карту и принялся наносить пометки, сверяясь с координатами из таблицы Мунса. Пять минут спустя он, хмуря брови, смотрел, как в космическом пространстве вращается кривой эллипсоид – десяток рдеющих угольков. Сто семьдесят три на сто девятнадцать на восемьдесят четыре парсека.

Охотничьи угодья стаи?

Бреслау добавил ещё две отметки: точку нападения на «Веронику» и засечку стаи со сканеров «Разящего». Два новых уголька затеплились внутри эллипсоида: один на краю, другой – ближе к центру. Почему никто не заметил в стае Отщепенца? Не забил тревогу раньше? Либо он гуляет с фагами недавно, либо…

– Мунс? Спасибо за хорошую работу. У меня для вас новая головная боль. Заберитесь в архивы по всем девяти случаям, что вы мне прислали. Нужны максимально подробные данные по атаковавшим флуктуациям. Класс, подкласс, спектр, энергетическая мощность. Расположите их по временно́й оси – и сопоставьте. Да, ищем тенденцию. Жду.

Отключив связь, Тиран открыл следующий файл. На материалы Общества космобестиологов он с самого начала не слишком рассчитывал. Сборище фриков и энтузиастов не воспринимали всерьёз ни учёные, ни разведка, ни даже сам почётный председатель Общества профессор Штильнер. Знаменитый космобестиолог согласился принять сей пост только чтобы докучливые фанаты оставили его в покое, о чём не раз заявлял публично.

«…четыре «Ведьмака» и два звена волновых истребителей гнали это дивное безобидное создание через всю систему. Спастись от озверевших преследователей бедолаге удалось лишь чудом, нырнув в червоточину континуума…».

Под «дивным безобидным созданием» имелась в виду флуктуация класса 4L-37+ – редчайшая во всех смыслах космическая скотина. Левиафан полгода терроризировал окрестности системы Бисанды. Отсмеявшись, Бреслау с чистой совестью отправил файл в стремительно пухнущий архив. Так, что у нас следующее?

«Антисы: гибель, исчезновения, инициации, «горячие старты» за последние десять лет». Всего пять пунктов:

1. Девять лет назад. Воху Манах, раса Вехден, антис. Умер от старости в возрасте ста семидесяти трёх лет на планете Михр. Смерть подтверждена. 2. Шесть лет назад. Эйира Иклеба, раса Вудун. Инициация в возрасте пяти лет; сопровождалась «горячим стартом». Погибло семь человек. Девять часов спустя девочка в сопровождении двух вудунских антисов вернулась на родную планету Оунага. Возвращение в малое тело прошло без эксцессов. Взята под опеку Вудунским антическим центром, воспитание и социализация проходят успешно. Настоящее местожительство – планета Оунага. 3. Четыре года назад. Хуршид Веретрагна, раса Вехден. Инициация в возрасте шести лет; сопровождалась «горячим стартом». Погибло сорок три человека. Юный антис также погиб в короне звезды Йездан. Смерть подтверждена вехденскими антисами, не успевшими перехватить мальчика.

– Не везёт вехденам с антисами, – пробормотал Бреслау. – Старик умер, мальчишка сгорел…

4. Два года назад. Шнеур-Залман Сегал, раса Гематр. Инициация в возрасте четырёх лет, без «горячего старта». Мальчик вернулся на родную планету Таммуз через тридцать семь минут после выхода в большое тело. Возвращение в малое тело прошло без эксцессов. Взят под опеку Гематрийским антическим центром, воспитание и социализация проходят успешно. Настоящее местожительство – планета Элул. 5. Три года назад…

Бреслау моргнул. Протер слезящиеся глаза. Ничего не изменилось: «три года назад». Все пункты были расположены в хронологическом порядке, но последний, пятый, выбивался из этой последовательности.

5. Три года назад. Подозрение на «горячий старт» малой мощности с варварской планеты Хельма. Трое (четверо?) погибших, одна выжившая. Рассматривались версии природной либо техногенной катастрофы; как вариант, теракта…

Разные версии? Ну да, варварская планета. Откуда на ней взяться антису? Одна выжившая?! При горячем старте антиса рядом не выживает никто. При близком по выбросу энергии теракте или катастрофе – тоже. Горячий старт малой мощности – это минимум полтонны тротилового эквивалента! Если же выжившая находилась далеко от эпицентра – зачем её вообще упоминать? Свидетельница?

Бреслау впился взглядом в скупые строчки.

…теракта. Спектр, температуру и мощность вспышки (взрыва?) удалось определить лишь приблизительно, ввиду отсутствия на планете системы постоянного спутникового слежения и соответствующей аппаратуры. Цель возможного теракта или причину предполагаемой катастрофы определить не удалось. Старт антиса не был подтвержден: в окрестностях планеты предполагаемого антиса не обнаружили. Таким образом, ни одна из версий не получила подтверждения. Никаких внятных объяснений случившемуся выжившая Мирра Джутхани дать не смогла…

Мирра Джутхани. Судя по имени и фамилии – брамайни. Спектр Отщепенца на семьдесят три процента совпадает со спектром брамайнского антиса! Горячо. Очень горячо! Вот-вот полыхнёт «горячим стартом»…

…дать не смогла, поскольку находилась в состоянии шока. Ступор перемежался истерическими припадками. Женщина выкрикивала: «Мой мальчик! Верните моего мальчика!» По всей видимости, сын женщины погиб при инциденте. Версия, что ребёнок Мирры Джутхани являлся антисом, чья инициация сопровождалась «горячим стартом», была признана бездоказательной…

Бездоказательной, подумал Тиран. А ну-ка…

Он ввёл в компьютер координаты планеты Хельма. В черноте виртуального космоса зажёгся новый уголёк. Зажёгся в самом центре зловеще рдеющей «фасолины» длиной в сто семьдесят парсеков – охотничьих угодий стаи криптидов.

Контрапункт. Редкая дрянь, или Костры во тьме.

«Мы идем по канату, натянутому между двумя формами существования – физической, т. е. материальной, и энергетической, или лучевой. Если одна из опор каната исчезнет, канатоходец рухнет в бездну. Но пройдя весь путь до конца, мы перестанем нуждаться в канате. Структура мозга изменится в принципе, и новый организм – человечество – выйдет за пределы планет без помощи устройств различного рода. Антисы свой путь уже прошли.». Давид Мдичавури, «Дорога к звёздам»

– Дрянь, – с чувством произнёс военный трибун Тумидус.

Он принюхался к бокалу, из которого только что отхлебнул:

– Редкая дрянь.

– Редкая, – согласился Думиса М’беки. Второй антис Китты держал по бокалу в каждой руке и отпивал попеременно, щёлкая языком от восторга. – Делают из пальмиры, это пальма такая, листья веером. В день ведро сока качают, понял? Бросят кусочек коры с ближайшего дерева – ну, с нормального, не с пальмы! – оно и бродит. Часов пять, может, шесть. Клевое винишко, им ещё язвы лечат, трофические.

– Внутренне?

– Наружно, чудак! Ты пробуй, пробуй. Оно с первого раза никому не нравится. И со второго тоже. Зато с третьего – за уши не оттащишь!

– Пива здесь не подают?

– Какое пиво, бро?

– Светлое. Любое светлое.

– Ну ты даёшь! Ты ещё киселя спроси…

Встречу М’беки назначил на фестивале пальмового вина. Мол, последний день радости, без вариантов. Понимая, что хочешь, не хочешь, а пить придётся, военный трибун оставил арендованный всестихийник на стоянке, взял аэротакси – и за двадцать минут до назначенного срока уже стоял на северной окраине Хунгакампы, за парком, любуясь угрюмой облупленной семиэтажкой, похожей на жертву войны. Организаторы фестиваля, те ещё креативщики, отвели под мероприятие аутентичную копию завода докосмической эры, остановленного за недостатком средств. Заброшенность, разруха, трещины бегут по стенам. Серый, весь в щербинах бетон. Из оконных рам торчат осколки стекла. Главный вход был наглухо заколочен, входить пришлось со двора, протиснувшись между высоченной кирпичной трубой и ограждением из железной, местами проржавевшей сетки. В здании гуляли сквозняки. На лестнице под потолком висел музейный экспонат – древний мотоцикл с одним колесом. Второе колесо валялось прямо на ступеньках. Чтобы пройти под мотоциклом, не расшибив лоб, Тумидусу пришлось согнуться в три погибели. Он поднялся на третий этаж – сюда вели указатели, тоже допотопные, в виде фанерных стрел – спотыкаясь, выбрел по тёмному коридору в следующий двор, уже внутренний, и оглушительно чихнул.

Запах, а вернее сказать, штын здесь стоял одуряющий.

– Будь здоров, бро!

М’беки вывернул из-за голограммы, изображавшей кея Ростема IX в момент коронации. Что здесь, на Китте, делает царствующая особа Хордада, Тумидус не знал, но напротив кея приплясывал мелкий, чёрный как вакса живчик с пленочным фотоаппаратом – твою ж мать! настоящий раритет! – и снимал в обнимку с безропотным Ростемом любого желающего. Голограмма при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не голограммой, а пластиковым манекеном, наряженным сообразно моменту. К слову сказать, сам М’беки, обычно предпочитавший шорты и цветастые разлетайки, сегодня вырядился щёголем: костюм-тройка, галстук, подтяжки, шляпа-котелок, тёмные очки. Костюм, правда, был ярко-малинового цвета, галстук – сиреневым, оправа очков – желтой, а подтяжки киттянский антис нацепил поверх жилета, такого куцего, что из-под него на животе торчал пузырь шёлковой рубахи.

– Держи, не роняй!

В руке Тумидуса возник бокал, к счастью, чистый и пустой. Пустым бокал оставался недолго – М’беки, не зря носивший прозвище Акула, поволок жертву вдоль торговых рядов. В павильонах, таких узких, что продавцы еле помещались между двух стен, наливали всем желающим, выкрикивая наперебой:

– Огуро!

– Нсамба!

– Матанго!

– Нсафуфуо!

– Мнази!

– Пойо!

Военный трибун и глазом моргнуть не успел, как выпил, а потом выпил ещё. И, кажется, ещё. От частого употребления пальмовое вино – пенистая кислятина – лучше не становилось, но организм начинал смиряться с насилием, и блевать тянуло не так сильно. Тумидуса хлопали по плечу, одобряли, поощряли. Не только Думиса М’беки, но и прочие вудуны вырядились на фестиваль в стиле «вырви глаз», в отличие от военного трибуна, одетого в форму помпилианских ВКС. Поначалу Тумидус чувствовал себя белой (во всех смыслах) вороной, но скоро понял, что различие в одежде не мешает торжеству дружелюбия. Он даже не очень разозлился, когда пузатый громила взял поносить его фуражку, взамен поделившись своей разлапистой панамой.

В конце концов фуражку вернули, и ладно.

Папа перезвонил, думал Тумидус. Папа перезвонил, как и обещал. Мы поговорили, и теперь, клянусь, я готов вытерпеть что угодно. Пусть хоть вином травят, хоть на куски режут. Лишь бы М’беки объяснил, что у них тут, гори они огнём, происходит. А М’беки объяснит, трезвый или пьяный, я из него объяснение клещами вырву…

– Иди сюда!

Военный трибун оттащил молодого антиса в сторону – туда, где на открытом огне пеклись рёбра какого-то животного, по всей видимости, тоже взятого из музея. Здесь было просторнее, и стояли две свободные лавки.

– Садись!

Вопреки ожиданиям, М’беки сел без возражений.

– Папа с тобой связывался? – спросил Тумидус.

– Ну, связывался.

– Приглашал?

– Ну, приглашал.

– Ты пойдешь?

– Шутишь, бро? Как я не пойду, если Папа пригласил? Да ещё на такое дело… Что я, по-твоему, должен сделать?

– Вызвать психушку, – честно объяснил Тумидус. – Помочь надеть на Папу смирительную рубашку.

– На Папу? Смирительную рубашку?

М’беки зашёлся хохотом. Из глаз его градом текли слезы. Похоже, идея смирительной рубашки, надетой на антиса, стала для М’беки шуткой года.

– Ну вот, – отсмеявшись, выдохнул он. – А говорят, у вас нет чувства юмора.

– У кого это – у вас?

– У помпилианцев. У гематров, значит, нет, а у вас аж два раза нету. Ты обожди, я ещё налью…

– Сиди! – Тумидус ухватил молодого антиса за рукав. – Давай с начала: Папа тебя приглашал?

– Ага.

– И ты пойдешь?

– Ага.

– А куда ты пойдешь? Куда тебя Папа приглашал?

– На проводы.

– На чьи проводы?

– На свои. В смысле, на его, на Папины.

– И куда мы, по твоему мнению, будем Папу провожать?

– Туда, – М’беки неопределённо махнул рукой. – В мир иной.

– Так он что, и вправду помирать собрался?!

– Вправду, бро, – М’беки стал серьёзен. Сделал глоток, покатал вино во рту, проглотил. Дохнул перегаром: – В самую что ни на есть правду-матку. А ты что, думал, мы бессмертные? Мы, антисы?

– Смертные…

Военный трибун смутился. Он давно забыл, что значит смущение, и вспоминать об этом оказалось делом неприятным:

– Я видел, как вы гибли.

– Видел?

– Ну, не видел – слышал. Ведь гибли же, да? Папа, например, чуть не погиб у меня на глазах…

– В Астлантиде?

…конь, не похожий на коня. Всадник, не похожий на человека, вросший в конский круп. Так под шелухой, в фантасмагории галлюцинаторного комплекса Вейса, виделась ракета с ядерной боеголовкой, выпущенная астланами по эскадрам вторжения. Истошный визг. Брызги песка из-под мосластых лап. Песок? Кровь с золотыми прожилками. Сгусток прожорливых фагоцитов, разогнанный до космических скоростей, за миг до столкновения с вирусом – вот чем была эта ракета, всадник на бледном коне.

– В Астлантиде? – повторил М’беки.

…клешни-хелицеры. Протоки ядовитых желез. Яд капает на песок, и тот взрывается струйками вонючего дыма. Восемь глянцево-чёрных глаз в три ряда. Под шелухой Папа Лусэро был страшен: когда ракета взорвалась, паук-гигант выпил из неё все соки. А люди, запертые в жестянках кораблей, видели только лучи и волны, силовые и магнитные поля, сцепившиеся в самых противоестественных комбинациях. Мы его вытащили, подумал Тумидус. Время платить долги, сказал я, и мой коллант выволок Папу из Крови – космического пространства вокруг Астлантиды, желудочного сока системы, кислоты, разъедающей могучих антисов. Для чего? Чтобы сегодня Папа вернул мне свой долг, пригласив на проводы?

– В Астлантиде, да? – в третий раз спросил М’беки.

Второй киттянский антис был слишком молод, чтобы его взяли в астланский поход. Прошло двенадцать лет, юноша превратился в мужчину, гонявшего стаи хищных флуктуаций по космосу, как акула гоняет косяк скумбрии, но М’беки по сей день завидовал тем, кто ходил в Астлантиду, завидовал со всей страстью, на какую был способен. Страсти такого рода губят людей, побуждая кидаться в любую подвернувшуюся заваруху, и военный трибун надеялся, что с годами М’беки перерастёт эту опасную зависть.

– Да.

Тумидус кивнул, хрустнув затёкшей шеей. Залпом допил все, что оставалось у него в бокале, и пошёл за добавкой. Пока он ходил, М’беки сидел на месте, не двигаясь, что само по себе было чудом.

– Когда я умру, – сказал Тумидус, вернувшись, – я просто умру, без затей. На моих похоронах оркестр сыграет траурный марш. Восемь десантников встанут к гробу в почётный караул. Да, ещё салют: три залпа.

– Почему три? – заинтересовался М’беки.

– По уставу. Вряд ли я рискну приглашать кого-то заранее. Даже если буду понимать, что вот-вот умру – нет, не приглашу. Кто захочет, тот придёт. Как умирают антисы, парень?

М’беки молчал.

– Как? Вот я лежу на смертном одре. Размышляю: могу ли обмануть смерть? В одиночку мне не выйти в большое тело. Без своего колланта я – никто, кусок мяса, обременённый горсткой мозгов. Уговорить коллант, чтобы они вышли в космос со мной-умирающим? Это самоубийство. Нет никаких гарантий, что я выживу в большом теле. Умру я, и моим коллантариям тоже конец. Без меня коллант распадется, и заледеневшие трупы поплывут в вакууме. Ну хорошо, допустим, я выживу. Но коллантариям рано или поздно придёт время вернуться на планету. У них дела, семьи, обязательства. Они вернутся, я вернусь тоже, точно таким, каким стартовал – и сразу умру. Ладно, это я, член колланта. А вы, урождённые антисы, одиночки? Так как же всё-таки умирают антисы, а?

– В теории, – буркнул молодой антис.

– Умираете в теории?

– Нет. Я знаю, как умирают антисы, в теории. Я ещё ни разу не умирал.

– А на проводах бывал?

– Нет. Папины – первые. Я и не рассчитывал, что меня пригласят.

На импровизированной сцене застучали барабаны. Басовый рокот дунумбы, звонкие вскрики джембе, уханье кенкени. Ладони и пальцы музыкантов, обнажившихся перед выступлением до пояса, гуляли по туго натянутой коже: бычьей, козьей, и ни грамма синтетики.

Вокруг сцены начали танцевать.

– Смерть, – М’беки огляделся, словно впервые сообразил, где находится. Сцена, павильоны, тысяча сортов вина. Гуляки в попугайских костюмах. Действительно, смерть, как тема разговора, мало соответствовала фестивальному настроению. – Смерть, бро, это угроза. Угроза жизни, понял?

– Да неужели? – взорвался Тумидус. – А я-то, дурак, и не знал!

– Не рви глотку. Много ты знаешь об угрозе жизни…

Военный трибун обеими руками взял себя за горло и сдавил. Это был единственный способ промолчать. Иначе Гай Октавиан Тумидус рассказал бы самонадеянному молокососу об угрозах жизни, гонявшихся за помпилианцем по пятам.

– Задохнешься, бро. Кончай давить, не в цирке, – М’беки снял шляпу, водрузил её на колено и стал приглаживать воронье гнездо дредов, заменявшее антису прическу. По содержательности этот процесс мало чем отличался от самоудушения Тумидуса, но М’беки было всё равно. – Истинно говорю тебе, смерть – угроза жизни. Вот, к примеру, шмальнули тебе в затылок из игольника. Угроза?

– Угроза, – согласился Тумидус.

– И что ты сделаешь?

– Сдохну. С размозженным затылком.

– А я что сделаю?

– Ты? Какой дурак в тебя стрельнет?!

– А ты напряги фантазию. Из игольника, а? В затылок?

М’беки стукнул ребром ладони по котелку:

– Что я сделаю?!

– И ты…

Военный трибун прикусил язык. Ну да, конечно. Смерть – угроза существованию малого тела, жалкой людской плоти. В таких случаях реакции антисов идут на сверхсветовых скоростях. Игла летит на сверхзвуке, луч из армейского лучевика идёт на свете, а реакция этого шалопая в малиновом костюме, хлещущего пальмовое вино, как воду – на сверхсвете… Значит, Думиса М’беки выйдет в большое тело, превратится в сгусток волн и полей, неуязвимый для хилого человеческого оружия, и стартует в космос раньше, чем луч достигнет уязвимого затылка. Чёрт возьми! Антис стартует раньше, чем произойдёт выстрел – феномен «обратного времени», возникающий при сверхсвете, реакция на событие, прежде чем событие произойдёт. При «горячем старте» М’беки превратит стрелка в пепел, а если пожелает – и полгорода вокруг себя. Бывали случаи…

– В самое темечко, бро, – М’беки ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами. Лицо собеседника он читал лучше, чем текст в сфере коммуникатора. – Стартану, и ваших нет. А теперь представь: лежу я старенький, и вот смерть с косой. Замахнулась костлявая… Что я сделаю? Ты помрёшь, это мы помним. А я?

– Пуфф! – одними губами выдохнул Тумидус.

– Верно мыслишь. А я раньше, чем кони двину, выйду в большое тело. Из малого в большое, врубился? Лежал куском дерьма, и раз – лечу вольной птичкой. В смысле, плыву вольной акулой по бескрайним просторам космоса. Клёво, бро?

– Ну, клёво, – согласился военный трибун.

Он ждал подвоха. Он имел на то основания.

– Главное, назад не возвращаться, – развивал идею антис. – Вернусь-то я таким, каким ушёл! В смысле, без пяти секунд дохлым. Вернусь, а тут смерть, коса, взмах – раз, и я опять в космосе. Нет, возвращаться нельзя, лучше акулой по бескрайним. Без возврата, понял? Навсегда. В большом теле – навсегда, во веки веков. Без малого.

– Не представляю, – честно признался Тумидус. – Совсем без малого тела?

– Ага.

– Без всего этого?

Военный трибун похлопал себя по груди, по плечам. Привстал, похлопал по заднице.

– И без этого тоже, – согласился М’беки. – Обожди, я быстро…

Он сходил за вином, поднял бокал в странном жесте. Решив, что молодой антис собирается произнести тост, Тумидус поднял свой бокал в ответ, но М’беки вместо тоста произнёс с кривой улыбкой:

– И без этого. Не представляешь, бро? Не въезжаешь? Я тоже. И знаешь, почему? Молодой я ещё. Состарюсь – представлю, въеду. Для того Папа и зовёт. На проводах всегда бывает кто-то молодой, из наших. Традиция! Смотрим, жизни учимся. Смерти учимся. Провожаем…

– Провожаем?!

Тумидуса как током ударило:

– Вы что, его и в космос провожаете? Покойника?! Ну, не покойника… Не знаю, как назвать. После смерти малого тела – провожаете, да?

– Да. Недалеко: рядом покрутимся и назад. Наши, кто с опытом, предупреждали: они не любят, если долго рядом тусоваться. Долгие проводы – лишние слезы. Почти сразу улетают, и привет.

– И привет…

Гаю Октавиану Тумидусу – военному трибуну, кавалеру ордена Цепи, малому триумфатору и члену Совета антисов, короче взрослому, состоявшемуся гражданину Великой Помпилии – было до слёз обидно, что Папа пригласил его на проводы одного, без Тумидусова колланта. М’беки, выходит, проводит Папу Лусэро на орбиту, а то и дальше, и все антисы, кто прилетит на проводы – тоже, а Тумидус останется во дворе Папиного дома, как брошенная собачонка. Слушать причитания вдов? Рёв детворы? Пьяные воспоминания соседей? С Папы станется подшутить над приятелем напоследок.

– Почему же мы их потом не встречаем?

Их, подумал военный трибун. Мёртвых антисов. Нет, не мёртвых. Живых. Нет, не живых. Каких? Было у меня два тела, большое и малое. Осталось только большое: лучи, волны, поля. Малого больше нет. Не ем, не сплю, не испражняюсь. От малого тела осталась память, запись в матрице. Бракованная запись за миг до смерти. Вернусь – взлечу. Вернусь – опять взлечу, раньше чем вернулся. Феномен «обратного времени», возврата нет. Билет в один конец. В рай?!

Крупная капля пота стекла по его щеке. Ещё одна. И ещё. Зря я пришёл в форме, вздохнул Тумидус. Надо было одеться полегче.

Он знал, что врёт. Что дело не в форме.

– Где? – удивился М’беки. – Где мы их не встречаем?

– В космосе! Если они в космосе, значит, мы должны их встречать! Видеть, фиксировать! Штурманы кораблей, диспетчеры наземных и орбитальных космопортов… Мы, колланты; вы, антисы… Должны встречать!

– А если мы с тобой на Китте, значит, я должен с тобой встречаться? Обязан? Китта большая: не захочу, так разминёмся. А космос ещё больше, – М’беки широко развёл руки, демонстрируя величину космоса. – Нафига им с людьми встречаться? Люди мимо летят, и они – мимо, тихой сапой. Антис без малого тела теряет интерес к человечеству. К тебе, ко мне, вон к той бабе…

М’беки указал на молоденькую вудуни, тиранившую узкий и высокий барабан. Как и все музыканты, вудуни разделась до пояса, демонстрируя выдающиеся таланты, и интерес к ней со стороны окружающих рос с каждой секундой.

– Дети, внуки, и те забываются. Нет, если уж ты помер в малом теле, ты не должен контачить с теми, кто ещё живой. Таков закон бытия, бро, – Думиса М’беки зажмурился, вспоминая. С подачи Тумидуса его потянуло на высокие материи, но своих слов парню не хватало, вот М’беки и припоминал чужие, слышанные от кого-то из старших антисов. – Ты теперь типа странник вселенной. Ну, ангел. Летаешь сам по себе, одинокий волк, познаёшь, мать её, истину. Если скучно, можешь трассы от флуктуаций позачищать. В самостоятельном порядке, не ожидая благодарностей.

Долг выполнен, сказал себе Тумидус. Долг перед человечеством. Кокон сброшен, гусеница превратилась в бабочку. Зачем ей теперь гусеницы? Значит, после смерти Папы посидеть с ним за пивком больше не получится. Отыскать Папу в космосе? Собрать коллант после Папиной смерти, летать, искать, найти… И что? Надоедать типа страннику вселенной своей белковой суетой? Мешать познавать, мать её, истину? Здрасте, Папа, давно не виделись. Удели минутку, а? Мы тебе памятник на могиле ставим, глянь эскизы.

Неловко, да.

– И всё? – машинально спросил военный трибун.

– Не знаю, бро. Может, и не всё. Вот помру, узнаю.

– Хорошо, люди мимо. Нет интереса. А ты?

– А что я?

– Антисы вроде тебя? Тоже нет интереса?

– Молодой я ещё. Ну сам подумай, какой у Папы ко мне интерес? На проводы пригласил, и спасибо. С кем-то, говорят, встречаются, из наших. С теми, кто из матёрых, крутых. Редко, правда. Ты Рахиль спроси или Кешаба. Нейрама спроси, вы ж знакомы?

Напиться, что ли, подумал Тумидус. До чертей, до свинячьего визга.

До мёртвых антисов.

– Дрянь, – с чувством выдохнул он. – Редкая дрянь.

М’беки кивнул. Понимал, что речь не о вине.

– Думаешь, – тихо поинтересовался молодой антис, – зачем я тебя сюда пригласил? Это мы уже Папу провожаем, мы с тобой. Они, – М’беки мотнул головой, указывая на веселящихся посетителей, и стал напяливать котелок на кубло туго заплетённых дредов, – они ещё ничего не знают, но мы-то знаем? Такие у нас проводы, бро, отсюда до упора. Других не дадут, имей в виду. Пей, радуйся, что не завтра. Есть ещё время, есть.

Время, повторил Тумидус. Время, будь ты проклято. А ведь сколько дней я мог бы жить в блаженном неведении? Папа всё учёл: полагая, что Тумидус находится на Октуберане, в другой, весьма далёкой звёздной системе, что без своего колланта он не способен преодолеть огромное расстояние иначе, чем на корабле, в числе иных пассажиров, а коллант, захоти Тумидус лететь способом, принятым среди антисов, не собрать за день-другой; опять же, военный трибун наверняка занят делами, важными и безотлагательными, отпуск придётся согласовывать с командованием, и вылет отложится – короче, хитроумный карлик связался с Тумидусом заранее, задолго до срока назначенных про́водов, проявив несвойственную Папе щепетильность.

Три года назад, пребывая в философском расположении духа, что с Папой случалось редко, а главное, грозило последствиями, Лусэро Шанвури сказал военному трибуну: «Люди – звёзды. Костры во тьме, и в каждом горит время его жизни. Когда оно сгорает до конца, звезда гаснет. Мы, антисы, сильные мира сего, – тут Папа не сдержался, хихикнул и вновь стал серьёзным, – не исключение. Мы всего лишь горим ярче. Наше единственное преимущество – прежде чем сгореть, мы проносимся по небу и валимся за горизонт.» Тогда военный трибун, черствый помпилианский сухарь, счёл это фигурой речи. Звёзды, костры, горизонт. Дешевая лирика. И лишь сейчас, в толпе гуляк-вудунов, от которых разило пальмовым вином, слушая рокот тамтамов, Гай Октавиан Тумидус кожей, мышцами, нервами, всем своим существом почувствовал, как глубоко внутри него, вероятно, в сердце, выгорает время: стремительно и беспощадно, минута за минутой.

Глава третья. Принуждение к сексу, или Живой кукиш энергетам.

I.

Аудиозапись заседания ОО ПМС Ларгитаса.

(особый отдел планетарной миграционной службы).

Три года назад.

– «…угрожая мне извращённым способом телепатического насилия, Гюнтер Сандерсон принудил меня пойти с ним в уединённое место, которое называл персональным коттеджем, где заставил принимать вместе с ним наркотические средства, после чего занимался со мной различными видами секса, включая ментальный…».

– Это точно. А теперь эта, как её…

– Мирра Джутхани.

– Вот-вот. А теперь она трахает наш коллективный мозг.

– «Мои показания может подтвердить Рудгер Вандерхузен, старший механик на грузовом рефрижераторе «Вкусняшка». Гюнтер Сандерсон угрожал телепатическим насилием и господину Вандерхузену, что могут подтвердить свидетели, находившиеся в момент конфликта в столовой научного городка при Саркофаге…».

– Что Сандерсон делал возле Саркофага?

– Работал слухачом. Вахтовый метод, смена – два месяца.

– Они что, совсем рехнулись? Загнать мальчишку в карантинную зону…

– Управление научной разведки ответило на наш запрос. Пишут: «Было принято решение привлечь к наблюдению менталов-студентов, как особо чувствительных к тонким воздействиям.».

– Они бы ещё детей подключили…

– «…принуждать господина Вандерхузена к сексу Гюнтер Сандерсон не стал, ограничившись мной…».

– Вандерхузен дал подтверждение. Запись приобщена к делу.

– Зачем этот кретин Вандерхузен привез сучку-брамайни на Шадруван?

– Сейчас посмотрю. Ага, вот. Для энергообслуживания холодильника со стейками.

– Лишить премии. Понизить в должности до механика.

– Перевести на каботажные внутрисистемные рейсы.

– Поддерживаю.

– «…отцом ребёнка, рождённого мной девять месяцев спустя, является Гюнтер Сандерсон. Прилагаю результаты досудебной экспертизы ДНК на отцовство, проведенной на базе венозной крови, а также мазков изо рта матери и ребёнка. Настаиваю на дополнительной экспертизе с привлечением биологических материалов Гюнтера Сандерсона…».

– Она настаивает? Грязная энергетка…

– Если настаивает, значит, её сын – техноложец или варвар. Сандерсон, не Сандерсон – в любом случае папаша не из энергетов. Эти способности не передаются при смешанных браках…

– За исключением случая с детьми профессора Штильнера.

– Случай единичный, им можно пренебречь. Сучка уперлась рогом, значит, видит свой шанс. Ребёнок не брамайн, тут без вариантов.

– «…При подтверждении факта отцовства требую направить Акт заключения о биологическом отцовстве в соответствующее территориальное подразделение миграционной службы и на основании этого легализовать моего сына, Натху Джутхани, как гражданина Ларгитаса со всеми вытекающими из этого факта правами и обязанностями…».

– Сандерсон в курсе?

– Экспертиза проводилась втайне от него. Биологические материалы были изъяты из медицинского архива спец-интерната «Лебедь», где Сандерсон учился до поступления в университет. Комиссия приняла решение до выяснения всех обстоятельств не тревожить Гюнтера Сандерсона, кавалера пси-медицины, попусту. Характеристики, данные ему в интернате, университете и Роттенбургском центре ювенальной пробации…

– Где?!

– Сандерсон работает с несовершеннолетними преступниками. Налаживает контроль за эмоциями.

– А-а…

– Короче, это наградной лист, а не характеристики. Менталы такого уровня – редкость, уникальный мозг требует особого подхода. Эмпаты – те вообще. Хрупкие ребята, любая неприятность надолго выбивает их из рабочего состояния…

– Поддерживаю решение комиссии. Результаты экспертизы?

– Отцовство подтверждено на 92 %.

– «Угрожая мне извращённым способом телепатического насилия, Гюнтер Сандерсон принудил…» Потребовать доказать факт насилия? Снять ретроскопическую энграмму эпизода?

– Она откажется.

– Принудил он её! Совратила мальчика, дрянь. Они на наших, чистеньких, западают… Думаете, откажется?

– Уверен. Не позволит копаться в воспоминаниях, и будет в своём праве. Рудгер Вандерхузен подтверждает, что парень на него давил. Суд примет это во внимание без энграммы.

– Нельзя доводить дело до суда.

– Что вы предлагаете? Легализовать её выблядка?

– Ни в коем случае.

– Тогда я вас не понимаю.

– Чего она хочет? Я имею в виду, кроме гражданства?

– «…на основании вышесказанного требую уплаты мне алиментов на содержание ребёнка, включая задолженность, образовавшуюся с момента рождения по сей день. В случае отказа я намерена обратиться в межрасовую комиссию по защите прав матери и ребёнка при Совете Лиги…».

– Ерунда. Какая задолженность? Выплата алиментов считается и начисляется со дня подачи искового заявления в суд. Она подала заявление?

– Насколько мне известно, нет. Пока что она переписывается с нами.

– Комиссия? По защите прав?!

– Это угроза. Она знает, что мы не захотим широкой огласки.

– И поэтому возьмёт деньги. Если заплатить сучке, она откажется от ребёнка.

– Мальчик получит гражданство?

– Хрена лысого он получит. Брамайнский ублюдок – гражданин Ларгитаса? Если делать гражданами всех, кого мы прижили с гулящими девками по всей Ойкумене, в кристаллобазе ячеек не хватит. Хрена лысого, место в приюте и ежемесячное пособие до совершеннолетия. В крайнем случае, когда вырастет, дадим вид на жительство. Вышлите на Хельму оперативных соцработников, пусть решат вопрос на месте. Отец неизвестен, отказ от родительских прав, претензий не имею и всё такое. Откройте счёт в спецфонде, сумму уточним позже.

– Сандерсона уведомить?

– Не надо. Только сына ему сейчас и не хватало.

II.

Видеозапись из архива ОО ПМС Ларгитаса.

(секция «Визиты оперативных соцработников»).

Три года назад.

Планета Хельма. Трущобы на окраине промышленного мегаполиса. Ухабистая пыльная грунтовка. По обе стороны – покосившиеся хибары, собранные из чего попало. Листы фанеры, жести и пластика. Из серых досок торчат ржавые гвозди. Фрагменты автомобильных кузовов. Откуда-то слышится скрип: мерный, заунывный. Заходится в лае собака. Хрустит под ногами битое стекло.

Первый мужской голос: Далеко ещё?

Второй мужской голос: По навигатору двести метров. Кажется, вон тот дом.

В кадре возникает рука, указывает вперёд. Приближение. Крупным планом – дом в конце улицы. Он выглядит получше остальных: стены из деревоплит с грубой побелкой. На крыше – гофрированная жесть. Мятая дверь снята со старого всестихийника. Рядом с дверью – застеклённое окошко. Возле дома растёт пара чахлых кустов.

Дом надвигается. Весь кадр заполняет дверь с круглым окошком-иллюминатором. В кадре опять возникает рука. Виден край рукава: костюмная ткань чёрная, «с искрой», вне сомнений, дорогая. Костяшки пальцев с гулким металлическим звуком ударяют в дверь: раз, другой.

Женский голос (из-за двери): Кто там?

Первый мужской голос: Планетарная миграционная служба Ларгитаса.

В окошке-иллюминаторе мелькает тень. Лязгает запорное устройство. Дверь со скрежетом уходит вбок. В проёме, уперев руку в бок, стоит женщина-брамайни лет тридцати – смуглая и худощавая. На женщине сари из дешёвой синтетики: охра с алыми и жёлтыми разводами. На руках – множество браслетов из дерева, металла и пластика, плетёные «фенечки». На шее – ожерелье из красных кораллов. Взгляд больших, навыкате, карих глаз внимательно изучает пришельцев.

К ноге женщины жмётся тощий, все рёбра наружу, чумазый мальчик лет четырёх. Он с опаской косится на гостей снизу вверх – и тут же спешит отвести взгляд. Мальчик совершенно голый.

Женщина: Вы опоздали!

Второй мужской голос: В таком случае мы можем уйти.

Женщина: Скатертью дорожка!

Первый мужской голос: Прошу принять к сведению: если мы уйдём, мы не вернёмся.

Женщина: Покажите ваши удостоверения!

В воздухе возникают две переливающиеся голограммы. Демонстрируя большое знание дела, женщина тычет пальцем сначала в одну, потом в другую. Над голограммами всплывают надписи.

Женщина (читает вслух): Гельмут Хоммельдорф, старший инспектор ОО ПМС Ларгитаса. (Фыркает.) Общество Опеки ПредМенструального Синдрома? Ладно, нечего на меня смотреть, как мясник на вегана. А ты у нас кто, красавчик? Тойво Брюгге? Уговорили, ларги́. Заходите.

Она сдвигается в сторону, пропуская гостей внутрь. Обзор на пару секунд заслоняет спина Гельмута Хоммельдорфа: чёрный костюм. Домашняя обстановка. Пошарпанная мебель из дешёвого пластика. Пара колченогих шкафов из разных комплектов. Полки с посудой, стол, табуреты. Рукомойник с механическими кранами. Древняя электроплитка, чайник. Повсюду разбросаны обертки от дешевого фаст-фуда, рваные пакеты из-под чипсов, фантики от леденцов и пустые жестянки из-под пива. В пепельнице на столе – гора окурков от самокруток из чёрной бумаги. Окурок на вершине горы ещё рдеет, дымится, превращая гору в вулкан.

Гельмут Хоммельдорф: Вы – Мирра Джутхани?

Мирра: А ты сам как думаешь?

Гельмут Хоммельдорф: Нам необходимо официальное подтверждение вашей личности.

Протягивает Мирре планшет. Женщина демонстративно сворачивает кукиш, тычет торчащим из кукиша большим пальцем в дисплей. На дисплее возникает текст: «Личность опознана. Мирра Джутхани, раса Брамайн, гражданка Чайтры».

Гельмут Хоммельдорф: Миграционная служба Ларгитаса рассмотрела ваше заявление. Мы готовы предложить вам следующее соглашение. Вам выплачивается единоразовая компенсация в размере тридцати тысяч экю. Согласно Налоговому Кодексу Лиги, компенсации такого рода налогами не облагаются.

Мирра: Сто тысяч, ларги́.

Гельмут Хоммельдорф: Вы плохо слышите? Тридцать тысяч.

Мирра: Сто тысяч единоразово плюс ежегодные выплаты в пятнадцать тысяч экю до совершеннолетия Натху.

Гельмут Хоммельдорф: О ежегодных выплатах не может быть и речи. Единоразовая компенсация: сорок тысяч.

Мирра: Восемьдесят. И двенадцать тысяч ежегодно. Или ты хочешь, чтобы я пробивала алименты с этого говнюка Сандерсона через суд? Открытые слушания, а? Прямая трансляция? Грязная энергетка, жертва ментального насилия, и чистюля-мальчик из колыбели прогресса, сексуальный маньяк-телепат! Позор на всю Ойкумену! Нравится, ларги́?

Мальчик (он по-прежнему жмётся к ноге Мирры): Мама, пить! Я пить хочу!

Мирра отворачивается, чтобы налить воды в кружку из большой пластиковой бутыли. Становится видно, что густые иссиня-чёрные волосы женщины небрежно заплетены в косу, свисающую до пояса. В косу вплетены разноцветные ленточки, нитки и испещрённые узелками верёвочки.

Мирра (протягивает мальчику кружку с водой): Пей, Натху. И помолчи!

Мальчик жадно пьёт, дергая кадыком, проливает на себя часть воды. Мирра смотрит на сына с нежностью и раздражением. Противоречивые чувства легко уживаются в ней.

Мирра (шепчет): Ты ни в чём не будешь нуждаться. (кричит) Он ни в чём не будет нуждаться, ясно вам?!

Гельмут Хоммельдорф: Я уполномочен увеличить сумму единоразовой компенсации до пятидесяти тысяч экю. На бо́льшую сумму мои полномочия не распространяются. Но, повторяю, никаких ежегодных выплат. И вы подпишете полный отказ от родительских прав.

Мирра: Что?!

Тойво Брюгге (повторяет очень медленно и раздельно, как для умственно отсталой): Ты. Подпишешь. Полный. Отказ. От. Родительских. Прав.

Мирра (яростно): Я тебя скорее попишу, ларги́ поганый!

Она недвусмысленно указывает на нож, лежащий на кухонном столе. Однако прикасаться к ножу не спешит.

Гельмут Хоммельдорф (холодно): Итак, пятьдесят тысяч экю без налогов, и вы подписываете отказ от родительских прав. Это последнее предложение.

Тойво Брюгге: Мальчишка будет жить припеваючи. Во всяком случае, получше тебя. Он в выигрыше, ясно? И ты в выигрыше, если говорить о деньгах. Подписывай, не тяни резину.

В кадре возникают руки Брюгге. Ларгитасец протягивает женщине планшет с текстом соглашения и лучевой стилус для подписи. Мирра замахивается, намереваясь выбить планшет из руки Брюгге, но тот с удивительной для соцработника реакцией отдергивает руку с гаджетом.

Мирра (кричит): Вон! Вон из моего дома!

Тойво Брюгге: Перестань орать. Не на базаре.

Мирра: Я вас всех засужу! Миллион заплатите! Миллион!

Скрежет открываемой двери.

Хриплый мужской голос (заинтересованно): Миллион?

Разворот камеры. В дверях стоит небритый детина в замасленной спецовке болотного цвета, мешковатых штанах и грязных стоптанных ботинках. Шнурок на левом ботинке развязался.

Гельмут Хоммельдорф (детине): Ваша жена неверно оценивает ситуацию.

Детина (с подозрением): А вы кто такие, мать вашу?

Гельмут Хоммельдорф: Планетарная миграционная служба Ларгитаса. Хотим выплатить гражданке Джутхани денежную компенсацию. А она упрямится.

Детина (недоверчиво): Миллион?

Тойво Брюгге: Миллиард. Больше её слушай, придурок.

Мирра: Они хотят забрать Натху! Засужу!

Детина (его интерес к происходящему растёт по экспоненте): А по суду сколько выйдет?

Гельмут Хоммельдорф: В случае суда вам придётся нанять адвоката. Оплатить судебные издержки. Обязательные сборы. Полёт на планету, где будет проходить суд – или прямую гиперсвязь с залом суда. Без всяких гарантий, что решение будет принято в пользу истца.

Тойво Брюгге: Или пятьдесят тысяч прямо сейчас. Без налогов. Врубаешься? Пятьдесят кусков чистыми! И делать ничего не надо. Одна подпись…

Гельмут Хоммельдорф: Три подписи.

Тойво Брюгге: Три подписи. Минута делов – и денежки уже на счету.

Детина (Мирре): Ты охренела?!

Мирра: Засужу!

Детина: Где ты бабло на адвоката возьмёшь? Подписывай, дура!

Мирра (в отчаянии): Я заработаю!

Женщина судорожно тычет рукой в угол комнаты. Камера разворачивается. Из ниши в углу выступают контактные пластины трансформатора энергии. Рядом – стеллаж с аккумуляторами различных систем.

Детина: Заработает она! Закрой рот, дура! (Брюгге) Давай планшет, она подпишет.

Камера возвращается к Мирре. Детина грозно нависает над женщиной, мальчик в испуге забился в угол между стеной и кухонным столом.

Мирра (кричит): Нет!

Детина: Подписывай!

Мирра: Они заберут Натху! Я его не продам!

Детина берет из рук Брюгге планшет и стилус, пытается всучить их Мирре. Женщина с размаху ударяет по планшету, выбивает его. Планшет летит прочь, исчезает из поля зрения камеры.

Мирра: На хрен!

Детина: Сука!

Хлещет Мирру наотмашь ладонью по лицу, хватает за косу. Мирра вцепляется в его руку, пытается вырваться. На тыльной стороне ладони, на предплечье детины возникают багровые борозды от женских ногтей. Они быстро набухают каплями крови. Вжавшись в угол, пронзительно кричит ребёнок.

Детина (в ярости, шипя от боли): С-с-сука! Шалава драная!

Бьёт Мирру головой об стол: раз, другой. Ребёнок заходится в крике.

Гельмут Хоммельдорф: Прекратите! Что вы делаете?!

Хоммельдорф пытается разнять дерущихся. Свободной рукой детина с разворота бьёт ларгитасца кулаком в лицо. Хруст, брызги крови, задушенный всхлип. Хоммельдорф падает на бок, поджимает ноги к подбородку, словно пытаясь защититься. Изображение стремительно прыгает вперёд. В кадре мелькает кулак Брюгге. Кулак ударяет детину в скулу, и ещё раз, в нос. Детина отпускает Мирру, тупо мотает головой. Из сломанного носа веером летят брызги кровавых соплей. С глухим ревом, по-бычьи наклонив голову, детина бросается прямо в камеру, на Брюгге. Проносится мимо – Брюгге успевает уклониться – падает, споткнувшись о Хоммельдорфа. Не вставая, начинает от лютой злобы молотить лежащего ларгитасца. Хоммельдорф корчится в позе зародыша, стонет. Спина детины надвигается скачком, закрывает весь обзор. Темнота. Слышен хрип – так хрипят, когда кого-то душат. Крик ребёнка усиливается.

Мирра: Пусти его! Пусти!

Глухие звуки ударов.

Тойво Брюгге (рычит): Ах ты, тварь!

Кадр светлеет. Изображение стремительно разворачивается. Мелькают руки Брюгге, охристое сари Мирры. Женщина отлетает в угол, прямо на сына, сжавшегося в комок. Визг мальчишки уходит в ультразвук. Ослепительно-белая вспышка. Чернота. Шипение и треск статики. В сфере мельтешит «снег» помех.

Конец записи.

III.

– …это действительно антис. Брамайнский антис. Инициация с «горячим стартом» произошла три года назад на Хельме, в самом центре ареала обитания известной нам стаи криптидов.

Бреслау замолчал. У него создалось впечатление, что мысли генерал-лейтенанта ван Цвольфа витают далеко-далеко, за пределами обитаемой Ойкумены. Минула пара секунд, и взгляд ван Цвольфа, ранее устремленный в адские бездны, с неприятной резкостью сфокусировался на начальнике отдела.

– Вы в этом уверены?

Бреслау не стал переспрашивать, в чём именно. Как выяснилось, начальство сохраняло бдительность.

– Уверен, сэр. Есть запись передачи с нагрудной камеры инспектора Тойво Брюгге. Сам инцидент, район происшествия, спектр Отщепенца – всё однозначно указывает: Отщепенец – сын Мирры Джутхани. Малолетний брамайнский антис затерялся в космосе и прибился к стае флуктуаций. Расследование завершено. Пусть с ним теперь разбираются брамайны, Совет антисов, спецкомиссия Лиги – это уже не наше дело…

О да, подумал Бреслау. Скажи мне такое кто-нибудь неделю назад – я бы только пальцем у виска покрутил. Он с тревогой глядел на генерал-лейтенанта. Обычно жёсткое и неприветливое, как подошва десантного ботинка, сейчас лицо ван Цвольфа лучилось незамутнённым счастьем. Казалось, шеф Управления выиграл миллиард экю в Галактической лотерее Лиги.

– Ошибаетесь, дружище…

Голос шефа. Не голос, патока. И это «дружище» – меньше всего Тиран ожидал услышать из уст шефа такое вольное обращение. Вдоль хребта ринулся рой кусачих мурашек, намекая на опасность.

– Спецкомиссия Лиги? Совет антисов? Вы шутите? Забудьте о комиссиях и советах. Выбросьте их из головы. И уж тем более никаких грязных брамайнов! Это наше дело, и только наше.

– В смысле?

– Это наш антис. Ларгитасский!

– Простите моё скудоумие, сэр. Каким образом?

Без сомнения, ван Цвольф прекрасно уловил сарказм Тирана. Но – чудо! – это ничуть не испортило восторженного настроения генерал-лейтенанта.

– Не прибедняйтесь, Бреслау, вам не идёт. Вы проделали отличную работу – поздравляю! Но, похоже, вы ещё не поняли, какие перспективы перед нами открываются. Я имею в виду не лично нас с вами, а весь Ларгитас. Объясняю на пальцах: у юного антиса-беглеца есть не только мать. У него ещё есть и отец: Гюнтер Сандерсон, уважаемый гражданин Ларгитаса. Что говорят законы на этот счет? А, Бреслау?

Юрген ван Цвольф залихватски подмигнул адъюнкт-генералу. На памяти Тирана такое случалось впервые.

– Но, сэр… Простите, что говорю очевидные вещи, но Гюнтер Сандерсон никак не может быть отцом антиса! Всем прекрасно известно, что расовые свойства не передаются при смешанных браках. Мирра Джутхани, судя по нашим данным, вела весьма… гх-м… свободный образ жизни. Мало ли с кем она переспала примерно в то же время? Наверняка среди сексуальных партнёров был её сорасец, брамайн. Он-то и является биологическим отцом Отщепенца…

Юрген ван Цвольф смеялся долго, со вкусом. Бреслау заподозрил у шефа начало истерики, но поверить в это было труднее, чем в антиса, нападающего на корабли. Отсмеявшись, начальник Управления утёр испарину со лба, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Заявись кто другой на службу в шортах, пляжной разлетайке и босиком – это произвело бы на Тирана меньшее впечатление. Кого-то сейчас хватит удар, с тревогой подумал он. Кого?

Его или меня?!

– Вы отличный специалист, Бреслау, – генерал-лейтенант улыбался шире, чем ведущий ток-шоу «Сплетники». – Но вы ни черта не смыслите в политике. В глобальных, не побоюсь этого слова, государственных интересах. Какая, к фагу, разница, кто фактический отец мальчишки?! У нас есть документы: полный комплект! Официальное заявление этой…

– Мирры Джутхани?

– Да! Её запрос на ларгитасское гражданство для сына. Показания свидетелей. Постановление комиссии ОО ПМС о выплате денежной компенсации – считай, признание правоты этой потаскушки! А главное, акт генетической экспертизы! Два акта! Наш и брамайнский. Подтверждение отцовства – девяносто два процента. Девяносто два!

– И вы доверяете брамайнской экспертизе? Это же наверняка подделка…

– А почему я должен не доверять официальному документу? Он составлен по всем правилам, заверен двумя лицензированными экспертами и нотариусом. Он зарегистрирован нашими службами!

Лицо ван Цвольфа снова изменилось. Наружу протискивался кто-то другой, незнакомый, и от этого визита начальство щурилось, ухмылялось, подмигивало. Левое веко генерала начал бить нервный тик. Впрочем, тик быстро прекратился. Да он не в себе! – уверился Бреслау. Мимика, голос… Речь тоже изменилась: интонации гуляли от вульгарности до вкрадчивой доверительности. Ни того, ни другого за ван Цвольфом, сколько помнил Бреслау, ранее не водилось.

– Это же хорошо, Бреслау! Это очень хорошо!

– Что именно хорошо, сэр?

– Что она сама к нам обратилась! Понимаете?

Ван Цвольф подался вперёд, грудью навис над столом. Тиран едва сдержался, чтоб не отъехать вместе с креслом подальше от шефа. Казалось, что начальство сейчас щёлкнет зубами и ухватит собеседника за нос.

– Инициатива исходила от матери ребёнка. Не от нас! Опять же, брамайнская экспертиза ДНК. Никто не сможет упрекнуть нас в подтасовке результатов. Никто! Эксперты брамайнов и мать ребёнка сами нам их предоставили! Эксперты Ларгитаса только подтвердили. По документам мальчишка – наш! Наш!! Наш!!!

Ладони начальства, словно ноги записного танцора, отбили на столешнице зубодробительную чечётку:

– Вы только представьте себе, Бреслау: ларгитасский антис! Первый в истории Ойкумены антис техноложцев! Живой кукиш энергетам! Представили?

Бреслау представил. А потом представил ещё раз. Когда он представил это в третий раз, во всём сиянии открывшихся перспектив, он утёр испарину со лба, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Ха! Я знал, что вы поймёте! Печёнками прочувствуете! – Ван Цвольф ликовал. Он верил в смекалку Тирана и был рад, что не ошибся. – Проняло? Вижу, проняло! Чему мы служим, Бреслау? Кому?

Начальство подождало ответа и, не дождавшись, ответило само:

– Родине! Благу и процветанию Ларгитаса. Могуществу и престижу. Престижу и могуществу – в первую очередь! Этот беглый щенок нам нужен. Срочно!

Мы должны успеть первыми, без слов понял Тиран. Мы должны поймать его, пока нашего ларгитасского антиса, первого в истории Ойкумены, не перехватили чёртовы брамайны или Совет антисов.

– С данной минуты ваш отдел занимается только этим делом. Абсолютный приоритет! Бросьте на поиски Отщепенца все силы, задействуйте любые службы. Я даю вам полный карт-бланш, Бреслау! Головой ответите!

– Есть, сэр!

Тиран с трудом подавил позыв вскочить и, лихо щёлкнув каблуками, замереть по стойке «смирно».

– Привлекайте любых специалистов. Экспертов, чёрта, дьявола, флуктуации континуума! Продайте душу сатане, но добудьте мне мальчишку! И чтоб ни одна собака об этом не пронюхала! Секретность высшего уровня. Вам ясно, Бреслау?

– Так точно, сэр.

Особая секретность операции вступала в явное противоречие с приказом о привлечении экспертов, чёрта и флуктуаций. Ничего, с противоречиями Тиран справится, не впервой. Сейчас его больше волновало другое.

– Понадобятся значительные ресурсы. Люди, техника, корабли…

– Всё будет, Бреслау! Всё! Через сутки в нашем распоряжении будет весь научно-технический потенциал Ларгитаса! Вся мощь Отечества! Но если вы облажаетесь…

Тирану сделалось зябко.

– Ступенчатая аннигиляция, сэр?

– Если облажаетесь, ступенчатая аннигиляция покажется вам воскресной прогулкой в парке! Готовьте план, подключайте, кого сочтёте нужным… Разыщите Гюнтера Сандерсона! Из-под земли достаньте! Думаю, с папашей нашего антиса проблем не будет. Пусть официально признает отцовство. Устроим воссоединение семьи! Мальчишка – наш козырь. Козырный туз, мать его! Да, кстати, насчёт матери. Найдите её! Отряжайте на поиски внешников, осведомителей, агентов. Пустите по следу всех собак! Я предупрежу кого надо. Вам ни в чём не будет отказа.

– По обнаружении доставить её на Ларгитас?

В ответе Тиран не сомневался. Просто сработала привычка расставлять точки над «i», с годами въевшаяся в плоть и кровь.

– Доставить? Слабо сказано! Доставить с почётом и комфортом! Никакого насилия! Пылинки сдувать! Ноги мыть и воду пить! За косой взгляд сажать на десять лет, за грубое слово – пожизненно! Назовут «грязной энергеткой» – расстреливайте! У неё на глазах. Узнайте, есть ли у брамайнов рай, и как он выглядит. Сулите райские кущи! Молочные реки и кисельные берега!

– Она хотела миллион, – Тиран вспомнил запись.

– Миллион? Дайте ей миллион, пусть подавится. Нет, пусть дышит чистым кислородом! Два миллиона! Три! Бюджет я обеспечу. Пусть эта шалава будет всем довольна. Главное, чтобы она пела с нами в унисон. Действуйте!

– Есть, сэр!

Волна начальственного энтузиазма с головой захлестнула Тирана, подняла из кресла, поволокла к двери. Ничем иным, кроме как этой волной, нельзя было объяснить мысль, ударившую Бреслау в голову, словно хмель.

– Сэр, – он замер в дверях. – Что, если это правда?

– Что – правда?

– Что, если Гюнтер Сандерсон – действительно отец Отщепенца?

– Биологический?

– Да.

Ван Цвольф сорвал галстук, скомкал в кулаке, не глядя, сунул мимо кармана. Галстук упал на пол, начальство наступило на него и не заметило.

– Это невозможно, – прохрипел Ван Цвольф.

Губы и голосовые связки дезертировали, отказавшись подчиниться генералу.

– Невозможно?

Бледный как смерть Тиран усмехнулся. Его собственный рот тоже решил было податься в дезертиры, но Бреслау быстро напомнил мерзавцу, кто здесь командир.

– Невозможное – это моя работа, сэр.

IV.

– Хочешь получить серьги? – спросил Вьяса Горакша-натх.

И добавил тоном, который при должном воображении можно было назвать радушным:

– Проси, я не откажу.

Внизу текла река, едкая как желчь.

– Оставь серьги себе, – Кешаб Чайтанья присел напротив, прямо на голую землю. Скрестил ноги, уронил руки на бёдра: – Я знаю, ты никому не отказываешь в серьгах.

– Хочешь сказать, я похож на шлюху? Она тоже никому не отказывает. Распутство – грех. С другой стороны, снизойти к просящему – добродетель. Ты желаешь философского диспута?

– Нет.

– Значит, ты не за серьгами. Не за диспутом. Полагаю, что путь йогина тебя тоже не манит. Зачем ты здесь, антис? Много лет я ходил за вами, размахивая плошкой для подаяний, и никто из вас, могучих, не снизошёл к просящему. Теперь я сижу на месте, а ты пришёл ко мне. Должна быть причина, вне сомнений, должна. Ты уверовал?

Они были похожи: прославленный антис из Совета антисов и скромный йогин из ордена натхов. Два брамайна: смуглые, тощие, жилистые. Гривы спутанных волос падают на плечи. Всей одежды – набедренные повязки, прикрывающие срам. Только гуру не вышел ростом, а Злюка Кешаб уродился великаном с конечностями, длинноватыми даже для его габаритов. Поэтому в любой компании Кешаб предпочитал сидеть.

– Нет, – повторил Кешаб. – Не думаю, что когда-нибудь смогу поверить, будто я – божественная аватара. Глянешь с утра в зеркало, в особенности после хорошей пьянки, и вся вера улетучивается в атмосферу. Ты видел меня по утрам, гуру?

Горакша-натх улыбнулся:

– К счастью, нет. Но я видел себя, этого мне достаточно. И не называй меня гуру. Ты не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя. Вот тебе кружка.

Он протянул антису мятую жестяную кружку:

– Внизу река. Спустись к реке, принеси мне реку.

– Воду, – поправил Кешаб. – Не советую пить эту воду, она грязная. Я принесу тебе бутыль минералки.

– Реку. Принеси мне реку.

– В кружке?

– Если хочешь, в ладонях. Я не брезглив.

– Остроумно, Вьяса-джи. В высшей степени остроумно. Теперь я по идее обязан напомнить, что река в кружку не поместится. А ты произнесёшь сентенцию, подходящую к случаю. Я, кажется, говорил, что не интересуюсь диспутами?

Йогин наклонился вперёд:

– Ещё не спустившись к реке, ты знаешь, что она не поместится в кружку. Почему же ты не знаешь, что божество также не поместится в тебя? Краешек, частица, ноготь или волос. Святой ноготь, благословенный волос, не более того. Этого достаточно, чтобы ты ходил босиком между звёзд. Восьмирукий танцор? Таков твой облик, когда ты в большом теле? Если смотреть на Злюку Кешаба из-под шелухи – восьмирукий танцор, да?

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу твою ауру. Сейчас, в малом теле, она не слишком отличается от ауры любого другого брамайна. Если я загляну глубже…

– Не надо. Ты сгоришь. Это знают телепаты, пусть узнают и йогины.

– Ты зря боишься за меня.

– Твоя смерть будет на моей совести.

– Хорошо, я не пойду в опасные глубины. Я останусь здесь, в тварном мире. И всё-таки, если уметь читать между строк… Четыре правых руки: чётки, копьё, жезл и трезубец. Четыре левых руки: жезл, чаша из черепа, благодать и змей гнева.

– Ерунда. Трезубец – да. Изредка – копьё. И никаких чёток, жезлов, черепов.

– Змей гнева?

– Я боюсь змей. В детстве меня укусила кобра.

– Тебе вкололи сыворотку «Naja»? Прозерин с атропином каждые полчаса?

– Нет. В фельдшерском пункте, куда меня принесли родители, не нашлось сыворотки.

– Как же ты выжил?

– Я стартовал в большое тело. Это был мой первый старт, к счастью, не горячий. Когда я вернулся, яд выжгло дотла. С тех пор никаких змей, Вьяса-джи. Ни в левой руке, ни в правой.

– Ты его просто не видишь.

– А ты видишь?

– Разумеется. Если ты страшен в схватке, значит, змей гнева здесь. Помни: ноготь, волос, частица. Если в тебе есть капля божества, я вижу в капле океан. Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Восемьдесят четыре асаны даны Адинатхом обычным людям. Я знаю триста десять. Если я узнаю восемьдесят четыре тысячи, меня разорвёт. Я – кружка, Адинатх – река. Но это не причина отказаться от стремления узнать больше. Триста десять? Я хочу освоить триста одиннадцатую. Триста двенадцатую. А ты не хочешь?

Кешаб Чайтанья захохотал. Он смеялся долго, взахлеб, по-детски. Фыркал, всхлипывал, утирал слёзы.

– Всё-таки диспут, – отсмеявшись, выдохнул он. – Ты отменный охотник, Вьяса-джи. Так или иначе, я угодил в твою ловушку. Зайди я на шаг дальше, и мне конец. Я уверую, я приму себя как аватару. Воздвигну себе храм и стану поклоняться.

Внезапно он стал серьёзен:

– Генерал Бхимасена – мой двоюродный брат. Я в курсе ларгитасского запроса об антисе-убийце. В курсе ещё и потому, что аналогичный запрос пришёл в Совет антисов. Ты уверен, что это ребёнок?

– Я предполагаю, – уклончиво ответил гуру.

– Что ты ещё предполагаешь?

– Что ты на грани безумия. Ты приходишь ко мне, смеёшься, предлагаешь сбегать за минералкой, но ты стоишь на краю пропасти. Если это антис-убийца, твой долг – покончить с ним без промедления. Если это ребёнок, твой долг – спасти его. Если антис-убийца – брамайн, твой долг – покончить с ним без участия антисов-инорасцев. Если антис-ребёнок – брамайн, твой долг – вернуть его на родину живым и невредимым. Теперь сводим противоречие воедино, как бомбу и взрыватель: если этот антис – ребёнок, но ребёнок-убийца, и к тому же брамайн…

– Замолчи!

Кожа Кешаба стала цвета пепла. Руки, лежащие на бёдрах, затряслись. Казалось, антис прямо сейчас стартует на орбиту в большом теле, и этот старт, вне сомнений, будет горячим. Гора? Река? Гуру? Всё сгорит дотла, как змеиный яд в жилах Злюки Кешаба.

– Молчу, – выждав паузу, кивнул гуру. – Что бы я ни сказал, это твоя пропасть, тебе и прыгать. Зачем ты пришёл ко мне? Серьги, диспут, вопросы веры – ничего этого тебе не нужно. Тогда зачем?!

– Не знаю, – прошептал Кешаб. Пальцами он зарылся в собственные волосы, словно хотел вырвать их с корнем. – Мне больше некуда идти. Я хватаюсь за соломинку. Я говорил с нашими, у них то же самое. Мы боимся выйти в космос, потому что там не место для колебаний. Там место для действия, и нам страшно, гуру.

– Не называй меня так, – напомнил Горакша-натх. – И приходи без стеснения, когда сочтёшь нужным.

Внизу текла река, не вмещающаяся в кружку.

V.

– Вот же ж блин! – в десятый, наверное, раз воскликнул Трепач.

И добавил со слезой в голосе:

– Но ведь блин же?

Вопрос был риторический. В переводе на общедоступный это значило: «На кой чёрт она им сдалась?!» Ответ – тоже риторический – был Трепачу известен до последней буквы: «Не наше дело. Приказ есть приказ». В переводе на общедоступный это звучало так: «Ну, блин.».

Франт пожал плечами. Это значило «Ну, блин» на языке жестов.

– Блин блинский!

Просто ждать и молчать было выше сил Трепача, за что Ханс Мадсен и получил свою оперативную кличку. Казалось бы, словесный понос – сигнал о профнепригодности для полевого агента. Ага, это смотря чем заниматься. Если в засаде сидеть – тогда да. А если информацию по барам выцарапывать, в доверие втираться – совсем даже наоборот.

Кто заподозрит в болтуне шпиона?

Франт, напарник Трепача, не ответил. Франт был занят уймой важных дел: он подпирал стену, дымил сигаретой, сдвигал шляпу попеременно на лоб и затылок, а также выщелкивал пальцами ритм шлягера «Никто не вечен» – хита нынешнего сезона на Хиззаце. Между делом Франт наблюдал за улицей сквозь ультрамодные солнцезащитные очки «Драгонфлай». Очки не только скрывали добрую половину лица Франта, сверкая на ярком хиззацском солнышке мириадами радужных бликов-фасеток. Они таили в себе уйму дополнительных функций, и минимум три из них Франт сейчас использовал по назначению.

– Я другого не пойму, – игра в молчанку надоела Франту, чему Трепач был несказанно рад. – Зачем надо было пасти эту козу столько времени? Тоже мне, фифа! Когда приходит, когда уходит, сколько зарабатывает, нет ли в доме посторонних… Паук целую сеть сплёл! Как на резидента охотится. А делов-то? Подвалили на хату…

– Ага!

– …объяснили ситуацию…

– Угу!

– …деньжат предложили…

– Ого-го!

– И коза наша с потрохами.

– С рожками? С ножками?

– С хвостиком. Знаю я таких. Бегом побежит, только направление укажи!

– Бегом? Шутишь, напарник?

Трепач ликовал. Волей случая Франт затронул тему, по которой Трепач мог его просветить в своё удовольствие.

– Я справочки навел. Во-первых, наши горлохваты её искать замаялись. До Хиззаца отследили, и как в воду канула. Ни лицензии, ни регистрации, работает на леваках. Вот Паука и прислали. Во-вторых, на неё уже выходили. Года три назад, а может, все четыре…

Он взял театральную паузу, дожидаясь реакции напарника. На паузы Трепач был мастак, они клещами тянули из собеседника наводящие вопросы.

– И что?

– Мутное дело, приятель, мутное и паршивое. Явились к ней двое, вроде нас с тобой. То да сё, слово за слово, тут её хахаль заявился. Драться полез, гадюка. Ну и бомбануло в итоге.

– Кого бомбануло? Хахаля? Козу?

– В целом бомбануло, по площадям. Плазменный фугас, что ли? Кто подложил, зачем – государственная тайна. Наших в пепел, хахаля тоже. Одна коза и выжила. Ты с этой козочкой держи ухо востро…

В ухе Трепача, словно подслушав последнюю реплику агента, щекотно завибрировал «слизняк». Формирование миниатюрной акуст-линзы всегда сопровождалось щекоткой.

– Внимание! Красотка на подходе, – шевельнулся в линзе вредный тенорок Паука. – Дистанция триста метров. Готовность номер один, раздолбаи! Не отсвечивать, в эфире без дела не звездеть. Трепач, тебя касается!

– Угу, – обиженно булькнул горлом Трепач. – А когда я звездел?

Второй «слизняк», прилепившийся к нёбу, улавливал не только шёпот, но и беззвучные вибрации голосовых связок.

Улочка текла волнами слепящего зноя. Стены из белого известняка, брусчатка, припорошенная меловой пылью – всё отражало лучи послеполуденного солнца, от которых зной плыл густым киселем. Глянцево-зелёная листва чахлых магнолий отбрасывала на тротуар скудную тень. Тень манила, издевалась – воспользоваться ею агенты не могли, деревья росли рядом с домом, где обитала Красотка. Ещё спугнёшь дуру! Полотняная кепка с длинным козырьком не спасала: глаза Трепача отчаянно слезились. Он с завистью покосился на Франта: надо было и себе очки взять.

Теперь поздно.

Словно вспышка, на фоне пылающей извёстки возникло пятно небесной голубизны. Женщина. Худощавая смуглянка в голубом сари. Красотка вывернула из-за угла, очертания брамайни колебались. Казалось, она плывёт сквозь горячее марево, искажавшее предметы и людей. Ну да, ухмыльнулся Трепач. Бунгало с тенистым садиком нам доходы не позволяют. Жаримся в известковой печке на окраине. Зато дёшево, на шармачка.

– Сто пятьдесят метров, – стукнулся в барабанную перепонку назойливый Паук. – Вы там заснули, что ли? Видите объект?

– Видим, не пыли́, – откликнулся Франт. – Подходит к дому.

– Ждите.

Во время сиесты улицу вымело начисто: ни души. К счастью, брамайни не обратила внимания на двух бездельников, маячивших на углу. Домой, читалось в её походке, домой, скорее домой. Интересно, есть ли у дамочки кондиционер?

– Вошла.

Дверь дома закрылась за женщиной.

– Ждите.

– Сами знаем!

Трепач разозлился. Паук его достал. Нет, правда, достал. Начальник выискался! Переговоры – его, Трепача, работа, его конёк. Он сам выберет нужный момент, когда следует постучать в дверь Красотки. Мы же не учим Паука вести дистанционное наблюдение? Пятнадцать минут, сказал Трепач себе. Я дам ей пятнадцать минут. Пусть выдохнет, вдохнёт и снова выдохнет.

Для верности он выждал двадцать.

– Мы идем.

– Принято.

Прежде чем постучать, Трепач глянул на Франта. Перед дверью напарник снял очки. Молодец, соображает. Человек с открытым взглядом вызывает больше доверия, чем тот, кто прячется за фасетчатым чудом техники. Стук вышел излишне резким – проклятая фанера! – и Трепач поморщился, как от укуса насекомого.

– Кто там?

На двери – ни камеры, ни даже примитивного глазка.

– Ради бога, простите за беспокойство!

Голос: само обаяние. Пауза: краткая, точно рассчитанная по секундам.

– Госпожа Джутхани? Мы из миграционной службы.

Вторая пауза, чуть длиннее. За дверью – напряжённое молчание. Трепач улыбнулся: он предвидел напряжение. Козе… Красотке, мысленно поправился он, входя в заготовленную роль. Всё, козы на пастбищах, а мы здесь, и мы прекрасны. Красотке есть чего опасаться. Визит миграционки дамочке не по нутру. С её образом жизни раз, и загремела на принудительные работы. Или с планеты вытурят…

Щёлкнул замок:

– Что вам нужно?

Губы поджаты. Брови сдвинуты. Левая рука упёрлась в бок. Вся поза демонстрирует независимость. Очень хорошо.

– Вы не волнуйтесь, всё в порядке. У нас хорошие новости.

Улыбка Трепача разила наповал. Минуту назад никто бы и не предположил, что этот рот способен складываться в такую очаровательную улыбку, а от этих глаз могут разбежаться такие потешные лучики морщинок.

– Вы позволите нам войти? Тут пекло, настоящее пекло…

Миг раздумий, и женщина отступила в сторону, освобождая проход.

В доме царил душный сумрак. После слепящего солнца зрение сбоило, воспринимая лишь смутные контуры интерьера. Диван, стулья, стол. На всём болотно-зелёный оттенок из-за штор, закрывающих окно. Ага, кондиционер – пластиковый короб под потолком. Не работает. Нарочно не включает? Брамайны от страданий энергию аккумулируют. Гости, значит, задаром парятся, мучаются, а она подзаряжается?

– Премного благодарны, – кепка птицей вспорхнула с головы Трепача. Кепка? Шляпа с пером в руке галантного кавалера. – Извините за вторжение…

Франт поклонился, держа язык за зубами. Всякий раз, наблюдая за преображением напарника, он получал искреннее эстетическое удовольствие. Талант! Спина в струночку, плечи вразлёт. Черты лица дышат сдержанным благородством. Даже одежда – мятая хлопчатобумажная рубашка и шорты цвета хаки с множеством карманов – из гардероба натурального разгильдяя превратилась в изысканный стиль души общества, ничуть не портя образ.

Тут и камни зааплодируют.

Брамайни отступила на шаг, сбитая с толку:

– Чем обязана?

Женщины, попавшие под обаяние Трепача, начинали безотчётно копировать его манеры. Так вода принимает форму сосуда, в который налита.

– Вы?

– Да, я.

– О, вы нам ничем не обязаны, госпожа Джутхани! Скорее уж – мы вам.

– У меня какие-то проблемы?

В тоне Красотки прорезалось беспокойство.

– Ни в коем случае! Напротив, считайте нас приятным сюрпризом.

– Приятный сюрприз? – брови брамайни от изумления взлетели на лоб. – От миграционной службы Хиззаца?! Вы шутите?

– Вот же я балбес!

Трепач загрустил. Трепач раскаялся:

– Я невольно ввёл вас в заблуждение!

– Вы меня обманули? Вы не из миграционной службы? Кто вы?!

– Обижаете! У меня, – Франта Трепач вывел за скобки, против чего Франт нисколько не возражал, – и в мыслях не было вас обманывать! Произошло досадное недоразумение. Мы действительно из миграционной службы, но только не Хиззаца, а Ларгитаса! Желаете удостовериться?

Жест фокусника, и над ладонью Трепача всплыла голограмма служебного удостоверения, похожая на мыльный пузырь. Удостоверение было настоящим. Разумеется, старший инспектор Петер Виссер никогда не значился в штате ПМС Ларгитаса. Но вздумай брамайни проверить гостя, она бы с легкостью отыскала личную карточку инспектора на официальном ресурсе ларгитасской миграционной службы.

– Ларги́?!

Женщина качнулась назад. Подобной реакции Трепач не ожидал: Мирра Джутхани была близка к панике. Контакт, едва наладившись, грозил разлететься вдребезги.

– Вы за мной? Вы заберёте меня, да?

– Успокойтесь, прошу вас! Я не причиню вам ни малейшего вреда. Хотите, выставьте нас вон из своего дома! Выгоните взашей! Пинками!

Пинками, кивнул Франт. Взашей. Мокрой тряпкой.

– И вы уйдёте? Уйдёте просто так?

– Уйдём? Да мы побежим! Мы безропотно покинем ваше жилище и больше никогда вас не побеспокоим!

Ну, это уж дудки, подумал Трепач.

– Но прежде чем выгнать нас, умоляю, озвучьте свои опасения на наш счёт! Озвучьте, и я их развею. Ну что же вы? Не молчите!

– Вы предъявите мне обвинение?

– Обвинение? Что за дичь! В чём мне вас обвинять?!

– В гибели ваших сослуживцев. Три года назад.

– Душечка! – облегчение, испытанное Трепачом, было высшей пробы. – Ласточка! Какое отношение вы имеете к их гибели? Напротив, вы жертва обстоятельств! Вы сами пострадали! Ваш дом был разрушен до основания. Ваш близкий друг трагически погиб. Вы едва уцелели…

Кстати, отметил Трепач. Душечка, твою мать, как ты ухитрилась уцелеть? Ты мне не нравишься, душечка. Слишком живучие мне никогда не нравились.

– Мой сын, – лицо женщины сделалось каменным, голос – мёртвым. – Мой сын погиб.

«Сюрпри-и-из!» – едва не воскликнул Трепач. Сюрприз, и широченная ухмылка площадного паяца. Нет, это разрушит образ.

– Пожалуйста, сядьте. Известие, которое мы вам принесли, может ошеломить вас. Нет-нет, не беспокойтесь. Это радостное известие! Вот так, хорошо…

Опустившись на диван, брамайни вся обратилась в слух.

– Ваш сын жив.

Трепач понятия не имел, так ли это на самом деле, и если да, то в каком галактическом зажопье коптит небо отпрыск Мирры Джутхани. Ему сообщили минимум информации. Но это был тот крючок, на который можно было подцепить Красотку. Прикормка завершена, пришло время крючка.

– Что?!!

Полыхнул свет. В дом ворвался уличный ад. Дверь, запоздало сообразил Трепач. Она не заперла за нами дверь!

– Ваш сын действительно жив. Но на вашем месте, госпожа Джутхани, я бы не стал доверять этим людям. Особенно когда речь идёт о вашем сыне.

Их было тоже двое: тёмные силуэты на фоне дверного проёма, изрыгающего горячечное сияние. Выходцы из геенны? Один протянул руку, аккуратно прикрыл за собой дверь – и в комнату вернулся болотный сумрак.

– Вы ещё кто такие?! – взвизгнула женщина.

Она проворно вскочила с дивана, отступила в угол.

– Ваши сорасцы, госпожа Джутхани. В отличие от этой парочки. Инспекторы Суреш Тхакур и Амрит Мукхопадхья, уроженцы Чайтры, как и вы. Служба поддержки соотечественников. Не пора ли вам вернуться домой, уважаемая?

Ага, оценил Трепач. Вы такая же служба поддержки, как мы – миграционная. Ну, Красотка, ты сегодня нарасхват!

– Суки долбаные! – без предупреждения ворвался в ухо голос Паука. Трепач едва не подпрыгнул от неожиданности. – Глушак на подходе врубили, козлы! Не успел предупредить… Как вы там, парни? Ага, вижу. Сейчас организую подкрепление.

– Не надо, – на чистой вибрации связок, пряча звук от брамайнов, откликнулся Франт. – Сами справимся, не маленькие.

– Отставить самодеятельность! Подкрепление будет через двадцать три минуты. Тяните резину, забивайте баки этим говнюкам. Главное, в драку не лезьте! За бабу головой отвечаете!

– Головами, – уточнил педант-Франт. – У нас их две.

Драка с брамайнами его вполне устраивала, в отличие от приказов Паука.

– Сделаем, – вмешался Трепач.

Забивать баки? Всяко лучше, чем мозжить друг дружке затылки. Двадцать три минуты? Для круглого счёта берем полчаса.

VI.

– …Где была ваша служба поддержки все эти годы?

– Где надо, там и была!

– Нет, где? Когда эта несчастная, эта страдающая женщина…

– Закрой рот, ларги́!

– …так в вас нуждалась?

– Не твоё дело!

– Моё!

– Ты чужак! Мы, брамайны, сами разберемся…

– Справедливость не имеет расовой принадлежности!

– У нашей службы много работы…

– Работы у них много! Труженики невидимого фронта!

– …вот, дошла очередь и до госпожи Джутхани.

– Вы верите этим проходимцам, госпожа? – краем глаза Трепач следил за брамайнами. – Этим мошенникам! Этим, не побоюсь громкого слова, аферистам со справкой!

– Оскорбление должностного лица? При исполнении?!

– А как ещё назвать незваного гостя?

– Это мы-то незваные гости?

– А кто? Я, что ли?

– Ты!

– Ага, это я ворвался в чужой дом! Я мешаю дружеской беседе!

– Мешаете!

– Я пугаю хозяйку, хамлю ей…

– Кому это мы хамим?

– Госпоже Джутхани! Очередь у них дошла!

– Да, дошла!

– Сами и стойте в вашей очереди! Хоть до морковкина заговенья!

Красотка забилась в дальний угол. Она, видимо, не осознавала, что прячется от брамайнов за спинами ларги́. Неплохо, оценил Трепач. Верные рефлексы, в нашу пользу. Но всё равно казалось, что женщина стоит столбом посреди комнаты, между конкурентами, готовыми вцепиться друг другу в глотку, и мужчины переругиваются через её голову.

Шестнадцать минут. Ещё шестнадцать минут и три секунды.

– Мы сорасцы! А вы – расисты!

– Сорасцы они! Вы ещё поцелуйтесь!

– Как у вас говорят? Скатертью доро́га?!

– Так говорят на диком Сечене. А мы с просвещённого Ларгитаса…

– А мы с Чайтры! С матери-Чайтры!

– Разуйте глаза! Мы на Хиззаце, а не на вашей матери Чайтре. Значит, в равном положении… Нет! Конечно, не в равном! Нас госпожа Джутхани, между прочим, любезно пригласила в дом. А вы вломились без спросу!

– Мы не вламывались! Дверь была открыта!

– Открыта, да не про вашу честь! Ну-ка, угадайте с трёх раз: над кем висит статья о незаконном проникновении?

– Чушь! Абсурд!

– Висит-качается! Один звонок в полицию – и…

Четырнадцать минут. Тринадцать минут и двадцать шесть секунд.

Хиззацскую полицию Трепач упомянул с умыслом. Пусть брамайны трижды подумают, прежде чем нарываться. Кому нужны проблемы с местными, насквозь продажными блюстителями порядка? Он мог распинаться сколько угодно, что и намерен был делать до победного конца. Вон, даже Франт раздумал лезть первым в драку, и правильно, молодец…

– Она не станет…

– Станет…

– Заткнитесь! Все!!!

Трепачу показалось, что «слизняк» разросся и двойной пробкой забил ему оба уха. Пронзительный вопль Красотки оглушил бы кого угодно. Оконное стекло, и то дрогнуло, задребезжало.

– Мой сын, – внятно, как единое слово из двух слогов, произнесла женщина. Её голос неприятно звучал в воцарившейся тишине. – Мой сын действительно жив? Вы не лжёте?

– Да! – выдохнули конкуренты хором.

– Где он? Что с ним?!

– Отвечай, сорасец! – перехватил инициативу Трепач. – Давай, колись!

Он устремил обличающий перст на ближайшего брамайна. Тот замялся: похоже, он знал ещё меньше ларгитасцев. Начальство везде одинаково: результат требует, а на информацию жмотится.

– Видите, госпожа Джутхани? Слышите?! – Трепач развивал успех. – Что они знают о вашем сыне! Ни-че-го! Только и могут, что подслушивать за дверью, а потом повторять, как попугаи! Поддержка? Да она гроша ломаного не стоит, их поддержка!

Десять минут, тридцать две секунды.

– Демагоги! Давят на дешёвый патриотизм. Сына они вам не вернут, в отличие от…

Перестарался, болван. Перегнул палку. Нельзя было трогать патриотизм.

Болотный сумрак взорвался вихрем стремительных движений. К счастью, Франт, молчаливый пижон Франт был начеку. Франт ждал, надеялся – и дождался! Легко нырнув под могучий, вне сомнений, нокаутирующий крюк с правой, он хлестнул Суреша ладонью по глазам, пнул в колено Амрита, ринувшегося на помощь напарнику – и заплясал, затанцевал: уходы, финты, сбивы. В те редкие минуты, когда Франт не подпирал стену, у него прореза́лся уникальный талант: ни на мгновение не оставаться на одном месте. Удары брамайнов во Франта не попадали или приходились вскользь. При этом он каким-то фантастическим образом, как газ в бутылке, ухитрялся занимать собой всю комнату без остатка, не позволяя Сурешу с Амритом приблизиться к Трепачу, а главное, к Красотке. Последнюю Трепач без промедления затолкал обратно в дальний угол – сиди тихо! – и закрыл собой. Выхватил из кармана парализатор: компактный, но мощный «Коматоз», четвёртое специальное значение. Пустить его в ход Трепач не мог, опасаясь зацепить Франта, но мало ли, как сложится судьба?

Франт отступил на шаг, другой.

Воодушевленные брамайны удвоили усилия – и проморгали момент, когда в руках у Франта возник стул, к которому он, собственно, и подбирался. Расклад сил в этот миг изменился куда радикальнее, чем предполагали смуглые работники службы поддержки соотечественников. Трепачу доводилось видеть, на что способен Франт со стулом в руках, и всякий раз это было чрезвычайно поучительное зрелище.

Взмах, ещё взмах. Перехват.

Твёрдые «рога» ножек с деревянным стуком бодают Суреша в грудь, отшвыривают прочь. Спинка на возврате в хлам разбивает нос Амрита. Брызжет кровь. Взмах, проворот. Левая рука Амрита повисает плетью. Ноги Суреша, подбитые стулом, взлетают к потолку, как у записной балерины. С диким, вовсе не балетным грохотом брамайн падает…

Спиной – нет, задницей, чья чувствительность превосходила самые чуткие приборы, Трепач уловил движение. Бросив косой взгляд через плечо, он успел заметить, как исчезает в узком проёме краешек голубого сари. Чёрный ход! Вторая дверь, будь ты проклята! Дав клятву неделю – месяц! – есть себя поедом за преступное ротозейство, Трепач рванул по тёмному, заставленному барахлом коридору вдогон за беглянкой. Его подстегивал Паучий рык в ухе: «Олух! Бабу держи, бабу!» На бегу он снёс штабель картонных коробок, запнулся о какую-то хитровывернутую железяку, кубарем выкатился на тесный задний двор: глухие заборы по бокам, впереди – мусорные баки…

В проулке за баками мелькнул клочок неба.

Трепач вскочил на ноги, сгоряча пробежал пару метров – и едва не упал: резкая боль пронзила колено навылет. Хорошо, успел схватиться за край мусорника. Пластик был горячим и скользким.

– Чёрт! Нога!..

Из чёрного хода вылетел растрепанный Франт без стула. Глаз у напарника заплыл, на скуле багровела ссадина, но в остальном Франт был готов к употреблению.

– За ней!

Трепач ткнул рукой в проулок, где скрылась брамайни.

Франт кивнул, доставая что-то из кармана. На лету Трепач поймал второй парализатор – такой же «Коматоз», как у него самого. Пояснений не требовалось: брамайны ещё в игре. К счастью, стрелял Трепач лучше, чем дрался.

– Веду, – сообщил Паук.

Это он Франту, сообразил Трепач. Похоже, Паук успел понатыкать «глазков» в окру́ге или подключился к системе уличных камер. А может, запустил муху-дрона.

– Прямо… направо…

Трепач присел за мусорными баками, стараясь не тревожить пострадавшее колено. Ждать пришлось недолго. В первого брамайна – кажется, Суреша – он влепил два разряда из обоих «Коматозов» сразу. Брамайн рухнул замертво: во двор, лицом вниз. Увы, отставший напарник Суреша оказался расторопней – он захлопнул дверь, укрывшись от выстрелов. Трепач выругался сквозь зубы. Снаружи дверь была обита толстой жестью. Дерево или пластик не защитили бы Амрита от «Коматоза» – Трепач выставил парализаторы на разряд полной мощности.

Другое дело – металл.

Дверь приоткрылась – на пару сантиметров, не больше – в щели сверкнуло, и Трепач, охнув от боли в колене, едва успел укрыться за баками. У Амрита тоже нашёлся парализатор. Баки пластиковые, но если полные, защитят. Пятьдесят на пятьдесят, и это ещё смотря что внутри.

А не дай бог, пустые…

Меньше всего Трепачу хотелось ставить эксперимент на собственной шкуре. Он перевёл правый «Коматоз» в панорамный режим. Шанс? Хорошо, назовём это шансом. Оттолкнувшись от бака здоровой ногой, Трепач выкатился на открытое пространство, перевернулся на живот и до упора вдавил спуск правого «Коматоза», одновременно наводя на дверь левый. Попасть направленным лучом в узкую щель с первого раза он не рассчитывал. Но «размазанный» панорамный разряд – другое дело. Да, панорама не вырубает сразу. Наполняет мышцы тяжестью, замедляет движения, навевает сонливость…

И дарит возможность прицельной стрельбы из левого парализатора.

Он выстрелил четыре раза. Который из «острых» разрядов достиг цели, Трепач, природный левша, не знал. Это не имело значения: дверь распахнулась, наружу кулем вывалился бесчувственный Амрит, рухнув поверх тела своего напарника. Везунчик, хмыкнул Трепач. Морду не разбил. На всякий случай он всадил в брамайнов ещё по разряду – для верности.

– Засранка! – ругнулся Паук в ухе.

– Что? Кто?!

– В канализацию смылась! Я её потерял.

– Где вход? – отозвался Франт.

– Пятьдесят метров прямо. Теперь налево. За углом люк.

– Вижу. Спускаюсь.

Трепача обдало порывом горячего ветра. Он задрал голову к небу и увидел, как снижается аэромоб цвета мокрого асфальта. Подмога прибыла – как всегда, вовремя.

Контрапункт. Совет антисов, или Тёмное слово dāsîputra.

И сильный Марути, сотрясший миры, Восстал на вершине могучей горы. Гора содрогнулась от ярости львиной, Сошли с неё тридцать четыре лавины, Воздвиглись стеной ледников колоннады, Низверглись в ущелья моря-водопады, Марути же с хохотом прыгнул, как бес, И взмыл до подбрюшья девятых небес. Летел он, стремительный, радости полный, А тень его снизу бежала по волнам, Летел он, достойный великой хвалы, Под ним океан гнал громады-валы, И всякая тварь, преисполнена страхом, Была пред Марути лишь грязью и прахом… Кирти Сагантара, «Сказание о Вайютхе» Часть IX, «Велет прыгает через океан».

– Ну, не знаю, – сказал военный трибун Тумидус.

Он пошевелил пальцами ног, выражая своё отношение к ситуации:

– Чего вы так нервничаете?

В комнате было жарко. На Китте, райском курорте, есть сладкая парочка, которая всегда ходит рука об руку: адская жара и скверные кондиционеры. Трибун сидел на диване в одних трусах, смотрел в голубую рамку и тратил казённые деньги почём зря. Одеваться было лень, проще настроить блок гиперсвязи так, чтобы он в любом ракурсе показывал собеседникам только твоё лицо, и то не целиком. Лицо Гая Октавиана Тумидуса – орлиный нос, жёсткие складки вокруг губ, квадратный волевой подбородок – не оставляло у зрителя сомнений, что под лицом есть белоснежная сорочка, узкий галстук, китель, брюки, орденские планки, ботинки с тупыми носами и все остальные, положенные по уставу элементы формы ВКС Великой Помпилии.

В номере отеля Тумидус жил один, без соседей. Но в данный момент его одиночество выглядело очень условным.

– Ты не понимаешь, – сказала Рахиль Коэн, лидер-антис расы Гематр, объявляясь в рамке. – Ты не родился антисом. Ты не понимаешь, а я не смогу тебе объяснить.

– Попробуй, – предложил Тумидус.

Сказать про немолодую толстуху, похожую на скромную домохозяйку в перерыве между варкой супа и укладыванием детей в постель, а главное, про гематрийку, дочь расы, лишённой страстей, что она нервничает – такое мог сделать лишь человек, склонный к художественным гиперболам. На гиперболы военный трибун плевать хотел, но волнение Рахили чуял нутром, и это его беспокоило.

– Антис напал на пассажирский лайнер, – Рахиль сделала неопределённый жест руками. Видимо, это означало нападение. – Антис. Напал. На людей.

Каждое слово, отделясь от других, приобретало особое значение. Жаль, Тумидус не понимал, какое именно.

– Напал, – согласился он.

Про запрос, присланный в Совет ларгитасским управлением научной разведки, военный трибун уже знал. Он хотел напомнить Рахили, что ещё неизвестно в точности, антис это был или не антис, но передумал. Если Рахиль считает, что нападал антис, ей стоит верить. Рахили в большинстве случаев стоит верить, просто верить, потому что воспроизвести её расчёты, приведшие к выводу, и не свихнуться – выше человеческих сил.

– Впервые, Гай. Впервые за всю историю Ойкумены.

– Да, впервые. А я впервые вышел в открытый космос в большом теле, будучи в составе невиданного ранее феномена – коллективного антиса. Всё когда-то случается впервые, Рахиль.

– Напал, – повторила Рахиль. – На людей.

Она меня не слышит, понял Тумидус. Она не просто взволнована. У неё сейчас сорвёт крышу. Нервный срыв у гематрийки – последнее, что я хотел бы видеть.

– Ну, не знаю, – эту реплику он уже произносил. К сожалению, ничего лучшего на язык не подвернулось. – Когда Нейрам крушил наши эскадры под Хордадом, вы, антисы, не слишком переживали. И когда крушил под Михром – тоже. Или я просто не в курсе? Вы собирали Совет, очень беспокоились?

«С тех пор в моей жизни всё реже происходит возможное, и всё чаще – невозможное, – вспомнил трибун свою недавнюю речь перед курсантами. – Вы можете случайно вступить в дерьмо, и это послужит началом головокружительной карьеры. А можете вступить в дерьмо, и это будет просто дерьмо, без особых перспектив.» Разгром под Хордадом. Разгром под Михром. Участие антиса в обоих случаях. Ловкая переработка баталий курсантом Сальвием. Антис-инкогнито атакует лайнер. И вот опять: Михр, Хордад, только уже говорю об этом я. Дамы и господа, минуточку внимания: кажется, мы вступаем в дерьмо без перспектив.

– Рахиль, давай лучше я.

Гематрийку в рамке сменил брамайн: Кешаб Чайтанья, больше известный как Злюка Кешаб. Не было такой рамки, куда бы этот тощий как смерть великан, в зной и мороз разгуливавший в одной набедренной повязке, влез бы целиком. Даже лицо Кешаба помещалось в рамку лишь частью: ноздри, рот, подбородок.

Ноздри раздулись, рот приоткрылся:

– Это наш антис, – хрипло произнёс Кешаб. – Наш, брамайнский.

Приятный баритон, которым славился Злюка, куда-то исчез. Голос превратился в наждак, обдирающий слух до звона в ушах. Он разговаривает не со мной, догадался Тумидус. Он воспользовался мной – тем, кому надо объяснять – чтобы говорить о чём-то своём, важном. Проклятье, что с ними творится?!

– Это антис расы Брамайн.

– Это под вопросом, – откликнулась Рахиль. – Вероятность высока, но не абсолютна.

– Это антис расы Брамайн. Инцидент касается только нас, его сорасцев. Если это взрослый антис, мы найдём его и убьём. Вы можете на нас положиться: мы обязательно его убьём. Если же это ребёнок…

Кешаб замолчал.

– Мы его убьём, – в третий раз прохрипел Злюка. – Я не верю, что это ребёнок.

– И всё-таки, – спросил Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден. – Если это ребёнок…

Тумидус знал его, как смуглого атлета, чьи волосы от рождения были цвета слоновой кости. Военный трибун довольствовался лишь воспоминаниями о внешности Нейрама: антис не объявился в рамке. Только звук, только произнесённые вехденом слова:

– Что ты сделаешь с ребёнком, Кешаб? Что сделают с ребёнком брамайнские антисы? Вот вы поймали его. Вот он у вас в руках. Дальше!

– Это не может быть ребёнок!

– Примем это, как допущение. Как ты поступишь с малышом?

– Вероятность высока, – эхом отозвалась Рахиль. – Не абсолютна, но высока.

– Идиоты! – взорвался Злюка. – Кретины!

Тумидус впервые слышал, как Кешаб Чайтанья, сама вежливость, кричит на собеседников. «Всё когда-то случается впервые,» – вспомнил он свою реплику, обращённую к Рахили. Бумеранг вернулся, да.

– Dāsīputra! Дети всегда возвращаются в малое тело! Нагулявшись, они бегут домой! Если ребёнок не вернулся, значит, он погиб! Ты что, хочешь сказать, что ребёнка-антиса могла подобрать стая флуктуаций? Рахиль, какие расчёты подтвердят это безумие?!

– А что? – вмешался Тумидус. – Мальчик растёт в стае волков или обезьян… Или девочка. Девочка даже лучше, оригинальнее. По-моему, отличная версия.

Для сборища психопатов, мысленно добавил он. Вы же сейчас в глотки друг другу вцепитесь! Трибун хотел спросить у Кешаба, что значит dāsīputra, но вовремя передумал. Трибун вспотел. Трибун хотел в душ. Трибун ничего не понимал, и то, чего он не понимал, нравилось ему всё меньше и меньше. Сказать по правде, оно его пугало.

– Мальчик в стае обезьян, – сказал Нейрам. – Кешаб, молчи, я сам ему объясню. Молчи, ты не в себе! Итак, мальчик в стае обезьян – редкость, но вполне допустимо. Девочка в стае волков – ещё большая редкость. Но тоже допустимо. Мальчик в кубле гадюк… Что скажешь, Гай?

Тумидус пожал плечами:

– Я же с вами уживаюсь? Привык.

– Мальчик в стае ворон, – Нейрам Саманган пропустил шпильку мимо ушей. – Мальчик в косяке сельди. Девочка в термитнике. В муравейнике. В дубовой роще. Мальчик в зарослях терновника. Девочка в колонии раков-щелкунов. Какие шансы на выживание, Гай?

– Нулевые, – согласился Тумидус. – Даже меньше, чем нулевые.

– Флуктуации континуума ещё дальше от нас, чем раки-щелкуны. Термиты. Сельдь. Это людям, обычным людям, прикованным к каторжным ядрам планет, кажется, что мы похожи. Мы, антисы, и флуктуации, порождения космоса. Люди видят сходство обликов – лучи, волны, поля. Люди завидуют нашей свободе, как они её понимают – и делают ошибочный вывод о сходстве. Они не видят главного: мы по-разному воспринимаем мир. По-разному живём, по-разному умираем. Эта разница неописуемо велика, Гай. Поэтому при встрече мы убиваем друг друга или бежим друг от друга. Вот, пожалуй, и всё сходство. Ребёнку не выжить в стае флуктуаций, даже ребёнку-антису. Его съедят – не из голода, так из любопытства.

Глаза, горло, пах, вспомнил Тумидус. В далёкой юности, когда младший курсант Гай Октавиан Тумидус только начинал военную карьеру, инструктор по рукопашному бою повторял раз за разом: «Глаза, горло, пах». Он не только повторял, он ещё и бил в указанные места – точно, резко, безжалостно. Нет, инструктор не пренебрегал и всем остальным, что дала природа человеку, но истово веровал только в указанную троицу. Проповедуя во всеуслышанье, он обращал в свою веру курс за курсом.

– Ты же выжил, – ударил трибун ниже пояса.

И добавил по глазам:

– Или тебя всё-таки съели? С кем я тогда разговариваю?

Историю Нейрама Самангана, взращенного в открытом космосе Птицей Шам-Марг, флуктуацией высшего класса, в Ойкумене знали все, включая умственно отсталых. История не афишировалась, но какая разница?

– Мы сами, – вмешался Злюка Кешаб. Рот великана заполнил всю рамку. Складывалось впечатление, что антис-брамайн не слышал диалог Тумидуса и Нейрама, что кто-то злой и подлый вырезал для него весь этот фрагмент, и Кешаб продолжает с того момента, где замолчал. – Я прошу… Я убедительно прошу Совет запретить всем антисам, кроме брамайнских, участвовать в охоте на этого…

В рамке появились пальцы. Длинные, мосластые, они щёлкали, ища нужное слово, и ничего толкового не выщелкали.

– Мы сами, – повторил Кешаб. – Это наше дело. Только наше.

Социализация, вздохнул военный трибун. Наверное, один я, не-антис по рождению, волк из волков, рабовладелец и хищник, способен понять, отчего Совет сходит с ума, бьётся коллективной головой об стенку. Это даже не воспитание, это генетика, инстинкты, программные установки. Защитники человечества, передовой отряд рыцарей без страха и упрека. Добродетель у антисов в крови. Запрет на участие в жалких войнах белковой плесени, кроме, разве что, святого дела: обороны отечества. Марш-бросок по первому зову, за тыщу парсеков – спасать звездолёт, угодивший в засаду. Скучная, утомительная, грязная работёнка – зачистка трасс. Ребёнок потерялся меж звёздами после «горячего старта»? Бежать, искать, спасать, зачастую рискуя собственной лучевой шкурой. Вон, Папа Лусэро ядерную ракету проглотил, не побрезговал… Тумидус вспомнил самоубийственный поход к Астлантиде, в Кровь, и содрогнулся. Короче, спасители. Спасатели. И вдруг – такой же, как мы, высасывает людей досуха, словно упырь из деревенского фольклора. Такой же, как мы, связался с дурной компанией. Такого же, как мы, надо ловить. Такого же, как мы, если придётся, надо будет убивать. Дитя? Ловить, хватать, убивать. Молокосос? Щенок?! Ловить, хватать, убивать. Потому что опасен. Потому что чудовище. Мы красавцы, а он чудовище. Такой, как мы, да не такой, совсем не такой, принципиально не такой, и страшно представить, что произойдёт с Ойкуменой, если это превратится в эпидемию, если мы станем не такими, чужими, чуждыми; если антисы вывернутся наизнанку, изменятся, изменят внутренней присяге…

Тумидус вспомнил реакцию своих сорасцев, когда помпилианцы – взрослые люди с большим житейским опытом, владельцы многих десятков рабов, собранных с хозяином в единый симбиотический комплекс – выясняли, что военный трибун утратил способность клеймить свободных людей в рабство. Да, утратил. Да, взамен на способности коллантария. Нет, ничего. Живу припеваючи. Здоровье? В порядке. Бессонница? Нет, не мучает. Желудок? В исправности. Неврозы? Фобии? В норме, чего и вам желаю. И вот они смотрят на тебя, кивают, притворяются, что всё поняли, всё чудесно, замечательно, а в их глазах зависть мешается с ужасом. Ты не такой, ты инаковый, мы хотим быть, как ты, мы под угрозой расстрела не согласимся стать таким, как ты; мы рвёмся надвое от этого парадокса…

– Это наше дело, – ледяным тоном отрезала Рахиль. – Наше общее.

– Нет!

– Да.

– Рахиль, я тебя прошу…

– Не проси.

– Я тебя умоляю…

– Не проси, Кешаб.

– Рахиль, я не счетная машина, у меня нервы. Не доводи меня, Рахиль…

Мы обкурились, подумал Тумидус. Нам вкололи наркотик. Тёплое стало сладким, мягкое – громким. С нас сдирают кожу, а мы хохочем. Антисы готовы вцепиться друг другу в глотку. Я – пророк. Я сказал курсантам, что следует учитывать возможность атаки антиса, когда моделируешь защиту родной планеты. Чёрт меня дери, я долбаный пророк! Вырвите мне язык, скормите его псам. Сидя в одних трусах на диване, в номере киттянского отеля, я вижу планету, вокруг которой по всему оборонительному периметру смыкается двойное кольцо боевых кораблей. Вижу наконечник стрелы, готовый ударить в это кольцо: звено волновых истребителей, крейсеры с плазменно-лучевым вооружением, торпедные катера. И вижу антисов, идущих во главе атакующих. Вижу антисов в первых рядах защитников. Не надо рвать мне язык, вырвите мне глаза…

– Папа, – громко произнёс военный трибун. – Почему молчит Папа Лусэро? Я хотел бы выслушать его мнение.

И скандал угас.

– Папа умирает, – ответила Рахиль. – Ты прекрасно знаешь, что Папа умирает. Не надо отвлекать Папу нашими проблемами. Что бы ни случилось, его это уже не касается.

– Даже рухни Ойкумена в тартарары?

– Даже в этом случае. Лусэро Шанвури уйдёт достойно, и мы поможем ему с уходом. Это наш долг. Он уйдёт, а мы останемся и будем решать накопившиеся проблемы.

Мы поможем ему, мысленно повторил Тумидус. Интересно, как? Я полагал, что мы всего лишь будем присутствовать, скорбеть, делиться воспоминаниями, а мы, оказывается, будем помогать. Это наш долг. Наш, и значит, мой тоже. Рахиль, мне страшно. Рахиль, я не стану спрашивать, что ты имела в виду.

– Dāsīputra, – вслух произнёс он. – Что это значит, Кешаб?

– Сукин сын, – после долгой паузы ответил Злюка. Хрип исчез, к брамайнскому антису вернулся его приятный баритон. – Сукины дети, если во множественном числе. Не принимай близко к сердцу, Гай. Я не хотел тебя обидеть.

– Свои люди, – кивнул военный трибун. – Сочтёмся.

Часть вторая. Охота на блудного сына.

Глава четвёртая. Отцы и дети, или Грязное бельё кавалера Сандерсона.

I.

– Папаша, – ласково сказал Болт. – Вы плохой мальчик, папаша.

Папаша замычал.

Сизый, опухший, всклокоченный, он на четвереньках стоял посреди прихожей. Один ботинок валялся в углу, грязной подошвой вверх. На то, чтобы снять второй, папаши не хватило.

– Скверно, – вздохнул Болт. – Очень скверно.

В шестнадцать лет Болт вымахал орлом. Не то что в двенадцать, и даже в тринадцать, когда папаша лупцевал его, ледащего дохляка, до полусмерти. За любую провинность, да. Провинность чаще всего существовала исключительно в воображении папаши, но когда воображение тонуло во хмелю, Болт-старший не слишком-то отличал реальность от вымысла.

– Я вами недоволен, – Болт наступил папаше на палец.

Папаша издал стон.

Болт прислушался к стону. Затем он прислушался себе, к собственным ощущениям. Странное дело! – Болт не испытывал удовольствия. Казалось бы, вот оно, удовольствие, наклонись и подними, ан нет! И волосы, волосы на затылке, да. Болт стригся коротко, и волосы на затылке стояли дыбом, колючей щетиной, как у волка, почуявшего опасность. В прихожей кто-то был. В смысле, ещё кто-то, кроме Болта с папашей. Зуб даю, подумал Болт. Там, в углу, рядом с треснутым зеркалом…

Рядом с зеркалом никого не было.

– Эх, папаша…

Болт шагнул к стойке с зонтиками. Он прикупил эту чёртову дюжину зонтов оптом – на распродаже хламья в Ланденау, по бросовой цене. Никто уже тыщу лет не прятался от дождя под куполом из полиэстера, прошитым ломкими суставчатыми спицами, похожими на лапы насекомого. Все нормальные люди ходили в силовых «непромокайках», и Болт в том числе. Зонтики требовались Болту не от дождя, а для удовольствия, которое сегодня запаздывало.

Болт выбрал зонт. Цвет: красный, в крупный белый горох. Шток крепкий, граненый. Гнутая рукоять: пластик, крытый резиной. Самое то, гадом буду.

– А ну-ка…

Болт огрел папашу зонтом по спине. Папаша ткнулся носом в пол. Никакого удовольствия. От слова «совсем». Вообще ничего: любых чувств, приятных или неприятных – ноль на выходе. Болт поразмыслил, с чем бы это сравнить, и сравнил с овсяной кашей на воде. Овсянку он ненавидел.

– А ну-ка, – повторил Болт.

Нифига. Ненависть тоже куда-то запропастилась.

И этот, который типа в углу. Стоит, пялится. Угол пустовал, но Болт точно знал: стоит. Разглядывает Болта с профессиональным интересом энтомолога – Болт знал, кто такой энтомолог – заприметившего любопытную букашку. Прикидывает: не насадить ли брюшком на иголку?

Бить папашу расхотелось. Болт дал разок, вполсилы, чтобы проверить, и убедился: расхотелось. Папаша ворочался, кряхтел. Болт торчал над ним столбом с дурацким первобытным зонтом в руках, в кроссовках на плотной рубчатой подошве, с кастетом в кармане. Болт имел возможность оттянуться по полной, за все свои детские мытарства, и не испытывал ни малейшего желания это делать.

И взгляд из угла.

Болт дорого заплатил бы, лишь бы этот перестал смотреть.

– Вот, – сказал Болт.

Он вернул зонт на стойку.

– И вот ещё…

Он разулся. Сунул ноги в шлёпанцы. Бросил кастет между зонтами.

– Чего лыбишься, придурок?

Придурок не ответил. Придурка не было.

Придурок был.

Ругаясь вполголоса, Болт потащил обмякшего папашу в спальню. Чувства возвращались: по капельке, по граммулечке. Болт словно оттаивал. Сказать по правде, эти новые чувства начинали ему нравиться. Не меньше, чем месть. Ну ладно, меньше. Чуть-чуть меньше. Уже почти вровень.

Может, завтра понравятся больше.

– Эх, папаша! Козёл вы, папаша…

Уложив папашу на кровать, Болт принялся стаскивать с него одежду.

II.

– Как спалось, Уве?

– Отлично, господин Сандерсон.

– Гюнтер. Просто Гюнтер.

– Отлично, Гюнтер. Как у мамки под боком.

– Что-то снилось?

– Ничего. Я не вижу снов.

Это хорошо, отметил Гюнтер Сандерсон. Мальчик и не должен ничего помнить.

– Как настроение?

– Такое…

Уве Болт пожал плечами и уточнил:

– Ну, такое. Никакое.

– Спокойное?

– Ага. Спокойное, в общем.

Четырнадцать, отметил Гюнтер Сандерсон. Крепкое, не по возрасту, телосложение. Резкость, скорость, агрессивность. Безжалостность в драке. И всё-таки ему четырнадцать лет и три месяца. Во время сеанса он видит себя шестнадцатилетним. Бить отца начал с тринадцати. Выбирал момент – крайнюю степень опьянения – и бил. Издевался. Мучил. За год парень вытянулся, набрал вес, приобрёл умения и опыт, а главное, отец стал его бояться. Мать, одноклассники, соседи, псы соседей – все боялись Уве Болта, который в моменты бытового насилия чувствовал себя на два года старше, чем был на самом деле.

Когда встал выбор – колония для несовершеннолетних или принудительное лечение – Болт выбрал принудиловку.

– Как меня зовут?

– Господин Сандерсон. Гюнтер. Да, Гюнтер.

– Очень хорошо. Есть хочешь?

– Нет.

– Пить?

– Нет.

Пауза.

– Нет, спасибо. В другой раз.

– Как скажешь, Уве.

Скромный кабинет. Кушетка. Кресло в углу. Вешалка для одежды. Белые гардины, лиловые шторы. Застеклённый шкаф со старомодными бумажными книгами. Читать книги необязательно. Вид книг успокаивает. На стене – акварели в рамках. Пейзажи: берег реки, цветущее поле, грачи расхаживают по первому снегу. Пол крыт ламинатом «под дуб».

Место работы пситера – пси-терапевта.

– Можно вопрос, господин Сандерсон?

– Гюнтер.

– Да, Гюнтер. Можно?

– Спрашивай, Уве.

– Вы правда читаете мои мысли?

– Нет, неправда. Я не умею читать мысли.

– У вас ноздри татуированные. Вы телепат.

– Я эмпат. Я работаю не с мыслями, а с чувствами.

– А-а…

Болт поскучнел. Чувства казались ему совершенно никчемным делом. Зачем они вообще нужны, чувства?

Гюнтер внимательно наблюдал за реакциями мальчика, за его поведением. Слушал второй план: тот, о котором психоаналитик, не обладающий ментальными способностями, мог лишь догадываться. Ряд коллег-эмпатов скептически оценивал методы Сандерсона, кавалера пси-медицины. Вывод коллег сводился к идиоме «молодо-зелено». Коллеги предпочитали радикальные средства. Склонен к насилию? Значит, насилие должно вызывать у пациента негативные чувства. Даже так: острые негативные чувства. Страх, ужас, боль. Паника. Пациент должен трепетать при одной мысли о совершаемом им насилии. Лучшее средство – превентивный удар, обжигающий щелчок хлыста, как дрессируют хищников. Коллеги вышибали насилие насилием. То, что пациент после их лечения превращался в мокрую тряпку, которой только ноги вытирать, в подобие собственной тени, в медузу на солнце, нисколько не волновало коллег. Преступник должен понести наказание, лес рубят, щепки летят, у каждого метода есть побочные эффекты – игра в «подбери аргумент сам».

Гюнтер лечил двумя таблетками: равнодушием и отсутствием интереса к насилию. Таблетки были слабодействующими, они не разрушали личность пациента. Гюнтер усиливал эффект «моментом присутствия» – опуская эмоциональность насилия к нулю, воздвигая непроницаемый купол скуки, он не прятался до конца. Пациент нутром чуял постороннего, зрителя, тайного участника событий – за портьерой, под лестницей, между гаражами – и раздражение, испытываемое пациентом, на фоне общей бесчувственности запоминалось не хуже, а может, лучше, ярче и объёмней, чем боль и ужас. Между равнодушием и раздражением возникал резонанс. Прибегая к насилию в реальной жизни, пациент машинально оглядывался, ища подсознательно знакомого зрителя, и это стимулировало мгновенное рефлекторное падение эмоциональности действий и поступков, а значит, превращало насилие в рутину. Превращало, прекращало, делало, как выразился Болт, «никаким». Рутинное насилие – удел совсем других людей, как правило, взрослых. Обиженные дети не по этой части, даже если они в четырнадцать лет полагают себя шестнадцатилетними, то есть взрослыми.

Лишён природой возможности работать с конкретикой мыслей, то есть с информацией, Гюнтер работал с эмоциями и с чувственными образами. Он не знал, какую именно картинку рисует себе Уве Болт в лечебном сне, какую ситуацию моделирует. Уже потом, из скудных, не слишком связных рассказов мальчика он выстраивал конструктивную модель: папаша, зонты, грязные ботинки или что-то другое. Модель интересовала Гюнтера разве что гипотетически: его устроил бы, скажем, берег моря, папаша и камень, обкатанный водой – или глухой тупик, папаша и мусорный бак, где копошатся крысы. Симфония чувств, аранжировка эмоций – этого Гюнтеру хватало с избытком для того, чтобы встать к пульту и взмахнуть дирижёрской палочкой. Он, кстати, если и сравнивал себя с кем-то, так только с дирижёром, со слепым дирижёром, не видящим лиц оркестрантов, их костюмов и причёсок.

Музыка, одна лишь музыка.

Результаты сеансов ложились в основу баронской диссертации Сандерсона. Работа в Роттенбургском центре ювенальной пробации была для молодого эмпата подарком судьбы. Гюнтер планировал задержаться здесь и после получения баронского титула. Он не слишком-то любил детей в обыденной жизни, вернее сказать, побаивался и избегал их, не зная, как себя вести с малышами и подростками. Но это не мешало Гюнтеру быть отменным специалистом в своей узкой области. Вероятно, иногда думал он, это потому что я не вырос, не повзрослел до конца – и уже вряд ли вырасту.

– Я пойду, господин Сандерсон?

– Гюнтер.

– Да, Гюнтер. Я пойду, Гюнтер?

– Конечно, иди. Люси в приёмной. Она проводит тебя.

Побочный эффект терапии: при первой встрече Уве Болт с порога назвал пситера козлом, после второй встречи он согласился на Гюнтера, то есть на равного, того, кого зовут по имени, а после четвёртого сеанса – и по сей день – Болт машинально стал обращаться к Гюнтеру «господин Сандерсон», и никак иначе, если не напомнить про имя и не настоять на своём, возвращая короткую дистанцию между собеседниками. Этот эффект, возникающий при работе с трудными несовершеннолетними пациентами, Гюнтер наблюдал не впервые и был склонен считать его положительным.

Со взрослыми такого эффекта не возникало.

– Десять минут, – вслух произнёс Гюнтер. – Десять, не больше.

Такой отдых он мог себе позволить. При работе с подростками, чей разум быстр и нестабилен, эмпаты уставали быстрее телепатов и универсалов. Впрочем, восстанавливались эмпаты тоже быстрее.

Когда он вышел из кабинета в приёмную, Люси уже вернулась. Миниатюрная женщина, похожая на хрупкую вазу из старинного фарфора, сидела на пуфике и вязала шарф. Спицы в руках Люси двигались с методичной неторопливостью, усыпляя зрителей лучше любого снотворного.

– Уехал, – доложила она, имея в виду Уве Болта.

– Увезли, – поправил её Гюнтер.

– Увезли, – кивнула Люси. Это была их привычная игра. – А Марту ещё не привезли. Отдохните, доктор. Вы заслужили чашечку кофе.

– Я не доктор, – вздохнул Гюнтер. – Я ассенизатор.

– Ага, конечно. А я спускаю вам ведро. Глядите, не обляпайтесь.

Это тоже было частью игры.

Дети, прошедшие через кабинет Гюнтера, не сомневались, что Люси Фарринезе, крошка Люси – сорок пять лет, сто пятьдесят восемь сантиметров роста, сорок шесть килограммов живого энергичного веса – работает медсестрой-регистраторшей при долговязом докторишке. Люси и была медсестрой, если верить записи в трудовом чипе. С её второй профессией довелось познакомиться лишь двоим пациентам, Уве Болту в том числе. Когда Болт при первом знакомстве – да-да, сразу после сакраментального козла! – решил показать Гюнтеру, кто здесь главный, Люси очень убедительно, а главное, очень быстро и без особого членовредительства продемонстрировала парню, на что способна эта фарфоровая ваза, когда она падает тебе на голову.

Одной демонстрации хватило с лихвой, повторять не пришлось.

Администрация центра знала, с каким контингентом имеет дело. Администрация ценила своих сотрудников-менталов. Администрация берегла драгоценного кавалера Сандерсона от малейшего дуновения ветерка. Раздуйся татуированные ноздри Гюнтера чуточку больше обычного, готовясь чихнуть, и администрация уже бежала сломя голову желать ему здоровья. Кроме всего, администрация очень не хотела, чтобы в случае конфронтации Гюнтер, неуклюжий растяпа Гюнтер, похожий на щенка дога, путающегося в собственных лапах, был вынужден разбираться с буйным пациентом самостоятельно. Паническую атаку кавалер Сандерсон – эмпат I класса, если быть точным, эмпакт, то есть эмпат активный – при необходимости разгонял до атипичной за полторы секунды. Симптоматика впечатляла: нарушения слуха и зрения, мышечные судороги, рвота, обильное мочеиспускание, потеря сознания.

Молодые люди, склонные к насилию, должны были благодарить Люси за её оперативное вмешательство в силовой конфликт.

«Страх, – писал Фердинанд Гюйс, преподаватель специнтерната «Лебедь», в статье о периметрах обороны ментала, – врождённое оружие эмпата. В первую очередь, это безусловный страх, естественная реакция на силовой прорыв или конфликтную ситуацию выше критического уровня. Безусловно-рефлекторный страх информационно не оформлен. Он отыскивает болевые, уязвимые точки агрессора, формирует необходимую систему образов, основываясь на жизненном опыте взломщика – и выводит нападающего из строя. Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте.».

– Ваш кофе, – голос Люси вывел Гюнтера из задумчивости. – Пейте, пока не остыл.

– Спасибо, Люси.

– Бутерброд? С сыром?

– Я не голоден. Может быть, позже.

– Вы никогда не бываете голодны. Вы умрёте от дистрофии, от общего упадка сил. А я буду страдать до конца моих дней. Бутерброд, да?

– Хорошо. Давайте ваш бутерброд.

Ещё одна часть игры: при виде Гюнтера в бездетной Люси пробуждались материнские чувства. Даже закрывшись от всего мира двойным периметром обороны – непременным условием социализации ментала – Гюнтер улавливал отголоски этих чувств.

– Что-то Марта задерживается, – Люси бросила взгляд на хроно-татуировку, украшавшую левое запястье женщины. – Непорядок. С другой стороны, вы сможете без помех допить кофе.

– И доесть бутерброд?

– Вы доели бы его, объявись здесь хоть легион Март! Уж об этом я бы позаботилась. Мне-то известно, чего вам стоит работать с безумной девчонкой. Вы в курсе, что она в вас влюблена?

Гюнтер пожал плечами.

– Ну да, разумеется, – Люси засмеялась. У неё был хороший смех: звонкий, живой. – Кого я спрашиваю? Я вот тоже в вас влюблена. Уловили?

– С первого дня.

– Вы женитесь на мне? Как честный человек? Не пугайтесь, доктор. Старуха не потащит вас в отдел регистрации браков. Я не ем мальчиков на завтрак. Мне просто нравится смотреть, как у вас краснеют уши.

Гюнтер вздохнул. Он мог воздвигнуть такую оборону, что наружу не проникло бы и сквознячка от его истинных эмоций. Но заставить уши не краснеть в минуты смущения – это было выше его сил.

На столике рядом с Люси брякнул стационарный коммуникатор. Вопреки ожиданиям, над ним не всплыла голосфера, и Люси пришлось склониться над аппаратом, чтобы прочесть написанное на крошечном мониторе.

– Марта отменяется, – с удивлением констатировала женщина. – Вас вызывают, аэромоб ждёт внизу, на стоянке. Пишут, что срочно.

– Куда это меня вызывают?

Люси смотрела на Гюнтера. Во взгляде её пряталось беспокойство.

– Научразы, доктор.

– Кто?!

Воображение мигом нарисовало компанию членистоногих монстров.

– Научная разведка. Вас вызывают в управление.

– Зачем?

– Понятия не имею. Ешьте бутерброд, машина обождёт.

Гюнтер сглотнул и едва не подавился.

III.

– Олаф? Барбара?

– Николь?!

– Гюнтер! Сколько лет, сколько зим!

– Ты где? Как?

– Седрик? И ты здесь?!

– Ха, да тут все наши!

Его хлопали по плечам. Ему жали руку. Его наперебой о чём-то расспрашивали. Хлопать в ответ Гюнтер стеснялся, но руки пожимал с удовольствием. Улыбался направо и налево, отвечал впопад и невпопад. Когда Николь полезла обниматься, да ещё и ноги поджала, повиснув на долговязом кавалере Сандерсоне, уши Гюнтера вспыхнули парой коптящих факелов. Вокруг засмеялись, но совсем не обидно. Менталы умели прощать слабости друг друга. Силу менталы тоже умели прощать – случалось и такое.

– Да ты ничуть не изменился!

– Очаровашка!

– Пять лет коту под хвост! Как и не было!

– Семь!

Правы были и Седрик, и Магда – оба слушали Саркофаг, «тянули лямку» на Шадруване вместе с Гюнтером, но в разные годы. Тревога отпустила Гюнтера, напряжение рассосалось, исчезло – впервые с того момента, как безукоризненно вежливый чиновник в безукоризненно сшитом костюме пригласил кавалера Сандерсона проследовать в здание Управления научной разведки Ларгитаса.

Научная разведка – это не СБЛ. Не полиция. Не Т-безопасность. Вот что твердил себе Гюнтер Сандерсон по дороге к неприметному «Талингу-комби» цвета «металлик». Твердил в мягком кресле чартерного стратосферника на четырнадцать пассажиров, где они с Безукоризненным разместились вдвоём – не считая, понятное дело, пилота и стюардессы. Твердил на заднем сиденье роскошного лаково-чёрного «Кондора», ждавшего их в стратопорте. О чём беспокоиться? Совершенно не о чем. Научная разведка – научразы, по словам язвы Люси – нуждается в его профессиональных услугах. Они нуждаются, он предоставит. Проект «Шадруван», в котором Гюнтер успел поучаствовать, курировало то же ведомство. С другой стороны, тогда от него не требовалось лично являться в Управление, да ещё в срочном порядке.

Что изменилось? Почему такая спешка?

– Не волнуйтесь, – в десятый, наверное, раз повторил Безукоризненный. Он дружески улыбнулся Гюнтеру. От его улыбки, идеальной, как и все остальное, молодого человека уже начало подташнивать. – Расслабьтесь.

– Спасибо. Я не волнуюсь.

– Глоточек бренди? У нас есть встроенный мини-бар.

От бренди Гюнтер отказался, а теперь жалел. В Управлении его ждали пять ступеней контроля. Пожалуйста, приложите ладонь к папиллярному сканеру. Будьте любезны, ответьте на наши вопросы. Вам не о чем беспокоиться. Нечего опасаться. Управление заинтересовано в вашем сотрудничестве, господин Сандерсон. С каждой такой репликой опасения Гюнтера лишь возрастали. Они достигли максимума, когда у него изъяли уником, пообещав вернуть через два, максимум, через три часа.

Взамен Гюнтер получил миниатюрный золотой значок в виде переплетённых литер «W» и «E». Значок, временный спецпропуск в здание Управления, следовало прикрепить на лацкан пиджака. Данные пропуска автоматически считывались сканерами, а в случае необходимости над значком воспаряла голосфера с дополнительной информацией для идентификации личности и выяснения степени допуска.

Какая у меня степень допуска, размышлял Гюнтер. Высокая? Низкая? Отчего меня так тревожит дурацкий, в сущности, вопрос?!

Они с Безукоризненным спустились на лифте под землю. Гюнтер не знал, насколько глубоко. Вместо сенсоров с номерами этажей лифт был оснащён управляющей матрицей. На матрице Безукоризненный стремительно – не уследить! – набрал какой-то код. Едва ощутимое падение, двери разъехались…

– Здесь я вас оставлю, господин Сандерсон.

– Олаф? Барбара?

– Николь?!

– Гюнтер! Сколько лет, сколько зим!

– Кто знает, зачем нас собрали?

Просторное фойе меньше всего напоминало подземные застенки спецслужб из сериала про Генерала Ойкумену. Бежевый с кремовыми разводами биопласт стен – успокаивающие тона, оценил Гюнтер. Мягкий, рассеянный фильтрами свет. Пол с паркетной фактурой. Нет, настоящий паркет. Круглые столики с лёгкими закусками. Канапе, тарталетки, бутерброды (вспомнилась Люси!). Миниатюрные пирожные. Стаканчики с лимонадом и соками. У Гюнтера внезапно свело живот от голода. Суетясь, браня себя за неприличную поспешность, он воздвиг на тарелке горку бутербродов: сыр с зеленью, балык со сладким перцем, красная рыба с оливками. Под это дело слушать Седрика, известного всезнайку, было гораздо приятнее.

– …новый спецпроект!

– Врёшь!

– Разуй глаза! Научная разведка, военные, Королевский совет – все в деле. Финансирование по высшему классу. Сам видишь, сколько менталов собрали. И не абы кого, заметь! Лучших пригласили!

Гюнтер засомневался, что он лучший, но Седрика так и распирало от гордости. Наверное, Седрик прав: чёртова дюжина из пятнадцати собравшихся успела отметиться на Шадруване. Туда отбирали с исключительной строгостью: максимальная мощность кси-трансляции для активных, предельная глубина проникновения для пассивных. Все – эмпаты, как и сам Гюнтер. Двое были ему незнакомы: солидные вислоусые мужчины, старше остальных, похожие друг на друга, как две капли воды, они держались вместе и помалкивали.

Близнецы?

– Братья Виртанен, – Седрик проследил за его взглядом. – Универсалы.

Про универсалов, совмещавших телепатические и эмпатические способности, Гюнтер слышал, и только. Любой ментал – редчайшее исключение, белая ворона в человеческой стае. Что уж говорить об универсалах?! Таких, как братья Виртанен, на Ларгитасе насчитывался в лучшем случае десяток. Двоих из десятка привлекли к новому проекту.

Это говорило о многом.

– Опять Шадруван? Саркофаг дал отклик?

– Новую методику разработали?

– Не в курсе, – был вынужден признать Седрик. – Скоро нам всё расскажут! Иначе зачем собирали?

Гюнтер кивнул, поперхнулся куском рыбы и ухватил со столика стакан яблочного сока – запить. Ф-фух, проскочило! Вокруг царила атмосфера лёгкой экзальтации. Возбуждение. Ожидание. Предвкушение. Любопытство. Ментальные блоки у всех работали исправно, эмоции и мысли были надёжно скрыты от посторонних, но даже те жалкие крохи, что просачивались наружу, суммировались, накладывались друг на друга, усиливались, создавая коллективный эмо-фон. А ещё румянец на щеках, азартный блеск глаз, тон реплик, голоса, звучавшие громче обычного – никакой эмпатии не нужно…

Мимо воли Гюнтера захлестнула эта будоражащая волна. Заинтригованность, ожидание грандиозного события – всё лучше тревоги и настороженности. С другой стороны, это были не его эмоции! Опомнившись, Гюнтер усилил внешний блок, наглухо отрезая себя от истеричного, как показалось ему, предвкушения – и пропустил момент, когда в дальнем конце фойе открылась дверь.

– Дамы и господа! – торжественно возвестил Безукоризненный. – Прошу вас в зал для совещаний. Мы начинаем.

IV.

– …вот это да! Круто завернули!

– А что? Нормально.

– Сложное задание. Но ничего невозможного.

– Вот и я о том…

Из зала совещаний менталы выходили, по меткому выражению Седрика, как пыльным мешком по голове ударенные. Столики вновь ломились от закусок – потери, которые молодой аппетит нанес боевым порядкам кулинарии, были восполнены с лихвой. Но к еде никто не притронулся, руки тянулись к стаканчикам с напитками. Похоже, в горле пересохло у всех. Кое-кто оглядывался в поисках чего-нибудь более существенного, нежели сок и лимонад. Увы, алкоголь на столах отсутствовал.

– Не нравится мне эта затея…

– В смысле? Сколько платят, слышал? Нравится?

– Нравится.

– И работа интересная…

– Ага, интересная. Вся зарплата на похороны уйдёт.

– Это если останется, что хоронить…

– Тьфу на вас! Раскаркались, вороны…

– А по-твоему, риска нет?

– Есть. Риск всегда есть.

– Жить вообще опасно! От этого помирают.

– Главное, всё отработать до мелочей. Синхрон, резонанс…

– Дамы и господа!

Безукоризненный стоял в противоположном конце фойе. Там имелась ещё одна дверь, и она была гостеприимно распахнута. Чиновник выдержал паузу, дождался, пока шум смолкнет и взгляды молодых людей обратятся на него. Ждать ему, к слову, пришлось недолго.

– На принятие решения об участии или неучастии вам отводится десять минут. Условия вам известны, как и характер предстоящей работы. Могу лишь заверить вас, что и мы, и наши коллеги из Министерства Обороны сделаем всё возможное, чтобы обеспечить вам максимальную безопасность. Вас никто не принуждает, всё сугубо добровольно. В случае согласия ваш вклад в наше общее дело будет оценён родиной по достоинству. Отказ же не повлечёт для вас никаких последствий.

– Абсолютно никаких? – выкрикнул Седрик.

– Абсолютно. Это мы вам гарантируем. Решайте, время пошло.

Безукоризненный указал на цифровое табло над входом. Как раз в этот момент на нём сменилась очередная цифра. Теперь часы показывали 20:00. Эффектно подгадал, оценил Гюнтер.

– Участников проекта прошу сюда, – широким жестом чиновник указал на распахнутую дверь. – Остальные пусть идут к лифту. Дадите подписку о неразглашении, получите назад свои коммуникаторы – и вас отвезут по домам.

У лифта ждал другой чиновник. Выглядел он неприветливо, и костюм на нем был угольно-чёрным, казённого кроя. Элементарный приём психологического давления. Казалось бы, на менталов детские уловки действовать не должны. Однако действовали: как говорится, ничто человеческое…

Минута, другая, и народ потянулся к двери для участников. Лишь Олаф Ларсен решительно направился к лифту. Готов нести убытки, говорила походка Ларсена. Сам Гюнтер всё ещё колебался, когда его тронули за плечо. Пара секунд, и он вспомнил пожилого, плотно сбитого мужчину – одежда делала научраза стройнее, чем тот был на самом деле. Гюнтер видел его лишь однажды, пятнадцать лет назад.

Да, пятнадцать лет назад.

Мне едва исполнилось десять, припомнил Гюнтер. Зябкий осенний дождь. Кладбище. Мокро блестит обелиск над могилой. Я знаю, что могила пустая. Возле обелиска стоит человек с большим чёрным зонтом. Стоит, не уходит. Как его звали? Да, Бреслау. Ян Бреслау. Я сам нашёл этого человека. Надо было передать ему весточку, уникальное послание. Я получил его под шелухой от женщины с флейтой… Как её звали? Да, Регина. Регина ван Фрассен. Замурованная в Саркофаге, госпожа ван Фрассен чудом изыскала способ связи, который вот уже много лет безуспешно пытаются воспроизвести – или открыть заново – лучшие менталы Ларгитаса. «Вы ищите, – сказал я. – Хорошенько ищите. А если у вас не получится… Не бойтесь, я быстро расту.» Расти быстрее, попросил он. И обещал подождать. Вот, я вырос. Я ничего не нашёл. Я даже не искал. Он, наверное, искал, но тоже не нашёл. Я помню нашу встречу до мельчайшей детали. Капли воды на обелиске. Шелест гравия под ногами. Его слова. Мои слова.

Профессиональная память людей с татуированными ноздрями.

– Господин Бре…

– Тс-с-с!

Бреслау заговорщицки поднёс палец к губам. Он подмигнул Гюнтеру с нарочитой хитрецой, будто играл в разведчика, а не являлся им в действительности. Такие чудачества мог позволить себе лишь начальник не из последних.

– Рад, что вы меня помните, господин Сандерсон. Но давайте обойдёмся без формальностей.

– Без формальностей? Тогда я Гюнтер, просто Гюнтер, – он так часто говорил это пациентам, что слова вырвались сами собой. – Как мне обращаться к вам?

– Жаль, не могу ответить вам той же любезностью, Гюнтер. Сказать: зовите меня просто Яном? Нет, это вызовет у вас дискомфорт. Видите, я тоже кое-что смыслю в психологии. Зовите меня Тираном, хорошо?

– Вы шутите?

– Ничуть. Это мой оперативный псевдоним. Прошу за мной.

– А как же…

Гюнтер оглянулся на товарищей. Товарищей по несчастью, каркнула, впорхнув в голову, непрошеная мысль. Дверной проём превратился в жадную пасть, поглощавшую молодых людей одного за другим. Когда войдёт последний, пасть захлопнется…

– У вас, дорогой мой Гюнтер, особая роль.

– В проекте «Кольцо»?

– Именно. Вы – палец, на который ваши товарищи наденут кольцо.

Гюнтер смутился. От слов Тирана у него в мозгу возникла чрезвычайно похабная ассоциация, хотя собеседник не произнёс ничего неподобающего. Смущение усиливалось ещё и тем, что Гюнтер знал: у менталов не возникает случайных, необоснованных ассоциаций.

– Но я ещё не решил…

– Вы? Мальчик, который в десять лет не побоялся выполнить ответственное и, сказать по чести, безумное поручение? Юноша, который слушал шадруванский Саркофаг? Пситер, согласившийся возиться с малолетками-психопатами? Я не сомневаюсь, что вы уже приняли решение. Единственно верное решение.

Покупает, отметил Гюнтер. К телепату не ходи, покупает.

– И тем не менее…

– Для начала хорошо бы узнать, о чём вообще идёт речь. Не находите, Гюнтер?

«Отказ же не повлечёт для вас никаких последствий. Это мы вам гарантируем.».

– Вы правы.

– Не здесь. Пройдёмте в мой кабинет.

V.

– Вот, – сказал генерал Бхимасена. – Смотрите.

Гуру повернулся к сфере.

Большая, полтора метра в диаметре, сфера до краев была наполнена чёрным киселем космоса. В киселе болтались сверкающие крупинки звёзд. Через кисель брела усталая комета. К сфере с боков прилепились ещё три сферы поменьше. В них тоже было полно киселя.

– Что это, Рама-джи?

– Альфа Лучника, сразу за астероидным поясом. Сейчас, минуточку…

В маленькой сфере, второй справа, объявился звездолёт.

– Что это? – повторил гуру.

– А вы считайте ауру, – съязвил генерал. – Вам это раз плюнуть!

Гуру кивнул:

– Остроумно. Люблю солдатский юмор. У меня от него растёт энергоресурс.

Отвернувшись от голографических сфер, он подошёл к генералу вплотную:

– Нет, Рама-джи. Я не умею читать ауры боевых кораблей. Зато я умею читать ауры людей. Вот вы, в частности, крайне взволнованы. Я бы сказал, что вы на грани паники. Вы не хотели задеть меня, но не смогли удержать себя в руках. Причина ваших волнений – не я, но это не имеет значения. Когда люди, подобные вам, обеспокоены, они находят успокоение в унижении других. Не обижайтесь, это правда. Мы квиты?

Звездолёт за это время прополз от края сферы к центру.

– Торпедный катер «Шерхан», – генерал сделал вид, что его реплики про ауру и ответного монолога Вьясы Горакша-натха не существовало в природе. Даже воздух, и тот не колебался. – Тип «Гандива», подсерия SSA. Переоборудован на верфях Ашваттхи, снабжён комплексом силовых ловушек повышенной мощности. Вооружением не уступает пресловутым «Ведьмакам», скоростью превосходит любой из известных нам рейдеров.

– Охотник, – согласился гуру. – Ловим блудного антиса?

– Ловим. И не только мы.

– Объяснитесь.

– У охотника есть конкуренты.

– Ларгитас?

– Если бы! Я неудачно выразился, Вьяса-джи. Блудного антиса ловим мы, но не просто мы, а мы в расширенном составе. И да, у «Шерхана» есть конкуренты. Вот, извольте видеть…

В мелкой сфере, расположенной рядом с той, что вмещала катер, возникла радужная рябь. Она колебалась, вспучивалась и опадала вновь, напоминая пленку мыльного пузыря, готового лопнуть в любой момент. Если пристально смотреть на рябь, начинала кружиться голова.

– Антисы, – догадался гуру. – Чьи?

– Наши.

– Помогают катеру? Гонят добычу на него?

– Гонят катер от добычи.

– Что?

Впервые невозмутимость гуру дала трещину.

– Вас удивляет, что я на грани паники? Это, – генерал ткнул пальцем в сторону ряби с такой яростью, словно хотел, чтобы чёртов пузырь лопнул, – три брамайнских антиса. Лидер-антис Кешаб Чайтанья, прошу любить и жаловать, а также Вьюха и Капардин. Видите горб на пузыре?

– Вижу.

– Это Кешаб. Он движется в сторону «Шерхана», видите?

– Вижу.

– Он угрожает. Он готов атаковать. Проклятье! Брамайнский антис угрожает брамайнскому военному кораблю. Видите? Жаль, что я дожил до этого дня…

– Не вижу.

– Ну да, конечно. Включаю анимацию.

Радужная рябь превратилась в три фигуры. На заднем плане возвышались два чудовищных зверя: лев и буйвол. Лев ревел, мотая косматой головой, буйвол трубил, взрывая космос жуткого вида копытом. Звук отсутствовал, но воображение само дорисовывало грозный рёв и утробное мычание. Зверей возглавлял монстр. Гигант с синей кожей, с клыками, высовывающимися изо рта, монстр размахивал восемью руками, и в каждой было зажато оружие.

Анимация моделировала облики антисов, как если бы зритель смотрел из-под шелухи. Никто из зрителей в космосе под шелухой не бывал, аниматоры – тоже: они основывались на обрывочных свидетельствах, большей частью недостоверных, и легендах расы Брамайн.

– Он гонит катер прочь! – Бхимасена мерил шагами кабинет от стены к стене. – Он мешает нам осуществлять поиски! Я не знаю, что он сделает, если мы найдём беглеца первыми, и Кешаб окажется неподалёку. Если он нападёт на «Шерхана», это будет катастрофа…

Сорвав тюрбан, генерал запустил им в стенной шкаф.

– Кешаб отправился за беглецом, – задумчиво произнёс гуру. – Вы не знаете, что он сделает в том или ином случае? Это пустяки, главное в другом. Кешаб сам не знает, что сделает, когда найдёт беглеца. Может быть, убьёт. Может быть, приведёт домой. Природа антиса требует и того, и другого. Кешаб надеется, что примет решение спонтанно, по ходу дела, в момент поимки. Он зря надеется. Тут возможно третье решение: противоречие сведёт Кешаба с ума. И в придачу к антису-беглецу мы получим антиса-безумца. Взрослого антиса-безумца, в силе и славе. Если он так нервничает сейчас, что произойдёт с его нервами в ключевой фазе?

– О да, – буркнул генерал. – Вы знаете, как успокоить старого больного человека. Сейчас меня хватит удар, и вы будете ковыряться в моей ауре до подхода врачей. Как у вас с реанимацией чужой ауры, Вьяса-джи?

Гуру пропустил шпильку мимо ушей.

– Поставьте на паузу, – попросил он.

– Нет проблем. Кто бы поставил на паузу весь этот цирк?

В грозди сфер воцарился покой. Злюка Кешаб грозил ловчему катеру тремя руками из восьми. Лев ревел, бык мычал. Комета, вильнув хвостом, свернула в сторону, подальше от бедлама. Ну да, такой вот специфический покой – другого, судя по лицу генерала, в обозримом будущем не предвиделось.

– А теперь, – гуру сел на пол и скрестил ноги, – когда нам ничего не мешает, я жду объяснений.

Генерал достал платок, вытер пот со лба:

– Каких, Вьяса-джи? Какие тут могут быть объяснения?!

– Самые простые и максимально доступные. Зачем вы попросили меня приехать к вам в центр? Зачем показываете запись инцидента? У меня нет допуска, запись, вне сомнений, секретна, но вы притворяетесь, будто ничего особенного не происходит. Или вы объясняетесь, или я ухожу.

– Кто я? – в ответ просил Бхимасена.

– Вы? Руководитель антического центра на Чайтре.

– Мой чин?

– Генерал.

– Я – пустое место, гуру, – забывшись, а может, осознанно, Бхимасена назвал собеседника гуру, и йогин не стал поправлять. – Моя должность – почётная синекура, не имеющая реального влияния. Считается, что в ведении центра, возглавляемого мной, находятся антисы расы Брамайн. В ведении, ха! Мы регистрируем антисов, храним личные данные, связываемся с ними в обыденном или срочном порядке…

– Сообщаете, что некий корабль в опасности, – добавил Горакша-натх. – Приказываете зачистить ту или иную трассу от флуктуаций.

– Приказываю? Трижды ха! Во-первых, это большей частью делают диспетчеры космопортов, расположенных близко к опасным трассам – или те, кто первым получил информацию о корабле, подвергшемся нападению флуктуаций континуума. А во-вторых, антисам приказывать нельзя. На них можно орать, брызгать слюной, требовать, но ты всегда понимаешь, что только от них зависит: подчиниться или нет. Я был боевым офицером, но перебравшись сюда, стал мальчиком на побегушках, посредником между расой Брамайн и стихийными бедствиями. А вы говорите: приказываете… Ладно, оставим лирику.

Генерал внезапно тоже сел на пол, напротив йогина:

– Вы хотели быть включенным в группу воспитателей нашего беглого выродка? Я имею в виду, после поимки? Хорошо, я гарантирую вам статус воспитателя. Взамен… Как вы думаете, чего я попрошу взамен?

– Обещания являться по первому вашему зову, – спокойно откликнулся гуру. – Начиная с сегодняшнего дня. Выслушивать ваш рассказ о событиях, что бы ни произошло. Высказывать свои некомпетентные соображения. Молчать, когда вы орёте. Говорить, когда вы запрещаете это делать. Не один Кешаб Чайтанья на грани безумия. Вы тоже в кризисе, Рама-джи. Вы нуждаетесь в человеке, в чужом человеке со стороны, заслуживающем доверия и находящемся вне системы – как не вписывается в систему всё происходящее. Вам нужен кто-то, с кем вы можете быть сами собой. Генерал? Руководитель антического центра? Мальчик на побегушках? Нет, просто Рама Бхимасена, крайне озабоченный сложившимся положением вещей.

– Да, гуру, – кивнул генерал. – Вы правы.

– Не зовите меня так, – попросил Горакша-натх. – Между нами нет отношений наставника и последователя. И не будет, если мы верно поняли друг друга.

VI.

– Прежде чем ввести вас в курс дела, я должен задать вам ряд вопросов.

– Да-да, конечно. Спрашивайте.

Кабинет Гюнтеру нравился: стильный минимализм, ничего лишнего. И кресло удобное. Кабинет нравился, а Тиран – нет. Почему, удивился Гюнтер. Почему?! И сам себе объяснил: потому что я помню его другим. Бреслау пятнадцатилетней давности – зонт, дождь, просьба расти быстрее, обещание подождать – да, тот Тиран нравился маленькому Гюнтеру куда больше. Эмпат, Гюнтер многое строил на базе эмоций. Увы, отметил он. Синдром обманутых ожиданий. Дело не в Тиране, дело во мне.

– Ваша первая вахта на Шадруване. Помните?

– Разумеется.

Сказать по чести, Гюнтер не ожидал такого поворота разговора.

– Следующий мой вопрос вам наверняка не понравится. Но поверьте: это важно. Очень важно. Во время первой вахты у вас был сексуальный контакт с Миррой Джутхани? Если вы не знаете, как её зовут, уточняю: с молодой брамайни?

Лицо Гюнтера налилось багрянцем. Стало жарко, несмотря на кондиционированную атмосферу кабинета – прохладную во всех отношениях. Кресло сделалось жёстким, превратилось в пыточное.

– Мирра? – свой голос он слышал как со стороны. – Она не назвала свою фамилию. Только имя. Да, мы с ней… Ну, вы поняли. Короче, да.

Язык не отвалился. Пол не разверзся. Почему Тиран интересуется? Какое дело научной разведке до личной жизни кавалера Сандерсона?! Здесь не полиция нравов! Или… Гюнтер похолодел. Неужели Мирра была шпионкой?! Что я ей выболтал? О чём мы беседовали в постели?! Мысли путались, пульс острым клювом долбил виски. Успокойся. Успокойся, балбес! Может, всё не так плохо…

– Я в вас не ошибся, – кивнул Тиран. – Благодарю, вы честный человек. Увы, мне придётся уточнить подробности. Она предохранялась?

– Зачем?!

– Чтобы не забеременеть.

– Зачем вы меня об этом спрашиваете?!

Тиран сцепил руки, хрустнул пальцами.

– В шпионском фильме вам бы напомнили, что вопросы здесь задаю я. Но мы не в фильме. Я не хочу, чтобы между нами остались недоговорённости. Всё это может иметь прямое отношение к проекту «Кольцо». Вам придётся пережить ещё несколько неприятных минут. Ответить на ряд интимных вопросов. Эти ответы очень важны для нашего общего дела. Понимаете, Гюнтер?

– Д-да, понимаю.

Ничего он не понимал. При чём тут его мимолётная связь с ветреной брамайни? Больше семи лет прошло… Если Мирра не шпионка, то кто она? Угроза разглашения государственной тайны отодвинулась, но всё ещё висела над головой.

– Повторяю вопрос: она предохранялась?

– И я повторяю: зачем?

Гюнтер нашёл в себе силы кисло улыбнуться. Уши его пылали. Губы дрожали, но он говорил дальше, не останавливаясь:

– Вы лучше меня знаете: женщинам… в смысле, девочкам в детстве делают коррекцию. Им больше не нужно предохраняться. Наоборот, таблетку следует принять, чтобы зачать ребёнка.

– Н-да… – Тиран барабанил пальцами по столу. – Гюнтер Сандерсон, наивное дитя цивилизации. Это у нас, на Ларгитасе, коррекцию делают всем девочкам без исключения. Разве что родители будут против по религиозным соображениям, но такое случается редко. А на других планетах, которые победнее… На Чайтре, где родилась Мирра Джутхани, коррекцию делают только тем, чьи родители способны заплатить за процедуру. По брамайнским меркам это богачи. Мирра родилась в бедной семье, так что о коррекции мы можем забыть. В третий раз повторяю вопрос: она предохранялась?

Память, подумал Гюнтер. Профессиональная память людей с татуированными ноздрями. Ему чертовски не хотелось ворошить грехи былого.

– Таблетки? Свечи? Капсулы?

– Нет.

– Мазь? Маточный колпачок? ВДС?

– Что?

– Волновой деструктор сперматозоидов.

– Нет. Вроде, ничего такого… По крайней мере, при мне. Но я мог и не видеть: она выходила в душ.

– А вы?

– И я выходил…

– Ясно. Вы, как я понимаю, тоже не предохранялись.

– Она меня чем-то заразила? Чем-то опасным?! С инкубационным периодом в семь лет?!

– Ларгитасской науке такие болезни неизвестны. Полагаю, вы совершенно здоровы. Меня интересуют обстоятельства вашей близости. Опишите всё как можно подробнее. И нет, я не извращенец. Думаете, мне доставляет удовольствие копаться в вашем грязном белье? Это необходимо для дела.

Гюнтер отвернулся. Ему хотелось разбежаться и удариться головой об стену.

– Ладно, начнём с самого безобидного. Вы что-то ели? Пили?

– Да.

– Что именно?

– Перед тем, как она обратилась ко мне, я ел омлет. Пил сок. Мультивитаминный. Она ела салат. Фруктово-овощной. С сыром и орехами. Что-то пила. Прозрачная бесцветная жидкость. Что именно, не знаю. Полагаю, что-то слабоалкогольное.

– Позже вы употребляли алкоголь? Стимуляторы?

– Нет.

– Нейроволновые возбудители?

– Нет!

– Наркотики?

– Нет!!!

– Хорошо. Дальше.

– Когда мы пошли ко мне, она попросила взять черничный ликёр. Я купил бутылку. Она пила ликёр с тоником и лимоном. Я пил апельсиновый сок.

– Вы сказали, что не употребляли алкоголь.

– Я не употреблял. Я говорил о себе.

– Что ещё вы взяли?

– Пакет шоколадного печенья. Фрукты.

– Вы курили?

– Да.

– Табак?

– Траву.

– Привозную? Откуда? Кто завёз?

– Местную. В городке её называли «пу́танкой».

Гюнтер сделал отчетливое, сильнее, чем нужно, ударение на «у». Ему не хотелось, чтобы прозвучала «пута́нка».

– Ясно. Дальше?

– Дальше мы… У нас был секс. Два раза, если это вас интересует. Рано утром она ушла. Вернулась на «Вкусняшку».

– Куда она вернулась?!

– Так назывался её корабль.

– Вы видели, как она ушла? Проводили её?

– Нет. Я спал.

Тиран молчал так долго, что Гюнтер, не в силах более сидеть без движения, заёрзал в кресле. Молчание Тирана, а также спокойствие, излучаемое всей позой научраза, было своего рода двойным периметром обороны, вросшей в плоть и кровь бронёй, о которой хорошо известно любому выпускнику специнтерната «Лебедь». Тиран не умел читать мысли, но, как и в случае с выпускниками, из-за периметра в любой момент могли выехать штурмовые танки.

Гюнтера подмывало сунуться дальше, в лабиринт эмоций этого человека, чтобы хоть чуточку разобраться в ситуации. Но мощный самоконтроль, закреплённый в своё время жестоким экзаменом по соцадаптации, удерживал молодого человека от опрометчивого поступка. Кроме того, окажись в соседнем помещении эксперт, способный засечь несанкционированное вторжение в чужой мозг, и ни один суд на Ларгитасе не оправдал бы кавалера Сандерсона.

– Я в курсе, что такое память ментала, – холодно произнёс Тиран, когда тишина стала невыносимой. – При необходимости или, если угодно, при желании вы можете извлечь любое воспоминание со всеми подробностями. Для вас это легче, чем для меня – ковыряться в носу. Но на мои вопросы вы отвечаете, как отвечал бы обычный человек. Меня это не устраивает. Да, вам стыдно. Вам неприятно вспоминать. Вернее, вам неприятно делиться пикантными подробностями с посторонним человеком. Понимаю, но вынужден настаивать.

Он встал:

– Вам придётся пройти ментальное сканирование.

«Я отказываюсь!» – хотел выпалить Гюнтер.

– Конечно, вы можете отказаться. Сказать по правде, этим вы сильно осложните жизнь нам. Но в первую очередь, себе.

Кавалер Сандерсон ощутил себя персонажем шпионского фильма, о каком недавно шла речь. Сейчас он, то есть его герой должен воскликнуть: «Вы мне угрожаете?» А Тиран с отменным хладнокровием ответит: «Я? Я никогда не угрожаю. Просто сообщаю, как факт.».

– Вы даёте согласие на сканирование?

– Да.

Теперь Гюнтер точно знал, за что Ян Бреслау получил свой оперативный псевдоним.

Контрапункт. Хух, йух, йух, или Разговор с глазу на глаз.

«Атом всегда жив и всегда счастлив, несмотря на абсолютно громадные промежутки небытия. А так как воплощения неизбежны, они сливаются в одну субъективно-непрерывную прекрасную и нескончаемую жизнь. Вычисление показывает, что в среднем надо сотни миллионов лет, чтобы он снова воплотился. Это время проходит для атома, как нуль. Его субъективно нет. Значит, смерть прекращает все страдания и дает субъективно немедленное счастье.». Константин Челковцев, «Грезы о земле и небе»

– Папа уходит от нас, хух, йух, йух!

Да, уходит Папа!

Сердцем своим мы возносим его, хух, йух, йух!

Да, возносим и пляшем!

Во дворе частного дома, где проживал Лусэро Шанвури, царил настоящий бедлам. Многочисленные жёны хозяина дома – голые по пояс, в юбочках из пальмовых листьев, с цветочными гирляндами на шеях, с перьями белой цапли и птицы гуйя в волосах – плясали некий танец, настолько же дикий, насколько и захватывающий. Тряслись груди, полные и обвисшие. Пот тёк по телам, упругим и дряблым. Дробно топали ноги, гладкие и высохшие от возраста, оплетённые синими змеями вен.

– Никто не будет нас больше бить, Таскать за волосы, да, Никто не будет нас бить рукой, Никакой ублюдок не будет!

Пахло спиртным. Очень сильно пахло спиртным. Кажется, пахло и от детей: орды малышни и подростков танцевали за компанию с матерями, сестрами, тётками, бабушками. Били в бубны, стучали маракасами. Горланили сорванными голосами:

– Папа уходит от нас, хух, йух, йух! Да, уходит Папа! Встань, будем петь ему хвалу, хух, йух, йух! Да, хвалу во всю глотку!

Оглохнув от воплей, ослепнув от бликов солнца на потных телах, чувствуя себя лишним, комиком на похоронах, или скорее могильщиком на свадьбе, Гай Октавиан Тумидус хотел сбежать – и не мог. Поручение, которое привело военного трибуна в дом Папы Лусэро – антиса, собравшегося в последний полёт – было такого свойства, что разверзнись земля под ногами одуревших жён, и землетрясение не остановило бы помпилианца.

Скорбная маска, подумал Тумидус. Скорбь на моём лице. Надо срочно вернуть скорбь обратно. Неловко идти к умирающему с челюстью, отвалившейся до самой земли. Опять же, нам надо поговорить, а как говорить с такой-то челюстью?

– Никто не будет нас больше бить, Пинать по заднице, да, Никто не будет нас бить ногой, Никакой ублюдок не будет!

Тумидуса заметили:

– Бвана!

– Белый бвана! Белее снега!

– Жадный бвана! Жаднее Папы!

– Военный бвана! Военней танка!

– Куум! Куум!

– Ку-у-у-у-ммм!!!

Окружили. Прижались. Втащили в круг:

– Папа уходит от нас, ай, умм, о-о-о! Йе-е, уходит Папа! Кого нам страшиться теперь, ай, умм, о-о-о? Некого нам страшиться!

– Брысь отсюда!

На крыльце стоял Папа Лусэро. Карлик выглядел плохо: кожа цвета золы, морщины словно резцом навели. Слепой, он и стоял как слепой. Если обычно два перепелиных, сваренных вкрутую яйца, что белели в Папиных глазницах, воспринимались окружающими как очередное издевательство карлика – так легко и уверенно он двигался – то сейчас Папа левой рукой держался за косяк двери, а правой щупал воздух перед собой.

Впрочем, это тоже могло быть очередным издевательством.

– Брысь, – согласился Тумидус, вырываясь из цепких рук женщин и детей. – Отпустите меня, живо!

И добавил, кивком указав на Папу:

– Слышали?

– Это я тебе, – пояснил Папа, ответным кивком указав на военного трибуна. – Я тебя на когда приглашал? А ты когда явился? Брысь, говорю! Сгинь! Все придут, тогда и ты приходи. А пока что мы сами, по-семейному…

– Все не придут, – брякнул Тумидус. – В смысле, придут, но не все.

Это я молодец, отметил он. Это по-нашему, по-солдатски. Бряк, и наповал. А я, дурак, ещё прикидывал, как бы половчее озвучить скользкую тему. Озвучил, дипломат хренов.

– Кто не придёт?

– Кешаб.

– Злюка Кешаб?

– Да.

– Не придёт ко мне на проводы?

– Да.

– Почему?

– Он занят.

Папа сел на крыльцо. Не сел, упал. Шлепнулся на тощие ягодицы – всей радости, что падать было невысоко, при его-то росте. Встречать Тумидуса карлик вышел в цветастой пижамной куртке, но без штанов. Голые, худые, высохшие как палки ноги антиса смешно торчали над краем крыльца. Голени темнели синяками и струпьями по краям плохо заживших ссадин. Чувствовалось, что в последнее время Лусэро Шанвури редко взлетал, зато часто падал.

– Чем он занят? – спросил Папа.

И сам себе ответил:

– Ну да, конечно. Он гоняется за этим придурком.

– За каким придурком? – опешил военный трибун.

– За этим. Ты что, не в курсе?

Тумидус обиделся:

– Я в курсе. Я не знал, что он придурок, – разговор о гипотетическом беглеце, нападающем на корабли, складывался всё хуже и хуже. – Я думал, он антис-псих. Антис-брамайн. Вероятно, антис-ребёнок…

– Одним словом, придурок, – карлик вздохнул. – Ты Кешаба видел? Тоже придурок, мозги набекрень. И не спорь со мной!

– Я и не спорю.

– Жалко, что я умираю. Я бы отправился на охоту вместо Кешаба. В крайнем случае, вместе с Кешабом…

– Куда это ты бы отправился? – проклятое «я умираю» билось в ушах военного трибуна. Торчало кляпом в глотке, мешало слушать и говорить. – Так бы Кешаб тебя и взял в компанию! Он сказал, это только их дело…

– Да, это дело антисов. Наше дело.

– Болван!

Нехорошо так называть умирающего. Некрасиво. Орать на умирающего и вовсе скверно. Но Тумидус не мог сдержаться:

– Каких ещё антисов?

Он сорвал фуражку, ударил кулаком внутрь, словно там была голова врага:

– Брамайнов! Кешаб так и сказал на Совете: «Это дело брамайнов!» Пусть, мол, никто другой даже не суётся…

– А что Рахиль? Она стерпела?

– Рахиль? Рахиль возразила, что дело общее, так он ей чуть в глотку не вцепился.

Папа дернул щекой. Облизал воспалённые губы:

– И Рахиль прислала тебя ко мне. От имени Совета антисов. Они не знают, что делать, и рискнули потревожить меня. Ну да, в другой ситуации они никогда бы…

Вот, напрягся Тумидус. Вот мы и добрались до главного.

– Нет, Папа, – глотку забили кляпом. Рот зашили суровыми нитками. Язык выдрали клещами. Военный трибун говорил, как толкал в гору неподъёмный камень: – Они категорически запретили мне тревожить тебя. Я, старый ты дурачина, здесь по собственной воле, вопреки мнению Совета. Когда они узнают о моей инициативе, они открутят мне голову. Они добрые, понимающие гуманисты, они сочувствуют и входят в положение. А я – злобный помпилианец, волк-рабовладелец. Я единственный, кто даже мёртвого поднимет, если это будет надо.

– Ай, молодец!

Папа запрыгал на заднице. Заколотил пятками по крыльцу:

– Бвана! Злобный бвана!

– Злобней всех! – откликнулся хор жён и детворы.

– Жестокий бвана!

– Палач! – ликовал хор. – Мучитель! Трупоед!

– Я не ошибся в тебе!

– Любимец Папы! Лучше всех!

– Хух, йух, йух!

– Значит, вопреки мнению? Хо-хо!

– Вопреки.

– Ай, умм, о-о-о!

– Значит, Рахиль идёт к чертям? Нейрам к чертям? Кешаб…

Папа замолчал. Повторил хриплым шёпотом:

– Значит, Кешаб не придёт ко мне на проводы? Только Рахиль и Думиса М’беки? Из антисов только Рахиль и молодой М’беки?! Нейрама я не приглашал, мы никогда не были с ним близки…

Тумидус вздрогнул. В бормотании карлика ему почудился страх. Ужас. Паника. Всё то, чему не было места рядом с Лусэро Шанвури в течение его долгой и насыщенной жизни. Жёны и дети продолжали плясать, распевая гимн, но вокруг крыльца образовался круг, нет, пузырь, кокон, откуда злые демоны выкачали весь воздух. Я задохнусь, подумал военный трибун. Мне нечем дышать. А дышать его страхом я не могу, нет.

– Кешаб не придёт, – раз за разом повторял Папа. Казалось, он приучает себя к мысли о крахе, катастрофе, провале архиважнейшего дела, вопроса жизни и смерти. – Кешаб сдурел, Кешаб бегает за придурком. Злюка Кешаб не придёт, не придёт…

– Папа уходит от нас, ой, вау, ой! Да, уходит Папа! Встань, будем петь ему всей душой, ой, вау, ой! Петь будем: «Кыш отсюда!»

– Кешаб не придёт… Надо звать Нейрама. Великий Джа! Они вдвоём не удержат! Они не смогут, им не хватит сил…

– Кого не удержат?

– Меня!

Папа Лусэро выкрикнул это с таким отчаянием, что Тумидус похолодел. Плохо понимая, что делает, даже не догадываясь, откуда, из каких недр волчьей души взялся этот нелепый порыв, военный трибун обхватил карлика обеими руками, прижал к себе, спрятал в объятиях от горестей Ойкумены, словно отец, защищающий ребёнка. Если говорить о возрасте, это помпилианец годился киттянскому лидер-антису в сыновья, а может, во внуки, но сейчас время приобрело новое измерение: кто сильней, тот и старше.

– Вот, я тебя держу. Не бойся, я держу тебя…

Он же плачет, вдруг понял Тумидус.

– Держишь, да, – пробормотал Папа срывающимся голосом. – Дружище, ты держишь меня здесь. А они… Им придётся держать меня там. Думаешь, почему я не пригласил на проводы весь твой коллант? В полном составе?

Тумидус пожал плечами:

– Ты звал только своих. Близких. Тех, кого хотел.

– Это правда. Но будь здесь твой коллант целиком, вы бы попёрлись за мной туда, – тонкая, перевитая вздутыми жилами рука высвободилась, ткнула в небо. – Попёрлись, не спорь. Вы стали бы помогать и погибли бы. У вас недостаточно сил. Я даже не был до конца уверен, что они справятся втроём: Рахиль, Кешаб и М’беки…

– С чем справятся?!

– Со мной, волк. Со мной, рабовладелец. Хотя какой ты теперь рабовладелец… М’беки вполне мог испугаться, для него это впервые. Ему пора узнать правду, я на него рассчитываю, но если бы он испугался… Кешаб с Рахилью – да. Но Рахиль без Кешаба, только с М’беки – вряд ли. Они не удержат, надо звать Нейрама…

Тумидус понял, что сходит с ума. Пляски многочисленной Папиной семьи, их восторженные песнопения, слезы Лусэро Шанвури, истерика престарелого карлика, его плохо объяснимый страх – всё это доконало бы и гранитный монумент. С необычайной ясностью военный трибун представил себе открытый космос на орбите Китты, Папу в большом теле, в виде сгустка волн и лучей, или в галлюцинативном образе паука-гиганта – как бы то ни было, Тумидус видел Папу, бегущего от смерти, старухи с косой, явившейся за Папиным малым, за Папиным жалким телом – «…рядом покрутимся и назад. Они не любят, если долго рядом тусоваться. Долгие проводы – лишние слезы. Почти сразу улетают, и привет…» Согласно доктрине молодого антиса Думисы М’беки, изложенной за бокалом пальмового вина, Папа Лусэро, окончательно расставшись с судорогами плоти, стремительно терял интерес к человечеству – «…к тебе, ко мне, вон к той бабе. Дети, внуки, и те забываются…» – а Рахиль, М’беки и Нейрам Саманган, если, конечно, Папа таки решится пригласить вехденского антиса, силой удерживали энергичного полупокойника на орбите, не позволяя встать на путь добровольного отшельничества – «…ты теперь типа странник вселенной. Ну, ангел. Летаешь сам по себе, одинокий волк, познаёшь, мать её, истину…» – и вот Папа отбивается, рвётся на свободу, а живые антисы держат, а мёртвый рвётся – «…они не удержат, они не смогут, им не хватит сил…» – и хорошо, что на проводах нет Тумидусова колланта в полном составе, а то ведь взлетел бы, кинулся на подмогу, взялся держать и не совладал, размётанный Папиной мощью, поплыл бы во тьме хороводом тел, смёрзшихся в ледышки…

Они будут рыдать, сказал себе Тумидус, имея в виду семью Лусэро Шанвури: жён, детей, внуков, правнуков. Будут рыдать, размазывать слезы по лицу, расцарапывать щёки и рвать одежду в клочья. Но всё это они будут делать потом, когда Папа уйдёт окончательно и бесповоротно. Сейчас же они будут плясать и петь, излучая восторг, с одной-единственной целью – чтобы всё было, как всегда, чтобы их возлюбленный, их единственный, их обожаемый тиран и мучитель хоть чуть-чуть, на шажок, на расстояние часового пути улитки отошёл от того кромешного ужаса, который охватывает его при мысли о смерти малого тела и бессмертии большого.

Бессмертии?

– Папа, – Тумидус выхаркнул кляп и удивился, что у него не идёт кровь горлом. – Папа, скажи мне… Как умирают антисы? Как они гибнут, я знаю. Как они умирают в своей постели?

Папа высвободился.

– Если я велю тебе убираться к чёрту, – спросил карлик, – ты же не уйдёшь?

– Ни за что на свете, – согласился военный трибун.

– А если я отменю своё приглашение на проводы?

Гай Октавиан Тумидус улыбнулся:

– Тогда я явлюсь без приглашения. И ты пожалеешь, что не умер раньше.

При виде его улыбки жёны сбились в кучу, а дети расплакались.

Глава пятая. Снова красный код, или Икра полярной белуги.

I.

– Красный код! Повторяю: красный код!

– Экипажу и спецкоманде занять места согласно боевого расписания! Готовность шестьдесят секунд.

И никаких тебе цивильных минут. У вояк счёт всегда идёт на секунды. Седрик Норландер активировал фиксаторы: две нанополимерные ленты со змеиным шелестом выскользнули из гнёзд на спинке кресла, метнулись крест-накрест через грудь и вросли в сиденье. Я тоже вояка, ухмыльнулся Седрик. Я видел пулемётные ленты у бойцов древности в ретро-фильмах – точь-в-точь эти, только кожаные.

Есть фиксация.

Он коснулся пульта, выводя системы поста из спящего режима. Вспыхнуло созвездие индикаторов. Так, что у нас? Диагностика – норма. Внутренняя связь. Внешний обзор. Локальная сеть. Сервисные системы включены, аварийный выход разблокирован, скафандр на месте.

– Четвёртый готов!

Он справился на семнадцать секунд раньше срока.

– Второй готов!

– Пятый готов!

– Ядро – готовы!

– Третий…

– Спецкоманда, внимание! Проверка Т-связи. Даю отсчёт: пять… четыре…

Ментальная связь в проверке не нуждалась – эмпаты были на связи с момента объявления красного кода. Ладно, у вояк свои порядки. Тест – стандартный эмо-импульс тревоги – следовало прогнать по кольцу от Первого до Шестого и сбросить в Ядро за одну секунду. На самом деле секунда требовалась, чтобы каждый успел коснуться сенсора подтверждения. Скорость распространения ментальных импульсов до сих пор не была точно определена, но то, что она выше скорости света, ни у кого не вызывало сомнений.

– …ноль!

Ритм болеро сотряс Седрика. Он рефлекторно отправил импульс дальше – Пятому, то есть Николь – коснувшись сенсора подтверждения. Откликнулось Ядро, где засели братья Виртанен с Барбарой. Мика Виртанен доложил по внутренней связи:

– Тест прошёл. Есть Т-связь.

Дублировать голосом все команды, доклады и подтверждения – корабельное правило. Менталам тоже было не в новинку проговаривать вслух то, что можно передать мысленно – иначе как общаться с обычными людьми, каких большинство?

– Начать синхронизацию!

– Есть начать синхронизацию!

– По готовности доложить.

Синхрон Седрику дался без труда. Всех дел: извлечь из памяти энграмму настройки, воспроизвести эмо-посыл в четверть мощности, влить его в ментальное поле – и влиться самому. Главное, вовремя корректировать непроизвольные искажения, чтобы оставаться с командой на общей кси-волне. Генерируя импульс энграммы и прогоняя через мозг комплекс чувств, уже ставших привычными – вначале, кстати, они чертовски раздражали! – Седрик активировал голосферы сервисных систем. Этого делать не рекомендовалось, дабы не отвлекать менталов от основной задачи, но рекомендация – не приказ. Седрик с детства привык делать пять-шесть дел сразу, и сегодня явно не тот случай, когда требуется предельная концентрация на задаче.

Ну, красный код. Что с того?

С синхронизацией он справлялся играючи.

В ближней сфере возникло схематичное изображение «Ловчего» – после модификации рейдеру оставили прежнее имя. Корабль было не узнать: связка гигантских сигар больше смахивала на тележную ось с насаженным на неё огромным колесом-бубликом о шести спицах. Посередине оси нарастили сферическое вздутие – Ядро – к которому и сходились спицы. На схеме они казались хрупкими и ненадёжными, но в реальности каждая спица имела добрых шесть метров в толщину. Четыре слоя герметичной обшивки, рёбра внутреннего каркаса, термосиловая броня, коммуникации жизнеобеспечения, шлюзовая система – и внутренние проходы двухметрового диаметра, соединявшие Ядро с шестью постами в бублике.

Рабочие места спецкоманды: одно из них сейчас занимал Седрик Норландер.

Волна синхрона накрыла Седрика. Растворила в себе, как сахар в кипятке, соединила с остальными менталами. Границы «я» поплыли, сделались зыбкими. Впрочем, кси-волна несла единственную эмоцию-доминанту, что позволяло сохранять контроль. За пределами волны каждый оставался прежней уникальной личностью.

– Есть синхрон.

– Запускайте резонанс.

– Есть запустить резонанс.

Пульс зачастил. Шестёрка менталов превратилась в сердце рейдера, и сердце это билось всё мощнее, гоня по кругу набирающий силу эмо-поток, готовясь по команде извергнуть его в окружающее пространство. Связь разносила деловитые команды и подтверждения, все секции «Ловчего» на объёмной схеме светились зелёным. В соседней сфере бежали строки технической информации.

– Нас атакуют! Красный код!

Корабль содрогнулся. Ленты безопасности прижали Седрика к креслу.

– Волновой удар!

– Сбой в реакторе!

– Спецкоманда – импульс! Полная мощность!

Нет, они не подвели. Эмо-импульс колоссальной силы ушёл в космос. Седрику представилось, как от камня, брошенного в воду, разбегаются круги, превращаясь в сокрушительный кошмар цунами.

– Импульс! Ещё!

Шестикамерное сердце толчками выбрасывало из корабля волну за волной, но запасы «ментальной крови» имели предел. Ослабел пульс, истончилась связь. Кси-волна задрожала перетянутой струной, в неё влились паразитные гармоники…

– Импульс!

«Ловчего» снова тряхнуло. Два отсека на схеме загорелись красным.

– Волновые деструкторы – огонь на поражение!

– Плазматоры – огонь!

– Межфазники к бою!

– Повреждение обшивки! Разгерметизация в отсеках два, три и пять!

– Задраить межсекторные переборки!

– Всем надеть скафандры! Повторяю: всем надеть скафандры!

Теперь «Ловчего» трясло непрерывно. Разъярённый исполин ухватил корабль могучими ручищами и в раздражении пытался вытряхнуть из жестянки её жалкое содержимое.

– Межфазники – огонь!

– Реактор в критическом режиме!

– Заглушить реактор!

– Есть заглушить реактор!

Единство менталов распалось. Чувство было болезненным – словно теряешь части тела. Несущая кси-волна расплескалась брызгами, в оголённое, лишённое защитных блоков сознание Седрика ворвались паника и боль – свои, чужие, не разобрать…

Он закрылся, возвращая ясность мыслей и чувств. Скафандр! Был приказ надеть скафандры! Непослушными пальцами Седрик отстегнул страховочные ленты – и очередной толчок буквально вышвырнул его из кресла. Упав на колени, Седрик на карачках рванул к скафандру, закреплённому возле аварийного выхода. Три метра, два…

– Повреждение Кольца! Повторяю: повреждение Кольца!

– Всем членам спецкоманды…

Он уже втискивался в скользкое нутро скафандра, чувствуя, как полимер «змеиной кожи» плотно облегает тело, когда что-то оглушительно затрещало. Треск сменился свистом, зловещим и пронзительным, и наступила тишина.

Тишина безвоздушного космического пространства.

«Шлем! – Седрик разевал рот, как рыба, выброшенная на берег. – Надо надеть шлем! Я успею…».

Он не успел.

II.

Гюнтер налил себе лимонаду из кувшина, поглядел на просвет. Мутноватая золотистая жидкость искрилась в свете заходящего солнца. В ней кружились тонкие волоконца, утверждая: напиток – натуральней не бывает. Родниковая вода, свежевыжатый лимон, сахар, чуточку соды. Звонкие кубики льда. Гюнтер приложил холодный стакан к пылающему лбу: нет, бесполезно. Осушив стакан в три жадных глотка, он налил ещё. Лоб и виски гадко ныли, словно застуженные на холоде суставы, но принимать болеутоляющее кавалер Сандерсон не желал из странного, плохо объяснимого упрямства – хотя в аптечке имелась дюжина препаратов, один другого эффективнее.

Да что аптечка? Ему выделили не дом – выражаясь фигурально, полную чашу! Два этажа: шесть комнат на первом, четыре – на втором. Это не считая мансарды и подвала, куда он ещё только собирался заглянуть. Широченная, хоть на грузовике катайся, веранда. Два балкона с видами на ухоженный парк и крошечное озеро. Мебель в стиле «эко-модерн» – элегантная, удобная, в кремово-кофейных тонах. Гарнитур не серийный, изготовлен на заказ: от письменного стола и троицы рабочих кресел (кабинет на втором этаже) до грандиозного сексодрома с изменяемой конфигурацией и встроенными антигравами (спальня на первом этаже, со смежной ванной комнатой). Спален в доме имелось три, но в остальные Гюнтер побоялся заглядывать. Час или полтора он угрюмо забавлялся с настройками контроль-системы: менял цвет стен, прозрачность стёкол в окнах, степень сцепления самоочищающегося напольного покрытия, температуру, влажность и освещённость. Перебрал два десятка фоновых ароматов, в итоге запустил очистку воздуха и выставил «нейтрал». Отыскал матрицу управления защитными функциями особняка: конфидент-поля и оптические иллюзии. Накрыть дом иллюзорным кукишем? Глупое ребячество, дерзость молокососа. Кому он собирается показывать кукиш? Тирану? Доктору Йохансону? Управлению научной разведки, чей серебристый гриб мозолил Гюнтеру глаза всякий раз, едва он бросал взгляд в окно?!

Бормоча нелепые, смешные ругательства, он ушёл в другую комнату: отсюда гриб виден не был. Перебрал эмоции, доставшие его до печёнок: злость, растерянность, бессилие, раздражение вплоть до бешенства. Сегодня Гюнтер, считай, потерял невинность: ментальную и гражданскую. Сегодня с него впервые в жизни сняли энграмму. Казалось бы, что тут особенного? Сам Гюнтер десятки раз снимал энграммы, копии чужих воспоминаний, и загружал их в мозги пациентов. Но знаете ли… Как выяснилось, одно дело – самому копаться в чужих закромах, и совсем другое дело – добровольно пускать чужаков в свои собственные, тщательно охраняемые закрома.

Добровольно? Будем точны: добровольно-принудительно.

Да, он дал согласие. Он честно старался помочь доктору Йохансону. Ну, хотя бы не мешать. Ничего не получалось: двадцать лет из двадцати пяти, прожитых на свете, Гюнтер учился ставить и держать ментальный блок на двойном периметре. В итоге защита намертво вросла в его естество, в сущность кавалера Сандерсона. Разумеется, он умел ослаблять блоки до минимума, а при необходимости – снимать полностью. В конце концов, это была часть его работы! Но сегодня подсознание взбунтовалось, захватив рычаги управления. Гюнтер не желал вспоминать время, проведенное с Миррой в его коттедже на Шадруване. Вернее – прав Тиран, чёрт бы его побрал! – он не желал делиться этими воспоминаниями с посторонними. Умом понимал, что надо, что выбора нет, что все мы взрослые люди, что интимные связи на стороне – это естественно для человека его возраста, холостого, кипящего от гормонов…

Понимал – и ничего не мог с собой поделать.

– Успокойтесь, коллега. Прошу вас…

Голос доктора Йохансона, мягкий и доверительный бас, стереосистемой звучал в ушах и в мозгу Гюнтера. Йохансон был отличным профессионалом. Он умел убеждать, уговаривать – и ментально, и вслух.

– Расслабьтесь. Я буду очень осторожен. Медленно снимайте защиту. Вот так, потихоньку… Куда нам торопиться? Мы сделаем это вместе – аккуратно, можно сказать, ювелирно, без побочных эффектов. Вы, главное, не мешайте, хорошо?

Аккуратно не вышло. Ювелирно не получилось. Ни черта не получилось: коса нашла на камень. Гюнтер чувствовал себя жертвой на принудиловке, малолетним преступником, которого насильно подвергают ментальному сканированию. Никакое понимание действительной ситуации, никакое формальное согласие уже не имели значения. В игру вступил конфликт сознания и подсознания. Конфликт между решением, принятым разумом, и острейшим подспудным нежеланием это решение исполнять. На стороне разума сражалась сила воли Гюнтера Сандерсона. На стороне подсознания – рефлексы, вбитые в подкорку за двадцать лет и стыд, стыд, стыд, будь он проклят.

– Извините, коллега. Придётся немного потерпеть…

Доктор Йохансон вломился в его память, как слон в посудную лавку, преодолевая сопротивление. Йохансону было неловко перед коллегой, но это не ослабило навыки взлома. Гюнтера в свою очередь жгло отчаяние: хорош ментал, неспособный укротить собственное подсознание!

Увы, это скорее мешало, чем помогало делу.

Когда Йохансон закончил, он был бледен как мел и едва держался на ногах. По лицу доктора градом катился пот. Клетчатый платок, огромный, словно полковое знамя, быстро промок насквозь. У Гюнтера от боли раскалывалась голова и дергалось левое веко. Оба врача, один из которых сегодня стал пациентом, избегали смотреть в глаза друг другу, словно между ними только что произошёл некий постыдный акт, сопряжённый с насилием.

В определённом смысле так оно и было.

– Всё, – громко сообщил Гюнтер. – Проехали.

Он знал, что не проехали. Знал, что ещё не всё.

Зачем он извлёк из кармана уником? Зачем вертел в руках? Ну да, вернули. Обещали вернуть, и вернули. Правда, не через два часа, даже не через три. Сколько он уже здесь? Сутки? Двое? Гюнтер потерял счёт времени. Инструктаж, допрос. Анализы, медосмотры. Безликая комната с диваном. На диван он рухнул с облегчением, провалившись в трясину сна: мутного, вязкого. Кажется, ему что-то снилось. Что? Он не помнил. Не знал, сколько проспал. Часовой браслет-татуировка лгал: цифры, сколько ни пялься, не соотносились в его сознании с минутами и часами, проведенными в Управлении. Да, после сна, заполучив уником, Гюнтер позвонил маме. Не волнуйся, мам. Со мной всё в порядке. Новый исследовательский проект. Без подробностей, извини. Условия отличные, я на всём готовом. Скажи он что-то другое, попытайся сболтнуть лишнего – и перепрошитый научразами уником попросту не донёс бы его слова до абонента на другом конце линии.

Конечно, мам, я буду звонить…

Располагайтесь, сказали ему люди, которые привели Гюнтера сюда. Чувствуйте себя как дома. Собственно, это и есть ваш дом на ближайшее время. Отдыхайте. В вашем распоряжении домашняя линия доставки. Любые блюда, какие найдутся в меню – за счёт Управления. Не стесняйтесь, господин Сандерсон, ни в чём себе не отказывайте. Приятного вам вечера.

В меню имелось девятьсот двадцать семь позиций. Если бы он ни в чём себе не отказал – сдох бы от заворота кишок. Паутинный гриб, запечённый в листьях горного папоротника. Сякконские крабы под устричным соусом. Икра полярной белуги. Хорошо, возьмём икру. Двойную порцию. Гарнир: яичный желток, свежий лук, пищевое золото. Куда ж без золота? И хлеба: пишут, что свежая выпечка. В ожидании доставки кавалер Сандерсон пролистал другое меню – визор-центра. Двести тридцать шесть каналов: наука, новости, спорт. Фильмы, ток-шоу. Семнадцать – с пометкой «защищено от детей». Знаем мы эти пометки.

Шикарно живёте, научразы!

Насчёт выхода в вирт Гюнтер не обольщался. Наверняка он мог запросить и получить практически любую информацию. Но попытки связаться с кем-либо или отправить сообщение будут отслеживаться – и, если что, жёстко пресекаться. Разглашать секретные сведения Гюнтер не собирался, даже если бы знал их. Его бесил сам факт контроля над собой. Застенчивый по природе, склонный к компромиссам, после снятия позорной энграммы он, пожалуй, с удовольствием набил бы кому-нибудь морду. Вот только кому? Тирану? Доктору Йохансону? Вежливым сопровождающим?! Гюнтер вспомнил квадратные плечи Тирана, исполинский рост доктора, бицепсы сопровождающих – и решил, что на территории Управления вряд ли найдётся много людей, кому он сумел бы набить морду без грустных последствий для себя.

Линия доставки мелодично звякнула. Весь на нервах, Гюнтер подпрыгнул: ему показалось, что линия заревела белугой. В приёмнике возникла хрустальная вазочка с икрой, искрящейся кристалликами льда. В комплекте с икрой, желтком, луком, золотой пудрой и сливочным маслом шло блюдце с поджаристыми тостами. Живот, скотина, заурчал, рот наполнился слюной. Но едва Гюнтер намазал тост маслом и водрузил сверху горку икры, чёрную и блестящую, как уником ожил и затрепыхался.

– Чёрт бы тебя подрал!

С хрустом, ни в чём, так его перетак, себе не отказывая, кавалер Сандерсон вгрызся в тост, ощутил на языке солоноватый вкус деликатеса – и лишь тогда со вздохом взялся за коммуникатор.

– Привет, Гюнни!

В голосфере объявились веснушки и вздернутый нос Седрика Норландера. Приятное возбуждение, машинально отметил Гюнтер. Все признаки налицо, никакой эмпатии не нужно.

– Привет.

Ответ получился невнятным, с набитым-то ртом.

– Ты как там?

– Нормально. Отдыхаю.

Ничего нормального Гюнтер в своём положении не находил. Но жаловаться Седрику на жизнь? Нет, лучше ложь.

– А я сегодня погиб, – радостно доложил Седрик. – Два раза.

И уточнил:

– Героически. Смертью храбрых.

– Галактику спас?

– Спрашиваешь!

– Поздравляю. С меня венок.

– Тренировки полным ходом! У вояк имитаторы – закачаешься! Пять минут, и вообще забываешь, что ты не в космосе!

– У вояк? – счёл нужным переспросить Гюнтер.

– Ага! Центр переподготовки ВКС, или что-то в этом роде. Синхрон, резонанс, коллективный эмо-импульс… Импульсы слишком расходные, будем пробовать градиентную накачку фона – так нас на дольше хватит. Вояки аварийными ситуациями задолбали. Круть! Атака фагов, сбой реактора, отказ систем. Разгерметизация, невесомость, экстренная эвакуация… Я тебе уже говорил, что погиб?

– Говорил. Два раза.

Чистый, как спирт, восторг Седрика хлестал из сферы, хотя Гюнтеру было прекрасно известно: эмо-волны через коммуникатор не передаются. По странной случайности кавалер Сандерсон знал, кем работает Норландер: Т-психолог при молодёжной сборной Ларгитаса по хоккею с шайбой. Настрой на победу, дух коллективной игры, позитивные мотивации, снятие стресса от поражений… Профессиональная деформация, угрюмо думал Гюнтер, разглядывая увлечённо жестикулирующего Седрика. Уволиться, что ли? Устроиться психологом в сборную по вольной борьбе…

– Хотел бы я быть с вами… – пробормотал он.

– Да ладно тебе! Нам сказали, ты в этом деле вообще главный!

– Я? В каком это деле я главный?!

– В проекте «Кольцо»! Мы всей командой на тебя работаем!

– На меня? Каким образом?!

– А это уж тебе виднее! Не парься, Гюнни! Я же понимаю: секретность, все дела. Если нельзя, ты помалкивай. Никаких обид! Потом, когда всё закончится… Ну, если разрешат…

Взгляд Седрика сместился ниже. Куда он смотрит? Чёрт! Похоже, вазочка с икрой попала в поле зрения новопреставленного спасителя Ойкумены. Икра окончательно убедила Норландера, кто тут главный.

– Извини, меня зовут, – Седрик отвернулся, кивнул собеседнику-невидимке. – Разбор полётов, головомойка. Всё, я побежал!

Сфера погасла.

Без всякого аппетита Гюнтер взялся за надкушенный тост, желая подсластить, вернее, подсолить горечь разговора. Увы, сегодня фортуна не была расположена к кавалеру Сандерсону: дверной звонок пришёл на смену уникому. «Тиран пожаловал, – решил Гюнтер. – Не пустить из вредности? Всё равно войдёт, у него код от двери есть. Может, хоть зло на нём сорву?» Пульт управления лежал под рукой. Гюнтер коснулся сенсора, отпирающего замо́к:

– Входите.

В дверном проёме полыхал закат. На его фоне замерла фигура – силуэт цвета летней ночи. Нет, не Тиран. Слишком стройная, слишком хрупкая… Дверь мягко закрылась, отсекая закат, свет упал на смуглое, с тонкими чертами, лицо молодой брамайни.

– Мирра?! – задохнулся Гюнтер.

Встреча, что случилась семь лет назад. Энграмма этой встречи, извлеченная сегодня доктором Йохансоном. Любовь и насилие, насилие и любовь. В памяти остались рубцы, и они саднили.

– Если хочешь, красавчик, зови меня Миррой.

Лукавая улыбка на губах. Шелест струящегося шёлка. Женщина просто шла, приближалась, делала шаг за шагом, а казалось, что она танцует. Тёмно-синее сари текло по её телу, словно морская вода.

– Кто вы?

– Я? Миранда. Сократим до Мирры?

Имя было не брамайнское, скорее всего, ненастоящее. Это слегка отрезвило Гюнтера:

– Что вы здесь делаете?! Мы на охраняемой территории…

– О, я шпионка! У тебя есть тайны, красавчик?

Брамайни рассмеялась:

– Я люблю тайны!

Она присела на край стола – близко к кавалеру Сандерсону, но в то же время сохраняя дистанцию. Это соблазняло больше, чем объятия.

– Всё в порядке, милый. Меня пригласили.

Брамайни продемонстрировала приколотый к сари золотой значок-пропуск: переплетение литер «W» и «E», такое же, как у Гюнтера.

– Кто пригласил? К кому?

– К тебе, солнышко. Я – твой сюрприз.

С милой непосредственностью Миранда намазала тост маслом с икрой. Откусила, блаженно закатила глаза:

– У тебя есть стиль. И, думается, не только в еде. Я тебе нравлюсь?

– Д-да! – выдохнул честный Гюнтер.

Ещё секунду назад он твёрдо вознамерился выставить Миранду из дома.

– Это хорошо, – оценила Миранда. – Так гораздо проще.

Без малейших видимых усилий она скользнула по гладкой столешнице. Придвинулась вплотную, коснулась пылающей щеки Гюнтера. Отстраниться? Отодвинуть кресло? Вступив в заговор с брамайни, кресло отказалось двигаться наотрез.

– Послушай, Ми…

Тонкий пальчик запечатал ему губы:

– Ми! С этой ноты мы и начнём.

Морская волна стекла с женщины на пол.

Ни в чём себе не отказывать, вспомнил Гюнтер. В конце концов, почему бы и нет? Кто главный в проекте «Кольцо»? Я главный. На кого работает вся команда? На меня работает…

«Я сегодня погиб, – встрял издалека Седрик Норландер. – Два раза.».

Иди к чёрту, отмахнулся Гюнтер. Я занят.

III.

Я голый. Снизу. Навзничь.

Она сверху. Голая.

Скачет.

Смешно. Очень смешно. Между ногами смешней всего.

Снизу – красный. Сверху – фиолетовый.

Перистый, как закат.

Груди подпрыгивают. Прыг-прыг. Во рту солоно. Чем быстрее подпрыгивают её груди, тем солоней во рту. Словно вяленой рыбы наелся, а пить не дают. Торчащие соски́ – синкопы в регтайме «Конферансье».

Ещё смешнее.

Пахнет фиалками и сбежавшим молоком. Кто пахнет? Что пахнет.

Свет из окна. Он пахнет.

Капля пота стекает на щеку. Грохочет. Грохочет.

Щекочет.

– А-а-а! Прекратите!

– Что с вами? Вам плохо? Позвольте, я взгляну…

– А-а-а!

Двигаюсь. Двигаюсь. Двигаюсь.

Движение – пространство. Движение – время.

Время горит во мне. Сгорает. По́том выходит наружу, сочится из пор.

Она подо мной. Двигается. Движение – чёрный хлеб.

Я на ней. Двигаюсь. Минута – ля-бемоль.

Регтайм «Конферансье» тычется мне в рот. Приплясывает.

Фиолетовый бемоль. Полтона. На ощупь – яичница.

С беконом.

Смеюсь. Смеюсь.

Взрыв мокрый, взрыв разлетается брызгами.

Кричу.

Крик – туман над клумбой с лилиями.

Я контролирую свои чувства. Мои чувства контролируют меня. Контроль чувствует, что это я. Чувства чувствительно бесконтрольны. Кан-кан. Троль-троль. Тролль. Свободен. Свободен. Ну его к чёрту, этот периметр.

Двигаюсь. Двигаюсь.

Не двигаюсь.

– Что это было?

– Не знаю, – доктор Йохансон пожал широченными плечами. Жест вышел детским. Казалось, он говорит, что не знает, кто разбил сахарницу. – Я не вникал в содержимое энграммы. Я просто остановил процесс повторного переживания. Извините, это нельзя сделать мгновенно, не рискуя повредить ваш рассудок…

– Вы изъяли это воспоминание из мозга кавалера Сандерсона…

Тиран полагал, что кричит. На самом деле он шептал: едва шевеля губами, упёршись в доктора стеклянным взглядом:

– Вы поместили энграмму в мой мозг…

– По вашему требованию, – оскорбился Удо Йохансон. – И, замечу, вопреки моим рекомендациям. Я предупреждал, что это может быть опасно.

– И после этого вы…

– Что я? В чём вы хотите обвинить меня?!

– …вы утверждаете, что не знакомы с содержанием энграммы?

– Утверждаю. И готов доказать это на любом суде. Допустим, хирург вырезал больному печень и отдал её в лабораторию. Пока больной в капсуле регенератора отращивает себе новую печёнку…

– В лабораторию? – буркнул Тиран. Он уже начал приходить в норму. – Почему не приятелю-людоеду?

– Хорошо, людоеду. Людоед поджарит печень с луком. Лаборатория проведёт анализы. Людоед отметит исключительно нежный вкус с пикантной горчинкой. Лаборатория укажет состояние внутридольковой дегенерации и очаговых некрозов. В любом случае хирург не будет знаком ни со вкусом печени, ни с внутридольковой дегенерацией.

– Вы хирург?

– В данном случае, да. Я психир. Я извлёк воспоминание, фактически скопировал его и передал вам в целости и сохранности. Оба действия я совершил в законном порядке, с разрешения носителя энграммы. Что помнил Гюнтер, что пережили вы – мне это неизвестно. Что не так с этой энграммой? Вы кричали…

– Посмотрите сами.

– Я не имею права.

– Я разрешаю. Нет, я настаиваю.

– Вы в курсе, что произнесённые вами слова приравниваются к письменному разрешению? Учитывая ваше звание и положение, к приказу. Любой эксперт, которому я передам энграмму нашей беседы, подтвердит…

– Смотрите, доктор. И будьте осторожны.

Удо Йохансон окаменел. Лицо его утратило всякое выражение, взамен приобретя сходство с гипсовой посмертной маской. Глаза доктора… Пьеса, вспомнил Тиран. Древняя пьеса для театра. Там была реплика: «повернул глаза зрачками в душу». Вот что сделал Удо Йохансон. Секунда, другая, и на маске, вылепленной из мёртвого гипса, забилась синяя жилка. Она билась так, что оттягивала нижнее веко. Гюнтер Сандерсон, отметил Тиран. Когда у парня сняли энграмму о его похождениях на Шадруване, у кавалера Сандерсона точно так же дергалось левое веко. Да, точно так. Гюнтер не знал, что за ним следят, но Тиран был свидетелем всей операции от начала до конца.

– Потрясающе! – выдохнул доктор.

Ну да, вздохнул Тиран. Чёртовы менталы! То, что грозило свести меня с ума, то, что я назвал бы пыткой, приводит Йохансона в восторг. С другой стороны… Тиран вспомнил содержание подсаженной энграммы – не пережил заново, а просто вспомнил, мельком, без подробностей, как подзабытую с годами книгу – и вдруг понял, что не прочь повторить. Когда знаешь заранее, что тебя ждёт, когда ты готов, сюрреализм может превратиться в деликатес.

Я голый. Снизу. Навзничь.

Она сверху. Голая.

Скачет.

Смешно. Очень смешно. Между ногами смешней всего.

Снизу – красный. Сверху – фиолетовый…

– Супер! – глаза Удо Йохансона вернулись к обычному состоянию. – Вы понимаете, чему стали свидетелем?

– Половому акту, доктор. Вы не знакомы с этим явлением?

– Фи! Вы вульгарны, господин Бреслау.

– Зато точен. Любой эксперт, которому я передам энграмму парня, – язвительность Тирана не знала границ. Ему до смерти хотелось отомстить доктору за то, что Йохансон стал свидетелем его слабости, – подтвердит, что я прав.

Йохансон тряхнул льняными кудрями:

– Чепуха! Любой эксперт-ментал, ознакомившись с воспоминанием кавалера Сандерсона, придёт в восторг от увиденного. Чувства, Бреслау! Чувства мальчика! Зрение, слух, вкус…

– Обоняние, доктор. Осязание. Не считайте меня идиотом.

– Чувство времени. Чувство положения в пространстве. Чувство равновесия. Чувство ритма. Чувство юмора, наконец! У кавалера Сандерсона всё перепуталось! Фрикции вызывают… Извините, вызывали. Я ещё не до конца оправился от потрясения. Так вот, фрикции вызывали у него смех. Ритм влиял на вкус. Вкус оборачивался звуком. Регтайм «Конферансье»? Не знаю эту пьесу. Надо будет прослушать…

– Пу́танка! – выдохнул Тиран.

– Что?

– Он признался, что курил местную травку. На Шадруване её зовут «пу́танкой». Полагаете, трава смешивает чувства курильщика? Меняет связи раздражителя и реакции?

– Вероятно. Нет, путаница связей налицо! Я просто не готов сказать со стопроцентной уверенностью, что это – влияние наркотических веществ, содержащихся в траве…

– Доктор, вы зануда.

– А вы?

– А я – человек действия. Надеюсь, вам не надо напоминать о необходимости держать всё, происходящее здесь, в тайне? Добавлю, в государственной тайне!

Йохансон наклонился вперёд:

– Дорогой мой Бреслау! Я буду нем, как рыба. Вы можете выпотрошить меня и поджарить на оливковом масле. Главное, не лишайте меня возможности исследовать этот архичудесный феномен. Я эксперт не из последних. В любое время дня и ночи я в вашем распоряжении!

– Отлично, доктор.

Тиран встал. Колени ещё тряслись, но дрожь мало-помалу проходила. На смену ей пришла иная дрожь: озноб счастливого предчувствия, вибрация струны, исторгнувшей верную ноту. Женщины, сказал себе Тиран. Молодые женщины, опытные в соблазнении мужчин. Энергетки: брамайни, вехденка, вудуни. Каждая способна растлить статую. Для страховки – дикарка с Кемчуги. График визитов в спальню к Гюнтеру Сандерсону. Препараты, гарантирующие зачатие. Деньги решают всё: отказ от родительских прав эти ходячие инкубаторы подписали заранее. Лишь гематрийка, нищая дрянь с Элула, после каких-то головоломных расчётов ушла, не попрощавшись. Чёрт с ней, с гематрийкой. Не обязательно, что дети кавалера Сандерсона родятся антисами, не обязательно и даже крайне сомнительно. Но я должен проверить и этот вариант, сколь бы шатким он ни казался. Я начал с женщин, а следовало начинать с травы. Сегодня же отправлю курьера на Шадруван за «пу́танкой»! Пусть отдел кадров наймёт вторую партию энергетических самок: первые зачнут от некурящего Гюнтера, а следующие – от обкуренного. И сами пусть курят! Обязательство курить «пу́танку» перед спариванием юрист отдела внесёт в соглашение. Ничего нельзя упускать, любой пустяк может стать решающим…

– Я ещё обращусь к вам, Йохансон. Днём или ночью, как вы сказали. Оливковое масло для жарки прошу брать с собой! У меня нет времени делать заказы в продуктовых магазинах.

– Угу, – кивнул доктор.

Йохансон сиял, как новенькая монета. Он поминутно облизывал губы, словно в предвкушении грандиозной пирушки:

– Масло я возьму, не извольте беспокоиться. А вы заранее наточите нож. Нож-то у вас найдётся? Или прихватить из дому?!

IV.

– Оṁкār ādināthāya namaḥ, – произнёс ученик.

В руке он держал армейский лучевик «Ваджра-16». Оружие ученик минутой раньше достал из наплечной кобуры, снял с предохранителя и направил на гуру.

– Оṁкār ādināthāya namaḥ, – безмятежно откликнулся гуру.

От реки дул холодный ветер. Одетый сегодня так, как подобает офицеру антического центра, ученик зябко ёжился, но вряд ли от ветра. Гуру обошёлся привычной набедренной повязкой. Судя по гуру, холод его не тревожил.

Внизу текла река, грязная как измена.

– Вы приняли меня как сына, – сказал ученик.

В отличие от голоса ученика, излучатель не дрожал.

– Я принял тебя как сына, – согласился Горакша-натх.

– Вы отдали лучшее, что имеете.

– Я отдал тебе лучшее, что имею.

– Это ложь. И про сына, и про лучшее.

– Это правда.

– Это ложь!

– Я принял тебя как сына. Но ты – глупый непутёвый сын. Ты обуян гордыней, ты прыгаешь через ступеньки, и в этом нет моей вины. Я отдал тебе лучшее, что имею. Но ты не сумел это взять. Ты носишь воду решетом и винишь меня в неудаче.

Ученик сделал шаг к йогину:

– Нет. Я глупец, я обуян гордыней, но я не идиот. Вы использовали меня, чтобы узнать содержание запроса Управления научной разведки Ларгитаса. Вы использовали запрос, чтобы втереться в доверие к генералу Бхимасене. Он сейчас только и делает, что вспоминает вас. Говорит, что вы – его советник. И я не сомневаюсь, что теперь вы используете Бхимасену… Зачем?!

– Чтобы достичь цели, священной для любого натха.

– Чепуха! Нельзя стать антисом, если не родился антисом. Теперь я понимаю это так ясно, как никогда раньше. Горе мне! Я соблазнился вашей целью, я нарушил присягу, делясь с вами секретными сведениями… Я застрелю вас, гуру. А потом застрелюсь сам. Не сомневайтесь, у меня хватит решимости сделать это.

Гуру кивнул:

– Я не сомневаюсь, что у тебя хватит решимости. Глупцы и гордецы – неисчерпаемый колодец решимости. Я только попрошу тебя об одной услуге…

– Какой?

– Не называй меня гуру. Между нами больше нет отношений наставника и последователя.

– Отлично. Так мне будет легче убить вас.

– Рад, что оказал тебе услугу.

– Имейте в виду, сейчас я выстрелю!

– Стреляй, прошу тебя.

Ученик нажал на спуск.

– Неудачи – наши лучшие учителя, – заметил йогин. – Попробуй ещё раз.

Ученик попробовал: с прежним результатом. Лучевик превратился в мёртвый кусок металла. «Ваджра-16», новехонькая модель, способная импульсом прошить тридцатисантиметровую бронеплиту, казалось, забыла, как этот импульс исторгается.

– Аккумулятор, – подсказал Горакша-натх. – Он не работает. Он полностью истощён. Конечно, ты всегда можешь ударить меня лучевиком по голове. А потом ударить себя.

– Аккумулятор заряжен! Я проверил его перед встречей с вами!

– Был заряжен, да. Сейчас он истощён. Я дал тебе серьги, но ты – всего лишь человек с дырками в ушных хрящах. Ты не понимаешь, кто такой истинный носитель серёг, шнурка и свистка. Как полагаешь, йогин расы Брамайн умеет управлять собственной аурой?

– Да! Я сам…

– Нет, ты тут ни при чём. Говоря про ауру, ты не видишь дальше своего носа. А я называю моей аурой всё, что окружает меня, включая глупца и его оружие. Если я способен играть с энергией, как ребёнок с мячом – много ли труда мне составит выпить жалкий заряд аккумулятора этой «Ваджры»?

– Я забью вас до смерти!

– Удары – энергия. Страдания – энергия. Попробуй, я не двинусь с места.

Ученик упал на колени. Ученик заплакал.

– Не бойся, – утешил его гуру. – Таких, как я, очень мало. И нет, я не шпион, строящий коварные планы в отношении твоего генерала. Мной по-прежнему движет цель, священная для любого натха. Я намерен стать антисом, не родившись антисом. И я похож на тебя, дитя.

– Мы ни в чём не похожи!

– Глупости. Мы просто близнецы. Я стремлюсь к амбициозной цели, и я тоже хочу прыгнуть через ступеньку, а то и через две сразу. Вложи оружие в кобуру.

Ученик повиновался.

– Сядь напротив.

Ученик повиновался.

– Йогин, одержимый страстями, – Вьяса Горакша-натх разглядывал молодого человека, словно знакомился заново. – Офицер, нарушивший присягу. Ученик, поднявший руку на учителя. Когда ты пытался меня убить, ты делал это в опасениях за судьбу родины – или просто мстил?

– Мстил, – прошептал ученик. – Теперь я понимаю это.

– За что ты мстил?

– За обман.

– Кто тебя обманул?

– Я сам обманул себя, гуру.

– Ты сам обманул себя, – на этот раз йогин не стал поправлять собеседника, требуя иного обращения. – Но мстил ты мне. Тебе не кажется, что в этом есть некое противоречие?

– Я заслуживаю смерти, гуру. Я заслуживаю тысячи возрождений в касте неприкасаемых. Я…

– Я знаю, что ты амбициозен. Ты амбициозен даже в наказаниях, которые назначаешь для себя. Ты заслуживаешь того, ты заслуживаешь сего… Как полагаешь, может быть, ты заслуживаешь повышения по службе?

– Не издевайтесь, гуру!

– Даже и не думаю. Я поговорю о тебе с генералом. Если я – советник Бхимасены, мне понадобится секретарь. Ты ещё помнишь, что секретарь – человек, допущенный к секретам? Оставь мне номер, по которому я мог бы с тобой связаться.

– Номер? У вас есть коммуникатор, гуру?

– Почему бы и нет? У меня есть коммуникатор, и я всегда в состоянии его подзарядить, как и любой брамайн. Нет, лучше, чем любой брамайн. Но сегодня мы обойдёмся без коммуникаторов. Передай генералу Бхимасене от моего имени…

Горакша-натх задумался.

– Пусть не вступает в конфликт с Кешабом, – наконец произнёс йогин. – С Кешабом и другими антисами расы Брамайн. Они ищут беглеца? Пусть ищут. Генерал не знает, что сделает Кешаб, когда отыщет близнеца? Сам Кешаб этого не знает? Пусть не знает, это не имеет значения.

– А что имеет значение, гуру?

– То, что Злюка Кешаб могуч. И его спутники-антисы сильны, как легендарный Марути. Они в состоянии убить беглеца? Да, в состоянии. И поэтому они не в состоянии его поймать.

– Почему, гуру?

– Потому что стаи хищных флуктуаций, с беглецом или без беглеца, боятся Кешаба как огня. Боятся и бегут сломя голову, едва почуяв приближение Злюки. Когда тигр ревёт во всю глотку, бродя по джунглям, много ли у него шансов наткнуться на быстроногого козленка? А у кораблей есть шанс. У кораблей, битком набитых энергетическими деликатесами – вкусными, сладкими людьми. Так и передай генералу: у кораблей есть шанс. Если, конечно, они будут охотиться вдали от громогласного Кешаба; если охотники притворятся добычей…

Внизу текла река, священная как ложь.

V.

– Седрик Норландер? У меня к вам вопрос.

– Слушаю вас, господин Тиран.

– Просто Тиран. К оперативному псевдониму не добавляют вежливых форм обращения. Не переживайте, я отвечу вам тем же.

– Да, Тиран. Слушаю.

Конопатая физиономия в сфере коммуникатора утратила бесшабашность, приобретя взамен зубодробительную серьёзность. И так каждый раз, подумал Тиран. Стоит обратиться к ним с вопросом, как они лихорадочно припоминают, где успели напортачить. Зачем мне телепатия, когда у них такие лица?

– Вы хорошо помните себя в детстве?

– Я себя отлично помню в любом возрасте. Какой именно вас интересует?

– Восемь-девять лет. В эти годы у вас бывали… Ну, скажем, видения?

– Я ментал. У всех менталов бывают видения. В детстве – особенно.

А в глаза не смотрит, отметил Тиран. Избегает.

– Я в курсе, Норландер. Но сейчас речь идёт конкретно о вас. У вас случались необычные видения, когда ваше сознание находилось под шелухой? Галлюцинации?

– Насколько необычные?

– Достаточно необычные, – Тиран произнёс это с нажимом, намекая собеседнику, что устал от его виляний, – чтобы вам из-за них пришлось обратиться к интернатскому врачу.

– Ну, была какая-то ерунда…

– Подробнее, прошу вас. Что за ерунда?

Слово «ерунда» не входило в обычный лексикон Яна Бреслау. Но с кем поведёшься, от того и наберёшься. Что же ты медлишь, мысленно скрипнул зубами Тиран. Ну же, парень! Могу пнуть, если тебе от пинка станет легче.

– Норландер! Сказать, о чём вы сейчас думаете?

Седрик вздрогнул.

– Да! – с вызовом заявил молодой ментал.

– Вы думаете: «Я влип!». Вы думаете: «Скажу правду – сочтут психом и отстранят от проекта!» Вы думаете: «Совру – всё равно выяснят и тем более отстранят, как неблагонадёжного.» Ну как, я гожусь в телепаты? Так вот, Норландер, поверьте старому кабинетному волку: неблагонадёжность хуже любых отклонений. Мы тут все – сплошные отклонения. А уж я, ваш покорный слуга – псих со справкой.

– Вы?

– Показать справку? Или вам хватит устных гарантий генерал-лейтенанта Юргена ван Цвольфа? Колитесь, юноша, не морочьте мне седую голову. Что вы видели в детстве? Какие страшилки вас пугали?

– Город, – сдался Седрик. – Там, под шелухой, был древний город. Песок, развалины. Из развалин ко мне вышла тётка…

– В смысле, тётка?

– Ну, женщина. Флейтистка.

– Она играла на флейте?!

– Нет, просто держала в руке. Она заговорила со мной. Мол, передай…

– Что?!

– Не знаю.

– Издеваетесь, Норландер?

– И в мыслях не держал. Я так и не узнал – что. Объявился этот… огненный. С меня ростом, на человека похож, только весь из огня. А за ним из руин ящер лезет! Хищный! Морда в складках, глазом косит…

Чувствовалось, что воспоминания Седрику неприятны.

– А вы?

– А что я? Я же маленький? Я и дал дёру!

– …там сначала был цирк. Арена, трибуны… Но цирк быстро занесло песком. Она подошла, и кошка тоже, и мальчик из огня. Мы поговорили, и все. Она сыграла мне на флейте. Это же ничего, если мы поговорили?

Дождь. Кладбище. Капли лупят по зонту.

Пятнадцать лет назад.

Пять лет со дня смерти Регины ван Фрассен, выпускницы интерната «Лебедь» – специального учебного заведения для менталов Ларгитаса, школы, в которой учились все «слухачи» Саркофага на карантинном Шадруване, они же сейчас – команда секретного проекта «Кольцо».

Седьмой «Погребальный» ноктюрн Ван Дер Линка.

– Ты молодец, – говорит Ян Бреслау, обращаясь к мальчику по имени Гюнтер. – Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

– Дали дёру? Под шелухой?

– Ну да. Я тогда не думал: шелуха, не шелуха. Испугался и побежал. Вылетел наружу, разорвал контакт. И сразу к доктору: нас предупреждали насчёт последствий галлюцинаторного эффекта. Доктор меня успокоил, таблетки прописал. Недельный курс.

– Видения повторялись?

– Нет.

– А у других?

– В смысле?

Седрик Норландер изобразил такое искреннее недоумение, что в его правдивость не поверил бы и сам Человек-Наивность.

– У ваших приятелей из интерната, – с ангельским терпением разъяснил Тиран. – У других детей-менталов.

– Не знаю.

– Вы никогда не разговаривали об этом?

– Мы страшилки любили. Ночью, в общей спальне. Чёрный Фаг, Корабль-Призрак…

– Флейтистка в руинах? Мальчишка из огня? Ящер-людоед?

– Бывало, да. Я же и запустил.

– Ты мне мозги не пудри!

Тиран точно рассчитал момент, когда следовало взорваться – и взорвался с большим эффектом. Седрик аж пятнами пошёл.

– За идиота меня держишь?! Запустил он! Быстро отвечай: кто ещё из твоих приятелей видел женщину с флейтой?!

– Я не стукач!

Пятна слились воедино. Лицо молодого человека вспыхнуло, словно Седрика мучил жар.

– Норландер! Вы отказываетесь сотрудничать?

– Я не предаю друзей!

– А как насчёт предательства интересов Родины?

Дождавшись, пока Седрик отведёт взгляд, Тиран рявкнул с солдатской прямотой:

– Имена! Фамилии! Живо!

Их было шестеро, включая Гюнтера Сандерсона. Все – выпускники интерната «Лебедь». Все – «слухачи» Саркофага.

– Спасибо, Норландер. Я ценю ваше добровольное сотрудничество. Вы нам очень помогли. Возвращайтесь к тренировкам, не смею вас больше отвлекать.

– Я…

– Остаётесь. Мне нужны честные люди с хорошей памятью.

Отключив связь, он сверился со списком. Всё верно, Седрик назвал всех, чьи личные дела и медицинские карты переслали Тирану из специнтерната после тщательного отсева. В возрасте восьми-одиннадцати лет эти дети обращались к интернатскому врачу, жалуясь на видения, а то и на вторжения в мозг.

В видениях неизменно присутствовала женщина с флейтой.

– Ты молодец, – говорит Ян Бреслау, обращаясь к мальчику по имени Гюнтер. – Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

– Я потом хотел ещё раз – туда. Не получилось, – взгляд Гюнтера мрачнеет. Похоже, он не доверяет чужой похвале. – Она предупреждала: это случайность. И велела искать способы. Только способы должны искать вы. Мне ещё рано…

Гюнтер Сандерсон, десяти лет от роду, долговязый и нескладный, смотрит на обелиск. Мокрый, тёмно-зелёный гранит. Дождь съел легчайший перламутровый отлив, растворил в воде. Две статуи, мужчина и женщина, Николас Зоммерфельд и Регина ван Фрассен: он обнимает её за плечи, оба смеются, глядя куда-то вперёд. Между ними стоит мальчик, ничем не похожий на Гюнтера. В частности, Гюнтер живой, а мальчик каменный. Ладонь ребёнка лежит на загривке лохматой козы. В обелиске нет ничего трагичного, но маленький Гюнтер смотрит на обелиск так, словно готов заплакать в любой момент.

– Вы ищите, – напоминает он. – Хорошенько ищите. А если у вас не получится… Не бойтесь, я быстро расту.

– Расти быстрее, – просит Бреслау. – Я обожду.

Всё-таки ты не уникум, подумал Ян Бреслау. Ты не уникум, кавалер Сандерсон, а жаль. Я так надеялся… Единственное, что отличает тебя от приятелей-менталов, взъерошенных птенцов «Лебедя», до которых сумела достучаться заживо похороненная госпожа ван Фрассен – это твоя честность. Ты обещал? Ты выполнил обещание. Да, честность и чувство долга. Качества, бесспорно, редкие, похвальные, но вряд ли они имеют касательство к нашему Отщепенцу.

От честности антисы не рождаются.

Увы и ах.

«Я идиот. Нет, я мерзавец. Нет, я мерзавец и идиот, конченый болван. Я должен был сразу после эпизода на кладбище отправить запрос в интернат. Или хотя бы расспросить Гюнтера, одинок ли он в своём контакте с Региной. Она стучалась, ломилась, кричала, пока были силы, а я выслушал мальчишку и ничего не сделал. Наверняка ван Фрассен стучалась и ко взрослым телепатам. Она стучалась, а взрослые воздвигали несокрушимую оборону, пресекая её попытки в зародыше. Взрослым отлично известно: в мозг не ломятся с добрыми намерениями. Её хватило на пять-шесть лет крика из-под земли, а потом… Иссякли силы? Саркофаг сделался непроницаем? Какая разница?! Мы дважды похоронили тебя, флейтистка. Я, Ян Бреслау, своей тупостью убил тебя, закопал и надпись написал: «Сдано в архив»…».

Снимая стресс, он нырнул в рутину. Текстовые выписки, снимки, видео. Графики, диаграммы. Тиран по опыту знал: лишь напряжённая, требующая полного сосредоточения работа способна превратить его из профнепригодного истерика в бесстрастного истукана. С упорством, достойным лучшего применения, Бреслау бился головой в стену. Все материалы, которые он перебирал, были посвящены одному человеку – Гюнтеру Сандерсону.

Кавалер Сандерсон, румяный и долговязый честняга, просто обязан быть особенным, уникальным, единственным в своём роде. Обязан, и баста! Если, конечно, тупой упрямец Ян Бреслау не принимает желаемое за действительное. Что, если чуда не произошло? Что, если Гюнтер – не отец Отщепенца?

В любом случае, это следует выяснить.

Всё остальное, имевшее отношение к проекту «Кольцо», делалось без непосредственного участия Тирана. Процесс запущен, огромная машина набирала обороты. Инструкторы до седьмого пота гоняли экипаж и спецкоманду «Ловчего», натаскивая людей на ситуации возможные и невозможные, штатные и нештатные. Орбитальные верфи Хельмы, находящейся под негласным протекторатом Ларгитаса, который день работали в режиме строжайшей секретности – здесь, в самом сердце охотничьих угодий стаи, полным ходом шло переоборудование рейдера «Ловчий». Это лишь в программах имитаторов корабль был полностью готов и укомплектован – в реальности для модификации требовалось время. Ареал обитания стаи планомерно засеивался зондами слежения. Приказ гласил: ни один волновой объект в этом секторе не должен ускользнуть от внимания научной разведки Ларгитаса! Агенты-внешники на Хиззаце рыли носом землю в поисках сгинувшей в канализации Мирры Джутхани. Очередная томная красотка, готовая зачать ребёнка, стучала в дверь кавалера Сандерсона – врачи-консультанты точно рассчитали период, достаточный для отдыха и восстановления сил упомянутого кавалера. И нёсся к Шадрувану фельдъегерский курьер-корвет, салютуя разрешением для карантинной службы на вывоз растительного груза государственного значения – шестидесяти тюков травы-«пу́танки», свежей и сушёной, для новой серии евгенических экспериментов…

Проклятье! Шадруван потянул за ниточку, и мысли Бреслау опять вывернули на Саркофаг с погребённой в нём флейтисткой – Региной ван Фрассен, менталом экстра-класса.

Аномалия рождает аномалию? Внезапная аналогия ударила поддых: Саркофаг похож на двойную оборону ментала. Ни изнутри наружу, ни снаружи внутрь. Какое-то время Саркофаг был частично проницаем… Ну да, юный ментал тоже не сразу учится закрываться наглухо! Если Саркофаг закрыла именно госпожа ван Фрассен…

Тиран страдальчески сморщился, замотал головой, как лошадь, отгоняющая докучливого овода. Хватит! Нить размышлений рвалась, ускользала. Трава? Пу́танка растёт у Саркофага? Допустим, феномен Саркофага отчасти ментальной природы. Трава, растущая в его окрестностях, вызывает галлюцинаторный эффект, смещая и искажая сенсорные реакции на раздражители. Секс накурившихся эмпата и энергетки – кстати, первой энергетки, волей случая угодившей на Шадруван! – приводит… К чему?

К зачатию и рождению ребёнка-антиса?!

…Нет, не первая. Она – не первая. Там одно время работали гематры. И что? Вряд ли эти ходячие компьютеры предавались на Шадруване сексуальным утехам с инорасцами…

Безумная цепь случайностей. Безумный результат. Может, в Гюнтере Сандерсоне и нет ничего уникального? Окажись на его месте любой другой ментал? – просто любой? – результат был бы тот же?

– Вы не устаёте меня удивлять!

Рядом со сферой, содержащей файлы кавалера Сандерсона, сконденсировалась вторая, поменьше. Из неё на Тирана глядел доктор Йохансон, возбуждённый сверх всякой меры.

– Где вы откопали вашего мутанта?

– Какого мутанта? – не понял Бреслау.

– Вот этого!

Йохансон исчез. На месте доктора возникла спектрограмма Отщепенца. Эксперты «Аномалии» проанализировали спектрограмму вдоль и поперёк, разобрав буквально по пикселям. Сравнение со всеми доступными спектрограммами других антисов, а также флуктуаций континуума и коллантов в большом теле, ни к чему полезному не привело. Семьдесят три процента совпадения с волновым слепком брамайнского антиса. Кое-какие аналогичные сочетания спектральных линий имели сходство со слепками коллантов – два-три процента, можно пренебречь; меньше одного процента соответствий – у флуктуаций низших классов. Результаты нельзя было назвать нулевыми, но стремящимися к нулю – вполне.

– Где вы взяли этот снимок?!

– Взял?! – доктор, вне сомнений, обиделся. – Он пришёл мне по рассылке, вместе с ментограммой Сандерсона!

– По какой рассылке?!

– По внутренней! Для служебного пользования! С вашей, между прочим, маркировкой «срочно». Вы что, Бреслау, издеваетесь?!

Его включили в команду экспертов, сообразил Тиран. Официально зарегистрировали в этом качестве, с полным допуском. Материалы ушли на все адреса в списочном порядке. Кто там разбирался: спектрографист или телепат?

Головотяпство, будь ты благословенно!

– Видите? Здесь и здесь, – световой маркер скользил по спектрограмме, отмечая участки, особо заинтересовавшие доктора. – Это типичные пики эмпата. Эмпата сильного, способного на активное воздействие. Хотя с пассивным чувственным восприятием у вашего мутанта тоже всё в порядке. Кстати, я вижу большое сходство с аналогичными участками ментограммы Гюнтера Сандерсона. Ментальные способности не передаются по наследству, но мало ли? Они случайно не родственники с мутантом?

– Почему вы называете его мутантом?!

Он не знает, вздрогнул Тиран. Не знает, что это – спектрограмма антиса! Йохансон анализирует спектрограмму, как запись деятельности мозга…

– И вы ещё спрашиваете, почему? Потому что всё остальное, кроме этих областей… Это чёрт знает что! Феномен! Ахинея! Гречневая каша! Я даже не представляю, что за мозг…

– Это не мозг, доктор. Это он сам.

– Что?!

– Ничего, доктор. Я уже заговариваюсь. Двое суток не спал. Или больше? Спасибо вам, доктор, большое человеческое спасибо…

– Мутант, – напомнил Йохансон. – Вы меня с ним познакомите?

Тиран расплылся в улыбке:

– Очень на это надеюсь! Очень!

Разорвав связь, он зашёлся хохотом, не в силах остановиться. Он плакал, кашлял, бил кулаком по столу. Истерика? Сколько угодно! Смирительная рубашка? Надевайте! Зато теперь Ян Бреслау знал, какую наживку насадит на крючок, чтобы юркий Отщепенец заглотил её по самые жабры.

Контрапункт. Как умирают антисы, или Проводы Нинки-Нанка.

«Страх смерти и ложное воображение убивает людей прежде времени. Он сокращает жизнь, потому что ослабляет все её процессы. Давно известно, что большинство людей умирает преждевременно от горя или от смертного страха. Как происходит это убийство или сокращение жизни? Горе, в данном случае страх смерти, заставляет сосредотачивать на нём все силы. Берегитесь горя! Горе личное – самое ужасное.». Константин Челковцев, автор книги «Грезы о земле и небе», член-соревнователь Общества Любителей Мироведения

Это случилось давно, очень давно.

Мир в ту пору, возможно, и не был молод, а Лусэро Шанвури был, и никто ещё не называл его Папой. О да, Лусэро Шанвури был молод, глуп и слеп, потому что родился каких-то тридцать два года назад, и родился слепым, а мудрым ему ещё лишь предстояло стать со временем, которое поджидало беднягу впереди, за поворотом дороги, и носило имя будущего. Выйдя из утробы матери, Лусэро Шанвури узнал, как рождаются дети; совершив свой первый выход в большое тело, он узнал, как рождаются антисы; и вот для слепца и карлика, ничтожества и исполина, пробил час узнать, как антисы умирают.

Нинки-Нанка разослал приглашения на проводы.

Антисы чуют приближение смерти. Это гибнут внезапно, в бою или катастрофе, а умирают обстоятельно, с душой, до печёнок проникаясь важностью момента. Антисы чуют приближение смерти, а антисы расы Вудун слышат шаги костлявой с особенной чуткостью, потому что лоа, дух жизни, обитающий в них, имеет уши большие, как у слона, а барабанные перепонки тонкие и туго натянутые, как крылья летучей мыши. Нинки-Нанка, лидер-антис расы Вудун, уроженец Китты, райского курорта, если верить галактическим справочникам, и кромешного ада, если верить киттянам, грудью встречающим натиск туристических орд под боевой клич: «Чего изволите?!» – впрочем, мы отвлеклись. Короче, умирающий Нинки-Нанка знал, что за гость крадётся к нему из-за горизонта событий, и собрал друзей во дворе дома, желая как следует попрощаться.

– Ко мне! – вскричал он на всю Ойкумену.

В числе прочих явился к Нинки-Нанка молодой глупец Лусэро Шанвури, которого ещё никто не звал Папой, а вместе с ним – трое других антисов, чьи имена сохранились в истории, но не в этой истории. Они выпили вина, потом они выпили ещё вина, и так прошёл день, два, три, а может, целая неделя. Время не только ждёт за поворотом дороги и называется будущим – оно также горит в сердцах антисов, даруя им великую силу, и называется настоящим. Но когда ты пьёшь вино и опять пьёшь вино, и смеёшься громко-громко, чтобы не заплакать, время сыплется песком сквозь пальцы, и уже трудно сосчитать точное количество песчинок.

– Пора! – сказал Нинки-Нанка.

Смерть стояла у него за спиной. Смерть чесалась у себя в промежности, как делают все смерти этого мира, потому что дурно воспитаны и редко моются; смерть чесалась, кряхтела и ждала, когда же Нинки-Нанка возгласит: «Пора!» Услыхав заветное слово, смерть замахнулась кремневым топором, желая размозжить Нинки-Нанка его бритый, его складчатый затылок. Топор смерти размозжил множество затылков, больше, чем вшей на бродяге. Но в этот раз топор взвизгнул от бессилия, ибо могучий Нинки-Нанка был не только могуч, но и быстр – во всяком случае, быстрее какой-то дурно воспитанной смерти.

Выйдя из малого тела в большое, антис молнией ринулся в чёрное небо, и смерть с завистью проводила его взглядом. И все, кто пил вино во дворе дома, с завистью проводили взглядом улетевшего Нинки-Нанка – ведь им, когда смерть встанет у них за спиной с кремневым топором в руках, ни за что не удрать от топора в чёрное небо. Не удрать, да, никому не удрать – кроме могучего Нинки-Нанка, а также слепого Лусэро Шанвури, которого ещё никто не звал Папой, и троицы иных антисов, чьи имена мы знаем, но вам не назовём.

Если антисы-провожающие и отстали от Нинки-Нанка, то совсем чуть-чуть. Догнать его не составило труда. На орбите Китты, райского курорта и кромешного ада, нет, за орбитой Китты, чтобы не привлекать внимания диспетчеров и звездочётов, друзья окружили слабо пульсирующего Нинки-Нанка. Они видели его так, как умеют видеть только под шелухой – у могучего Нинки-Нанка было тело крокодила, больше любого крокодила на свете, голова лошади, больше любой лошади на свете, и шея жирафа, длинней, чем у любого жирафа на свете. Нинки-Нанка был страшен для врагов, но это время минуло и нареклось прошлым. Нинки-Нанка был прекрасен для друзей, но и это время минуло, назвавшись прошлым.

– Горе! – воскликнем мы, и будем правы.

Нинки-Нанка пульсировал всё реже. Мощь его расточалась, связи делались тонкими-тонкими, как паутинки. Местами они рвались, и трое антисов постарше знали, что происходит, и грустили, и ждали наготове, поскольку это были не первые проводы, в каких они принимали участие, ждали и надеялись, что их готовность не понадобится. Знал, что происходит, и четвёртый – Лусэро Шанвури, впервые присутствующий на проводах. Он знал, ибо ему объяснили, чего ждать, и был наготове, ибо его предупредили заранее, и надеялся, что его обманули, зло подшутили над слепым карликом, каким родился Лусэро, и над пауком-гигантом, каким Лусэро виделся в большом теле. Сказать по правде, мало кто осмелился бы шутить с грозным чудовищем, но чувство юмора – самое безбашенное чувство в Ойкумене, с него станется.

Нинки-Нанка умирал. Здесь, в космосе, не было смерти с кремневым топором, здесь никто не чесался в промежности, демонстрируя звёздам дурное воспитание, но и в космосе живое живёт, а мёртвое умирает. Друзья и близкие на Китте, во дворе дома, где пахло вином, грустили о том, что Нинки-Нанка ушёл навсегда, и радовались, что там, наверху, он ещё идёт и будет идти вечно. Друзья и близкие горевали о том, что Нинки-Нанка потерял к ним интерес – и ликовали, что новые интересы Нинки-Нанка огромней горы и непостижимей женских капризов. Но друзья, взлетевшие в космос бок-о-бок с Нинки-Нанка, ясно понимали, что весь новый интерес Нинки-Нанка свёлся к одному, как клинок сходится к острию.

Умерев, вернее, недоумерев в малом теле, Нинки-Нанка изо всех сил старался умереть в теле большом, и не мог, потому что хотел жить.

Антис не живёт частями. Без малого тела не существует большого. Ничего большого не существует без малого, это закон мироздания. Чтобы скрутить большой кукиш, нужны маленькие пальцы. Пальцы разжались, кукиш распался, и Нинки-Нанка умирал, умирал, умирал – он очень старался умереть до конца, но у него не получилось.

Издав трубный рев, монстр с телом крокодила, головой лошади и шеей жирафа ринулся назад, во двор дома, где грустили и ликовали земные друзья. Нинки-Нанка спешил вернуться в малое тело, в дарованную при рождении уютную раковину из белковой плоти. Он страстно желал удостовериться, что малое тело до сих пор существует, живёт, а значит, жив он сам, жив по-настоящему. Не разум, но инстинкт самосохранения гнал его в то место, нет, в тот миг, когда топор взлетел, но ещё не опустился на затылок, а значит, жизнь продолжается и смерти нет.

Смерть была.

В матрице Нинки-Нанка был записан предсмертный образ самого себя. При возвращении на планету антис не мог восстановить ничего иного.

Едва могучий, но уже слабеющий Нинки-Нанка вернулся в малое тело и встал посреди двора, как топор продолжил своё движение к его затылку. На любую смертельную угрозу антис в малом теле реагирует одинаково: спасаясь, выходит в большое тело, и скорость бегства равна скорости света. Земной медлительной угрозе не поспеть за антисом: Нинки-Нанка вернулся на чёрные небеса, но страх уже объял всё его существо, сжигая рассудок дотла. Раз за разом Нинки-Нанка возвращался домой, в малое тело, раз за разом приближение топора в руках смерти вышвыривало его в космос – и расстояние между топором и затылком делалось всё меньше, меньше, меньше.

Резонанс – страшная вещь. Хуже пытки. Туда-сюда, сюда-туда, вверх-вниз, и человечский глаз не был в состоянии уследить за метаниями несчастного. Никто из пирующих на поминках даже не знал об этих метаниях и не воскликнул, царапая щёки:

– Горе!

Могли ли антисы-сопровождающие спокойно смотреть, как мучается Нинки-Нанка? Что же до Лусэро Шанвури, так он познал ужас. В мучениях Нинки-Нанка, мечущегося между телами, где каждый рывок приближал момент кончины, но по чуть-чуть, по крупице, по мельчайшей ядовитой капельке – о да, слепой Лусэро видел в этом свою собственную смерть: далёкую, но неотвратимую.

Вы спросите, что сделали друзья-антисы? Вы спросите, мы ответим.

Изо всех сил антисы вцепились в обезумевшего Нинки-Нанка, не позволяя ему вернуться в малое тело. Сгустки волн и лучей перепутались, сплелись, и стало не разобрать, где кто – и как кого зовут. Антисы держали антиса, живые – умирающего, и так продолжалось, пока умирающий не стал окончательно, бесповоротно мёртвым в обоих ипостасях.

Больше держать было некого и незачем, и Лусэро Шанвури, которого ещё никто не звал Папой, побрёл назад, спотыкаясь. Ему казалось, что едва он возвратится на Китту, едва превратится из паука-гиганта в карлика со скверным характером, как смерть встанет у него за спиной и взмахнет кремневым топором. Наверное, в борьбе с Нинки-Нанка он слишком сильно перепутался с былым лидер-антисом Китты – что-то от Нинки-Нанка осталось в Лусэро, и будущий Папа догадывался, что эта отрава уже никуда не денется.

Как умирают антисы?

Их держат друзья, чтобы они не очень мучились.

* * *

– Да, – сказал Папа Лусэро, болтая тощей ногой. – Умирая, антисы начинают метаться. Нужен кто-то, кто будет нас держать. Кто-то, кто удержит. Позволит уйти без мучений. Мы недоумираем на земле, сбегая в последний миг. Мы не умеем иначе, мы так устроены. И если друзья не хотят, чтобы мы впали в резонанс, растягивая смертный миг в отвратительную вечность…

– Я тебя не удержу, – буркнул Думиса М’беки. – Ты вон какой здоровенный! Ты и на смертном одре меня сожрёшь, не подавишься.

Молодой киттянский антис сидел прямо на земле, напротив крыльца. Утоптанная множеством бойких пяток, земля была жёсткой, но М’беки не жаловался. Наверное, ему стыдно было жаловаться на мелкие неудобства, когда Папу Лусэро ждали неудобства иного порядка. Шляпу М’беки водрузил на колено, и пожалуй, не будь волосы антиса скручены в плотные дреды, сейчас они стояли бы дыбом.

– Это хорошо, – кивнул Папа.

– Что тут хорошего?

– Что ты поверил. Я боялся, что тебя придётся убеждать. Я сейчас не в том настроении, чтобы убеждать.

– Я не поверил, – с другого конца двора отозвался Тумидус.

Во время рассказа Папы, рассказа долгого, неприятно похожего на страшную сказку, военный трибун расхаживал по двору от крыльца до забора. В руке помпилианец держал стек, которым хлёстко постукивал себя в раскрытую ладонь свободной руки.

– Я не поверил. Убеди меня.

– Иди в жопу, белый бвана, – устало бросил карлик. – Зачем мне тебя убеждать? Верь, не верь, я всё равно не возьму тебя на чёрные небеса. Без колланта ты не взлетишь, да и с коллантом… Не удержать вам меня, кишка тонка.

– И мне не удержать, – напомнил М’беки.

– Одному – да. Вместе с Рахилью – уже под вопросом. Втроём с Кешабом – наверняка, только Кешаб не придёт. Ох, не хочется звать Нейрама! Не хочется, а придётся…

– Давай мы с Рахилью, – предложил М’беки. – Если не хочешь Нейрама, мы вдвоем… Сам же сказал: под вопросом.

Папа лёг на спину. Кажется, ему трудно было сидеть.

– Не хочу Нейрама, – сказал он. – Но под вопросом не хочу ещё больше.

– Почему?

– Боюсь, – объяснил карлик.

– А может, всё-таки розыгрыш? – с детской надеждой спросил М’беки. – Папа, признайся: ты нас разыграл? С тебя станется…

Тумидус наотмашь хлестнул стеком по забору. Стек сломался.

– Хорошо, что я не антис-инивидуалист, – задумчиво произнёс военный трибун, участник первого в истории Ойкумены колланта, то есть коллективного антиса. – Хоть сдохну по-людски, и держать не надо…

Глава шестая. Козленок в джунглях, или Ужас, ужас, ужас.

I.

– Седрик, заткнись!

– Рехнулась? Я же молчу!

– Это ты ртом молчишь! А мозгом ты орёшь на всю галактику!

Волна негодования хлестнула Седрика по лицу, словно мокрая тряпка. Николь в ярости, понял он. Лучше отшутиться, свести конфликт к анекдоту, иначе Николь сожрёт меня без соли.

– Так значит, у меня всё-таки есть мозг?

– Мелкий! Мелкий и твёрдый, как орех! И тупой, тупой, тупой!

– Николь, в чём проблема?

Седрик сделал круглые глаза. Седрик сгенерировал самое искреннее удивление, на какое только был способен. Сгенерировал и умножил на десять.

– В тебе, придурок! – Николь скривилась, как от оскомины. Искренность Седрика пришлась ей не по вкусу. – В твоих эротических фантазиях. От тебя так и прёт вожделением!

– Да ладно! Не принимай на свой счёт…

– Ах, так это ещё и не на мой счёт?!

– Я не то хотел сказать…

– Козёл! Кобель похотливый!

Вся природа Седрика требовала поставить пси-блок, закрыв сознание от Николь, возмущённой ментальными домогательствами коллеги. Природа требовала, а приказ Тирана категорически запрещал. Пока две силы рвали беднягу на части, Николь решила не ограничиваться эмо-затрещиной и запустила в козла – да-да, и кобеля, похотливого кобеля! – вполне физической тарелкой: к счастью, пластиковой. Тарелка больно рубанула Седрика по уху. Икая от нервного смеха, молодой человек вылетел из кают-компании – и едва не сбил с ног техника в форменном комбинезоне. Техник отшатнулся к стене, шмыгнул носом, красным и распухшим, достал из кармана платок.

«Чёртовы менталы! – ясно читалось на его лице. – Превратили корабль в сумасшедший дом!».

На лице – читалось, зато на уровне психики техник представлял собой натуральный «чёрный ящик» с недоступным содержимым. Пси-блокаду членам экипажа «Ловчего» корабельные медики обновляли дважды в сутки. Носовые инъекторы-пистолеты – по мнению пациентов, инструментарий скорее палача, чем медика. Процедуры с их применением малоприятны, чтоб не сказать, болезненны. На четвёртые сутки полёта весь экипаж, если судить по склеротическим носам, походил на записных алкоголиков, мающихся жесточайшим похмельем. Спецкоманду эмпатов на «Ловчем» тихо ненавидели и грозились по возвращении утопить в сточной канаве. Сточных канав на цивилизованном сверху донизу Ларгитасе было поискать, но для святого дела нашли бы.

«Мы-то тут при чём?! – хотелось крикнуть Седрику при встрече с очередным техником или офицером, кипящим от ярких чувств. – Это всё Тиран! Долой тиранию!».

Разумеется, космолетчики отлично знали, кто швырнул их в это безумие, по нелепой случайности называющееся полётом. Но Тиран был далеко, а молокососы-эмпаты – рядом. Они мозолили глаза, проедали плешь и доводили до белого каления. Временами Седрику думалось, что учебные тревоги – капитан «Ловчего» учинял их по три раза на дню – это всего лишь способ досадить спецкоманде, чтобы менталам, избавленным от болезненных инъекций, жизнь не казалась малиной.

Малина? Сахар-рафинад?! Окажись капитан Линдхольм в шкуре любого члена спецкоманды – небось, по-другому запел бы. Поживите-ка четверо суток заживо освежёванные, с содранной кожей, так, чтобы все нервы наружу – вас от малины будет рвать желчью!

– Приманка, – объяснил Тиран перед вылетом. – Вы – приманка, так и запомните. Живец на крючке, кусок мяса в море с акулами, козлёнок в охотничьих угодьях тигра. Вы должны трепыхаться, истекать кровью и блеять…

– Мекать, – поправила Николь.

– Что?

– Козлята мекают. Это овцы блеют.

Тиран пронзил её огненным взглядом:

– Мекать, блеять, лаять, но в эмоциональном плане вы должны орать так, чтоб вас учуяли за полгалактики! Всё ясно, козлята?

– Ага, – хмуро кивнул Мика Виртанен, старший команды. – Значит, снимаем внешние блоки, усиливаем выход и транслируем чувства наружу по максимуму.

– Снимаете все блоки, – уточнил Тиран.

Тон его не предполагал возражений.

– Зачем?! – возмутилась толстушка Барбара. Щёки её вспыхнули лихорадочным румянцем. – Ладно, внешние: чтобы наружу фонить. А внутренние зачем? Нас же самих и накроет!

– Именно! – возрадовался Тиран. Было в его радости что-то от заплечных дел мастера, готовящегося вырвать особо любопытный ноготь. – Вас и должно накрыть. Фонить? Вы не фонить должны – квазарами сиять!

У Седрика возникло скверное подозрение, что эту идею подсказал Тирану кто-то из менталов. Человек, который отлично представлял, в какой дурдом превратится корабль с десятком обезблоченных эмпатов на борту. Кто же из коллег так удружил?!

Кто бы ни удружил, а худшие ожидания не замедлили оправдаться. Полностью снять блоки? Те, что с детства нарабатывались потом и кровью? Те, что «встали на рефлекс»? О, это была зубодробительная задачка! Одно дело – приоткрыть в двойной броне смотровую щель, и совсем другое – убрать броню без остатка. Не на час-другой для отработки, скажем, коллективного синхрона, а на день, два, неделю, месяц. От тебя требуется сущая малость: жить без защиты, как живут без кожи, сочась кровью чувств, оставляя круго́м дурно пахнущие лужи – если, конечно, круглосуточный кошмар можно назвать жизнью…

Так или иначе, но эмпаты справились. А справившись, выяснили на собственной коллективной шкуре, сколь правы были интернатские учителя, когда дрессировали птенцов, как служебных собак, гоняя до седьмого пота. Экипаж, думал Седрик, с завистью провожая взглядом очередного красноносого офицера. Экипажу хорошо! У них блокада, по ним не шарашит! А мы четвёртые сутки по заветам Тирана пылаем квазаром.

Взорвёмся сверхновой, будут знать!

Без цели, нога за ногу, он брёл по коридору прочь от кают-компании. Как будто расстояние имело значение! Удрать бы на десяток парсеков – другое дело. Пустота, чернота, угольки звёзд, а главное, ни живой души вокруг…

Мечты, мечты…

Едкая щёлочь раздражения. Кисловатая горечь зависти. Конвульсии смеха. Электрические разряды истерики. Свинец дурного предчувствия. Зуд похоти. И не разобрать, что в ядовитом коктейле эмоций твоё, а что – чужое. Сон – по очереди, в три смены. Во сне контроль сознания отключался, и блоки воздвигались сами собой, отсекая мозг от внешних воздействий. Благословенные часы отдыха! Век бы не просыпаться… Но эмо-кровь должна хлестать из «Ловчего» без перерыва, значит, три смены, и никак иначе. За каким фагом ты здесь, Седрик Норландер? Точно, что за фагом! Кого ещё может приманить в космосе дикая какофония человеческих чувств?

«Ловчий» охотится за хищной флуктуацией? Вопи, козленок!

– Внимание экипажу! Внимание спецкоманде!

Акуст-линза внутренней связи, подлая зараза, сконденсировалась над самым ухом Седрика. От испуга молодой человек аж подскочил на месте.

– Начинаем подготовку к РПТ-манёвру. Всем занять места согласно маневрового расписания! Готовность – триста секунд. Повторяю…

Началось, с облегчением выдохнул Седрик. Началось! Бегом в каюту, придурок! Где ты должен быть согласно маневрового расписания?

На бегу он улыбался. В окружающий мир из Седрика Норландера лилось счастье.

II.

– Прошу вас, капитан…

Ингмар Линдхольм опустился в стерильное, сияющее белизной медицинское кресло, откинулся на спинку. Наголо бритый затылок коснулся упругого подголовника. Расслабься, велел себе Линдхольм, прекрасно зная: расслабиться не удастся. Никогда не удавалось, так с чего бы сегодня повезло?

Доктор Эдлунд готовил инъекцию молча. Полковник медицинской службы, сухарь по жизни и гений диагностики, он не пытался отвлечь пациента досужей болтовнёй, за что капитан был ему благодарен. Процедура отработана до мелочей, о чём тут говорить? «Потерпите, сейчас будет неприятно»?

О, доктор! Ещё как будет!

Контактные штыри инъектора – титан с пластиковым напылением у основания – вошли в истерзанные ноздри капитана. Линдхольм резко выдохнул и на миг задержал дыхание. Доктор безошибочно уловил нужный момент: впрыск-разряд с треском рвущейся материи ударил в ноздри пациента как раз на следующем вдохе. Он глубоко проник в носоглотку и просочился в лобные пазухи. Ощущение было такое, словно в мозг ввинтился электрический слизень. Из глаз Линдхольма, как у циркового клоуна из скрытых клизм, брызнули слёзы. В ноздрях вспыхнуло жжение, за пару секунд оно взлетело на пик, превратилось в му́ку мученическую – и стало медленно, с неохотой угасать.

Капитан шумно выдохнул через рот.

Теперь надо было ждать. Пять минут – и повторная инъекция. Говорят, лет десять назад цикл состоял из трёх впрыск-разрядов. Теперь, благодаря новейшим достижениям медицины, обходились двумя: слабое утешение. Ещё лет десять – и, наверное, хватит одного. Положительный побочный эффект: пси-блокада не только предохраняет мозги экипажа от воздействий лишённых контроля эмпатов, но и отчасти защищает от атак фагов. Возрадуйтесь, капитан Линдхольм, вам дали бесплатный бонус, дополнительный шанс уцелеть. Вам и вашим людям.

Что же вы не рады?

Я рад, согласился Линдхольм. Дополнительный шанс для экипажа – это хорошо. Ради этого нам стоит потерпеть. У спецкоманды эмпатов не будет даже этого. Щенята с молочными зубами, они окажутся на острие атаки, даже не подозревая, насколько велик риск. Что ж, капитан сделает всё от него зависящее, чтобы эти мальчишки и девчонки вернулись домой живыми. Он будет гонять их в хвост и в гриву, чтобы в момент опасности они не размышляли, не колебались – действовали. Необходимые рефлексы? Рейд-капитан Ингмар Линдхольм изо всех сил старался вбить в них эти рефлексы, как гвозди, за отведённое ему время…

Ему полегчало. Капитан позволил себе на минуту прикрыть глаза. Так ли он представлял себе новое задание, прибыв по вызову в Управление научной разведки? Будем честны: ничего он не представлял, ни о чём не догадывался. Спецпроект? Волновые формы жизни? Вы имеете в виду флуктуации континуума? Это моя работа, сэр. Я и экипаж «Ловчего» готовы приступить… Моё экспертное мнение? Разумеется, сэр! Всё, что окажется в пределах моей компетенции…

Интересно, подумал Линдхольм. Сыщется ли в Ойкумене хоть один человек, в чьей компетенции окажется то, ради чего нас собрали? Поймать антиса, взять антиса в плен! Кто не забьётся в угол, лишь услышав об этом?

«Это невозможно!» – в возбуждении вскочил с места граф волновой космодинамики, седовласый красавец и щёголь, когда им озвучили цель проекта.

Руки графа тряслись.

«Я знаю, что невозможно, – ответил человек, представившийся как Тиран. – Меня интересует, как это сделать.».

И все замолчали.

– Вторая инъекция, капитан.

Ноздри утратили чувствительность. Онемение скоро пройдёт, вернётся саднящее жжение, но это ерунда, мелочи. Треск разряда. Новый электрослизень, дружок первого, проник в череп капитана Линдхольма. Мозг превратился в комок сырой ваты. Теперь – пять минут отдыха…

Пяти минут ему не дали.

– Срочное сообщение со станции слежения «Вёр»!

Вскоре капитан был уже в рубке «Ловчего». На объёмном волновом снимке, прошедшем двойную коррекцию, красовался продолговатый объект с размытыми краями, похожий на губку, истекающую лиловой флуоресцентной краской. При дальнейшем увеличении резкость терялась, изображение размазывалось в кашу. Строки компьютерной расшифровки в нижней части демо-сферы сообщали: объект состоит из двадцати пяти волновых образований, предварительно определённых, как флуктуации пространственно-временного континуума.

Время наблюдения – одиннадцать минут назад. Вектор скорости, координаты…

Уже отдавая распоряжения – изменение курса, разгон, подготовка к РПТ-манёвру, координаты точки выхода – капитан уменьшил изображение. Лиловая губка стаи ухнула в глубину, превратившись в едва различимую точку. Вокруг проступили звёзды и туманности, пространство окрасилось переливами магнитных и гравитационных полей, а на краю сферы возник объект – неоновая лазурь. Более тёмный центральный шар окружали ярко-голубые кольца. Из полюсов объекта бил тонкий луч света: спица, раскалённая добела, пронзала космическое пространство.

Капитан Линдхольм знал, что перед ним, но всё равно ткнул в объект пальцем, вызывая текстовую идентификацию. Сверхплотная нейтронная звезда с частотой вращения порядка семнадцати оборотов в секунду. Оптический пульсар с частичным смещением спектра излучения в ультрафиолет. Магнитное поле колоссальной напряжённости, выбросы как светового, так и более жёсткого излучения, гравитационные искажения – всё это служило флуктуациям континуума пищей, а заодно маскировкой. Попробуй-ка засечь стаю на фоне безумства стихий! Пока сектор плотно не засеяли автоматическими зондами слежения, криптидов не получалось обнаружить. Это удалось лишь теперь, когда данные пришли с двух соседних зондов, чьи сектора слежения пересекались. Едва мощный компьютер на «Вёре» сопоставил данные, наложил друг на друга и выдал интегральную картину…

Попались! Больше не нужно бороздить сектор вслепую, терпеть опостылевшие инъекции, наблюдать, как маются, грызутся на пустом месте обезблоченные менталы, бесцельно слоняясь по кораблю и медленно сходя с ума…

– Логово, – прошептал рейд-капитан Ингмар Линдхольм. – У вас там логово, приятели.

И вскоре «Ловчий» услышал:

– Внимание экипажу! Внимание спецкоманде! Начинаем подготовку к РПТ-манёвру. Всем занять места согласно маневрового расписания! Готовность – триста секунд. Повторяю…

III.

– Мой мальчик…

Трюм грузовой баржи «Драупади» не был предназначен для перевозки людей. Когда-то, курсируя по маршруту Хиззац-Чайтра, «Драупади» знавала лучшие времена: консервы мясные и рыбные, связки мебельного ротанга, маниока, каучук, джут, табак, нижнее белье, олово, вольфрам, бытовая электроника…

Лучшие времена? Они зовутся лучшими, потому что прошли или не наступили.

Полторы тысячи человек: мужчин, женщин, детей. Раздетые до набедренных повязок. Обритые наголо: профилактика от насекомых. Сбитые в кучу: бок-о-бок, плечом к плечу, рука об руку. Толчея – обыденность. Норма, не заслуживающая внимания или раздражения. Спёртый, редко обновляемый воздух. Скверный запах грязных тел. Не менее, если не более скверный запах из троицы крошечных туалетов – изолированных каморок, примыкающих к «общаку». Шесть санитарных утилизаторов, по два в каждом туалете: работая на износ, утилизаторы едва справлялись с нагрузкой. Судя по индикаторам состояния, они грозили отказать в любой момент. Случись это, и люди столкнутся с проблемой нехватки питьевой воды, которая и так выдавалась по минимуму потребностей. Воду на барже получают путем переработки мочи, очищая её в дистилляционных камерах сантехники: рассол, состоящий из нечистот и солей, выбрасывается в открытый космос, а полученный дистиллят смешивается с влагой, сконденсированной из воздуха, и фильтруется до состояния, пригодного для питья.

На полу – жиденькие коврики из дешевой синтетики. Ковриков на всех не хватает, большинство обитателей трюма спит, как придётся, сунув под голову кулак.

– Мой мальчик! Мой Натху!

Скрестив ноги, Мирра Джутхани сидит в самой гуще. Брамайни откинулась назад, её затылок упирается в безволосую грудь старика: когда-то рослого, широкоплечего, но иссохшего с годами. Старик дремлет. Подбородок его трясётся, временами задевая Мирру. Женщина не замечает этого; впрочем, она вообще мало что замечает.

– Мальчик мой…

Мирра похожа на крысу. Она и есть крыса – тощая, голодная, живучая. Страх выжег в её мозгу способность здраво рассуждать. Остались инстинкты, и хвала Падмахасте, Дарительнице Благополучия, Той, что держит лотос! – рассудок завёл бы крысу в тупик, а так ничего, справляемся. Отсиделись в канализации, сбежали от крысиного волка. Неделю прятались в трущобах, выжив какую-то припадочную из картонной коробки, служившей ей домом. Припадочная хотела вернуться, но у крысы острые зубы. Труп Мирра ночью оттащила к реке и бросила на берегу. Там же, на берегу, крыса поняла, где её ждёт убежище – не временное, как четыре стены из картона, а настоящее.

Сорванный лист прячут в лесу, среди миллионов листьев. Беглую брамайни – на Чайтре, среди миллиардов сорасцев. Нищенку – в толпе нищих. А где вы найдёте больше оборванцев, как не на Чайтре, кишащей брамайнами, чьи страдания – энергия на продажу?

– Мой мальчик! Нет, они не найдут нас…

Мирра была уверена, что Натху с ней. Да вот же он, сидит у неё на коленях! Женщина вдыхает аромат сыновней макушки и улыбается. Натху четыре года, он не станет старше, пройди хоть триста эпох. С того дня, как… Мирра не помнила, верней, боялась вспомнить, что случилось в тот проклятый день, когда Натху сделался невидимкой для окружающих и перестал взрослеть. Для окружающих, да, но не для матери. Без сына Мирра не догадалась бы, как покинуть Хиззац. Это Натху подсказал ей, это он привёл её за руку к счастливым воротам. За воротами, на бетоне, раскалённом безжалостным солнцем Хиззаца, сидели полторы тысячи человек.

Полторы тысячи брамайнов без вида на жительство и рабочего патента. Полторы тысячи брамайнов в ожидании депортации на родину. Пятнадцать сотен брамайнов, у которых не было денег на самостоятельный вылет с Хиззаца, а значит, всех депортируемых привлекли к административной ответственности с обязательством оплаты штрафных санкций из доходов от принудительной продажи их имущества.

Вся Ойкумена знала поговорку: «Здесь Хиззац, здесь пляшут.» Туристы плясали один танец, местные жители – другой, нелегалы – третий.

– Мой мальчик…

– Эй, ты! – крикнул ей охранник, скучающий в будке у ворот. – А ну, живо на место!

Мирра видела это, как наяву. Сидя в вонючем трюме «Драупади», она улыбалась: Натху, её сыночек, помог маме так ловко, так близко, так скрытно подобраться к воротам, что охранник принял её за депортируемую, которая, дрянь этакая, замыслила побег. Ворота не запирались, охрана не беспокоилась о том, что их подопечные вдруг возьмут и ринутся прочь. Куда им бежать? С какой целью? Массовый побег карался строго: смерть для зачинщиков, для остальных же – ссылка на вольфрамовые рудники Тратбури, настоящий ад, где конкурировали две вечно голодные чертовки: смертность от силикоза и смертность от укуса ядовитых змей. Вы хотите в Тратбури? Ах, вы ещё не сошли с ума! Конечно, же, брамайны, чьё второе имя Терпение, а третье – Покорность, будут ждать высылки, не создавая охране лишних проблем. Но всегда находился кто-то, чьи мозги солнце превратило в кашу: такие брели к воротам, плохо понимая, куда идут, желая свободы, как желают глоток воздуха, и хватало грозного окрика, чтобы вернуть их на место.

Предположить, что молодая брамайни притащилась к воротам с другой стороны, что она хочет не уйти прочь, а наоборот, явилась сюда, горя желанием добровольно депортироваться, что эта дурища страстно желает усесться голым задом на раскалённый бетон – о, в будке работал кондиционер, и мозг охранника охлаждался в достаточной степени, чтобы такая мысль даже в шутку не посетила его голову!

– На место, говорю!

Охранник показал брамайни дубинку:

– И не вынуждай меня вставать!

Мирра ускорила шаг, затем побежала. Умница Натху вприпрыжку бежал впереди любимой мамочки. Иногда он взлетал в небо, но всегда возвращался. Миг, другой, и толпа грязных уроженцев Чайтры, Пхальгуны и Вайшакхи, потерпевших крах в поисках инопланетного счастья, увеличилась на одного человека. Верней, это все думали, что на одного, а Мирра Джутхани знала, что на двух, знала и улыбалась.

Потом был трюм «Драупади», и прощай, Хиззац.

– Эй, вы! А ну живо на место!

Мирра постаралась сосредоточиться. В последнее время она плохо понимала человеческую речь. Что кричит этот верзила? Охранник? Требует пройти за ворота? Нет, мы уже на барже.

– Пятая бригада! Живо в энергоблок!

Кулак взлетел вверх:

– И не заставляйте меня повторять дважды!

Пятая бригада, сказала себе Мирра. Это я. Натху, слышишь? Это мы. Вставай, малыш, пора на работу. Иначе нас не захотят кормить. Здесь кормят отвратительно, но если мы останемся совсем без еды, мы умрём.

Баржа обходилась без наёмных «толкачей». К чему лишние расходы, когда трюм забит брамайнами, и каждый – ходячий, а главное, дармовой энергоресурс? Депортируемых разбивали на бригады и по очереди загоняли в энергоблок. Страдают? Голодны? Измучены условиями пребывания? Очень хорошо, значит, отдача будет выше. Экипаж «Драупади» также состоял из брамайнов, и те отлично представляли особенности природы своих сорасцев.

Вскоре Мирра уже сидела на рабочем месте у трансформатора, опустив ладони на холодные, чуть шероховатые пластины дублирующего контура, и бормотала освобождающую мантру: «Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…» Вкусняшка, неожиданно вспомнила она. Нет, не так: «Вкусняшка». Грузовой рефрижератор. Там были такие же пластины. Там был смешной, быстро засыпающий Боров. Слышишь, Натху? Твоя мама однажды…

Нет, не помню.

Ничего, кивнул мальчик. Пустяки.

Натху сидел рядом. Его крохотные ладошки покоились на пластинах, сливая в контур внутренний энергоресурс ребёнка. В первый раз, когда Мирра попала в энергоблок, она устроила форменную истерику из-за того, что техники не позволили Натху сесть рядом с ней. Какой-такой мальчик, кричали техники. Сын? Какой ещё сын? Техники оскорбляли Мирру, называли гадкими словами, из которых слово «психованная» звучало гораздо лучше остальных. Техники даже дрались, вернее, били Мирру. Закрыв голову руками, Мирра кричала, что не позволит сыну остаться без матери. Натху маленький, он будет плакать. Когда рядом усадили какую-то чужую женщину, Мирра вцепилась ей в волосы. Ну тебя к чёрту, сказали техники. Идиотка, сказали техники.

Ракшас тебя забери, придурочная.

Это неважно, подумала Мирра. Пусть придурочная. Пусть бьют. Главное, они сохранили место для Натху по правую руку от меня. Мест в энергоблоке было больше, чем брамайнов в бригаде. Одно место пустует? Ну и ладно. Зато живем без проблем, в тишине, и не надо бить истеричку по почкам.

Мирра тайком улыбалась. Она знала, что место не пустует.

– Кто это?

За её спиной стоял наладчик. Тощий, как скелет, с пышными усами, скрывавшими рот полностью, наладчик смотрел на Натху. Смотрел так, словно видел его не хуже Мирры.

– Мой сын, – ответила Мирра.

– Сын, – кивнул наладчик. – Интересное дело. Как его зовут?

– Натху.

– Как?!

– Натху.

– Интересное дело, – повторил наладчик.

Грудь его украшал костяной свисток, подвешенный на чёрную крученую нить.

Наладчика звали Аюс Читраратха, и когда-то он был йогином ордена натхов. Он выбрал путь аскезы, и гуру-махараджа после долгих мучительных испытаний назвал его аугхаром, «не-стоящим-на-месте», обрезал Аюсу волосы, отсекая кармические реакции, и подарил свисток на нити из шести шерстинок. Аюс даже подумывал о серьгах. Он решился, хотя и знал, что не готов. Он обратился к гуру-махарадже, и гуру сказал: «Хорошо. Завтра я жду тебя на западном склоне Кайласы. Мы проведём там три дня, и ты получишь свои серьги.» Почему три дня, спросил Аюс. Почему не сорок? Обряд чира-дикши занимает сорок дней. Я должен гармонизировать свой жар. Я буду читать мантру: «Оṁкār ādināthāya namaḥ…» Я откажусь от сна. В качестве пищи я приму лишь мучную кашицу на воде с каплей масла гхи. Я воссяду без движения. Я затворю мои уста для всех, кроме вас, мой гуру-махараджа. Я правильно сказал?

Нет, ответил гуру. Неправильно. Он смотрел на Аюса равнодушно, как смотрят на прах под ногами, но Аюсу казалось, что гуру-махараджа смотрит на него с жалостью. Приходи завтра, сказал гуру, через три дня ты получишь серьги.

Я не приду, ответил Аюс.

И объяснил, хотя гуру не спрашивал, почему Аюс не придёт:

«Я не готов. Вы знаете, что я не готов, но согласны бросить мне серьги, как бросают кость собаке. Разве это путь натхов?».

«А разве путь натхов, – ответил гуру, – означает просить о серьгах, когда мы оба знаем, что ты не готов? Тебе мало нити и свистка? Если мало, получи серьги и не докучай мне глупостями. Если же достаточно, отдай мне нить и свисток. Аугхар значит «не-стоящий-на-месте». Если ты остановился, ты больше не аугхар.»

«Не отдам, – возразил Аюс. – Я больше не аугхар. Пусть нить и свисток напоминают мне об этом. Какая разница, что подумают другие, если я знаю, что я больше не аугхар?»

«Ты уйдёшь в мир, как джигьясу? – спросил гуру. – Как «стремящийся к изучению»? Ты заведёшь семью? Избёрешь достойный труд ради пропитания?».

«Я просто уйду в мир, – объяснил Аюс, больше не йогин. – Да, я изберу достойный труд, чтобы не умереть с голоду. Семья? Возможно, но вряд ли. Я больше не стремлюсь к изучению. В этой жизни я опозорил себя недостойной просьбой, обращённой к вам, гуру-махараджа. Пусть в жизни следующей я окажусь выше гордыни.».

Гуру кивнул:

«Да будет так. Прощай.».

Новый путь оказался извилист. Поворот за поворотом, спуск за подъёмом, и вот Аюс Читраратха оказался на «Драупади». Корабли, чей бюджет был побогаче, могли отказаться от «толкачей», позволив себе заряженные перед рейсом «гирлянды Шакры». Корабли средней руки, нуждающиеся в «толкачах», могли позволить себе профилактику энергоблока трижды в год. Баржа не могла позволить себе ни того, ни другого. Трансформаторы всё время сбоили, им требовался наладчик, желательно знакомый с практикой йоги – распространив свою ауру на весь энергоблок, он тестировал оборудование, подсказывая техникам, на что обратить внимание в первую очередь.

С первого же визита Мирры Джутхани к трансформатору Аюс обратил внимание на молодую брамайни. Истерика по поводу воображаемого ребёнка его не смутила: Аюс навидался сумасшедших. Его смутило другое: под шелухой, в галлюцинаторном комплексе Вейса, с которым знаком каждый действующий энергет, он увидел ребёнка, о котором пеклась женщина. Под шелухой Мирра не сидела у трансформатора, а молилась о благополучии «Драупади» в храме Падмахасти, Той, что держит лотос, вместе с остальными членами бригады. Ребёнок, зыбкий как воздух в жаркий полдень, бегал вверх-вниз по ступенькам храма. Зыбкий, отметил Аюс. Значит, воспоминание. Навязчивое воспоминание, разрушающее мозг.

Тогда почему он взлетает? Почему всё время взлетает?!

Дитя, бегущее вниз, не вызывало интереса. Зато дитя, бегущее вверх… На третьем шаге мальчик ракетой взмывал в небо и скрывался за облаками. Перед тем, как скрыться, он превращался в богатыря с головой обезьяны и хвостом льва. Грудь богатыря украшала гирлянда из жемчуга и цветов тумми, в правой руке он держал жуткого вида булаву. Каменное навершие булавы было выточено в виде планеты Чайтры, как её представляли древние, с торчащим ввысь острием горы Меру.

Марути, предположил Аюс. Марути Озорник.

Воплощение?

«Я преклоняюсь перед Марути, убийцей демонов, собранием достоинств, перед его стопами, подобными двум лотосам…» Антис, сказал себе Аюс. Однажды эта женщина присутствовала при старте антиса. Присутствовала и запомнила на всю жизнь. Даже в безумии её не оставляет эта память. Ребёнок? Её сын прошёл антическую инициацию?! Горячий старт? Тогда почему она выжила?

Исчезнув за облаками, малыш снова возник на ступенях. Вверх-вниз, вверх-вниз. Оставив дитя в покое, Аюс пригляделся к молящимся «толкачам». Когда ребёнок взлетал, они словно вспыхивали на миг. Навязчивое воспоминание молодой брамайни, вне сомнений, было связано с исключительным страданием, а значит, как любой энергоемкий фактор, оно наслаивалось на галлюцинаторный образ бригады, создавая помехи. Все вспыхивали и гасли, сама же мать оставалась прежней: над ней сгущался белесый колпак, похожий на кокон силового поля.

Горячий старт, уверился Аюс. Вероятно, погибли все, кроме матери. На взлёте юный антис накрыл её силовым полем, уберегая от смерти. Вряд ли малыш сделал это сознательно: любовь действует, не раздумывая.

– Интересное дело, – повторил наладчик в третий раз.

– Натху, – в третий раз повторила Мирра.

Имя, отметил Аюс. Дитя-воспоминание носит имя Натху.

Аюс Читраратха не верил в совпадения. Когда «Драупади» приземлилась в космопорте Чайтры и встала на трёхдневный карантин, он первым делом пошёл в центр связи. По дороге бывший йогин молился благому Рудре Адинатху о том, чтобы Вьяса Горакша-натх, когда-то – гуру-махараджа Аюса, откликнулся на его вызов.

Молитвы наладчика были услышаны.

IV.

Стая приближалась.

– Экипажу и спецкоманде занять места согласно боевого расписания! Готовность шестьдесят секунд!

Оптоволновое наложение в сферах сканеров давало подкреплённую цифрами картинку: жадно пульсируя, россыпь клякс неслась к «Ловчему» на девяти десятых скорости света. Позади них полыхал голубой пульсар, нанизанный на уходящую в бесконечность световую ось – столь плотную, что она казался материальной.

Смертоносная, величественная красота.

– Двести сорок секунд до контакта.

– Защитное поле – тридцать процентов мощности.

– Есть тридцать процентов!

– Параметры и классы атакующих флуктуаций?

– Вывожу в центральную сферу.

План сработал, отметил капитан. План, превративший корабль в жестянку с эмоциями, пробитую в десятке мест. Заглотив ментальную наживку, фаги наперегонки мчались к кормушке с деликатесами. Обед! Не зря ребята корячились, не зря сдирали, что называется, «с мясом» вросшие в мозг блоки.

– Двести десять секунд до контакта.

– Второй готов!

– Четвёртый готов!

– Шестой готов!

– Ядро – готовы!..

– Спецкоманда, внимание! Проверка Т-связи. Даю отсчёт: пять… четыре…

– Сто восемьдесят секунд до контакта.

Для выхода на режим кси-резонанса менталам требовалось от сорока трёх до пятидесяти пяти секунд. Должны успеть. Должны, должны – капитан повторял это, как молитву. В центральной сфере, конкурируя в скорости со стремительным приближением стаи, бежали строки данных. Криптиды, первый класс. Два кракена. Головной объект – вожак, чьи параметры зашкаливали. Компьютер тормозил, не успевая обрабатывать поток поступающей информации, класс вожака не определялся, но Линдхольм уже знал, чуял нутром, сердцем, замирающим в груди: это он!

Отщепенец.

– Ноль!

– Тест прошёл. Есть Т-связь.

– Начать синхронизацию!

– Есть начать синхронизацию!

– Докладывает пост связи. Искажения континуума достигли критического предела. Гиперсвязь невозможна.

Подкрепления не вызвать, отметил капитан. Случись что, «Ловчему» придётся справляться самому. Собственно, на этом и строился базовый расчёт: помощи не будет.

– Принято, пост связи. Продолжайте отслеживать параметры континуума. Как только гиперсвязь станет возможной – доложить.

– Есть, капитан!

– Есть синхрон!

– Запускайте резонанс.

– Есть запустить резонанс.

– Сто пятьдесят секунд до контакта…

Впервые на памяти капитана Линдхольма – если не вообще в истории космофлота! – исход операции, а также судьба корабля и экипажа зависели не от волновых деструкторов, плазматоров и межфазников, не от наводчиков и операторов, а от десятка юнцов-менталов. Нет, мысленно поправил себя Ингмар Линдхольм. За всё по-прежнему отвечает капитан, и только капитан. Эмпаты – такая же часть экипажа, как и остальные. Их дар – такое же оружие, как энергопушки корабля. Если у тебя в руке нож, это не значит, что тебе оторвали вторую руку и связали ноги. «Ловчий» получил дополнительных членов команды и дополнительное вооружение, значит, изменилась тактика, но не ответственность.

Исход по-прежнему зависит от тебя, рейд-капитан Линдхольм.

– Наводчикам деструкторов: разобрать цели по секторам!

– Есть разобрать цели!

– Вести́ цели!

– Есть вести́ цели!

– Огонь по моей команде. Повторяю: только по команде! Плазматоры – готовность к режиму заградительного огня.

– Есть готовность!

– Межфазники к бою.

– Докладывает спецкоманда: есть резонанс!

– Приступить к накачке кольцевого фона в первом режиме.

– Есть приступить…

– Сто двадцать секунд до контакта.

– Быть готовыми к переходу во второй режим.

– Есть готовность!

– Девяносто секунд до контакта.

Стая приближалась.

* * *

– …шестьдесят секунд до контакта.

Это не учения, в сотый раз напоминает себе Седрик Норландер. Это не учения! Из последних сил он давит предательское желание активировать голосферы обзорников и сервисных систем. Сосредоточься! Что творится снаружи, в каком состоянии корабль, едят уже вас, чавкая и причмокивая, или только собираются пустить в ход нож и вилку – не твоё дело. Твоё дело – держать синхрон, качать фон. Хор из десяти козлят должен орать на все джунгли, приглашая голодного тигра пообедать. Пульсар, собранный из выпускников «Лебедя», должен гонять по кольцу пси-импульс, увеличивать плотность коллективной звезды, не позволяя энергии чувств вырваться наружу. Но едва прозвучит приказ…

Да, кивает Седрик. Приказ.

Не раньше.

– Тридцать секунд до контакта.

Волнение – убрать. Страх – отсечь. Нетерпение – изолировать. Испарина на лбу. Тремор пальцев на подлокотнике кресла. Не существенно. Можно пренебречь. Держать волну: одну-единственную, ярко окрашенную эмоцию. Раз за разом пропускать через всех участников команды. Наращивать мощность и обороты. Быстрее, быстрее, ещё быстрее…

Контакт!

Он не знает, прозвучало ли слово «контакт» по внутренней корабельной связи. Наверное, да, но Седрик не слышит слов. Мигом раньше в его мозг – в душу?! – проникают щупальца. Холодные и скользкие, они впиваются присосками, и это жуть и мерзость, мерзость и жуть, и Седрик кричит.

Нечто чуждое настолько, что разум отказывается воспринимать его как реальность, исследует сознание, рассудок, саму сущность Седрика Норландера. Так гурман изучает впервые поданный ему деликатес, незнакомый по форме и содержанию, в поисках лакомых кусочков. Тварь колеблется, выбирая, с чего начать, и эта краткая заминка, да ещё рефлекторное отторжение происходящего – защитный барьер, воздвигнутый тренированным мозгом ментала – позволяют Седрику удержать несущую волну, не выпасть из синхрона.

Дарят шанс не ударить впопыхах, раньше времени.

Приказ! Где чёртов приказ?!

Седрику кажется, что его едят целую вечность. На деле проходит секунда, не более, от начала атаки фагов, и голос капитана Линдхольма рявкает так, что впору оглохнуть:

– Спецкоманда – режим два! Импульс!

Убийственный поток извергается в пространство. Не вдоль оси вращения, как у всякого уважающего себя пульсара, а радиально, от Кольца к Ядру. Отработка направленного коллективного эмо-удара, удерживание волны не менее девяноста секунд, без снижения мощности – это стоило менталам Ларгитаса адских усилий и мучительных тренировок.

Козленок заточил рожки до бритвенной остроты.

Ментальный удар такой силы разнёс бы в клочья начинку черепа любого человека, превратив мозг в мутный безмысленный кисель. Человека? Одного-единственного? Взвод штурмовых десантников ползал бы на четвереньках, пуская слюни на асфальт плаца. Фаг, обитатель космоса, ты не человек. Вас там целая стая. Что скажет стая на наше радушное приветствие?

Волновые щупальца судорожно дёргаются, отпускают добычу, скользят прочь. Кажется, что монстра ожгло высоковольтным разрядом. Радоваться рано, знает Седрик. Радость – помеха в бою разумов.

– Держать синхрон! Импульс на максимум!

Седрик держит. Вместе с товарищами Седрик Норландер раскачивает таран и бьёт, бьёт, бьёт.

– Будешь ещё?!

Грязно-белый потолок в разводах мелких трещин. Чёрная змея брючного ремня взлетает к нему. Сверкает жало пряжки, начищенной до блеска. Свист, влажный звук хлёсткого удара. Боль обжигает, рвёт кожу, проникает глубже, глубже, лишая воли, отказывая в сопротивлении…

– Будешь, я спрашиваю?!

– Не надо! Я не бу…

Змея не знает жалости. Змея вновь устремляется к потолку…

Боль, страх, ужас.

Чьи?

Седрика Норландера, помноженного на десять.

Проанализировав чужие чувства на тренировках, изучив специфику и направленность, пропустив их через себя, словно электрический ток, эмпаты делают чужое своим. Это единственный способ усиления эмоций, сгенерированных не тобой. Зацикленная, закольцованная, присвоенная энграмма чистого, как спирт, негатива выжигает Седрика, съедает его изнутри.

Не давая фагу сожрать его снаружи.

Флуктуациям континуума всё равно, что потреблять – радость или ужас. Не люди, вернее, нелюди, флуктуации жадны до любых энергоемких страстей белкового организма – пищи, которой нет в обычном рационе фагов. Но сегодняшний ужас – концентрат, опасный даже для существа, состоящего из волн, лучей и полей.

– Оставь его! Прекрати!!!

Боль отпускает. И отец отпускает. Большой, страшный, багровый от ярости, он дышит с хрипом и присвистом. От отца несёт перегаром. Всем телом он разворачивается к маме:

– Что? Что ты сказала?!

– Не тронь его!

– Повтори!

– Не тронь!

– Учить меня вздумала?

С размаху отец бьёт маму кулаком по лицу. Мама отлетает к стене, ударяется головой, сползает на пол. Мамин рот в крови, из носа тоже течёт кровь.

– Мама! Гад! Убью-у-у-у!!!

Убиваю. Убиваю. Убиваю.

Энграмма – кристалл.

Разные грани единого целого. Каждая дарит новые оттенки негатива, раскрашивает несущую кси-волну чёрным и коричневым, багровым и чернильно-фиолетовым. Эмо-шквал выплескивается в реальность космического океана, тащит тучи из-за горизонта, провоцирует шторм. Карусель ментального пульсара ускоряется, мощность растёт.

Давление нематериального ускорения вжимает Седрика Норландера в кресло. Из носа течёт горячее, липкое. Стекает в приоткрытый рот: солёное. Дёргается левая щека.

Пусть дёргается.

– Я вами недоволен, – Болт наступает папаше на палец.

Папаша издаёт стон.

– Эх, папаша…

Болт шагает к стойке с зонтиками, выбирает зонт. Самое то, гадом буду.

– А ну-ка…

Болт бьёт папашу зонтом по спине. Папаша тыкается носом в пол. Болт думает, с чем бы это сравнить, и сравнивает с овсяной кашей на воде. Овсянку он ненавидит.

– А ну-ка, – повторяет Болт…

Комплексную энграмму, максимально адаптированную для синхронизации, команде эмпатов внедрил пси-диагност Удо Йохансон, член экспертной группы. «Просто прелесть, что за мерзость!» – восхитился при первом знакомстве Мика Виртанен. Остальные засмеялись. Пожалуй, только Седрик смекнул, откуда Йохансон изъял эту энграмму. Для проверки своей догадки, выкроив свободную минутку, Седрик сунулся в вирт: ага, точно. Вот ты где, наш дорогой, наш главный козырь, наша соль проекта, если верить Тирану: Гюнтер Сандерсон, пситер Роттенбургского центра ювенальной пробации.

Бытовое насилие?

Несовершеннолетние?!

Привет, дружище Гюнтер, тебе и карты в руки.

«Страх, – вспоминает Седрик Норландер, пока кровь из носа течёт ему на грудь, заливая одежду, – врождённое оружие эмпата. В первую очередь, это безусловный страх, естественная реакция на силовой прорыв. Безусловно-рефлекторный страх отыскивает болевые, уязвимые точки агрессора, основываясь на жизненном опыте взломщика. Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте.».

Седрик не знает, что эту же цитату вспоминал и Гюнтер Сандерсон – статья Фердинанда Гюйса о периметрах обороны ментала, бутерброд с сыром, принятый от Люси Фарринезе, звонок Яна Бреслау, машина ждёт внизу, и жизнь летит кувырком.

Сколько прошло времени? Секунда? Две? Десять?

V.

– Контакт!

Вожак стаи обрушился на «Ловчего» первым. Волновая клякса – сгусток полей и энергий колоссальной мощности – ворвалась в Кольцо, легко пробив защитное поле корабля, намеренно ослабленное заранее.

Объект «Отщепенец», блудный антис.

– Спецкоманда – режим два! Импульс!

Ответ запоздал. На обзорниках ничего не изменилось, датчики безмолвствовали – кси-волну приборы «Ловчего» не улавливали. Но по тому, как содрогнулся, пошёл мелкой рябью Отщепенец, ясно видимый в центральной сфере, капитан Линдхольм понял: второй режим вступил в силу!

– Есть импульс!

– Держать волну! Полная мощность!

Вслед за вожаком подоспела стая. Криптиды с разгона ломились в защиту рейдера, размазывались по зыбкой, чуть мерцающей поверхности, сливались с ней, жадно тянули внутрь волновые щупальца. Несмотря на пси-блокаду, капитану чудилось, что котёнок, забавляясь, проводит острыми кончиками когтей по черепу Линдхольма, выбритому наголо. На коже оставались еле заметные царапины; они уже начали понемногу сочиться кровью.

Мыслями? Чувствами?!

Счёт идёт на секунды, подумал капитан. Счёт, он такой. Мысль мелькнула и исчезла: наверное, её высосали.

– Держать волну! Держать!

Отщепенец продолжал оставаться внутри Кольца. Его словно заперли на замок, а ключ выбросили в мусорный бак. Дрожь? Блудного антиса били конвульсии. Клякса сжалась, скукожилась – до смерти перепуганный ребёнок забился в угол, ища убежища от страшного мира взрослых. Сгусток полей отчаянно вибрировал, по нему пробегали сполохи: вспыхивали, гасли…

Перед отлетом капитану показывали запись трагического инцидента на Хельме. Пара ларгитасских чиновников. Молодая брамайни, её ушлёпок-сожитель. Безобразная драка, чумазый мальчишка, вспышка – и рябь безучастных помех. Помнил Линдхольм и слова Тирана:

«Для флуктуаций наши эмоции – пища. Любые эмоции. Чрезмерно мощный импульс способен отпугнуть фагов, но они вернутся и продолжат трапезу. Только тот, кто родился человеком, будет реагировать как человек. А если воспроизвести известную ему стрессовую ситуацию…».

Страх, переходящий в панику, был окрашен в знакомые Отщепенцу тона бытового насилия – знакомые воистину до боли. Прячься, кричал страх. Беги, кричал страх. Ну же! Помнишь, как ты уберегся, малыш? Как менял тела, одно на другое?! В бегстве – спасение, иного выхода нет.

– Ядро – режим три! Повторяю: Ядро – режим три!

– Есть режим три!

Воронка? Глаз урагана? Кольцо мощнейшего негатива бешено вращалось, стекая к центру, где формировалось пульсирующее сердце – оазис, расцвеченный самыми притягательными, самыми позитивными эмоциями: спокойствие, безопасность, домашний уют, тепло, материнская любовь… Плюс и минус. Два полюса. Два разноименных заряда, между которыми должна, обязана была проскочить искра.

В теории всё выглядело убедительно.

На практике же…

– Есть!

Доктор Эдлунд от восторга заорал так, что капитан чуть не оглох. Всё это время, пока длилась атака стаи, доктор наблюдал за одним-единственным объектом: изолированной каютой в самом центре Ядра, вокруг которой располагались внутренние посты четверых менталов, переключившихся с негатива на позитив. Каюта представляла собой точную копию комнаты, в которой разыгралась давняя трагедия на Хельме. Сейчас в углу каюты, ещё миг назад пустом, бился в истерике насмерть перепуганный мальчишка.

Три года, предположил капитан. Три с половиной? Четыре? Почему четыре?! Почему не семь, как предполагалось…

Утереть пот со лба? Нет, на это нет времени.

– Спецкоманда – отбой! Отбой! Всем закрыться!

Он поперхнулся. Нет, на кашель тоже не было времени.

– Защиту – на максимум!

«Волновые деструкторы – огонь! Плазматоры – огонь! Межфазники – огонь!» Рейд-капитан Ингмар Линдхольм уже открыл рот, собираясь отдать приказ – операция завершена, пора распылять фагов на кванты! – и застыл с открытым ртом, впервые в жизни. Центральная сфера демонстрировала капитану невозможное: двадцать четыре волновых объекта, криптиды и два кракена, стремительно набирая скорость, неслись прочь от «Ловчего» во все стороны.

Во все стороны, кроме одной.

– Обнаружены три брамайнских антиса, – севшим голосом доложил штурман. – Согласно реестру Шмеера-Полански, это Кешаб Чайтанья, лидер-антис расы Брамайн, а также Вьюха и Капардин. Совпадение волновых слепков… скорость… координаты…

Грозно мерцая сгустками вихревых энергополей, три антиса надвигались на «Ловчего», отрезая кораблю путь для ухода в РПТ-манёвр.

А потом антисов стало двое.

Контрапункт. Он наш, или Кешаб-Джи, не берите греха на душу.

Когда тебя заставят выбирать, Вбивая в чёрно-белые расклады, Не выбирай. Восторженность награды, Прекрасная возможность умирать За то и это, Шанс возглавить рать И с мертвецами выйти на парады, Венец терновый, адские услады – Всё прах. Всё – тлен. Всё – пена через край. Заставят выбирать – не выбирай. Вениамин Золотой, из сборника «Сирень» (издание дополненное и переработанное к тридцатипятилетию со дня первой публикации)

Он возник в капитанской рубке: великан-брамайн в набедренной повязке.

Капитан Линдхольм встал навстречу гостю, но капитана заслонили двое: штурман и старший помощник. Несмотря на разницу в росте, невзирая на чудовищную, почти нечеловеческую длину рук и ног брамайна, любой здравомыслящий зритель поставил бы на офицеров. Ещё в школе – не в лётной, а обычной – штурман защищал честь Ларгитаса в юниорской сборной по вольной борьбе, а позже, в академии, брал призы на соревнованиях по силовому троеборью. Старпом предпочитал экзотику – сякконский рукопашный бой с зубодробительным названием, которое укладывало противника в госпиталь раньше, чем это сделает кулак старпома. Будь гость просто человеком, офицеры «Ловчего» остановили бы его без особого труда. Но, к их великому сожалению, а может, к ужасу, который офицеры тщательно скрывали, великан не был просто человеком.

Кешаб Чайтанья, известный в определённых кругах как Злюка Кешаб, был антисом – лидер-антисом расы Брамайн. Его горячий старт мог стереть с лица земли город. Что же до «Ловчего», так корабль сгорел бы в пламени горячего старта раньше, чем публика на концерте дважды хлопнет в ладоши.

Судя по лицу Кешаба, по его пылающим глазам и трясущимся губам, концерт должен был вот-вот начаться.

– Он наш! – прохрипел великан. – Отдайте!

– Кто?

Ответ капитана позвучал с отменным хладнокровием. Немногие, имея в рубке взбешённого антиса, сохранили бы самообладание. Впрочем, многие ли видели антиса в состоянии бешенства? Самое большее, что позволяли себе антисы, находясь в малом теле – так это учинить пьяный дебош в кабаке, по примеру Папы Лусэро.

– Отдайте!

Кажется, антис был готов вцепиться капитану в глотку. Забыв, кто перед ним, забыв, кто он сам, Кешаб сделал шаг вперёд:

– Он наш!

– Господа, – обратился капитан к офицерам. – Расступитесь, господа. И займите свои места! Вы заслоняете мне нашего гостя. Господин Чайтанья, присядьте, прошу вас. Хотите кофе?

– Отдайте! Немедленно!

Старший помощник вернулся в кресло. Пальцы его незаметно для гостя ласкали сенсоры пульта управления. «Покой, – команда ушла молодым эмпатам, обессиленным после захвата Отщепенца. Старпом понимал, что молодёжь на пределе, что операция по захвату Отщепенца выпила из парней и девушек все соки, но когда тонешь, хватаешься за соломинку. – Покой, миролюбие, расположение к собеседнику. Накрыть рубку колпаком спокойствия!».

И добавил слово, только что произнесённое антисом:

«Немедленно!».

Следующее сообщение ушло на чип, имплантированный в височную кость капитана Линдхольма. Когда же старший помощник откинулся на спинку кресла и убрал руку от пульта, атмосфера в рубке заметно изменилась. Расслабился штурман, отошёл к стене. Разгладились жёсткие складки у рта Линдхольма. Давление эмоций-транквилизаторов пробивалось даже сквозь пси-блокаду экипажа, изрядно подточенную фагами. Что же тогда говорить о брамайне? Губы Кешаба перестали трястись. Впрочем, безумие в его глазах горело по-прежнему. Спокойствие спокойствием, а старпом знал, чем рискует. Он не зря приказал эмпатам накрыть всю рубку целиком, без малейшей избирательности. Рискни кто из менталов воздействовать персонально на Злюку Кешаба, и это кончилось бы самым скверным образом. Старпом слыхал о мозгах, выжженных дотла, и комфортабельных «грядках» – пансионатах для телепатов, превратившихся в овощи. Кроме того, антис мог счесть прямое эмоциональное давление угрозой, и тогда горячий старт не заставил бы себя ждать. Нет, рубка, вся рубка: рассеянное воздействие без личностной конкретики. Капитан предупреждён, он не сочтёт наведенное спокойствие своим, он будет начеку.

Всё, подумал старший помощник. Теперь от меня мало что зависит.

– Ваши друзья преграждают нам путь, – капитан словно не слышал требований антиса. Брови Линдхольма озабоченно сошлись на переносице. – Более того, в их поведении мы усматриваем угрозу. Мы, исследовательский корабль со специалистами на борту, готовимся к РПТ-манёвру, а вы нас задерживаете силой. Мы пострадали от атаки хищных флуктуаций, а вы, уважаемый господин Чайтанья, вместо того, чтобы преследовать стаю…

Антис вздрогнул. Дрожь в исполнении великана потрясла бы самого искушённого зрителя. Капитан бил в болезненную, ничем не защищённую точку – социализацию антисов. «Глаза, горло, пах,» – сказал бы военный трибун Гай Октавиан Тумидус, волк из расы волков, окажись он здесь каким-то чудом. Хуже, ответил бы капитан Линдхольм. Хуже и опаснее. Если контроль мозга подшивался телепатам так, что становился безусловным рефлексом, в отличие от снятия контроля, требующего изрядных усилий – безопасность людей и защита их от напастей, какими изобиловал космос, были сутью и смыслом, плотью и кровью антисов Ойкумены. Злюка Кешаб мог сжечь «Ловчего» ко всем чертям, и Отщепенец – если, конечно, он прятался на корабле! – не пострадал бы ни в малейшей степени. Такой же антис, как Кешаб, при первой угрозе его малому телу Отщепенец вернулся бы обратно «в волну», в тело большое, не нуждавшееся в кислороде для дыхания и защите от космического холода. Ларгитасцы, вне сомнений, погибли бы, но Отщепенец остался бы цел и невредим, после чего перед брамайнскими антисами встал бы выбор: ловить, надеясь поймать – или атаковать, надеясь убить.

Никто на «Ловчем» не знал, что этот выбор пугает Кешаба до потери сознания. Злюка до сих пор не принял окончательного решения. Выбор рвал его на части, оба варианта противоречили друг другу, апеллируя к сокровенным принципам антиса – спасать ребёнка, убивать хищника. Принципы дрались не на жизнь, а на смерть, и Кешаб, боясь признаться себе в этом, оттягивал момент решения как можно дольше. Он требовал, угрожал – и втайне, не рассудком, а чем-то иным, чему и имени-то нет, радовался поведению офицеров «Ловчего», был признателен капитану за его монологи, потому что каждое слово отодвигало миг выбора, откладывало на потом.

Психозы и фобии антисов не описаны в учебниках по психиатрии. Впрочем, вряд ли они сильно отличаются от помешательства любого из обитателей Ойкумены. Если мы, разумные существа, в чём-то и одинаковы, так это в безумии.

Да, ещё в страхе перед выбором.

Неизвестно, что бы произошло в момент этой схватки не на жизнь, а на смерть, этой битвы выбора и невозможности выбрать, но внезапно ожил пост связи:

– Торпедный катер «Шерхан» запрашивает «Ловчего»! Повторяю, торпедный катер «Шерхан», входящий в состав Третьего Чайтрийского флота, запрашивает…

Капитан отвернулся от антиса:

– Прошу меня извинить, уважаемый господин Чайтанья, – Ингмар Линдхольм вёл себя так, словно не висел в космосе, готовясь сгореть в пламени трёх могучих антисов, а отрабатывал рядовой полёт на симуляторе в присутствии посторонних наблюдателей. – Ситуация требует моего участия. Не возражаете, если я свяжусь с вашими земляками?

Линдхольм бросил взгляд на обзорники:

– Ответ на запрос положительный. Дайте связь с «Шерханом»!

«Шерхан», лихорадочно вспоминал старший помощник, глядя, как двойная искорка, обозначающая катер, приближается к «Ловчему» – вернее, к брамайнским антисам, угрожающим «Ловчему». Тип «Гандива», подсерия SSA. Мощность вооружения сравнима с нашей. Скорость выше… Не уйти. Нет, не уйти. «Шерхан», чёрт его дери, явился на подмогу антисам своей расы. На подмогу? Антисы нуждаются в подмоге? Чем ты думаешь, идиот! Задницей?! Какая тебе разница, что здесь делает «Шерхан» и его торпеды, чем тебя, пустую башку, может испугать катер, если у вас на борту один сумасшедший антис, а снаружи – два его сумасшедших приятеля? У тебя есть предпочтения, в чьём огне сгореть?!

– Говорит капитан-рисалдар Джатасура, – в акуст-линзе ожил рокочущий бас. – С кем имею честь?

– Рейд-капитан Ингмар Линдхольм. Приветствую вас, капитан-рисалдар!

– Приветствую вас, капитан. Вы подверглись нападению флуктуаций? Я наблюдаю нештатную ситуацию. Антисы моей расы, полагаю, спасли вас?

– Подверглись, рисалдар, и успешно отбили нападение. Мой корабль исследовательский, но это не значит, что мы беззащитны. Что же до антисов…

Капитан выдержал паузу:

– Антисы вашей расы не позволяют нам уйти в РПТ-манёвр и покинуть опасный сектор. Один из них, хорошо известный вам Кешаб Чайтанья, сейчас находится на борту моего корабля. Он выдвигает требования, смысл которых мне неясен. Боюсь, этот смысл не вполне ясен и самому господину Чайтанье. В случае немотивированной агрессии, рисалдар, я хотел бы, чтобы вы засвидетельствовали наши мирные намерения…

– Повторите, капитан, – бас треснул, задребезжал. – Вы говорите, антисы расы Брамайн не позволяют вам маневрировать? Задерживают поврежденный корабль? После нападения флуктуаций? Я не ослышался?!

– Вы не ослышались, рисалдар.

Они не знают, закричал кто-то в самое ухо старпома. Крик вряд ли был слышен людям в рубке, кроме старшего помощника, чьё имя осталось в архивах военно-космических сил Ларгитаса, но ни разу не прозвучало в этой истории. Они не знают! «Шерхан» прибыл позже, брамайны не в курсе нашей охоты на Отщепенца. Даже если они сами охотятся на того же зверя, они видят всего лишь… Что они видят? Исследовательский корабль Ларгитаса, мирный звездолёт, пострадавший от нападения флуктуаций континуума, находится под угрозой атаки брамайнских антисов во главе с лидер-антисом расы. Катастрофа! Крушение основ! Нарушение всех межрасовых соглашений оптом и в розницу! Конфликт требует немедленного вмешательства, иначе страшно представить, что может случиться…

– Говорит капитан-рисалдар Джатасура, – бас окреп, развернулся в полную мощь. Казалось, предыдущий разговор отменён, перечеркнут крест-накрест, и начат новый, совсем другой разговор. – Кешаб-джи, вы меня слышите?

Великан кивнул.

– Кешаб-джи, вы меня слышите?!

– Капитан-рисалдар вас не видит, – произнёс Линдхольм, обращаясь к антису. – Ваши жесты для него ничего не значат. Да, рисалдар, он вас слышит. Он кивает вам.

– Кешаб-джи, вы понимаете, что делаете?!

Великан кивнул ещё раз.

– Отвечайте словами! Вы понимаете, что делаете?!

Великан кивнул в третий раз. Лицо его было цвета мокрой глины. Тело блестело от пота, словно Кешаб не стоял, свесив руки, а ворочал мешки с углем.

– Кешаб-джи, – молчание антиса окончательно убедило капитана-рисалдара в неадекватном состоянии Злюки Кешаба. Похоже, у Джатасуры имелись и свои собственные мотивы полагать Кешаба близким к помешательству. – Немедленно покиньте чужой борт. Повторяю: немедленно покиньте чужой борт!

Двойная искорка на обзорниках. Она сместилась левее, ещё левее, тусклой вспышкой двинулась вперёд. Торпедный катер занимал самоубийственную позицию, противоречащую всем учебникам по тактике боевых действий в космосе: между антисами и «Ловчим». Катер закрывал «Ловчего» собой, демонстрируя готовность сражаться вместе с ларгитасцами и погибнуть вместе с ларгитасцами в случае антической атаки.

– Я жду вас на борту «Шерхана». Обещаю самым внимательным образом выслушать ваш доклад о сложившейся ситуации. Кешаб-джи, от лица расы Брамайн я прошу, я умоляю вас…

Капитану-рисалдару не хватило воздуха. Хрипло, на всю рубку, он вздохнул и закончил:

– Кешаб-джи, не берите греха на душу. Конец связи.

Когда прозвучало слово «конец», Кешаб Чайтанья ещё находился на борту «Ловчего». Когда отзвучало слово «связи», Кешаба Чайтаньи уже не было на корабле.

И рейд-капитан Линдхольм не стал ждать, пока Злюка Кешаб объяснит Джатасуре, в чём суть конфликта:

– Перерасчёт траектории!

– Есть перерасчёт, – откликнулся штурман.

– Экстренный уход в РПТ!

– Время до ухода в РПТ – одна минута девять секунд…

Всю эту минуту, а в особенности последние девять секунд, старший помощник молился, чтобы ни одна зараза в Ойкумене не помешала «Ловчему» совершить манёвр. Убеждённый атеист, он молился так истово, так горячо, что его мольба была услышана.

Часть третья. Отцы и дети, война и мир.

Глава седьмая. Качай любовь, придурок, или «Львы Пхальгуны» едины с народом.

I.

Стены цвета беж. Пёстрое одеяло на кровати.

Плюшевый медведь на тумбочке.

Ненавижу, подумал Гюнтер. Ненавижу цвет беж. Ненавижу все пастельные тона, какие только есть на свете, столь полезные для детского глаза. Ненавижу красные и синие ромбы на одеяле. Плюш и медведей – вдвойне. Ненавижу эту комнату, идеал интерьера для мальчика от трёх до пяти лет, разработку лучших дизайнеров и психологов Ларгитаса, а также специалистов по скрытому наблюдению и оперативной защите.

Ненависть, да. Как бы она ни пылала, ни капли её не просочилось из кавалера Сандерсона наружу. Но это не значило, что она – фикция, бледная поганка, мираж.

– И что дальше? – вслух произнёс Гюнтер.

Его подняли в шесть утра. Миловидная блондинка, хрупкая как фарфоровая статуэтка, терпеливо ждала, пока молодой человек посетит туалет, примет душ и оденется. «Сколько времени? – размышлял Гюнтер, маясь в туалете. Блондинка расхаживала по комнате, от звука её шагов Гюнтера мучил запор. – Сколько минут (секунд?!) понадобится ей, чтобы завязать меня морским узлом, сложить в дорожную сумку и доставить к месту назначения, если я откажусь выходить наружу?» Сколько времени понадобится ему самому, чтобы в случае силового конфликта устроить блондинке обширный инсульт с параличем левой или правой стороны тела, на выбор – это Гюнтер знал без предварительных расчётов. Морские узлы так быстро не вяжут – если, конечно, блондинка не под блокадой, а она точно под блокадой, можно не проверять… Что за бред? Откуда эти дикие мысли?! Наверное, выброс подспудной агрессии.

Гюнтер вздохнул, встал с санитарного утилизатора и побрёл в ванную.

Два бескаркасных пуфа. Белый коврик на полу, оформленный под овечью шкуру. Фигурка добродушного тираннозавра на шкафчике, тоже белом, в тон коврику. Ненавижу, уже привычно подумал Гюнтер. Шкаф, ковёр, тираннозавра – ненавижу. Особенно тираннозавра. В ванной, где он сегодня утром приводил себя в порядок, не было всего этого: пуфов, фигурок, овечьих шкур. Кафель, мойка, кабина универсального душа: ионного и водяного. Гюнтер прятался в недавнем воспоминании, как ребёнок с головой укрывается одеялом, отгораживаясь от кошмара; прятался с таким ослиным упрямством, словно воспоминания могли позволить ему сбежать из комнаты, куда Гюнтера Сандерсона доставили против его воли.

Модель армейского всестихийника на тумбочке.

Армейский всестихийник во дворе Управления. Когда блондинка сопроводила Гюнтера во двор, машина уже ждала там. Мощная, громоздкая, с куцыми обрубками крыльев, без опознавательных знаков, машина совершенно не походила на яркую детскую игрушку, с которой Гюнтеру ещё только предстояло познакомиться. Техника эмоционально нейтральна, но от всестихийника тянуло скрытой угрозой. А может, у молодого человека просто кошки на душе скребли.

– Грузимся, – велел Тиран. Он прохаживался рядом с машиной, щёлкая пальцами в такт каким-то своим мыслям. – Я взял бутерброды.

– Бутерброды, – машинально повторил Гюнтер.

– С колбасой и сыром. Вас устроит?

– С сыром, – повторил Гюнтер.

– Ну и хорошо. Вам помочь?

– Я хочу пить, – невпопад откликнулся Гюнтер.

– Я взял воду. И термос с кофе. Лезьте в салон, у нас мало времени!

Нервничает, понял Гюнтер. Ему не надо было сканировать чувственный спектр собеседника, чтобы выяснить: Тиран на взводе.

– Всё в порядке? – спросил Гюнтер.

Тиран не ответил.

В салоне поместился бы взвод штурмовиков с полным комплектом десантных платформ и парой-тройкой единиц боевой техники. Гюнтеру с Тираном там было слишком просторно. Жуя бутерброд – из чувства противоречия, с колбасой – Гюнтер то и дело прикусывал язык. Хотелось задать вопрос, десять вопросов, сто; вопросы уже вертелись на кончике языка, и стоило большого труда загнать их обратно в глотку.

Тиран с интересом наблюдал за мучениями кавалера Сандерсона.

– Поздравляю, – вдруг произнёс Тиран.

– С чем?

– Вы теперь отец.

– Кто?!

– Отец. Знаете, кто это такой? Человек, у которого есть дети.

– У меня нет детей. Я точно знаю, что нет.

– Есть.

– Нет!

– Есть, говорю. У вас есть сын.

– Сын?!

Всестихийник поднялся в воздух. Окна в салоне отсутствовали, Гюнтер не знал, куда они летят. В ад, наверное, куда же ещё?

– У вас мальчик, – тоном медсестры из родильного дома доложил Тиран. Его улыбка вызывала желание приложиться к ней кулаком. – Крепкий здоровый мальчик. Зовут Натху, мы выясняли.

– Что это за имя: Натху?

– Обычное имя для брамайнов. Владыка, повелитель. «На» – вечность Творения, «тх» – стабильность постигающего. С точки зрения эзотерики, Натху – тот, кто разрушает невежество и стремится к свободе. Эксперты выдали мне целый манускрипт с разъяснениями. Желаете ознакомиться?

– Идите вы к чёрту с вашими манускриптами! Откуда у меня сын?!

– Его родила вам Мирра Джутхани.

– Когда?!

– Когда вы были на Шадруване? Зачатие произошло около восьми лет тому назад, роды – считай, семь лет… Вашему сыну года четыре, или чуть меньше.

Он сошёл с ума, понял Гюнтер. Ну, или это я сошёл с ума.

– Занимательная арифметика, – хмыкнул Тиран. – Ваш сын родился семь лет назад, а на вид ему четыре года. Вам интересно, почему? Вот и мне интересно.

– Объяснитесь, – хрипло выдохнул Гюнтер.

Машину качнуло.

Пока Тиран объяснялся, Гюнтер, сам не зная как, съел все бутерброды и выпил весь кофе. Сын, думал он, вздрагивая от ужаса. Антис. Блудный сын. Беглый антис. Счастливый отец. Слова теряли смысл: сын, антис, отец, сантис, ынтец… «Нам сказали, ты в этом деле вообще главный! – встрял издалека Седрик Норландер. – В проекте «Кольцо»! Мы всей командой на тебя работаем!» Будь Седрик здесь, в салоне, Гюнтер задушил бы конопатого болтуна голыми руками. Работают они! Всей командой! Привезли сына из космических яслей, и крутись теперь, папаша, как хочешь…

– Что я скажу маме? Что она теперь бабушка?!

– Мне бы ваши проблемы, – вздохнул Тиран. – Маме вы не скажете ничего. Наличие у вас сына… Нет, даже не так: наличие вашего сына на Ларгитасе…

– Государственная тайна?

– Какая там тайна! Брамайны не идиоты, они сейчас поднимут хай на всю Ойкумену. Вы, молодой человек – наш аргумент, наш железный аргумент. Ваше отцовство, подтверждённое генетической экспертизой – якорь, удерживающий парнишку на Ларгитасе. Скрывать факт отцовства мы не станем, нет. Напротив, чем больше шума, тем лучше. Дойдёт черед и до вашей мамы. Не волнуйтесь, мы пошлём к ней самых опытных переговорщиков. Разъяснят в лучшем виде, спасибо скажете.

– Вы позволите ей увидеть внука?

– Ни в коем случае. К контактам с Натху допущен ограниченный контингент специалистов, ваша мама в него не входит. Папа, кстати, тоже, при всем уважении.

– А я?

– А вы входите. Вы в списке номер один. Слушайте, хватит кокетничать! Вы эмпат высшей квалификации, работали с психами, малолетними убийцами, насильниками – уж с родным-то сыном как-нибудь справитесь!

Гюнтер собрался с силами.

– Я отказываюсь, – объявил он.

Тиран только рукой махнул.

– Я отказываюсь! Слышите? Мы летим обратно!

– Мы не летим обратно, – Тиран грустно смотрел на пустой термос. – И вы не отказываетесь. Спишем ваш демарш на нервный шок.

– Шок? Я вам заявляю…

Язык окостенел. Губы смерзлись. Голосовые связки ушли в отказ. Тиран отставил термос в сторону, повернулся к Гюнтеру, и кавалер Сандерсон онемел, потому что такого Тирана он ещё не видел.

– Тряпка, – звенящим шёпотом выдохнул Тиран. Внезапно он стал похож на бульдога за миг до того, как собака вцепится в жертву мёртвой хваткой, вцепится в живое, тёплое, мягкое, чтобы выпустить уже коченеющий труп. – Трус! У нас в руках первый ларгитасский антис, антис, рождённый от смешанного брака. Ценность, не поддающаяся исчислению. Феномен, выигрышный билет, подарок судьбы! И ты мне говоришь, что отказываешься общаться с родным сыном? Устраиваешь дешевые сцены?! Ты будешь с ним общаться, даже если мне придётся загонять тебя к нему пинками! Будешь жить рядом с ним, улыбаться, сюсюкать, создавать комфортную обстановку! Понял? Или повторить?!

– Менять ему памперсы, – буркнул Гюнтер. – Кормить с ложечки. Перестаньте орать, у вас слюна брызжет. Всего меня заплевали…

Тиран пожал плечами:

– Памперсы?

Кажется, ответное хамство молодого человека пришлось ему по вкусу. Командный рык исчез, вернулся прежний голос: обычный, негромкий, слегка усталый. Из глаз пропал лихорадочный блеск, на щеках угас вспыхнувший было румянец.

– Памперсы ему сменят без тебя. И с ложечки накормят, и в постельку уложат. Твоя задача, кавалер Сандерсон – наладить с парнем контакт. Любовь-морковь, приязнь, доброжелательность. Сыновняя привязанность, отеческие напутствия. Менталы на «Ловчем» жизнью рисковали, чтобы заполучить Натху. Жизнью! Мальчишки и девчонки, твои, между прочим, ровесники. Их чуть не сожрали флуктуации. Чуть не сожгли брамайнские антисы. Чуть не разнёс вдребезги торпедный катер. И все эти «чуть» были меньше ногтя! А тебе предлагают сидеть в тепле и сытости, в полной безопасности. И любить, любить, любить собственного сына! Единственное, что от тебя требуется – любить! А ты кобенишься, щенок. Тебе не стыдно ломать комедию?

– Любить? – в свою очередь заорал Гюнтер. Он понимал, что теряет лицо, что вопль – уже, считай, согласие, но удержаться он не мог. – Как мне его любить? Как, если меня трясёт при одном упоминании о нём?! Как мне любить чужого человека? Кстати, он вообще-то человек?!

Тиран ещё раз пожал плечами:

– Внешне – да, человек. А там посмотрим. Делай из него человека, кавалер Сандерсон. Делай ларгитасца. Дай ему семью, дай родину. Тебя трясёт? Пускай, это неважно.

– Почему это неважно?

– Потому что ты, папаша – наш второй выигрышный билет. Эмпат твоего класса не позволит, чтобы ребёнок перехватил даже эхо негативных эмоций. Желай ты его убить, задушить, расчленить и сбросить в канализацию – ты спрячешь эти чувства от сына в бетонный бункер. Ведь спрячешь, а? Сумеешь?

Гюнтер угрюмо молчал.

– Что же до любви…

Щёлкнув пальцами, Тиран подвёл итог:

– Тебе не обязательно любить его по-настоящему. Ты же умеешь моделировать чувства? Умеешь, я знаю. Доброжелательность, расположение, симпатия – твои модели неотличимы от настоящих. Надо быть опытным менталом, чтобы уловить разницу в оттенках. Я консультировался с доктором Йохансоном, он подтвердил мне твою квалификацию.

– Вы предлагаете мне врать родному сыну?

– Родному сыну? Мне нравится твой новый подход к вопросу. Прежний, с чужим человеком, был хуже. Нет, я не предлагаю тебе врать. Разве ты врал своим малолетним психопатам? Ты помогал им, спасал от самих себя. Окружи Натху любовью, опекой, заботой. Пусть он плавает в них, словно в тёплой воде. Модели? Искусственные образования? А какая, собственно, разница?! Пусть злоба с раздражением полежат на дне, где их никто не увидит. А на поверхность поднимай кораблики с парусами из бумаги. Этот ребёнок запуган до смерти. Дай ему хотя бы модель любви, и он потянется к тебе изо всех сил.

– Это дурной сон, – сказал Гюнтер. – Сын, антис, ваши приказы… Это дурной сон, кошмар. Сейчас я проснусь, и всё наладится. Я проснусь у себя дома, хорошо, не дома, в коттедже Управления. Проснусь и пойду умываться…

Тиран кивнул:

– Я тоже так думал.

– Когда?

– Через полгода после свадьбы. Дурной сон, сейчас я проснусь, всё станет, как раньше… Ничего не станет, как раньше, приятель. Просыпайся или спи дальше, но всё останется, как есть.

– Вы до сих пор живёте с этой женщиной? – ужаснулся Гюнтер.

– Нет, она ушла от меня к владельцу магазина кожгалантереи. Ты удивлён? Полагаешь, я не тот человек, которого бросают? Хорошо, что у нас не было детей. Я женился во второй раз, этот сон получше, он длится уже много лет. Но я думал так после первой свадьбы, и я думал так…

Тиран помолчал, кусая губы.

– После трагедии на Шадруване, – наконец произнёс он. – Я думал так после того, как Саркофаг захлопнулся. Когда ты принёс мне весточку от Регины, я решил было, что просыпаюсь, что вот-вот… Ничего не произошло, сон продолжился. С тех пор я плохо сплю по ночам. Кавалер Сандерсон, с чего бы это я разоткровенничался? Вы точно не поощряете меня, господин эмпат? Итак, вернёмся к главному. Ваша задача, как я уже говорил: сидеть в тепле и сытости, в полной безопасности, и любить, любить, любить собственного сына! Вам ясно, кавалер Сандерсон?

– Любить! – с горечью повторил Гюнтер, точно копируя интонации Тирана. – Любить собственного сына! В тепле и сытости, в полной безопасности. О какой безопасности вы говорите? Вы что, держите меня за идиота?!

Тиран наклонился вперёд:

– Минус девятый этаж. Слой за слоем – термосил, ультрабетон, броня. Силовые поля. На каждом этаже – бойцы спецназа Управления. Периметр территории охраняют военные. В ближнем космосе дежурят корабли особого назначения. Новейшие системы защиты. Полный контроль. Днём и ночью, от орбиты до ядра планеты. Если это не безопасность, то я не знаю, что вы понимаете под безопасностью. Чтобы пробиться к вам, надо быть Генералом Ойкуменой!

Гюнтер взял пластиковую бутылку с водой. Он пил долго, жадно, хотя мочевой пузырь криком кричал: хватит! А может, на мочевой пузырь давила не выпитая жидкость, а страх, животный страх, от которого хотелось волком выть.

– Минус девятый, – вытирая ладонью рот, кивнул молодой человек. – От орбиты до ядра. Термосил, ультрабетон. Военные по периметру. Вы учли всё, кроме единственной мелочи, сущего пустяка. Как нас спасут бетон и термосил, спецназ и армия, если мой драгоценный сын вдруг захочет стартовать в большое тело? Предположим, ему надоест моя любовь. Предположим, он соскучится по друзьям-флуктуациям. Горячий старт, а? Что вы предусмотрели на этот случай?

– Ничего, – ответил Тиран со спокойствием смертника-террориста, уже застегнувшего на себе пояс с взрывчаткой. – На этот случай мы не предусмотрели ничего. На Ларгитасе никогда не было своего антического центра. Мы не знаем, как растят маленьких антисов. Не знаем, чем удерживают их от несанкционированных стартов, в первую очередь – от горячих. Как вас удерживали от насилия над чужими мозгами? Я имею в виду, после первичной инициации?

Гюнтер растерялся:

– Как? Ну, объясняли, говорили, что так нельзя.

– И вы слушались?

– В целом, да. Внутри интерната ментальные контакты даже поощрялись: мы приобретали необходимые навыки, в том числе конфликтные…

– А вне интерната? При общении с обычными людьми? С семьей?

– Мы ходили под «Нейрамом». Ну, пока маленькие… «Нейрам» блокирует ментальные усилия. Вы же помните, я вам говорил – тогда, на кладбище! Потом мы выросли, научились не лезть, куда не просят… Сдали экзамен по социализации. Наверное, с малышами-антисами работают по той же методике. Нет, ерунда: выход в большое тело не заблокируешь «Нейрамом». И потом, с нами работали преподаватели-менталы, сильнее нас, гораздо сильнее, а антисов воспитывают обычные люди – энергеты, но обычные… На все центры взрослых антисов не напасёшься!

– Вот-вот. А они всё равно не взлетают, эти дети. Если бы взлетали, была бы информация – о побегах из центров, о разрушениях при «горячке»…

– Запросите антические центры! Вехдены, гематры… Пусть поделятся методикой!

– Запрашивали.

– И что?

– Уходят от прямого ответа. Кое-кто пишет без обиняков: данные засекречены. Мы делимся с энергетами научными открытиями? Технологиями?! Вот и они не торопятся. Вы будете жить с кварковой торпедой, дражайший кавалер Сандерсон. Мы защитим вас от угрозы извне, но жить с торпедой придётся вам, и только вам. Любить торпеду, любить изо всех сил, так, чтобы ей не хотелось стартовать и взрываться. Вы – идеальная кандидатура, потому что страх вы тоже сумеете надёжно спрятать в сейф. Ведь сумеете, а?

Заложив крутой вираж, машина пошла на посадку.

II.

– …беспрецедентный акт агрессии и галактического терроризма! Похищение Натху Джутхани, несовершеннолетнего гражданина Чайтры, всколыхнуло все брамайнские планеты! Сколько раз ларгитасский режим бездоказательно обвинял нас в терроризме? Наглый цинизм в отношении семилетнего ребёнка показал всей Ойкумене истинное лицо Ларгитаса! Под фальшивой позолотой «цивилизованности», которой так кичатся техноложцы, скрывается звериный оскал хищника…

Четана Джатасура сделал глоток рома – чёрного, как чайтранская ночь. Визор надрывался, бичуя подлость ларгитасцев. Ведущие – мужчина и женщина, отлакированные имидж-программой до полной кукольности – сменяли друг друга. Позади них мелькала нарезка кадров: шеренги солдат, армады боевых кораблей, огонь, взрывы, плачущие дети… К случившемуся нарезка не имела ни малейшего отношения, но по идее, должна была вызывать сочувствие и возмущение.

– …варварское преступление… волна справедливого гнева… все неравнодушные обитатели Ойкумены! Наши корреспонденты передают…

Джатасура поморщился. Пафос, громкие слова – и минимум реальной информации. Ведущие даже не упомянули, что похищенный ребёнок – антис! Не знают? Вряд ли. Или умалчивают в ожидании отмашки, делая акцент на том, что похищенный – брамайн? Умно́, если так. Правда всё равно выплывет, но пусть уж выплывает по расписанию, в нужный момент. Вирт и так переполнен слухами…

Убьют, сказал себе Джатасура. Разорвут на части. Объяви кто-нибудь посетителям бара, жадно слушающим передачу, какой сукин сын виноват в похищении не меньше злокозненных ларгитасцев – и я превращусь в груду дурно пахнущего мяса. Жаль, что Кешаб не сжёг меня вместе с «Шерханом».

Было бы проще.

* * *

«Он сошёл с ума!».

Капитан-рисалдар Джатасура в ужасе глядел на Злюку Кешаба, возникшего в рубке. Смуглая кожа антиса блестела от пота: чернота космоса с искрами звёзд. Казалось, в рубку «Шерхана» пожаловала сама Вселенная, воплотившись в лидер-антисе расы Брамайн. Вселенную лихорадило: подергивались, словно в припадке эпилепсии, непомерно длинные руки, левую щёку трепал нервный тик, пальцы хватали воздух.

– Он! – прохрипел Кешаб. – Забрали!

– Успокойтесь, Кешаб-джи. Кто забрал? Кого?

– Они! Его!

– Объяснитесь, пожалуйста. Они – это ларгитасский корабль?

– Да!

– Забрали антиса? Того, которого мы ищем?

– Да!

– Это невозможно, Кешаб-джи. Вы лучше меня знаете: антиса нельзя забрать против его воли. Или вы ошибаетесь, или он пошёл с ними добровольно…

– Нет!!!

Старпом и штурман-навигатор вжались в кресла. Мигнули «солнышки» под потолком. Капитан-рисалдар Джатасура не дрогнул лицом, хотя больше всего на свете ему хотелось забиться в самую тёмную щель на дне самого глубокого каньона на самой далёкой планете Ойкумены.

– Забрали! Надо вернуть! Надо!

– Вы видели, как они его забрали?

Антис молчал. Он слегка покачивался, будто стоял на палубе морского судна. Безумец или нет, Кешаб Чайтанья был честен. Я не видел, говорило молчание. Я не видел – и тем не менее, я уверен.

– Кешаб-джи, нам нужны доказательства. У нас есть записи со сканеров «Шерхана». Прошу вас, присядьте. Сейчас нам принесут чаю, и мы вместе…

– Ушли, – выдохнул Кешаб.

Проигнорировав кресло, он сел на пол. Усталый, опустошённый, не антис – обычный человек, отчаявшийся человек.

На обзорнике затухал вихрь – след от ушедшего в РПТ ларгитасца. Быстро же они ретировались! А ведь это был рейдер… Точно, рейдер! Класса «Ведьмак». Капитана-рисалдара ввела в заблуждение странная конструкция в виде исполинского колеса с шестью спицами и сферическим вздутием «ступицы».

– Вывести данные сканеров!

Трёхмерные матрицы данных. Хронометраж. Снимки. Коррекция, обсчёт параметров. Раскладка по объектам. Кешабу принесли чай, но антис к нему не притронулся. Казалось, возбуждение, покинув антиса, передалось Джатасуре, старпому и штурману.

– Фаг меня побери! Двадцать четыре!

– Точно?!

– Три раза пересчитал.

– Проклятье! Он и правда у них!

На подходе к месту столкновения сканеры «Шерхана» засекли две дюжины флуктуаций континуума, стремительно уносящихся прочь. Четыре часа назад, во время последнего наблюдения, в стае было двадцать пять объектов. Обладатель нетипичного волнового спектра исчез. Как ларгитасцам удалось захватить антиса?! Загадочное колесо, насаженное на «ось» рейдера. Новая технология? От ушлых техноложцев можно ожидать любой пакости!

– Кешаб-джи! Приношу вам свои глубочайшие…

Но антиса уже не было в рубке.

– Гиперсвязь с командованием. Немедленно!

* * *

– …правительству Ларгитаса предъявлена нота протеста с требованием немедленно вернуть похищенного ребёнка, наказать виновных и принести публичные извинения. В случае невыполнения требований его величество Аурангзеб XXII Справедливый, махараджа расы Брамайн, оставляет за собой право добиваться освобождения Натху Джутхани любыми способами, включая применение военной силы…

Капитан-рисалдар Джатасура отсалютовал его далёкому величеству керамическим стаканом и опрокинул в глотку остатки рома. Рядом возник бдительный официант:

– Желаете повторить?

– Желаю.

– Ром? Чёрный?

– Чистый. Без льда, без специй, без лимона.

– Желаете чего-нибудь ещё?

– Чай. Чёрный пхальгуни.

– Без молока? Заварить покрепче?

Понятливый, оценил Джатасура. Предыдущему остолопу пришлось втолковывать трижды.

– Да.

Откинувшись на спинку плетёного кресла, капитан-рисалдар с минуту регулировал автоматическое опахало, которое с натугой разгребало влажную духоту над столиком. Лица коснулось блаженное дуновение, даря отдалённый намёк на прохладу, и Джатасура оставил пульт в покое.

С момента, когда гиперпередатчик «Шерхана» отправил доклад командованию, прошла неделя. Сейчас капитану казалось, что это было в другом его рождении. По каким инстанциям гулял доклад? По каким лестницам власти взбирался?! Ответом был приказ: «Шерхану» срочно вернуться на базу на Чайтре. Ну да, конечно: если блудного антиса перехватили ларгитасцы, катеру ловить в космосе больше нечего.

Вернее, некого.

Существовала вероятность, что ребёнок удрал с места столкновения первым, и сканеры просто не успели его засечь. Но Четана Джатасура верил в мудрость древних: «Если пакость может случиться – она случится. Если пакость исключена – она всё равно случится.».

К тому же он доверял чутью Злюки Кешаба.

По прибытии на Чайтру его отстранили от полётов на время служебного расследования. Повезло, могли сразу под трибунал отдать. Кто проворонил беглеца? Кто не дал брамайнским антисам забрать мальчишку силой? Боевой офицер, Джатасура отлично представлял, как могли бы развиваться события. Вот он выступает на стороне Кешаба, требует вернуть беглеца. Иначе… Иначе – что? Торпедная атака? При атаке мальчишка-антис неминуемо уйдёт в волну – и лови его снова по всей Ойкумене! Хорошо, допустим, Кешаб с друзьями его поймал бы. Уничтожение ларгитасского корабля – Лига на такое глаза не закроет. Кого избрали бы козлом отпущения?

– Ваш ром.

– …заявление в Совет Безопасности Лиги… поддержать справедливые требования Содружества брамайнских планет… осудить террористические действия Ларгитаса…

– Мой чай?

– Будет готов через пару минут. Хорошего вам отдыха.

– …добиться освобождения несовершеннолетнего гражданина Чайтры. В случае отказа Ларгитаса подчиниться – ввести экономические и военные санкции против…

Завибрировал коммуникатор. На панели нетерпеливо мигал багровый огонёк. Служебный вызов. Прежде чем ответить, Джатасура активировал конфидент-режим.

– Возвращайтесь на службу, капитан-рисалдар, – в голосфере возникло мрачное лицо генерала Бхимасены. – Расследование закончено. Вы восстановлены в прежней должности без всяких взысканий.

У Джатасуры создалось впечатление, что разговор генералу крайне неприятен. Хотел разжаловать, да не вышло? Вряд ли. Тут что-то другое.

– Благодарю, ваше превосходительство.

– Быть на базе к восемнадцати ноль-ноль. Вам всё ясно?

– Так точно. Разрешите обратиться?

Глаза Бхимасены сверкнули:

– Обращайтесь.

– Почему я не получил взыскания? Я готов понести заслуженное наказание…

– Готов? – лицо генерала исказилось от бешенства. – За вас вступились антисы, а вы говорите мне, что готовы понести наказание?! Издеваетесь, да? Я не знаю, какой ценой вы добились антического покровительства за моей спиной, но я клянусь, что не потерплю…

– Антисы?!

Джатасура не поверил своим ушам.

– Да! Вся троица: Кешаб, Вьюха и Капардин. Вломились ко мне в кабинет: «Наша вина, это наша вина!» Мы, мол, спровоцировали ситуацию. Капитан-рисалдар Джатасура – небесный гандхарва, человек чести, он действовал единственно возможным образом, избежал человеческих жертв… Они перед вами в долгу, капитан. И что после этого прикажете делать?!

Джатасура потрясенно молчал, переваривая услышанное.

– Бегом на базу! Опоздаете хоть на минуту – расстреляю! Вы хотели взыскания? Дайте мне только повод!

Сфера схлопнулась. Отключив конфидент-поле, Джатасура осушил стакан с ромом, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Снизу – открытое кафе располагалось на крыше торгового центра – долетал рокот толпы. Смутная многоголосица делалась громче, гомон складывался в скандёж:

– Ан-тис! Ан-тис! На-тху! На-тху!

И следом:

– Вер-нём! Вер-нём!

Началось, понял Джатасура. Теперь они знают. Подозвав официанта, капитан-рисалдар распорядился вызвать аэротакси. Получать взыскание он раздумал.

Джатасура не знал, что полтора часа назад Вьяса Горакша-натх, глава ордена натхов, выступил по видеоканалу «Алмаз Дхармы» с публичным заявлением от имени Совета духовных лидеров: «Юный антис Натху Джутхани, аватара Марути Озорника, похищен ларгитасцами. Мы опечалены этим вопиющим преступлением против расы Брамайн и не считаем возможным далее скрывать правду от своего народа.» От комментариев или призывов Совет благоразумно воздержался, но этого хватило.

Планеты брамайнов вскипели.

III.

Стены цвета беж. Пёстрое одеяло на кровати.

Плюшевый медведь на тумбочке.

Ребёнок в углу, прямо на полу.

Погружён в воспоминания, блокируя негативные эмоции, которые так и норовили ядовитыми змеями выскользнуть наружу, Гюнтер не сразу заметил ребёнка. Голый, если не считать памперса, смуглый как морёное дерево, с копной чёрных волос, упавших на тощие плечи кузнечика, Натху скорее напоминал элемент мебели или декоративную статуэтку, чем живого человека. Ненавижу, подумал Гюнтер. Ты сломал мне жизнь, парень. И не говори, что это я сломал тебе жизнь. Я подарил её тебе, а ты… Развивать мысль дальше Гюнтер побоялся: блоки, окружавшие разум ментала, могли не выдержать. Ненавижу, повторил он. Ненавижу? Нет, это слишком. Должен любить, но не могу. Не получается. Да, так лучше. Менее точно, но так в сто раз лучше. Если, конечно, я хочу сохранить здравый рассудок.

– Здравствуй, – вслух произнёс он.

И понял, как глупо это звучит.

Ребёнок не шелохнулся. Он даже моргал так редко, что каждое движение век воспринималось событием исключительным, из ряда вон выходящим. Сидел Натху в странной позе: прижав ступню к ступне, ухватившись обеими руками за пальцы ног, он сильно наклонился вперёд, словно хотел прижаться лицом к полу. Голову при этом мальчик держал прямо, глядя на гостя исподлобья. От одного вида Натху у Гюнтера заболели все суставы, какие только есть.

– Давай знакомиться?

Никакой реакции.

Пройдя в комнату, Гюнтер присел на кровать, поверх застеленного одеяла. Шаркнул подошвами по коврику, похожему на овчину, испугался, что испачкает синтетическую шерсть – и успокоился, вспомнив, что переобулся. Ещё при входе в детский блок его заставили разуться и сменить туфли на смешные тапочки-собачки с ушами и носом-пуговкой. Небось, дезинфекция тут сплошная. Идешь по коридору, а тебя обрабатывают, обрабатывают…

Обрабатывай, подсказал Тиран-невидимка. Качай любовь, придурок.

– Тебя как зовут, а?

Натху молчал. Впрочем, ответа Гюнтер и не ждал. Вряд ли этот мальчик умеет говорить, с его-то биографией. Чему мама обучила, всё забыл, наверное. Щёки запали, черты лица резкие, как у взрослого. Рёбра торчат, ключицы. Не кормят его тут, что ли?

– Меня зовут Гюнтер. Я…

Я твой папа? Нет, на это Гюнтера не хватило.

– Я поживу с тобой, ладно?

Тишина. Неподвижность. Плюшевый медведь, и тот выглядел человечней.

– Не прямо здесь, нет. Эта комната твоя. У меня своя есть, взрослая. А к тебе я буду заглядывать. Ты не против?

Звук собственного голоса раздражал.

Веранда с видом на берег моря. Тёплый кокон одеяла. Чай с малиновым вареньем. Сказка на ночь. Трёхколесный велосипед. Шорох палой листвы. Заливистый лай щенка. Коктейль, составленный кавалером Сандерсоном, эмпатом высшей квалификации, был идеален. От трёх до пяти лет. Исключительно положительные эмоции. Уют, покой, забота. Капелька восторга. Щепоть доверия. Оранжевый зонтик улыбки. Три смешные рожицы, вырезанные на глянцевитых оливках.

Все, можно.

«Чувственная или информационная модель, созданная менталом-донором, – писал Фердинанд Гюйс, преподаватель специнтерната «Лебедь», – для реципиента подлинна по определению, вернее, неотличима от подлинной. Что при этом думает или чувствует сам донор, не имеет значения. Артист на сцене может думать о стаканчике виноградного бренди, который позволит себе после спектакля, и облизывать губы, предвкушая опьянение. При этом публика в зале будет рыдать и смеяться, убеждённая в истинности его переживаний.».

Гюнтер приоткрыл дверцу разума. Позволил тщательно смоделированным чувствам пролиться вовне. Еле слышно журча, тонкие струйки потекли в комнату, растворились в кондиционированном воздухе. С насильниками и убийцами было легче – имея на руках официальное разрешение на прямой контакт, Гюнтер работал непосредственно с мозгом пациента, проникал вглубь и отыскивал уязвимые точки для воздействия. Сейчас он не мог себе этого позволить. Ещё в интернате он заучил наизусть: мозг антиса – запретная зона. Такой контакт сродни прогулке по минному полю: слишком легко зацепить те участки, которые отвечают за выход в большое тело. Если же подсознание сочтёт вторжение угрозой…

Телепаты, недооценившие риск, гибли в пламени горячего старта. Эмпаты, оступившись, выгорали дотла. В психиатрических клиниках для менталов хранились истории болезни, где самым подробным образом описывалось прозябание «овощей»: смирных, не доставляющих забот персоналу, и буйных, чей тонко организованный мозг превратился в кучку спёкшегося безумия. Не один барон медицины сделал себе диссертацию на этих материалах. Меньше всего Гюнтер хотел, чтобы очередной психиатр защитился на трагедии кавалера Сандерсона.

– Тебе нравится?

Поза Натху изменилась. Мальчик перелился в новую форму так легко, так естественно, что Гюнтер осознал изменение задним числом, после того, как оно произошло.

– Что ты делаешь? Ты же упадёшь!

Натху стоял, опираясь на ладони. Торс мальчика провис между напряженных рук, ягодицы в памперсе самую малость не доставали до пола. Ноги ребёнок, напротив, задрал к потолку – вернее, одну ногу, правую, потому что левую он заложил себе за голову. Пяткой Натху почёсывал ухо, урча по-кошачьи.

– Сядь немедленно!

Никакой реакции.

– Сядь, пожалуйста. Мне больно на тебя смотреть.

Лицо – камень. Взгляд – слюдяные озерца. Надо вслушиваться, чтобы уловить звук дыхания. В детской комнате, насквозь пронизанной уютом, покоем и заботой, неотличимыми от подлинных, сын Мирры Джутхани и Гюнтера Сандерсона стоял на руках в чудовищной, вызывающей оторопь позе, и это было всё, чего Гюнтер добился при первом визите.

– Я ещё приду, хорошо?

Гюнтер встал и направился к выходу. Каким чудом он пулей не вылетел за дверь? Шаг, другой, третий. За его спиной молчал ребёнок, которого надо было любить.

* * *

– Вы ему понравились.

– Думаете?

– Уверена.

Нянечка посторонилась, освобождая Гюнтеру дорогу. В коридоре хватало места, чтобы нянечка спокойно прошла в детскую, гоня перед собой антиграв-столик с едой для малыша, и без проблем разминулась с новоявленным отцом. Но нянечка задержалась, сделав вид, что пропускает Гюнтера.

Повод затеять разговор, подумал Гюнтер. Она хочет меня ободрить. Если я кавалер пси-медицины, то нянечка, должно быть, маркиза детской психологии. С меньшим титулом сюда не возьмут, да. Ладно, пусть ободряет. Коллега всё-таки.

– С чего вы взяли?

– Во-первых, он всего два раза сменил позу. Обычно он делает это чаще. Я имею в виду, в присутствии посторонних.

– Я ему не посторонний!

– Извините, я оговорилась. В присутствии кого бы то ни было он меняет позы гораздо чаще. Мы полагаем это следствием нервозности. И потом, он не хихикал.

– Не хихикал?!

– Он издает звуки, похожие на смех. Это, скорее всего, не смех, и не рыдание, хотя сходство есть. Мы пытались выяснить значение этих звуков, но не смогли выстроить зависимость. Испуган? Хочет есть? Радуется? Надо сменить памперс? Связи между раздражителем и реакцией установить не удалось. В вашем присутствии он молчал.

– Давайте ваш столик, – сказал Гюнтер.

– Зачем?

– Я его покормлю.

– Это лишнее.

– Давайте, не спорьте со мной.

– Он сам не ест. Его надо кормить с ложечки. В тех позах, которые он предпочитает, это цирковой номер. Вы перемажетесь с ног до головы, как клоун.

– Цирк? – Гюнтер хрипло рассмеялся. – Отлично!

Брови нянечки взлетели на лоб:

– Над чем вы смеётесь? Вы любите цирк?

– Связи, – Гюнтер отобрал у нянечки пульт управления антигравом. Уши кавалера Сандерсона пылали, но голос звучал твёрдо, объявляя городу и миру о неуместности возражений. – Связи между раздражителем и реакцией установить не удалось. Так и запишите в отношении вашего покорного меня. Полагаю, у Натху это наследственное.

IV.

– Грядёт воздаяние! Грядёт!

– Грядёт! – с энтузиазмом откликнулась толпа.

– Неминуемое!

– Грядёт!

– Оковы падут, и он вернётся к нам в силе и славе!

– Om mani!

– Его божественная аура озарит нам путь! Её блеск ярче тысячи солнц!

– Om mani!

– …padme hum!

– О, жемчужина! О, сияющая в лотосе!

Гуру свернул к стене дома, собираясь пройти мимо импровизированного митинга, запрудившего улицу, но внезапно передумал, задержался. Блудный антис озарит путь? Оратор был прав, и даже не догадывался, насколько. Шестирукий аскет-проповедник, управлявший колесницей толпы с ловкостью опытного возницы, перестарался лишь с аурой, чей блеск ярче тысячи солнц. Образ сочный, в русле традиции, но слишком уж напоминает «горячий старт». При таком указании пути если и пойдешь, так прямиком на следующее перерождение. Слова – всего лишь слова, и всё же глупо взбивать Молочный океан негодной мутовкой. Кто знает, что явится из вод: сокровище или чудовище?

Опасная ассоциация не смутила толпу. На слова шестирукого митинг ответил ликующим рёвом:

– На-тху!

– На-тху!

– Марути Озорник! Аватара Марути!

– Ма-ру-ти! Ма-ру-ти!

– Om namo bhagavate!..

– …ānjaneyāya mahābalāya svāhā!

– Славь-ся! Славь-ся!

– Безбожники, не желающие слушать! Гром наполнит ваши уши! Огонь насытит ваше чрево!

– Насыти-и-и-ит!

– Безбожники, не желающие видеть истину! Свет наполнит ваши глаза! Пламя сожжёт их!

– Сожжё-ё-о-от!

– Om haṁ rudrāya!..

– …maruti namaḥ!

– Ма-ру-ти! Ма-ру-ти!

Верхнюю пару рук, мощных и жилистых, оратор воздел к небесам. Пальцы средней пары были сложены в мудру «Зуб дракона», нижние же руки свободно висели вдоль тела. Похоже, нижняя пара рук плохо слушалась проповедника: то ли он прошёл модификацию в этом месяце, не успев восстановиться полностью, то ли операция оказалась не вполне удачной. Подобные модификации, уподоблявшие тварный облик пациента божественному, считались особой формой аскезы – они проводились без наркоза и добавляли подвижникам уйму энергоресурса, а заодно уважения низших каст.

Тупиковый путь, отметил гуру.

Впрочем, сейчас и речи оратора, и его облик шли на пользу общему замыслу. Слова находили отклик в сердцах слушателей, тяжёлыми каплями падали в общую чашу. Скоро чаша переполнится, влага хлынет наружу, превратится в потоп, и власть предержащие будут вынуждены сделать следующий шаг.

Вокруг аскета в воздухе висела гроздь съемочных камер, одна – с логотипом Третьего новостного канала Чайтры. Наверняка речь шестирукого попадет в вечерний выпуск новостей.

Толпа стояла плотно, но перед Горакша-натхом, верней, перед жёлтым одеянием йогина люди расступались, словно река перед носом лодки – чтобы, подобно той же реке, сомкнуться за спиной. Многие с почтением кланялись, сложив ладони перед грудью. Гуру шёл дальше, сохраняя невозмутимость – отвечай он каждому хотя бы едва заметным кивком, не добрался бы до цели своего путешествия и к вечеру. Чайтра, думал гуру. Плотский мир. Иллюзия. Гомон и шарканье ног – иллюзия. Подвывание двигунов, стрекот орнитоптеров, проносящихся над головой – иллюзия. Ароматы пряностей и фруктов, вонь прогорклого масла и человеческого пота – иллюзия. Жаркие выхлопы из ветхих пневмоприводов, волны прохлады от водяных форсунок орошения – иллюзия. Глупцы полагают всё это реальностью. Иллюзией они называют галлюцинаторный комплекс, мир, который открывается их внутреннему взору во время отправления энергетических функций организма. Глупцы не знают, что это просто две стороны одной монеты: иллюзии.

На углу проспекта Семи Адитьев и улицы Трипурасундари уличное вещание транслировало политические дебаты в прямом эфире.

– Итак, вы утверждаете, что Верховный Паришад скрывал от народа правду?! – давил на гостя ведущий.

Ведущий был щёголем: белый сюртук-шервани с воротником-стойкой, тюрбан лилового шёлка.

– Не передергивайте, Пиллай-джи, – гость студии, известный политолог, степенно огладил вислые усы. – Рано или поздно народу открыли бы правду о похищенном ларгитасцами малолетнем антисе. Но политика – искусство тонкостей. Мантрины Верховного Паришада просто выжидали подходящий момент. Но после заявления Совета духовных лидеров у правительства не осталось выбора. Волнения растут, и властям волей-неволей приходится действовать с большей решительностью. Лично я могу это только приветствовать: наглость Ларгитаса заслуживает самого жёсткого ответа. Но жёсткость требует гибкости, иначе клинок ломается…

Гуру свернул на Трипурасундари. Политолог был прав: после заявления СДЛ у Верховного Паришада, а значит, и у махараджи Аурангзеба не осталось пространства для политического манёвра. Взаимные уступки, соглашательство, затягивание переговоров – теперь всё это в прошлом. Гнев народа – молот, разящий без разбора, особенно если рукоять молота выточена из древа веры. Одно дело – похищение безвестного мальчишки. И совсем другое – похищение ребёнка-антиса, аватары Марути Озорника. Если первое – преступление, второе – святотатство.

Но политолог лишь разъяснял людям уже случившееся, в то время как Горакша-натх двигался дальше – и в прямом, и в переносном смысле.

Путь истины ведёт к храму, и путь гуру не стал исключением. При взгляде на храм Девяти Воплощений на ум приходили два слова: мощь и слава. Монументальное основание – стены и колонны из красного шраванского гранита – венчала пирамида крыши, устремленная в небеса. Крыша скрывала в себе шесть этажей, основание – три, итого – девять, по числу земных аватар Рудры, Благого Владыки. Скульптуры и барельефы, изображающие сцены из священных сказаний, искусная резьба, чьи завитки воплощали тексты девяти тысяч мантр, покрывали храм снизу доверху.

Обогнув храм с запада, Горакша-натх приблизился к стене, окружавшей внутренние постройки. На стену тратить дорогой привозной гранит не стали, но песчаник подобрали в тон: багровая киноварь. Воздух над гребнем едва заметно мерцал, выдавая присутствие силового барьера. На фоне стены деревянная дверь, ветхая и растрескавшаяся, выглядела смехотворной преградой. Гуру приходил сюда не впервые и знал, что изнутри дверь усилена термостойкой бронёй толщиной в десять сантиметров, а жалкая щеколда – бутафория. Запорному механизму, что прятался в недрах двери, позавидовал бы и сейф банка «Garuḍa Standard».

Он постучал.

Минуло три удара сердца, и дверь бесшумно открылась. Во дворе гуру никто не встретил. Наверняка его просканировали дистанционно во всех мыслимых и немыслимых диапазонах: запрещённых предметов нет, личность подтверждена, допуск в наличии. Куда идти, гостю известно, а значит, ни к чему встречать его, выдавая присутствие скрытой охраны.

Пересекая двор, мощённый старинной брусчаткой, Горакша-натх всё время ощущал, что за ним наблюдают. В небе полыхало беспощадное солнце, камень дышал полуденным жаром чайтранского лета, потел зыбкими струйками раскалённого воздуха. Марево текло над двором, искажая очертания. Со стороны казалось, что йогин плывёт по воздуху, не касаясь земли.

Очередная иллюзия. Впрочем, охранники, наблюдавшие за гостем из укрытий, не удивились бы, окажись, что гуру способен летать. О Горакша-натхе ходила уйма легенд.

Здание приюта для паломников, длинное и приземистое, сейчас пустовало. Официально оно числилось закрытым на ремонт, что подтверждала полуразобранная крыша на дальнем конце здания: рёбра стропил, оголённый хребет коньковой балки. В ближнем, не подверженном разрушениям торце приюта имелась аккуратная дверца – отдельный вход, оборудованный буквально на днях. В коридоре йогина ждал охранник в лёгкой броне и шлеме, с коробочкой силового генератора на поясе, вооруженный лучевиком со стволом, похожим на обрезок бамбука.

– Припадаю к вашим лотосным стопам, гуру-махараджа, – произнося это, охранник не двинулся с места. – Пожалуйста, приложите ладонь к сканеру.

– Не называйте меня так, – Горакша-натх протянул руку к сканеру. Зажёгся зелёный огонек. – Вы не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя.

– Прошу вас, проходите.

За поворотом коридора йогина встретил начальник караула:

– Припадаю к вашим лотосным стопам…

Поймав бесстрастный взгляд гуру, начальник быстро исправился:

– Добрый день, Вьяса-джи. Она занята, у неё сейчас съемочная группа. Сожалею, но вам придётся подождать.

– Я подожду.

Проводив гостя в кабинет регистрации паломников, наскоро переоборудованный для иных целей, начальник вернулся на пост. С прошлого визита гуру здесь ничего не изменилось: светло-салатная побелка стен из шершавого ракушечника, топчан в углу аккуратно застелен узорчатым покрывалом. На низком столике – блок визор-центра, ваза с фруктами, кувшин с водой и две чашки. Узкая панель кондиционера под потолком; на панели горит одинокий жёлтый огонёк готовности. Шкафчик для одежды. Коврик для медитаций. Мягкий приглушенный свет имитирует закат.

Жаропрочная композитная дверь. Три замка́ разных систем. Окон нет.

Из-за стены долетали приглушённые голоса:

– …зачем вы это снимаете?

– Пригодится.

– Нам нужно не это!

– Натху! Мой мальчик!

– Вот, вот оно! Снимайте!

– Снимаю…

– Нужна толпа сочувствующих.

– Без проблем, толпу наложим. У нас есть архивы…

– Натху!..

Съёмки гуру не интересовали. Он опустился на коврик, отрешился от голосов, бубнящих за стеной, и те послушно умолкли. Вслед за голосами ушли мысли. Тишина и покой, окружившие гуру, рождали причудливые образы, но это продолжалось недолго: образы тоже исчезли. Внешнее и внутреннее, «я» и «не-я» – всё ушло, растворилось солью в воде. Самый трудный вид сосредоточения – сосредоточение ни на чём, без цели. Медитация ради медитации. Подобную степень отрешения практиковали единицы. Горакша-натх был в их числе.

– …всё, закончили. Ох, простите меня! Я помешал…

– Вы не помешали.

Легко, одним текучим движением, йогин поднялся на ноги.

– Заходите, госпожа Джутхани, – начальник караула выглянул в коридор. – Вас ждут.

– Кто? Кто меня ждёт?!

В голосе женщины звучала тревога. Её настроение менялось быстрее весенней погоды, ветреной и непредсказуемой, несмотря на все усилия метеорологов. На Мирре Джутхани было голубое сари с золотистой каймой по краю – то же, что и в прошлый визит гуру.

– Зовите меня Вьясой, Мирра-диди.

– Мы знакомы?

– Да, мы уже встречались.

С первой встречи гуру добавлял к имени женщины приставку «диди» – «сестра». Это способствовало доверию.

– Правда?

Женщина наморщила лоб, с подозрением изучая гуру взглядом. Лицо её внезапно просветлело, морщинки разгладились.

– Я тебя помню! Ты приходил.

– Да, я приходил.

– Мы беседовали… Мы говорили о моём сыне! Где он?

– Натху всегда с тобой, Мирра-диди. Ты же знаешь, что он с тобой?

– Да! Да! Он со мной!

В глазах женщины вспыхнули искорки безумия.

– Он с тобой, но не все могут его видеть.

– Да! Да! Они не видят! – Мирра уставилась в угол, где лежал коврик для медитаций. – Натху! Вот ты где! Не прячься! Мама здесь, мама не даст тебя в обиду…

– Ты позволишь и мне его увидеть?

– Да, конечно! Вот мой сын! Видишь?

– Ещё нет. Но очень хочу увидеть. Ты мне поможешь?

Мирра кивнула.

– Очень хорошо. Вы всё подготовили?

– Да, Вьяса-джи, – откликнулся начальник караула. – Один момент!

Охранники внесли в комнату портативный блок энергосъемного устройства. В трансмиттерные гнёзда уже была вставлена разряженная «гирлянда Шакры», изогнутая дугой.

– Ты знаешь, что надо делать, Мирра.

Мягкость в голосе гуру была того особого свойства, когда волей или неволей хочется подчиняться. Женщина не стала исключением:

– Да, мы знаем. Правда, Натху?

Охранник щёлкнул рычажным переключателем. Из блока выехали две пары контактных пластин на выдвижных кронштейнах. Устройство сделалось похожим на голову лося в исполнении скульптора-технокубиста. Мирра села на пол, подобрав под себя ноги, глянула на коврик, ободряюще подмигнула и приложила ладони к контактным пластинам.

– Если есть у меня какие-то энергетические заслуги…

На корпусе блока затеплились огоньки индикаторов: пошёл процесс зарядки.

Горакша-натх доверял рассказу своего ученика. Аюс видел под шелухой именно то, о чём поведал бывшему наставнику. Из Аюса не вышло хорошего натха, но в честности наладчика гуру не сомневался. Просто он хотел увидеть это сам. Слить свою ауру с аурой женщины было для йогина делом одного удара сердца. Он легко сделал бы то же самое и без контакта Мирры Джутхани с энергосъемным устройством, но тогда йогин воспринял бы только чистую ауру, как отражение энергетических процессов в организме брамайни, а так он получал возможность войти с Миррой в единое пространство галлюцинаторного комплекса, знакомого каждому энергету.

Храм Падмахасти. Богиня восседает на троне. Ряды курильниц источают ароматы восемнадцати благовоний. Женщина возносит благодарственные молитвы. Да, Аюс, ты был точен.

А вот и ребёнок.

Реальность галлюцинации казалась вполне материальной: твердь ступеней, камень пола, вытертый тысячами ног, запах благовонных свечей, эхо молитвы. Мальчишка, напротив, походил на призрака. Иллюзия внутри иллюзии внутри иллюзии… Тем не менее, даже в трижды иллюзорном облике крылась тень истины. Главное, её распознать.

Щуплый мальчик с обезьяньей ловкостью и проворством взбегал по ступеням к трону богини. Гуру даже стало интересно: что случится, когда дитя-призрак доберется до Той, что держит лотос? Но мальчик не добрался. За семь ступенек до подножья трона он взлетел. Своды храма растворились в небесной голубизне, цветом схожей с Мирриным сари, ребёнок подпрыгнул, разворачивая за собой золотую кайму реактивного следа – и прянул в зенит.

Возносясь, Натху сменил облик. Богатырь-велет, исполин с головой обезьяны и хвостом льва, он тряхнул гирляндой, висящей у него на шее, да так, что жемчужные сполохи охватили храм, весело расхохотался и исчез за облаками. Миг, и призрак, прежний мальчишка, кожа да кости, снова нарезает круги по храму, бежит по лестнице к престолу богини…

– Достаточно, – произнёс гуру.

Энергосъёмное устройство пискнуло: «гирлянда Шакры» была заряжена полностью.

* * *

– …радикальная организация «Львы Пхальгуны» выступила с заявлением. Транслируем запись выступления лидера организации, впервые открывшего своё лицо…

Диктора в голосфере, висящей на углу Трипурасундари, сменил пожилой мужчина в сюртуке военного кроя, застёгнутом на все пуговицы. Он хмурил густые брови и поминутно крутил лихие, «по-полковничьи» завитые усы.

– Мы приветствуем тот факт, что раса Брамайн в едином порыве осознала наконец лживую и враждебную нам сущность Ларгитаса!

Голос усача был под стать облику: низкий, рокочущий, словно звук сходящей в горах лавины. Программа обработки звука творила чудеса. Диктор, впрочем, тоже сотворил маленькое чудо, превратив «Львов Пхальгуны» из террористов и экстремистов, как «львов» обычно называли в эфире, в невинных младенцев – всего лишь радикальную организацию.

– Мы едины с нашим многострадальным народом! Мы предпримем все усилия для возвращения малолетнего антиса на родину из ларгитасского плена! «Львы Пхальгуны» неизменно сражались на переднем крае, защищая честь расы Брамайн, и теперь наша борьба выходит на новый уровень! Мы объявляем ашвамедху, священное Жертвоприношение Коня! Конь брамайнов уже двинулся в сторону трижды проклятого Ларгитаса, и везде, где ступит его копыто, прольются реки крови, а гордые владыки техноложцев склонят головы…

Усач вскинул сжатый кулак:

– Или падут во прах!

Усача сменил диктор:

– К заявлению «Львов Пхальгуны» присоединились другие радикалы…

Гуру шёл дальше. Ашвамедха террористов была вне его интересов. У йогина имелся более важный объект для анализа. Присутствуя в галлюцинаторном комплексе Мирры, Горакша-натх лишь наблюдал, уподобясь чистому зеркалу, отражающему мир таким, каков он есть, без чувств и желаний, туманящих отражение. Теперь пришло время размышлений и выводов. Гуру не нуждался для этого в тишине и уединении. Словно острый меч, его разум в любой обстановке отсекал всё лишнее, позволяя владельцу меча сосредоточиться на главном.

Облик Натху Джутхани.

Облик Марути Озорника.

Он прекрасно вписывался в ряд антических обликов, известных гуру. Восьмирукий гигант, белый бык, чудовищный лев, красавица с тигриными клыками и ожерельем из черепов… Это не могло быть совпадением или прихотью рассудка Мирры, блуждающего в потёмках. Образ повторялся: устойчивый и отчетливый. Аюс на корабле видел то же самое.

Йогину были известны обстоятельства исчезновения Натху: генерал Бхимасена любезно поделился с гуру сведениями, добытыми службой антического центра. «Горячий старт», трое погибших – и чудом уцелевшая Мирра Джутхани. Сильнейшее желание ребёнка защитить мать вылилось в рефлекторно сформированный энергетический кокон, спасший женщину. Иного объяснения гуру не видел. До сих пор он знал о двух подобных случаях, но оба были официально не подтверждены.

Третий случай можно было считать подтверждённым.

– Ослеп, что ли?! Куда прёшь? Ох, простите! Простите недостойного! Нижайше припадаю к вашим лотосным стопам…

Горакша-натх обошёл распростёршегося в пыли человека, не прервав размышлений. Несомненно, в памяти женщины отпечатался облик сына в момент его антической инициации. Облик под шелухой. Я понимаю, что произошло, отметил гуру.

Я не понимаю – как?

В момент инициации сына Мирра Джутхани не работала с энергией. Значит, она находилась здесь, в тварном мире, а никак не на обратной стороне иллюзии, именуемой в научных кругах вторичным эффектом Вейса, где Натху уподобился Марути Озорнику. Каким же образом антический облик сына накрепко впечатался в сознание матери? Побочный эффект кокона, которым накрыл её Натху? Вряд ли. Антисы работают с энергиями, а не с образами. Кокон мог защитить мать, но не мог запечатлеть в её мозгу образ уходящего в волну сына. Мирра не имела возможности увидеть сына в облике Марути, когда вокруг неё бушевал «горячий старт».

Тем не менее, она видела.

Загадка, сказал себе Горакша-натх. Полагаю, её решение – важный шаг на пути к заветной цели ордена натхов: не родившись антисом, стать антисом.

Контрапункт. Незаменимых нет, или Я сожгу ваш мозг, наместник.

…И сразу, как с белой вершины нисходит лавина, Великая мощь снизошла на чело исполина. Утратил могучий герой человека подобье, Сияя, как звёзды, смотрели глаза исподлобья, Душа воспылала от радости, буйной и гневной, Мгновеньем казался ему перелёт многодневный, Он глянул – и стены столицы рассыпались прахом, Он прянул – и люди упали, охвачены страхом… Кирти Сагантара, «Сказание о Вайютхе» Часть XII, «Шалости юного велета».

– Вас ждут, – доложил портье.

– Кто? – спросил Тумидус. – Где?

– В вашем номере.

– В моём номере? – от возмущения военный трибун даже не заметил ловкость, с которой портье ограничился ответом на второй вопрос из двух заданных. – В моём личном номере? Вы провели туда постороннего человека?! В моё отсутствие?!

Вид разгневанного помпилианца привёл портье в ужас. Ужас этот был зрелищем из зрелищ, достойным продолжительных оваций. Портье задохнулся. Портье прижал руки к груди. Портье пустил слезу. Бесхвостый какаду, имплантированный в плечо портье, разинул клюв и завопил: «Кар-р-р-аул!».

– Ваш номер, баас? Ваш личный номер?!

– Да, мой личный номер.

– Посторонний человек?

– Да, посторонний человек.

– Умоляю простить мою дерзость, баас. Но, с позволения сказать, это не ваш личный номер. Этот номер класса «люкс плюс» в числе дюжины прочих арендован министерством обороны Великой Помпилии для нужд министерства. Аренда оплачена на девяносто девять лет вперёд, тринадцать лет истекли. Как работник отеля, при выборе между желаниями жильца и полномочного представителя арендатора, я должен выбрать последнего, при всём уважении. Вы же не хотите, чтобы меня уволили, баас?

Всё ясно, сказал себе Тумидус. Ещё по прилету на Китту, узнав, что ему забронировали апартаменты в отеле «Макумба», военный трибун удивился такому подозрительному стечению обстоятельств. Именно в «Макумбе» двадцать лет назад состоялся крутой перелом в жизни штурмового легата Гая Октавиана Тумидуса, и в месте перелома успела нарасти громадная, чертовски болезненная костная мозоль. От воспоминаний о том приключении у Тумидуса начиналась зверская мигрень. Мы оба изменились, подумал легат. Мы оба, я и отель. Я больше не легат, я военный трибун. Я – коллантарий, член коллективного антиса. Я утратил способность клеймить рабов, подчиняя их тела и разумы своей воле, взамен же приобрёл умение бродить пешком между звёздами. А ты, отель «Макумба»; ты, грязная дыра, куда я позвонил, потому что мне и зайти-то в твой холл было противно…

На этот раз всё было иначе. Когда Тумидус выбрался из аэротакси, а водитель сцепился со швейцаром за право таскать багаж постояльца, «Макумба» встретил военного трибуна по высшему разряду. Ядовито-розовую облицовку «синтет-коралл» сменила клинкерная плитка, расписанная в этническом стиле: ящерицы, цапли, духовые рожки́. Декоративные лианы оплетали окна и балконы строго по периметру, не вырастая ни на сантиметр больше, чем этого требовал художественный вкус дизайнера. Крышу оформили под стайку шалашей племени овакуруа: сухая трава, скрепленная другой сухой травой, помельче. Мерцание силового поля, слабо заметное снизу, обещало, что ни одной капли дождя, случись такая беда, не проникнет через обманчиво хрупкую крышу. По обе стороны от входа разбили клумбы с герберой, агапантусами и гиднорами, столь же страхолюдными, сколь и прекрасными. Перед высадкой гидноры модифицировали: усилили сходство распустившегося бутона с пастью голодного хищника, а запах дерьма, присущий этим красавцам, превратили в аромат лилий.

Тумидус ещё подумал, что у «Макумбы» нашёлся состоятельный инвестор, раскошелившийся на ремонт. Теперь военный трибун знал, кто этот инвестор.

– Посетитель, – ядовитым тоном произнёс он. – Посетитель в моих апартаментах, которые, как выяснилось, вовсе не мои. Он что, выше меня чином? Напоминаю, что я…

– Выше, баас! Выше!

– Вы уверены? Поскольку я также являюсь представителем вооруженных сил Великой Помпилии…

Портье одернул синий саронг. Портье привстал на цыпочки:

– Выше!

– Каррр-аул! – подтвердил какаду.

– Каррр-аул! – хором откликнулись попугаи от других стоек регистрации, каких в холле было множество. Неразлучники, жако, кеа, толстоклювы, карликовые ара – «Макумба» бережно хранила давнюю традицию: имплантировать птиц в плечи сотрудников администрации.

– Вы случайно не заметили, – яд в голосе военного трибуна набрал опасную концентрацию, – в каком именно чине мой посетитель? Вы даже не представляете, как мне это интересно…

Портье перегнулся через стойку. Портье приблизил губы к уху Тумидуса, чего при других обстоятельствах не сделал бы и под угрозой расстрела. Портье зашептал, знаками показывая имплантанту-какаду, чтобы не вмешивался.

И Тумидус проглотил весь свой яд.

– Благодарю, – кивнул он. – Я иду в лифт. Предупредите моего гостя, что я скоро буду.

На глазах портье выступили слёзы. Оказавшись между молотом и наковальней, он и предположить не мог, что так легко отделается.

* * *

– Я жду вас больше часа, – брюзгливо сообщил Тит Флаций. – Вы что, не могли прийти раньше?

Имперский наместник сидел в кресле у открытого окна. В иных условиях это бы выглядело безумием, но климатизатор стоял на страже интересов клиента – гнал прочь жару, рвущуюся в комнату, и создавал иллюзию прохладного океанского бриза. В руке имперский наместник держал пузатый бокал с мампоэром – здешним самогоном из плодов марулы. Бар был открыт, и Тумидус видел початую бутылку мампоэра. Сам военный трибун третий день ходил вокруг этой бутылки, колеблясь, и всё никак не мог решиться – крепость самогона составляла восемьдесят градусов, что в условиях киттянского зноя наводило на мысли о суициде.

Судя по бутылке, Тит Флаций пил уже не первый бокал. Впрочем, на госте это не отразилось.

– Здравия желаю, господин имперский наместник!

– Вольно, трибун. Присаживайтесь. Не волнуйтесь, я у вас ничего не украл. Так, пошарил по чемоданам.

– Я не знал, что вы меня ждёте. Меня никто не уведомил.

– И не должен был. Я надеялся на вас. Но ваш спинной мозг не почуял мой визит. Вы меня разочаровали, Гай. Кстати, зовите меня Титом. Вам всё равно, а мне будет приятно.

Чувство юмора, отметил Тумидус. Ужас младших по званию – чувство юмора имперского наместника Флация. Мампоэр тут ни при чём. Он и трезвый ведёт себя так же. Сто лет, нет, сто один. В прошлом году праздновали юбилей наместника, а в позапрошлом Тит Флаций оставил должность представителя империи в Совете Лиги, уступив место новому дипломату. Со службы, впрочем, не ушёл. Таких выносят только вперёд ногами. С другой стороны, если средняя продолжительность жизни в Великой Помпилии – сто тридцать два года, а максимальная – сто пятьдесят шесть…

Чин военного трибуна в Ойкумене приравнивался к званию бригадного генерала. Чин имперского наместника был маршальским, высшим из возможных. Семиконечная звезда против дубовых листьев, плюс тридцать лет разницы в возрасте, и даже больше.

«Зовите меня Титом, – подумал Тумидус. – Не знаю, получится ли, но я попробую.».

– Благодарю, Тит. Вы не против, если я тоже выпью?

– Пейте на здоровье.

– Вот именно, что на здоровье, – военный трибун надеялся, что взял верный тон. В противном случае он сильно рисковал. – Здешний климат ест меня без соли. Алкоголь – единственное спасение.

– Курорт, – буркнул Флаций. По выражению его лица можно было подумать, что слово «курорт» означает филиал ада. – И мне налейте, у меня уже на донышке.

Тумидус плеснул гостю самогона, себе – бренди, и опустился в свободное кресло. Для простоты он решил думать о Флации, как о госте, хотя если верить портье, наместник был в номере скорее хозяином.

– Завтра, Гай, – Флаций сделал глоток. – Завтра вы вылетаете с Китты. Собирайте вещи. Билет на лайнер «Зартошт» уже выслан вам на коммуникатор. Каюта изолированная, выспитесь как следует. Боюсь, по прилёту вам будет не до сна.

Тысяча вопросов вертелась на языке Тумидуса. Но первым он задал тот вопрос, что был главным в данной ситуации:

– Я завтра вылетаю с Китты. Судя по всему, это служебная командировка. Судя по предупреждению, важная – или, как минимум, рискованная. И вы, Тит, явились лично сообщить мне об этом? Что же я за персона, если имперский наместник служит у меня курьером?

Тит Флаций отсалютовал военному трибуну бокалом:

– Остроумно. Нет, правда остроумно. Я ценю офицеров с чувством юмора. Мне всегда жаль их терять. Гай, я явился с другими целями. Мы с вами практически не знакомы; я имею в виду, лично. Я о вас много знаю, вы много слышали обо мне. Сегодня я пришёл в частном порядке, желая узнать вас поближе. Мне не нужно год просидеть с человеком в спасательной капсуле, чтобы понять, чего он сто́ит. Вы позволите спросить вас кое о чём? О личном?

– Спрашивайте.

– Вы – офицер империи. Достойный офицер, судя по послужному списку. Вы также коллантарий, член первого в Ойкумене коллективного антиса. Фактически вы член разнорасового экипажа, связи внутри которого теснее любых других связей. Вы член Совета антисов, представитель от коллантариев. Я, бывший представитель Великой Помпилии в Совете Лиги, очень хорошо понимаю, что это значит. Теперь ответьте мне, Гай, и будьте честны. Кто вы в первую очередь? Офицер империи, патриот отечества – или коллантарий-космополит?!

Тумидус встал, шагнул к двери на балкон, но выходить раздумал. Так и стоял, лицом к двери, с бокалом в руке. Наместник не торопил его с ответом, цедя мампоэр крошечными глоточками.

– Это неразделимо, – наконец произнёс военный трибун. – Вы просили меня быть честным? Извольте. Я офицер империи, и я коллантарий. Я патриот, и я космополит. Предложите мне выбрать что-то одно, и слово «или» станет ножом, который убьёт меня.

– Как вы поступите, если вам придётся выбирать? Если интересы родины вступят в противоречие с интересами содружества антисов? Вы уже были изгоем, когда империя поставила коллантариев-помпилианцев вне закона. Были изгоем, стали героем. Родина сумела признать свои ошибки. А вы? Чью сторону примете вы в случае конфликта?

– Империя собирается вступить в конфликт с антисами? С коллантариями?!

– Я же сказал: в частном порядке. Мы ведём светскую беседу, предполагая то да сё в гипотетическом порядке. Отвечайте, трибун!

Последняя реплика противоречила частному порядку светской беседы.

– Не знаю, – ответил Гай Октавиан Тумидус, хотя ещё миг назад собирался дать ответ, который наверняка понравился бы высшему воинскому чину империи. – Режьте меня, расстреливайте, спаивайте этим жутким самогоном – не знаю. В случае конфликта интересов я как-то поступлю. Я – человек действия. Но лишь в момент собственно поступка я узнаю, что выбрал. Полагаю, я уволен из рядов вооруженных сил Помпилии?

Флаций повернул бокал так, чтобы солнце ярче заиграло в стекле:

– Не думаю. Напротив, я уведомляю вас, что приказ о повышении вас в звании до консуляр-трибуна уже лежит в канцелярии министерства обороны и ждёт подписи. Только от вас зависит, как быстро он будет подписан, от вас и от выполнения вами задания, о котором сейчас пойдёт речь. Вы не спросили, куда вы летите. Вам неинтересно?

– Куда я лечу?

– На Ларгитас.

– На Ларгитас? И в каком, с позволения сказать, качестве?!

– В качестве атташе по культуре. Имперское посольство на Ларгитасе в курсе вашего прибытия.

– По культуре?

Злее насмешки трудно было придумать.

– Именно так, Гай. А что? Вы считаете себя недостаточно культурным для такой миссии?

– Я считаю себя недостаточно дипломатом. Я вообще не дипломат! Хотите, чтобы я работал в посольстве? Назначьте меня атташе по вопросам обороны! Военным советником!

– Назначить вас военным советником, – бокал сверкнул в глаза Тумидусу. – И провалить вашу миссию ещё до её начала. Хорошенький же совет вы даёте мне, советник! Нет, культура, исключительно культура. Безобидная, бессмысленная, ничего не решающая пустышка. Тогда никто и не заметит, что атташе Тумидуса принял великий князь организмики, член Королевского совета Ларгитаса. С советом договорено, вас ждут.

– Что я скажу великому князю?

– Не сейчас, Гай. Напоминаю, что наш разговор ведётся в частном порядке. Вылетайте на Ларгитас, в посольстве вы получите все необходимые инструкции.

– Полагаете, нас могут подслушивать?

– Дело не в этом. Дело в том, что окончательное решение ещё не принято. За время вашей дороги его примут. От этого будет зависеть, какие инструкции вы получите. Прощайтесь с Киттой, Гай, труба зовёт.

Прощайтесь с Киттой, повторил Тумидус. Почему не с головой?

– Я никуда не лечу, – сказал он.

– В смысле?

– В том смысле, что не лечу на Ларгитас. Я не лечу на Май, Юниус и Октуберан, не лечу на Борго и Хиззац, не лечу на Чайтру и Шравану. Я остаюсь на Китте. Вы спрашивали, какое решение я приму в случае конфликта? Вот, я принял.

– Мальчишка!

Имперский наместник вскочил, как юноша:

– Щенок! – содержимое бокала выплеснулось в сторону Тумидуса и, не долетев, оросило ковёр. – Ты забыл, что бывает за невыполнение приказа?!

– Приказа? – изумился Тумидус. – Какого приказа?

– Приказа старшего по званию!

– Минуточку, Тит. Неужели я ослышался?

Дороги назад не было. Дороги вперёд, впрочем, тоже, и это наполнило душу военного трибуна гибельным восторгом. Казалось, он помолодел на двадцать, нет, на двадцать пять лет, и вновь делает невозможное: высаживает свой штурмовой легион на Малой Туле.

– Вы сказали, что мы беседуем в частном порядке. Откуда взялся приказ? Разница в чинах? И потом, мы ведь собирались узнать друг друга поближе. Я был честен с вами, будьте честны со мной. Империя что, решилась на открытый конфликт с антисами? Как по мне, это безумие. Это я вам говорю, как атташе по культуре.

– Конфликт? С антисами?

– А как по-вашему, что держит меня на Китте? О чём мы говорили на последнем Совете антисов? О погоде на побережье Йала-Маку?!

– О брамайнском выблядке! О пленнике ларгитасцев!

– Я смотрю новости. Я в курсе, что ларгитасцы поймали брамайнского антисёныша и назвали своим. Да, на Совете мы обсуждали эту тему, ещё до поимки. Но о чём мы говорили ещё?

– Не знаю. Ваш номер не прослушивается.

– Тогда откуда вам известна тема разговора?

– Даже умственно неполноценный чистильщик обуви догадался бы, что интересует Совет антисов в данной ситуации. Ладно, оставим. О чём вы говорили ещё?

– Вы спрашиваете, как старший по званию? Или в частном порядке?

– В частном.

– Вы понимаете, что сейчас я делаю выбор между антисами и империей? Прямо сейчас, раскрывая вам содержание разговора?

– Понимаю.

Тумидус мысленно утёр пот со лба. Воображение разыгралось, он чувствовал, как прохладная ладонь скользит по лбу, снимая напряжение. Блеф, отметил военный трибун. Блеф удался. Представитель империи в Совете Лиги, Тит Флаций просто обязан был клюнуть на такой крючок. Небось, сам тысячу раз искал компромисс между вывертами галактической дипломатии и вечным голодом Великой Помпилии. Сейчас я раскрою ему секрет – секрет Пульчинелло, как говаривал сукин сын Лючано Борготта, ходячая катастрофа, когда хотел намекнуть на тайну, известную всей Ойкумене.

– Папа Лусэро, – сказал Тумидус. – Лусэро Шанвури, лидер-антис Китты. Вам известно, что он умирает?

– Что?!

Похоже, Тит Флаций сказал правду, утверждая, что апартаменты Тумидуса не стоят на прослушке. Удивление имперского наместника было искренним, высшей пробы.

– Он умирает. Антисы чуют приближение смерти. Я имею в виду смерть малого, физического тела.

– Скверное качество, – буркнул Флаций. – Полезное, но скверное.

– Я приглашён на проводы. Это традиция антисов – приглашать на проводы тех, кого они считают друзьями. Я не знаю, когда состоятся проводы. В обозримом будущем – несомненно. Но когда именно? Я не могу покинуть Китту, Тит. Если я опоздаю, если не явлюсь на проводы…

Тумидус замолчал, давая собеседнику возможность представить последствия. Военный трибун был уверен, что Флаций с его биографией вообразит их куда ярче и ужасней, чем сам Тумидус.

– Да, – после долгого молчания кивнул наместник. – Вы правы. Конфликт с антисами – последнее, в чём нуждается империя. Даже если мы способны вступить в конфликт с антисами отдельной расы, противостояние с антисами вообще может нас погубить. Особенно сейчас, когда антисы – плод раздора…

– Конфликт с антисами? С антисами отдельной расы? Это имеет отношение к моей миссии?

– Не ловите меня на слове. Решение ещё не принято, я не стану обсуждать эту тему. Ваш билет на «Зартошт» аннулирован. Ваше назначение на должность атташе остаётся в силе. Во всяком случае, пока. Сидите на Китте, провожайте господина Шанвури в последний полёт. Я что-нибудь придумаю.

– Я что, незаменим?

– В смысле?

– Пошлите на Ларгитас другого офицера. В чём бы ни заключалась миссия, уверен, мне найдётся достойная замена. Выше званием, умнее, осведомлённей… Дипломатичней, наконец! Пошлите дипломата!

– Диплома-а-ата, – со странной, не свойственной ему интонацией протянул наместник. – Незаменимых нет, Гай. И всё же… Кого бы мы ни послали на Ларгитас – дипломата, военного, клоуна, механика по ремонту кондиционеров – все они будут помпилианцами.

– А я? Я, по-вашему, не помпилианец?!

«Кто вы? – вспомнил Тумидус вопрос наместника. – Кто вы в первую очередь? Офицер империи, патриот отечества – или коллантарий-космополит?!».

Тит Флаций вздохнул:

– Вы помпилианец, господин военный трибун. По праву рождения, по гражданству, по принадлежности к расе, наконец. Но вы коллантарий, а значит… У меня триста двадцать шесть рабов. И я не прочь заклеймить ещё дюжину. У меня от рождения сильное клеймо, с годами я не утратил хватки. Я способен выдавить свободу из любого, выдавить всю, до последней капли, как зубную пасту из тюбика. Превратить в живую батарейку, в бессловесную вещь. Сколько у вас рабов, Гай? Когда-то их было много, не меньше моего. Вы тоже родились с сильным клеймом. Сейчас у вас нет ни одного раба. Вы не способны заклеймить двухмесячного младенца. Такова плата за возможность ходить пешком среди звёзд в тёплой компании разнорасцев…

Это была правда. Гай Октавиан Тумидус по сей день не знал, что значит эта правда в устах помпилианца, рабовладельца, такого же, каким был он сам. Презрение, говорившее собеседнику, что он – потенциальный раб? Или фиксация факта, замена одного преимущества на другое?

– Я в курсе, – спокойно ответил он.

Спокойствие далось колоссальным напряжением воли. В затылке заломило, пальцы сжались в кулаки.

– Вы не сказали мне ничего нового, Тит. Да, я утратил способность клеймить рабов. Это делает меня незаменимым? Уникумом? Супергероем на поприще дипломатии?

– Да, делает.

– Каким же образом?

– Вас не боятся. Пошли я на Ларгитас кого другого, и его будут бояться. Это инстинкт, безусловный рефлекс. Все боятся нас, помпилианцев. Разговаривая с нами лицом к лицу, с глазу на глаз, они подсознательно примеряют на себя участь раба. А я не хочу, чтобы власти Ларгитаса боялись нашего переговорщика. Мы сделаем им предложение, от которого они не смогут отказаться, и всё равно я не хочу, чтобы они нас боялись. Поэтому я выбрал вас, Гай.

– Пошлите другого коллантария!

– Среди наших коллантариев вы единственный обладаете достаточно высоким званием для нашей миссии. Званием и уровнем допуска к государственным тайнам. Незаменимых нет, и всё-таки вы незаменимы. Знаете, иногда мне хочется проверить…

Тит Флаций подошёл вплотную. Не глядя, поставил бокал на подоконник, одернул китель, сшитый из натуральной мериносовой диагонали стального цвета, взял Тумидуса за пуговицу.

– Интересно, – звенящим шёпотом произнёс наместник, – смогу ли я заклеймить вас? Превратить в раба? Если смогу, значит, вы не помпилианец. Значит, все вы, коллантарии Великой Помпилии, восстановленные в правах – ботва…

Ботва, оценил Тумидус. Так абордажная пехота империи называет пленников, захваченных для обращения в рабство. Так Флаций назвал меня; нет, ещё не назвал, но уже намекнул.

– Поправка, Тит. Поправка к закону. Помните? «Гражданам империи запрещается брать в рабство участников коллантов любой расовой принадлежности. Нарушение данного пункта влечёт за собой уголовное наказание в виде каторжных работ сроком на двадцать лет по унифицированному летоисчислению…».

– Помню, – лицо наместника было совсем рядом. Казалось, он раздумывает: поцеловать военного трибуна или вцепиться ему в глотку. – Закон есть закон. А желание есть желание. Мне хочется попробовать. Очень хочется. Представляете, что это: когда чешется, а ты не можешь почесать?

– Почешите, – предложил Тумидус. – Почешите, и я убью вас. Я сожгу ваш мозг, наместник. Сожгу к чёртовой матери и помочусь на пепел. Думаете, закон защищает нас, коллантариев? Он защищает нас, помпилианцев.

– Вас, помпилианцев. Вы хотели сказать: «Закон защищает вас, помпилианцев».

– Нет, я сказал то, что хотел. Вы слышали хотя бы про одного нарушителя? Каторжные работы сроком на двадцать лет – хоть кто-нибудь получал этот приговор за клеймение коллантария? Не получал и не получит. Не только у вас чешется, наместник. Все, кто рискнули почесаться, мертвы. Не верите? У вас есть возможность убедиться.

Пуговица оторвалась. Покрутив её в пальцах, Тит Флаций бросил пуговицу в угол, пошёл к бару, взял чистый бокал и наполнил его на треть.

– Вам налить, Гай?

– Налейте.

– Отлично. Сперва я был курьером, теперь меня повысили до раздатчика по офицерской столовой. Бренди?

– Да.

– Вы порадовали меня. Порадовали старика, и даже не понимаете, чем. Помните, я спрашивал, кто вы? Офицер империи – или коллантарий-космополит?! Вы только что ответили, Гай. Вы офицер империи, помпилианец, волк среди волков. Почуяв угрозу, вы скалите клыки. Видели бы вы свою физиономию! «Я сожгу ваш мозг, наместник. Сожгу к чёртовой матери и помочусь на пепел!» Будь я помоложе, я поджал бы хвост. Я бы ползал на брюхе! Вас не будут бояться, и зря. На их месте я боялся бы вас куда больше любого другого переговорщика. Владей он тремя, четырьмя, пятью сотнями рабов, клейми всех направо и налево – вы страшнее, страшнее и опасней. Я не ошибся с выбором.

Он отсалютовал военному трибуну бокалом:

– Сидите на Китте, я свяжусь с вами. Так даже лучше. Первые переговоры на нейтральной территории? Спасибо, Гай, вы мне очень помогли.

Глава восьмая. Алмаз неслыханных размеров, или Гнев брамайнов.

I.

– …заявление чайтранских властей о похищении Ларгитасом несовершеннолетнего гражданина Чайтры не соответствует действительности по всем пунктам. Во-первых…

Озвучивать ответ Ларгитаса брамайнам – дело серьёзное. Диктора для него подбирали тщательней, чем быка для осеменения коровы-медалистки, чемпионки секторального конкурса по надоям. Загорелая, а может, смуглая от рождения кожа, чёрные волосы слегка вьются – диктор ничуть не походил на ларгитасца. Судя по внешности и тонкокостному телосложению, в его жилах вполне могла течь толика брамайнской крови. Скулы и разрез глаз наводили на мысль о сякконских предках. Пухлые губы намекали на вудунские корни. Нос с горбинкой, выразительность карих глаз и запальчивость речи – на бисандийское происхождение…

Аримы, коренные обитатели Кемчуги, столпившиеся у трансляционной демосферы посольства Ларгитаса на их родной планете, также без труда усмотрели бы в облике диктора нечто родственное. Рубашка навыпуск, ткань цвета морской волны, ворот расстёгнут на две пуговицы – чем не арим?

– …то, что брамайнские СМИ цинично именуют похищением, мы называем спасением. Да, спасением человека, терпящего бедствие в экстремальных условиях! Когда ларгитасский корабль обнаружил мальчика-антиса, тот находился в космосе в большом теле, – диктор возвысил голос. – Да, в космосе, в окружении стаи фагов посреди нейтрального сектора пространства…

Камера отъехала, явив зрителям диктора в полный рост. Позади брюнета распахнулась очень чёрная бездна космоса, мерцая очень тревожными искрами звёзд. Бездна оказалась проворной – она стремительно рванулась на зрителей, намереваясь поглотить всё вокруг. Звёзды, приблизились, увеличились в размерах. На переднем плане бешено вращался шар синего пламени, нанизанный на спицу белого света. Вокруг шара пронзительной голубизной сиял аккреционный диск раскалённой звёздной плазмы.

– Ребёнок был обнаружен в окрестностях пульсара POUV-2713-17, – под шаром возник ряд координат. – Легко убедиться, что этот сектор пространства не принадлежит ни одной из рас Ойкумены. Следовательно, в нем действуют положения Межзвёздного Кодекса Лиги. Пункт семь третьего раздела гласит: «Оказание помощи находящемуся в опасности кораблю или человеку есть неотъемлемое право и первейшая обязанность любого оказавшегося рядом…».

В космосе открылось окно. Заполняя оконный проём, двинулись в путь строки текста Кодекса, подсвеченные голубой лампой пульсара.

– Ложь! Дешёвая пропаганда!

Голый, если не считать набедренной повязки, брамайн-эмигрант выглядел так, словно не ел с самого рождения. Подхватив с земли камень размером с кулак, он швырнул камнем в сферу. Метательный снаряд угодил диктору в лоб и, не ощутив сопротивления, полетел дальше.

– Враньё! – поддержал дебошира приятель, тоже брамайн. Власти Кемчуги были лояльны к энергетам, раздавая гражданство направо и налево: лишь бы работали. – Все ларгитасцы брехуны!

И плюнул с невыразимым презрением, подтверждая сказанное.

– Таким образом, – камень, похоже, пошёл диктору на пользу. Затмевая свет звёзд, брюнет сверкнул ослепительной улыбкой, – гнусные измышления брамайнской пропаганды не выдерживают никакой критики. Ларгитасский корабль пришёл на помощь ребёнку-антису, окружённому хищниками-фагами. Действуя с риском для собственных жизней, экипаж корабля огнём волновых орудий разогнал стаю. При помощи передовых ларгитасских технологий, известных всей Ойкумене, отважные космолётчики сумели наладить контакт с ребёнком и убедить его перейти в малое тело внутри корабля.

Космос и диктора сменила анимация: россыпь вихрящихся клякс окружила жертву – голенького младенца. Сбоку вывернул звездолёт благородных очертаний, полыхнул залп, второй, третий. Звездолёт расцвёл победными радугами, часть клякс расточилась без следа, остальные бросились врассыпную. К младенцу протянулись две бережные, две спасительные руки, приняли дитя в ладони…

– Спасённый мальчик в данный момент находится на Ларгитасе. Ему предоставлены самые комфортные условия и медицинская помощь. Жизни и здоровью юного антиса ничто не угрожает. Он ни в чём не нуждается и не изъявляет желания покинуть Ларгитас.

Роскошь детской комнаты, достойной внука махараджи. Пушистый ковёр так и манил всласть поваляться. Кресла хвастались изменяемой конфигурацией и хайтековской начинкой – такие разве что на орбиту не выходят. Визор-центр последнего поколения. На столе – ваза с фруктами: нарезанные дольками ананасы, розоватые грозди винограда, кивуши, мандарины, краснобокие яблоки. Кувшины с натуральными, сразу видать, соками. Кровать-трансформер, в изголовье – медицинский диагностический блок…

Мальчика, сидевшего на кровати, показали мельком, в отличие от предметов интерьера. Желания сбежать из рая мальчик действительно не проявлял. Зато у зрителей было хоть отбавляй и желаний, и мнений, и страстей:

– Собаки!

– Воры!

– Грязные техноложцы!

– Мерзкие похитители!

Брамайнов собралось уже больше дюжины. К ним подтягивались новые уроженцы Пхальгуны, Чайтры и Шраваны. Аборигены с вялым интересом следили за неистовством приезжих, жуя бетель и сплевывая себе под ноги кровавой слюной. Брамайны тоже жевали бетель, который называли по-своему – пан масала – и тоже плевали, но в сторону трансляционной сферы, вернее, в сторону злокозненного Ларгитаса.

Над решётчатой оградой, окружавшей здание посольства, замерцал воздух: включилось силовое поле. Двое аримов, татуированных с головы до пят, синхронно покрутили пальцами у висков – и пошли прочь, жуя на ходу вяленую рыбёшку из мятых бумажных пакетиков.

– Можно ли похитить антиса? – риторически вопросил диктор. – Похитить исполина космоса? Принудить? Заставить? Пленить?! Да он просто сожжёт похитителей горячим стартом! Всякий здравомыслящий человек отметит добрую волю ребёнка…

Над брамайнским пикетом всплыли агитки-голограммы, слепленные в коммуникаторах на скорую руку: «Нет ларгитасскому террору!», «Похитителей к ответу!» Две женщины развернули над головами матерчатый лозунг: «Антис – наш!».

– …вторая ложь брамайнской пропаганды: якобы спасённое дитя – брамайн, а значит, должен быть возвращён на родину…

Толпа притихла. Молчание пикетчиков было сродни затишью перед бурей.

– …действительно, мать ребёнка – брамайни. Но кроме матери, у каждого нормального ребёнка есть отец! Достоверно установлено, что биологически и юридически отцом Натху Сандерсона является Гюнтер Сандерсон, уважаемый гражданин Ларгитаса…

– Ложь!

– Подлая ложь!

– Бредни ларги́!

– Верните нашего антиса!

– Генетическая экспертиза полностью подтвердила отцовство Гюнтера Сандерсона. Данные экспертизы заверены специалистами девяти планет и четырёх рас Ойкумены…

В голосфере возник текст экспертного заключения с длинным столбцом подписей: фамилии экспертов, гражданство и расовая принадлежность.

– Фальшивка!

– Верните Натху!

– На-тху! На-тху!

– Сейчас Гюнтер Сандерсон пребывает вместе со своим сыном. У господина Сандерсона есть большой опыт по работе с детьми. Он делает всё возможное, чтобы привить сыну утерянные навыки человеческого общения и помочь Натху Сандерсону влиться в цивилизованное общество…

– Самозванец!

– Грязный ларги́!

– Верните Натху!

– Вер-ни-те! Вер-ни-те!

Брамайнов собралось уже под сотню. Зевак-аримов оттеснили от ворот, дабы не мешали скандировать и плевать в ненавистный пузырь. Охочие до бесплатных зрелищ аримы не спешили уходить далеко. На сонной Кемчуге рёв осла, и тот был в диковинку.

– …Что же до гражданства Натху Сандерсона и его матери, то Мирра Джутхани направила официальное заявление в планетарную миграционную службу Ларгитаса, где признала Гюнтера Сандерсона отцом ребёнка, – о том, что заявление поступило в ПМС три года назад, диктор тактично умолчал. – В связи с этим госпожа Джутхани просила предоставить ей и её сыну ларгитасское гражданство. Просьба была удовлетворена…

Взглядам явился текст выписки из постановления ПМС Ларгитаса. Толпа вскипела – казалось, костёр под котлом едва тлел, и вдруг кто-то бросил на угли термитную шашку. Отдельные выкрики слились в рёв урагана. Людской шторм набирал силу, ярился. Финальное заявление диктора прозвучало для брамайнов откровенной пощёчиной:

– …правительство Ларгитаса требует от чайтранских властей немедленного освобождения Мирры Джутхани, гражданки Ларгитаса, которую незаконно удерживают на Чайтре. Все расходы по доставке госпожи Джутхани на Ларгитас для воссоединения с семьёй берет на себя миграционная служба…

В небе над посольством что-то блеснуло. На серебристый высверк никто не обратил внимания: пикетчики бушевали, охрана следила за пикетчиками. Позже, изучив записи с камер наблюдения, эксперты придут к выводу, что это был тилонский беспилотник AFGR-34-2а «Горняк», модифицированная полуавтономная модель, предназначенная для геологоразведки. Надёжная и простая в управлении, машина могла нести в грузовом отсеке до семи килограммов геологических образцов.

Сегодня в грузовом отсеке «Горняка» лежали не образцы горных пород.

Звон разлетающегося стекла бритвой полоснул по гомону толпы. Миг, и крыша посольства треснула яичной скорлупой, рождая возносящегося ввысь огненного феникса. Окна взорвались: мириады сверкающих, плавящихся на лету стеклянных осколков брызнули во все стороны; следом ударила волна испепеляющего, почти зримого жара. Исполинскими факелами вспыхнули волосатые стволы пальм у главного входа. Термостойкие бронедвери покоробились, маскирующий слой декоративного пластика потек, загорелся, но двери, как ни странно, выдержали.

Впору было поверить, что ярость пикетчиков нашла выход из ментального мира в реальный, смерчем пламени поразив мерзких ларгитасцев. Но пострадали и пикетчики. Авангард опалило жаром, сжигая волосы, ресницы и брови; многих посекло осколками. Тела, одежда и земля перед воротами окрасились кровью. Толпа отпрянула от ограды, с криками бросилась врассыпную. В здании тоже кричали. Казалось невероятным, что кто-то мог уцелеть в этом аду, и тем не менее в посольстве ещё оставались живые.

К вечеру установят: плазменный заряд мощностью в семьсот-восемьсот килограммов тротилового эквивалента, который нёс в себе «Горняк», сработал в рабочем кабинете посла. Посол и секретарша погибли мгновенно – от них не осталось даже пепла. Жаропрочные перегородки и межэтажные перекрытия, снабженные прослойками термосила, частично сдержали напор плазмы, кое-кто из персонала уцелел, отделавшись контузией и ожогами разной степени тяжести.

Из окон изувеченного посольства валил дым. Метались багровые отсветы, что-то трещало, рушилось. Тлели стволы пальм, курчавились обугленным волосом. Голосфера над воротами погасла, разбежавшиеся было пикетчики начали возвращаться.

– Кара!

– Кара богов!

– Огонь! Огонь сошёл с небес!

– Дрожите, подлые ларги́!

– Так будет с каждым!

– На-тху! На-тху!

Уши вспорол отчаянный скрежет. Покорёженные двери посольства с натугой распахнулись, из дыма на ступеньки, шатаясь, выбрался чёрный человек. Форма охранника свисала дымящимися клочьями, лицо и руки были в саже и копоти, но человек крепко сжимал мультирежимный лучевик «Balk». Тяжёлый взгляд уперся в толпу, в наступившей тишине щёлкнул предохранитель. Охранник постоял, чуть покачиваясь, и двинулся к воротам, с трудом переставляя непослушные ноги.

Позади него выносили импровизированные носилки с ранеными и обожженными. Кто-то плакал, кто-то выл на одной жуткой ноте, кто-то связывался по коммуникатору с медиками, а чёрный человек шёл и шёл. Толпа попятилась, людей накрыл вой сирен. Под суматошные сполохи мигалок с неба валились полицейские и медицинские аэромобы. Похоже, службы экстренного реагирования кемчугийской столицы пригнали сюда весь свой скудный парк летающей техники. Над посольством зависли пожарные аэроцистерны, поливая здание мощными струями воды и пены.

– Всё в порядке, брат, – арим, одетый в форменные шорты и безрукавку полицейского, осторожно тронул за плечо безмолвного охранника. – Ты не стреляй, не надо. Слышишь? Мы уже здесь. Они ответят, брат, они за всё ответят. Ты только не стреляй, хорошо?

Чёрный человек молчал.

II.

– Можно войти?

Она сперва вошла, а потом спросила, но всё-таки спросила. Такая вот вежливость, собранная из бесцеремонности и застенчивости.

Гюнтер прекрасно чуял их обеих: бесцеремонность и застенчивость. Первая – напускная, вторая – природная. Он лежал на кровати в спальне – в комнате, которую ему отвели как спальню – поверх атласного покрывала, раздевшись до трусов, широко раскинув руки. Внешние блоки ослаблены, чего Гюнтер ещё утром не позволил бы себе ни под каким соусом. Периметр в дырках, чужой ветер задувает в голову. Весь день молодой человек провёл с Натху, ослабляя внутренние блоки разума и укрепляя внешние, транслируя любовь, гори она синим пламенем, и не позволяя истинным чувствам – даже такому невинному, как раздражение! – пробиться наружу. Задачка не из легких, к тому же каждую минуту приходилось сдерживаться, чтобы во время трансляции не сунуться прямиком в львиную пасть – в убийственный мозг антиса. Сейчас Гюнтер отдыхал и категорически не желал напрягаться, восстанавливая периметр в полном объёме. Напрягаться – сильно сказано, защитный периметр давно встал на рефлекс, держать его было проще, чем не держать, и уж тем более – держать частично. Но если Гюнтер сейчас чего-то и хотел, так это бросить вызов (кому?!) или хотя бы плюнуть в кастрюлю с супом – вот, бросал и плевал.

Запрещено? Ментал не имеет права так себя вести? Экзамен на социализацию? Катитесь вы к чёрту с вашими запретами и социализацией! А держать скромного законопослушного ментала в тюрьме для антиса, на минус девятом этаже, требуя от ментала любить блудного сына, притащенного за шкирку из галактического зажопья – это разрешено?!

Я бунтарь, вяло подумал Гюнтер. Я мятежник. Да, чуть не забыл. Я ещё и хам. Натуральный хам, пробы негде ставить.

– Чего тебе надо?

– Вы знаете, чего.

Это сказала застенчивость. А бесцеремонность, опоздав на секунду, добавила:

– А вам этого не надо? Не верю.

Красивая девчонка, оценил Гюнтер. Ноги, сиськи, всё такое.

– Ты брамайни?

– Да.

– Как тебя зовут?

– Сунгхари.

– Имя ненастоящее?

– Нет. Так звали мою бабушку.

– Она жива?

– Умерла. В рабстве, на помпилианской галере.

– Соболезную.

– Ничего, это случилось давно. Двадцать лет назад. Я её плохо помню, бабушку. Я тогда была совсем маленькой.

– Садись, – Гюнтер похлопал по краю кровати. – Не бойся, у меня запросы обычные. Надолго не задержу.

– Спасибо.

Хамство давалось всё легче и легче. Скоро, наверное, грудь обрастёт курчавыми волосами, а кулаки превратятся в пудовые гири. Если бы ещё не это жалкое «спасибо»… В Управлении, принимая у себя в коттедже одну девушку за другой, Гюнтер выяснил два неприятных момента. Первым пришло осознание, что предыдущий сексуальный опыт кавалера Сандерсона был, прямо скажем, куцым. Вторым пунктом кавалер Сандерсон понял, что не слишком-то горит желанием расширять этот опыт таким специфическим образом. Он смущался женщин, с которыми не мог поговорить ни до, ни после секса, смущался, когда они сразу, можно сказать, с порога приступали к любовным играм, возбуждая его сперва для полового акта, а потом – для закрепления эффекта; смущался, когда, организовав дубль и зафиксировав семяизвержение, они одевались, прощались и уходили, не задерживаясь ни на минуту. Молодость брала своё, похоть срабатывала безотказно, гормоны-феромоны, раз-два, туда-сюда – Гюнтер честно выполнял постельную обязанность. Для этого ему действительно хватало малого, но всё превращалось в рутину, а значит, отшибало любые порывы искать новизну приёмов, и уж тем более какие-то чувства, кроме первобытных.

Сейчас, после знакомства с Натху, узнав обстоятельства рождения мальчика, кавалер Сандерсон ясно понял третий, самый отвратительный момент. Мама, папа, отвернитесь, заткните уши! Ваш сын, который шарахался от сверстниц, не зная толком, как с ними общаться, превратился в участника евгенических экспериментов. Если ваш сын сумел зачать одного небывалого антиса – отчего бы ему не зачать и другого? Методом проб и ошибок, раздвигая ноги идеальным образцам женственности, отобранным лично Тираном для вящей славы Ларгитаса.

«Седрик, дружище, ты мне завидуешь? Не ври, я же знаю, что завидуешь…».

Девушка села на кровать, на самый краешек.

– Сейчас, – Гюнтер похлопал Сунгхари по бедру. – Сейчас начнём, не переживай. Чем тебе заплатили за визит ко мне?

– Ничем.

Всё-таки она отличалась от женщин, приходивших раньше. У тех были замашки шлюх. Наверное, Сунгхари биологически очень хороша для поставленной Тираном цели. Гюнтер понятия не имел, какими качествами должна обладать возможная мать гипотетического антиса, рождённого от смешанного брака, но он не сомневался, что на Тирана работают лучшие эксперты планеты.

– Ты что, согласилась просто так? Из любви к искусству?

– Из любви к искусству.

– Не надо. Не ври мне. Хочешь молчать – молчи, только не ври.

– Из любви к искусству. Ваши доверенные лица оплатили мне полный курс обучения в Вюскерской консерватории, по классу виолончели. Ближе к родам мне оформят академический отпуск. После родов я продолжу обучение. С дипломом Вюскера меня возьмут в симфонический оркестр под управлением Ямари Пхета. Художественный руководитель оркестра уже подписал гарантийное письмо. Вы любите музыку?

Оплатили, подумал Гюнтер. Гарантийное письмо Ямари Пхета. Для нищей брамайни, влюблённой в виолончель – подарок судьбы. Ей повезло, что Тирановы эксперты сочли её подходящей для вынашивания ребёнка кавалера Сандерсона. Ей сказочно повезло. Секс с незнакомцем, беременность, роды, отказ от сына или дочери – ничто в сравнении с блистательной карьерой солистки оркестра. Выходя на поклон, она будет вспоминать меня с благодарностью. А я, должно быть, через неделю не вспомню её лица. Какое ещё лицо? Ноги, сиськи, всё такое.

– Извините, – девушка встрепенулась. – Совсем забыла.

Она пододвинула туалетный столик:

– Нам велели сделать это перед… Ну, сначала. Остальное – потом.

Гюнтер смотрел, как она достает из пакета, принесенного с собой, расшитый бисером кисет, упаковку бумаги для самокруток, фирменную карточку «Hizzatc Tobacco», золотой цилиндрик электрозажигалки и деревянную доску средних размеров.

– Рисовая, – Сунгхари развернула два бумажных листка, показала Гюнтеру. – Самая лучшая, ароматизированная. Запах тропических фруктов. Всё натуральное, без синтетики.

Из кисета на доску она высыпала две горки табака. Нет, пожалуй, не табака. Чем бы это ни было, Сунгхари разровняла горки карточкой, придав им форму сигар. Затем девушка взяла бумагу, согнула её в виде желоба и стала набивать самокрутку. Длинные, нервные пальцы разравнивали содержимое по всей длине.

– Они сказали, надо без фильтра…

Свернув самокрутку, Сунгхари лизнула краешек бумаги, заклеила импровизированную сигарету и приступила к другой.

– Тут клейкая полоска. В инструкции написано, что для здоровья безвредно. Мне лизнуть для вас, или вы сами заклеите?

– Лизни, – машинально согласился Гюнтер. – Что это вообще?

– Трава. Сушёная трава.

– Зачем?

– Они сказали, вы знаете. Сказали, вы уже курили.

Гюнтеру стало зябко. В спальне с превосходным климатизатором, создающим идеальное сочетание температуры и влажности воздуха, Гюнтера пробил озноб, а всё тело покрылось «гусиной кожей». Я, значит, знаю, подумал он. Я, значит, уже курил.

«Пошли, ларги́. Купишь мне вашей чудо-травки. Будет интересно, обещаю.».

О да, было интересно. По сей день интересно.

– Мне велели не бояться, – щебетала Сунгхари, не замечая, что творится с кавалером Сандерсоном. – Нет, не вас. Они сказали, от этой травы оригинальный приход. Без вредных последствий, так что всё хорошо. Они сказали…

– Убирайся, – велел Гюнтер. Мигом раньше он даже предположить не мог, что способен так разговаривать с девушкой. Мама услышала, убила бы. – Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было!

– Я…

– Вон отсюда!

– Я вас чем-то обидела?

В другой ситуации Сунгхари вылетела бы из спальни, не задержавшись ни на секунду. Это ясно читалось на исказившемся лице брамайни. Но сейчас рядом с ней лежал не отъявленный грубиян, какому место в обезьяннике, а живой курс обучения в Вюскерской консерватории и гарантийное письмо за подписью Ямари Пхета. Ударь Гюнтер девушку, и она с места бы не двинулась.

– Я вас прошу, – она наклонилась к Гюнтеру. – Я вас умоляю…

– Я не курю.

– Я для вас что угодно сделаю…

– Уходи! И траву свою забери!

– Я…

– Прекратить! – рявкнул Тиран. – Отставить истерику!

Гюнтер резко сел на кровати. Завертел головой, высматривая непрошеного гостя. В спальне Тирана не было, голос нёсся из визора, через акустические линзы прибора. Молодой человек ждал, что вот-вот всплывёт голосфера, явив паре зрителей не выпуск новостей, но гневный лик начальства – нет, ожидания не оправдались. Тиран присутствовал в спальне лишь голосом.

– Не кричите на девушку, – обычным, слегка брюзгливым тоном произнёс Ян Бреслау. – Она-то здесь при чём? Знали бы вы, каких усилий нам стоила доставка этой травы… Оперативный курьер – раз. Сопутствующие документы – два. Разрешение на вывоз биологического материала из карантинной зоны – три. Сбор травы – четыре. Нельзя ошибиться, перепутать, взять не то растение, а каждый сотрудник станции, чтоб их черти взяли, корчит козью морду. Не в курсе, не при делах, не курю, не знаю, слыхом не слыхивал… Сперва уговаривали добром, потом нажали. Вы мне сочувствуете?

Гюнтер вскочил, испугав брамайни.

– Нет! Не сочувствую! Вы что, подглядываете за мной?!

– Очень вы мне нужны, – обиделся Тиран. – Нашли старого вуайериста… Невелико счастье, молодой человек – любоваться вашими капризами. Покурите травки, обнимите девушку – и я преспокойно отправлюсь спать. Хотите избавиться от гнусного Тирана? Курение и любовь, вот лучший рецепт.

– А если я откажусь?

– Откажетесь? – визор захрипел: наверное, сбой акустики. – Не будете курить, сделаем вам укольчик травяной вытяжки. Не будете любить, возьмём у вас сперму для искусственного осеменения. Я что, цацкаться с вами должен? Вы – алмаз, драгоценный камень неслыханных размеров. Вы – случайность, подарившая уникальную возможность. И мы будем гранить этот упрямый алмаз, превращая его в бриллиант. Будем зажимать вас в тиски, орудовать борами и шлифовальными дисками! Вы у нас засверкаете! А когда вы засверкаете, вы поймёте, что это – меньшее, что вы в силах сделать для Ларгитаса. Для родины, которая вас вырастила, дала образование, развила ваш уникальный талант, позволила жить припеваючи, ни о чём не заботясь! Скажете, я перегибаю палку? Нет, мне просто надоело вас уговаривать. Сперва во время полёта, теперь здесь, в спальне… Я вам кто, кавалер Сандерсон? Нянька? Сиделка? Гувернёр?!

– Вот! – Гюнтер схватил готовую самокрутку. – Нате!

Не обращая внимания на готовую разрыдаться Сунгхари, он сунул самокрутку в рот и поджёг её зажигалкой. Глубоко затянулся: раз, другой, третий. Окутался облаком дыма:

– Нате! Подавитесь!

Не понимая, радоваться ей или горевать от такой специфической уступчивости «золотого шанса», Сунгхари понесла ко рту вторую самокрутку, лизнула край, собираясь заклеить её – вернее, попыталась лизнуть. Губы девушки тряслись, руки – тоже, она промахивалась, тыкала самокруткой в нос, в подбородок.

– Нате!

– Ну как? – с нервным интересом спросил Тиран.

Гюнтер упал на кровать:

– Никак. Никакого эффекта.

– Уверены?

– Абсолютно. А вы уверены, что вывезли с Шадрувана ту самую траву?

– Абсолютно.

– Тогда почему я ничего не чувствую? В горле першит, и всё.

– Подойдите к визору.

– Зачем?

– Подойдите и включите конфидент-поле. Третий справа сенсор на панели.

Когда конфидент-поле окутало визор и Гюнтера, топчущегося у подставки, сделав разговор неслышным для брамайни, Тиран устало продолжил:

– «Путанка» не дает эффекта вне зоны Саркофага. Даже внутри зоны – чем ближе к краю, тем эффект слабее. Закури «путанку» на том же Шадруване, но в горах или на побережье – толку ноль. Что тогда говорить о Ларгитасе? Говорите, в горле першит? Выпейте водички. Докурите до конца, и выпейте водички.

– Что за чушь? – изумился Гюнтер. Он чувствовал себя героем скверной комедии. – Зачем мне докуривать, зачем курить вообще, если мы заранее знаем, что эффекта нет?!

Тиран вздохнул:

– А затем, молодой человек, что мы хватаемся за любую соломинку. Ничего не исключено, и значит, надо пробовать всё. Вдруг трава даст эффект на молекулярном уровне? Вдруг это связано с вашими ментальными способностями? Вдруг вы феномен? Кстати, эффект, не эффект, а секса это не отменяет. Покурили? Все, конец связи. И успокойтесь, я не буду за вами подглядывать. Никто не будет, слово чести.

Выключив конфидент-поле, Гюнтер смотрел на заплаканную, дымящую самокруткой Сунгхари. Меня тянет к ней, думал он. Я всё прекрасно понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Тиран, сукин сын, ты отличный психолог. Я тоже недурной психолог, поэтому я вижу твои подлые приёмчики. Ты сознательно унижал меня в присутствии девушки. Более того, разыгрывая гнев, ты не произнёс вслух ничего лишнего. Ничего такого, что Сунгхари могла бы запомнить, что могли бы вытащить из неё когда-нибудь, вытащить и использовать во враждебных целях. Не прозвучало ни одного топонима, ни одного имени. Зато я, мужчина, оскорблён в присутствии женщины, оскорблённой изначально, и мы тянемся друг к другу: несчастные, подневольные, две жертвы. Тот факт, что я отлично понимаю механизм влечения, самого влечения не отменяет.

– Я никуда не уйду, – предупредила Сунгхари.

Она старалась говорить твёрдо, но у неё не получалось.

– Не уходи, – кивнул Гюнтер. – Останься.

III.

– Докладывает корвет-капитан Ластбадер. «Тень» вышла в заданный район. Камуфляжное поле включено, зонды запущены, ведём сканирование приграничных секторов.

– Есть данные?

– Так точно, господин вице-адмирал! Первые данные с зондов и сканеров уже поступили.

– Перешлите интегральную картинку и расшифровку.

– Есть переслать! Будет отправлено в течение шестидесяти секунд.

Текстовый ответ ушёл через гипер в генштаб. Почти сразу в акуст-линзах мелодично звякнуло. Центральный компьютер «Тени», разведчика спецназначения, извещал: обсчёт и расшифровка данных завершены. Через тридцать две секунды корвет-капитан Ластбадер отправил в генштаб сжатый пакет информации. Теперь оставалось ждать дальнейших распоряжений с Ларгитаса и продолжать сканировать приграничные сектора пространства.

В девятнадцати парсеках от зависшей в космосе «Тени», в штаб-квартире ларгитасских ВКС, в свою очередь звякнули акуст-линзы. Звук был таким же, как и в рубке корвета: разнообразие сигналов в ВКС Ларгитаса не поощрялось. Штаб-квартира представляла собой исполинское матово-чёрное яйцо, до половины вросшее в землю – или до половины вылезшее из земли, это ещё как посмотреть. Сорок три надземных этажа, тридцать девять подземных. «Яйцо чёрной дыры» – шутили цивилы. В шутке крылась доля правды: никакими известными современной науке методами нельзя было просканировать «яйцо» и выяснить, чем занимаются сидящие в нём «птенцы» разных рангов: с нарукавными нашивками, серебряными и золотыми «крабами» на фуражках, при адмиральских эполетах.

Вице-адмирал ван Фрассен, заместитель начальника генштаба по оперативно-тактическому планированию, взял аккорд на сенсорной матрице, выводя присланные данные в контрольную сферу.

– А вот и вы, красавцы, – пробормотал он себе под нос.

Не в силах более усидеть в кресле, вице-адмирал вскочил на ноги и принялся сновать по кабинету из угла в угол с впечатляющей резвостью. В свои восемьдесят шесть Теодор ван Фрассен пребывал в отличной физической форме: жилистый, подтянутый, с движениями быстрыми и точными. Не всякий сорокалетний офицер мог потягаться с вице-адмиралом. Час гимнастики ежедневно, дважды в неделю – поход на корты: ван Фрассен до сих пор был неплох в любимом с юности батутеннисе. Первенство ВКС, как в двадцать восемь, ему уже не выиграть, но задать жару девяти из десятка соперников-любителей адмирал ещё мог.

Сидеть на месте было для ван Фрассена пыткой. На ходу ему лучше думалось, да и вообще лучше жилось.

Результаты гравитационного сканирования полностью подтверждали предварительные данные агентурной разведки: в нейтральной зоне, у границы ларгитасского сектора пространства, разворачивались две усиленные эскадры Второго Чайтранского флота брамайнских ВКС.

Ойкумену лихорадило. Новостные каналы планет давали экстренные выпуски каждый час. Аккредитованные корреспонденты слали в головные офисы видеосюжеты, не считаясь с расходами на гипер. Расходы окупались сторицей: люди прилипли к домашним визорам, у сфер уличного вещания собирались толпы. Вирт распухал от потоков информации, чудовищных слухов, жарких дискуссий, вспыхивающих на пустом месте и быстро переходящих в безобразные свары, где оппоненты, не стесняясь в выражениях, вываливали друг на друга гигатонны дерьма.

Переведи дерьмо в тротиловый эквивалент – Ойкумену трижды распылило бы на кванты с кварками. Стоило поблагодарить того гения древности, что изобрёл вирт: бо́льшая часть пара уходила в свисток. Увы, в реальности пара тоже хватало.

Теракт в ларгитасском посольстве на Кемчуге: семеро погибших, четырнадцать раненых и обожжённых. Попытка теракта у посольства на Хиззаце: полиция проявила бдительность, но при задержании брамайн-смертник привёл в действие взрывное устройство. Погибли трое полицейских и семеро случайных прохожих; одиннадцать человек госпитализированы. Кутха, атака на военный городок отбита силами гарнизона: дюжина погибших со стороны нападавших, один убитый и пятеро раненых среди лагитасских военных. Взрыв в офисе филиала горнорудной компании «Металлимпэкс» на Тилоне, тринадцать погибших: семь ларгитасцев, шесть тилонцев. В мегаполисе Хунгакампа на Китте предотвращена попытка теракта. Арестованы пятеро членов террористической организации «Львы Пхальгуны». Изъяты плазменные взрывные устройства, оружие, боеприпасы, два модифицированных беспилотника тилонского производства и пропагандистские материалы экстремистского характера. Погромы в офисах компаний и нападения на ларгитасских граждан и других техноложцев, принятых за ларгитасцев, на брамайнских планетах…

Правительство Ларгитаса реагировало быстро. Нота протеста в Верховный Паришад Содружества брамайнских планет. Заявление в Совет Безопасности Лиги. Проект резолюции, осуждающей насилие. Отзыв послов с брамайнских планет. Закрытие ряда консульств. Усиление мер безопасности и охраны посольств по всей Ойкумене, вплоть до оснащения представительств средствами локальной ПВО. Ларгитасским гражданам было настоятельно рекомендовано воздержаться от посещения брамайнских планет, а также районов компактного проживания брамайнов в любой точке Ойкумены. Компании Ларгитаса спешно сворачивали представительства в брамайнских мирах, соревнуясь в оперативности с местным персоналом – аборигены массово увольнялись.

И, наконец, приведение армии и ВКС Ларгитаса в повышенную боевую готовность.

Брамайны только этого и ждали. «Ларгитас отказывается выполнять наши законные требования! Ларгитас продолжает удерживать в плену юного чайтранского антиса! Ларгитас бряцает оружием, нарушая все нормы галактического права! Наш ответ ларгитасской военщине не заставит себя ждать!».

Ответ, подумал вице-адмирал. Вот и обещанный ответ. Две усиленные эскадры: четыре линкора, две многоцелевые платформы, способные нести до восьмидесяти волновых истребителей каждая, шесть фрегатов, двенадцать корветов, столько же торпедных катеров. Корабли энергоподдержки и связи, лёгкие разведчики…

Пришёл доклад со второго разведчика – «Зоркого». Ну разумеется! Кто бы сомневался? Ещё одно брамайнское соединение – крейсерская группа из двадцати четырёх тяжёлых кораблей – разворачивалось у границ ларгитасского сектора пространства в четырёх с половиной парсеках от необитаемой системы красного карлика RD-4126, где на трёх пустынных планетах велись рудные разработки. Агентурная разведка докладывала о третьей группе брамайнских кораблей: те запаздывали, но обещали объявиться в самом скором времени. Три дополнительных ларгитасских разведчика, скрытые камуфляжным полем и в режиме полного радиомолчания – связь только через гипер! – уже выдвинулись на позиции.

«Проклятье! Крадёмся под камуфляжем в собственных секторах, как воры в чужом доме! Следим, выжидаем, осторожничаем…».

Чрезвычайное заседание генштаба состоялось позавчера. На нём ван Фрассен получил все необходимые полномочия. А вместе с полномочиями – чёткие инструкции, когда, при каких обстоятельствах и в каком объёме вице-адмирал может их применять. Ограничения, да. Необходимое условие счастья; общественного счастья – в особенности. Так сказала однажды супруга Теодора ван Фрассена, верней, будущая супруга – про ограничения она завела речь при первом знакомстве. Графиня ценольбологии на момент встречи, ныне же королева этносоциологиии и член Королевского Совета Ларгитаса, Анна-Мария ван Фрассен была права. Ограничения, наложенные на вице-адмирала, несомненно способствовали общественному счастью – или, как минимум, безопасности родной планеты.

Не провоцировать. Не поддаваться на провокации. Предпринимать только ответные симметричные действия. Все манёвры в секторе осуществлять по возможности скрытно. Вы счастливы, вице-адмирал?

Это не война, в сотый раз напомнил себе Теодор ван Фрассен. Это ещё не война. Это её призрак, тень старухи с косой, прогуливающейся вдоль наших границ. У нас есть время перегруппироваться, подтянуть резервы, укрепить пояс планетарной обороны, перебросить в сектор экспедиционные флотилии из других звёздных систем…

И оголить форпосты Ларгитаса по всей Ойкумене?

При подобной стратегии брамайны легко перехватят контроль над протекторатами, колониями и сырьевыми придатками Ларгитаса. Перекроют грузовые трассы, дождутся, пока экономика оставшейся в изоляции планеты начнёт приходить в упадок… Нет! Им нужен антис, которого они считают своим. Начни брамайны захват колоний, устрой блокаду трасс – Лига обрушит на них санкции. И тогда мы посмотрим, чья экономика рухнет раньше! А Натху Сандерсон по-прежнему останется на Ларгитасе. Решись брамайны на открытый военный конфликт, им придётся действовать быстро.

Их целью будет планета Ларгитас, где находится мальчик.

Три ударные группировки на границах сектора? С ними ларгитасские ВКС разделаются без особого труда. Но это всего лишь угроза, демонстрация намерений. Для вторжения к сектору подтянутся все силы Содружества брамайнских планет. Эти фанатики мелочиться не станут, а их объединённые флоты численностью превосходят наши вдвое. Ну, почти вдвое. Да, вооружение у нас лучше, корабли новее, и всё же, всё же…

Не остановим, нет. Часть кораблей прорвётся к планете. Чем встретим? Два эшелона планетарного пояса обороны. Второпях создаётся третий. Наземные средства ПКО. Это значит носить воду решетом. Одна-единственная ошибка, и здравствуй, фрегат-штурмовик, торпедный катер, бомбардир-корвет, бот-беспилотник с ядерным зарядом. Будут жертвы. Много жертв. Речь не о военных – гражданские, женщины, дети.

Тысячи. Миллионы.

Войны, сказал себе вице-адмирал. Четыре столетия Ларгитас не вёл серьёзных, настоящих войн. Пограничные стычки. Локальные конфликты. Участие в миротворческих акциях Лиги. Но четыре сотни лет на планету не падали криобомбы и плазменные фугасы, не рушился с небес огненный дождь из обломков кораблей, сражающихся в стратосфере. Стоит ли игра свеч? Может, отдать брамайнам мальчишку – пусть подавятся! Жили мы без своего антиса, и дальше проживём.

Отдать? Вот так просто взять и отдать?!

Чаще застучало сердце. Вспотели ладони. Такого с Теодором ван Фрассеном не случалось давно, очень давно, с того чёрного дня, когда ему сообщили… Стоп! Не время и не место. Вице-адмирал загнал воспоминание о погибшей дочери в самый дальний и тёмный чулан памяти, загнал и накрепко запер дверь. Промокнул ладони и лоб ароматической салфеткой, бросил использованную салфетку в утилизатор. Он в порядке. Он в полном порядке. Он способен рассуждать холодно и здраво.

Отдать брамайнам антиса? Потерять лицо перед всей Ойкуменой? Перед собственными гражданами? Потерю лица Ларгитас как-нибудь переживёт. Но антис! Наш антис! Антис, чей отец – ларгитасец! Сила? Мощь? Чудо?

Символ? Мечта?!

Если тебе даровано чудо, за него надо драться. Рвать зубами и когтями, идти на таран. Иначе на этом твой лимит чудес будет исчерпан.

Когда, вернувшись к терминалу, ван Фрассен начал вносить коррективы в оперативно-тактические планы обороны, руки его не дрожали.

IV.

Нет, он не ждал беды.

Он жил с бедой под одной крышей, вернее, под девятью этажами защитных перекрытий. Спал, ел, пил с бедой, но та, что подкралась – нет, этой он не ждал.

Дни шли один за другим, гуськом. Гюнтер утратил чувство времени. Здесь, под землей, лишённый закатов и рассветов, пленник искусственного света и кондиционированного воздуха, Гюнтер иногда представлял себя мертвецом, обитателем глубочайшей могилы в мире, и не испытывал по этому поводу никаких чувств, словно и в самом деле умер. Ему говорили: «Обед!» Не прекословя, даже не вникая, голоден он или нет, Гюнтер шёл обедать. «Не хотите ли поужинать?» Иногда он хотел, иногда – нет, но всё равно ужинал. Ночь обозначалась тем, что в его спальню приходили девушки, всякий раз – другие. Кавалер Сандерсон делал то, что от него требовалось: курил шадруванскую «путанку», заранее зная, что это не даст результата, совершал половой акт, отстраненно следя за желаниями собственного тела.

Сон, туалет, еда.

Остальное время он проводил с Натху. Неожиданно для самого Гюнтера ребёнок сделался для него идеей фикс, точкой приложения сил. Добиться от мальчика реакции, которую можно было бы счесть понятной, соответствующей требованию, просьбе или физическому раздражителю, стало жизненно важным, чем-то, в чём Гюнтер нуждался, как в воздухе. Он действовал, пробовал, сочинял оригинальные подходы к цели, которую даже не формулировал в более-менее приемлемом виде – так не замечают тот же воздух, пока не выясняется, что дышать-то нечем.

Причин такого упорства, чтоб не сказать, помешательства, он не знал. Любовь? Гюнтер транслировал любовь, которой не испытывал. Ну конечно же, не испытывал! Модель эмоционального коктейля всё усложнялась, у любви появлялись оттенки, нюансы, подтексты и вторые планы. Гюнтер из штанов выпрыгивал, создавая чувство за чувством: смешивая, взбалтывая, добавляя щепотку специй. Помимо чувственных сеансов, он разговаривал с Натху, пытался играть в развивающие игры, читал сказки, кормил с ложечки, менял памперс, объяснял, что большие дети ходят на горшок, если, конечно, они хорошие дети, демонстрировал горшок, притащенный в детскую по его требованию, и то, как на него ходят…

Единственное, чего он добивался – ребёнок менял позу.

– Ты слушай, слушай!

Правая рука – упор в пол, локоть выпрямлен. Правая нога – упор в пол, колено выпрямлено. Тело – струна, натянутая по диагонали. Левая рука – прямо вверх, к потолку. Левая нога заброшена за левую руку и за голову. Бедро вдоль корпуса, колено согнуто.

– Это Ван Дер Линк. «Прелюдии», переложение для клавинолы.

Стойка на двух руках. Прогиб в пояснице. Ноги плетями свисают вниз. Подошвы «стоят» на темени. Волосы падают на лицо.

– Нравится?

Труп. Лежит, не шевелится.

– Ты хоть дышишь? Ты дыши, не волнуй меня.

Иногда на Гюнтера находило просветление. Глядя на ребёнка, которого он по-прежнему не мог назвать сыном – ни вслух, ни мысленно – кавалер Сандерсон понимал, что постановка задачи, столь же безумной, сколь и очевидно недостижимой, помогает ему не думать о главном. Живя с кварковой торпедой, пользуясь выражением Тирана, меняя торпеде памперсы, слушая, как тикает часовой механизм, и не зная, сколько времени тебе отпущено до взрыва, трудно сохранить здравый рассудок. Страх терзал Гюнтера ежеминутно. Страх выедал мозг, вязал узлы из кишок, булькал в желудке. Кислой отрыжкой страх подступал к горлу. Гюнтер всё время икал, не в силах справиться с икотой.

– Почему ты не стартуешь?

Да, он говорил мальчику и такое. Тиран не вмешивался с запретами, да Гюнтер и не подчинился бы Тирану. Когда нянечка намекнула молодому человеку, что разговоры с малолетним антисом о старте, выходе в большое тело, мягко говоря, неуместны в их положении – кавалер Сандерсон битый час кряду орал на нянечку благим матом, не стесняясь в выражениях. Нянечка выслушала его истерику, не меняясь в лице, и больше не возвращалась к затронутой теме. Вне сомнений, нянечка тоже боялась, нянечка тоже была смертницей, как и все обитатели подземного укрытия, но женщина владела собой куда лучше Гюнтера.

– Ты же свободен! Это я заперт, а ты свободен. Ты можешь уйти в любую секунду. На орбите дежурят, но я сомневаюсь, что они в силах тебя остановить. Во второй раз ты же не попадёшься, правда?

Лежит на полу. Ягодицы приподняты, оторваны от пола. Голова тоже приподнята. Ноги прижаты к туловищу, заброшены назад. За плечи, за голову. Ступни – подушка, затылок упирается в них. Ладони сложены вместе, пальцы направлены к лицу.

Нет, это неописуемо. Это кошмар.

– Ты можешь стартовать не по-горячему? Тут люди, живые люди. Ты же не захочешь нас всех убить? Как с вами справляются в антических центрах? У нас на Ларгитасе это первый такой центр. Мы бредём вслепую, наощупь. Ты извини, если что не так, мы новички…

Стойка на руках. Нет, на локтях.

На предплечьях.

– У меня тоже была инициация. У тебя антическая, у меня ментальная. Первичная инициация, прорыв способностей. Я чуть не погубил уйму детей. Да, детей. «Солнышко», средняя группа. Воспитательницу зацепило. Эмпатака накрыла всех, кто рядом. Я решил, что я клоун…

Согнул ноги. Головой уперся в пол между ними. Руки забросил назад, обнял бедра. Пальцы сцеплены в замок на пояснице.

– У меня от тебя всё болит. Я смотрю, и оно уже болит. На чём мы остановились? Ага, клоун. Я подчинил себе всех. Накрыл эмоциями, принудил. Они смеялись. Они бы умерли от смеха, не прилети в «Солнышко» госпожа ван Фрассен. Нас выводят из первичной инициации: опытные менталы спешат, помогают, уговаривают отпустить заложников. А как выводят вас, антисов? Вы возвращаетесь сами? Если верить статистике, большей частью вы возвращаетесь…

Морской узел. Равнодушный блеск глаз.

– Если вы не возвращаетесь, вас находят и возвращают. Кое-кто гибнет? У нас то же самое. Гибнут заложники, взятые менталом в плен. Гибнет ребёнок-ментал: первичная инициация очень мощная. Если вовремя не остановиться, можно разрушить собственный мозг. Потом, в интернате, мы всё время пробуем свои силы. А вы? Почему ты не пробуешь свои силы?

Никакой реакции.

– Ты чувствуешь себя одиноким? Я чувствовал. Несчастным, одиноким, всеми брошенным. Потом я понял, что я другой. Не такой, как другие. Другой, не такой, как другие? Ну, ты меня понял. Или не понял, какая разница? Я учился жить с этим… Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь, а?

Ноги скрещены. Ступни на бедрах. Пятки к животу.

– Я тебя боюсь, Натху. Знаешь, мы боимся всего, чего не понимаем. Мы так устроены. Боимся, ломаем, чтобы выяснить: что там, внутри? Как оно работает? А когда выясним, то уже ничего. Уже легче. Оно даже иногда работает. Только оно всё равно сломанное…

Тут и началось. Без звука, без движения.

Чуткие пальцы прикоснулись к Гюнтеру. Пальцы? Нет, Натху сидел, не шевелясь. Да он бы и не дотянулся до кавалера Сандерсона из угла, где сидел. Гюнтер назвал это пальцами и прикосновением, потому что весь опыт молодого человека говорил о невозможности того, что происходило на самом деле. Разум Гюнтера излучал покой и уют, защитный периметр не пропускал внутрь ничего, выдавая наружу, в пространство комнаты, строго отмеренные порции чувств со знаком «плюс» – и чьи-то касания, легче крыльев мотылька, раздражали периметр, укрепляли оборону, прекращали трансляцию. Изощрённый, обученный мозг эмпата высшей квалификации закрывал все щели во избежание случайного допуска посторонних в святая святых, а кто-то скрёбся, просил, умолял.

– Натху?

Окажись в подземном убежище другой ментал, эмпат или телепат, не важно – Гюнтер знал бы, что делать. Пожалуй, он почуял бы коллегу прежде, чем тот стукнулся в Гюнтерову калитку – для контакта ментал бы раскрылся, и это произошло бы на мгновение раньше, чем собственно контакт. Так боксер отслеживает начало удара соперника до того, как кулак прилетит ему в челюсть.

– Натху, это ты?

Я дрожу, подумал Гюнтер. У меня стучат зубы. Озноб? В последний раз я так дрожал, гриппуя, с высокой температурой. Ментальные способности у сына? Это невозможно! Закон Ойкумены не знает исключений: у рас энергетов рождаются антисы, у техноложцев и варваров – менталы. Ещё не было случая, чтобы телепат родился в семье брамайнов или гематров. Не было и случая, чтобы у ларгитасцев или кемчугийцев родился антис. Где, у кого может родиться антис-ментал, владелец сразу двух уникальных способностей? В сказке, в фантастическом комиксе, больше нигде…

«Мы боимся всего, чего не понимаем. Мы так устроены. Боимся, ломаем, чтобы выяснить: что там, внутри? Как оно работает? А когда выясним, то уже ничего…».

Он даже не заметил, что впервые назвал Натху сыном – пусть в мыслях, но назвал. Страх ушёл – страх «горячего старта», гибели в антическом пламени. Ментал не может быть антисом. Гюнтер знал это наверняка, без исключений, и наивная попытка сына забраться в мозг отца исключала для Гюнтера всякую возможность «горячего старта». Это было ошибкой, возможно, роковой, убийственной ошибкой, но сердцу не прикажешь – Гюнтер Сандерсон успокоился. Король в золотой короне, сейчас он находился на своей территории – контакт разумов был знако́м Гюнтеру во всех его проявлениях.

– Ты хочешь войти?

Беззвучный шорох: Натху скрёбся в стену.

– Ты только не спеши. Если влезешь силой, я шваркну тебя так, что костей не соберёшь. Я не со зла, просто мой мозг лупит по агрессору из всех орудий. Ты же не агрессор? Ты хороший мальчик, ты разуешься в прихожей, вымоешь руки…

Шорох усилился, ослабел.

– Погоди, я открою дверь…

Я не говорю вслух, отметил Гюнтер. Это мысли, вернее, целевые чувственные настроения: «Ты хочешь войти?», «Ты только не спеши», «Ты хороший мальчик», «Погоди, я открою дверь». Он что, улавливает? Реагирует? Поди пойми, если парень – и не парень вовсе, а руки-ноги в жутких конфигурациях.

– Вот, давай. Ну же!

Нет, Гюнтер не ждал беды. Откуда ему было знать, что маленькие дети чаще всего лезут туда, куда им лазить запрещено? Спроси он об этом у матери или отца, и родители охотно просветили бы сына, но бабушка с дедушкой находились далеко, а их драгоценный, их уникальный внук Натху Сандерсон – близко, и Сандерсон-младший только что сделал первый шаг в космосе памяти Сандерсона-старшего.

Контрапункт. Спасение папы Лусэро, или Я тебя тоже люблю.

«Я хочу привести вас в восторг от созерцания Вселенной, от чудесной истории прошедшего и будущего каждого атома. Это увеличит ваше здоровье, удлинит жизнь и даст силу терпеть превратности судьбы. Вы будете умирать с радостью и в убеждении, что вас ожидает счастье, совершенство, беспредельность и субъективная непрерывность богатой органической жизни. Мои выводы более утешительны, чем обещания самых жизнерадостных религий.». Константин Челковцев, автор книги «Грезы о земле и небе», член-соревнователь Общества Любителей Мироведения

– Папа! Папа!

Двор был пуст. Ни танцующих женщин, ни горластой детворы. Одинокий вудунёнок лет шести, курчавый и чёрный, как деготь, подошёл к Тумидусу и, задрав голову, стал смотреть на военного трибуна.

– Куум, бро, – пискнул вудунёнок. – Деньги есть? Дай, если есть.

– Бвана жадный, – машинально ответил Тумидус, вспомнив характеристику, которую однажды дал ему Папа Лусэро. Тогда эта характеристика спасла Тумидуса от домогательств Папиного семейства, и он надеялся на повторный эффект. – Бвана очень жадный. И вообще, какой я тебе бро?

Вудунёнок почесался в паху:

– Ты кричишь: «Папа! Папа!», – объяснил он, приплясывая на месте. – Если он тебе папа, значит, ты мне бро. Дай денег за науку. У тебя есть, я вижу, что есть.

– Отстань от бваны, Пунга, – донеслось с крыльца. – Будешь приставать, бвана возьмёт тебя в рабство. Видишь, у него орел в петлицах. Клюнет в задницу, станешь рабом.

Недоверчиво хмыкнув, Пунга нога за ногу свалил прочь.

– Чего надо? – без особой приязни спросил Папа Лусэро.

Как и в прошлый раз, он был в пижамной куртке без штанов. Выглядел карлик лучше, здоровее, что ли, но это могло оказаться и обманом зрения. Очки надежды – они такие, в них линзы не с теми диоптриями. Тумидус представил, как он сам выглядит для Папы, нет, не для Папы, Папа слепой, ну, скажем, для нахала Пунги: китель расстёгнут, галстук сполз, фуражка сбита на затылок. Хорош офицер, в какие очки ни глянь!

– Чего орёшь?

– Ору, – невпопад согласился Тумидус.

– Ты в курсе, который час? Полшестого утра, все спят.

– А я пьяный, – Тумидус блаженно улыбнулся. – Я их разбудил?

– Вижу, что пьяный. Полицию вызвать?

– Я их разбудил? – упорствовал военный трибун.

– Разбудишь их, как же… Вон, один Пунга вышел, и тот по нужде, – Папа указал на вудунёнка, справлявшего нужду в дальнем конце двора, под мастиковым деревом. – Зачем явился? С кем пил?

– С имперским наместником, – справедливо полагая, что конец – делу венец, Тумидус начал с ответа на второй вопрос. – Я пил бренди, он – мампоэр. Потом я пил мампоэр, а он – бренди. Потом мы пили пиво. Потом он вызвал аэротакси, а я спустился в бар. В баре я пил с барменом. Я спрашивал, боится ли он меня, он говорил, что боится, и мы за это пили. Я – текилу, бармен – содовую. Потом я присел за столик. Там кто-то сидел и тоже меня боялся. Это всё наместник Флаций, он врал, что меня не боятся. Я проверил: ничего подобного. Я только спрошу, а они уже боятся, как сговорились. Потом я спал в номере, но, кажется, не спал. Или не в номере? Ты что-то спрашивал? Что-то ещё? Повтори, а то я забыл.

– Зачем явился, говорю?

– Тебя спасать.

– Меня?

– Да. Я знаю, как тебя спасти, а ты со мной неприветлив. Ты не хочешь спастись? Тебе что, жить надоело?

– Иди сюда, придурок, – ласково сказал Папа. – Садись.

Тумидус сел, верней, плюхнулся на крыльцо. Его распирало от желания поделиться с Лусэро Шанвури рецептом спасения. Всё выглядело так логично и безукоризненно, что военный трибун гордился своей выдумкой больше, чем знаменитой высадкой на Малой Туле.

– Ты меня не боишься? – на всякий случай спросил он у карлика. – Только честно, да?

– Боюсь, – Папа сел рядом с гостем.

– А почему? Потому что я помпилианец?

– Потому что ты пришёл меня спасать. Валяй, спасай, что ли? Ты меня спасёшь, я тебя испугаюсь и пойду спать дальше. Ты только похмелиться не проси. На вас, спасателей, не напасёшься.

– Дурак, – обиделся Тумидус. – Ладно, я тебя всё равно спасу. Вот смотри, ты мне говорил про резонанс. Ты умираешь, это угроза, ты взлетаешь, выходишь в волну, в большое тело…

Ладонью Папа прихлопнул Тумидусу рот. Ладонь у карлика-антиса была узкая, маленькая, холодная. Очень холодная, даже неприятно. Папа сложил её лодочкой, отчего Тумидус вдруг вспомнил ладью из мифологии своих предков – ладью и старика-лодочника, перевозившего души умерших на тот свет.

– Я в курсе, мудрый белый бвана. Это я тебе всё и рассказал. Надеюсь, ты не кричишь об этом на каждом углу?

– Нет, я об этом думаю. Тихо-тихо думаю.

– Ну и хорошо.

Лусэро Шанвури внезапно качнулся к военному трибуну и ткнулся лицом, нет, губами, такими же холодными, как ладонь, в шею Тумидуса. Он метил в щёку, но промахнулся. Слепой, что с него взять, да и ростом карлик не выдался, чтобы с первого раза дотянуться до щеки.

У Тумидуса защипало в носу. Выжидая, пока рассосётся ком в горле, он обнял Папу за тощие костлявые плечи и прижал к себе:

– Мерзнешь? Ничего, сейчас согреешься.

– Дальше, – попросил карлик. – Спасай дальше.

– Спасаю, не переживай. Ты же ещё не умираешь? Ещё время есть?

– Есть.

– Вот и взлетай, дубина. Взлетай!

– Куда?

– Туда! – военный трибун ткнул пальцем в небо. – Смотри, как складно всё выходит. Ты взлетаешь прямо сейчас, так?

– В полшестого утра?

– А что?

– Ничего. Что дальше?

– Ты взлетаешь. Ты в большом теле, свободный, как этот, – Тумидус пощёлкал пальцами, ища сравнение, не нашёл и махнул на метафоры рукой. – Короче, свободный. Лети куда хочешь. Тут, главное, назад не слишком часто возвращаться.

– А можно? Возвращаться-то можно?

– Можно. Ты же взлетел ещё не умирающий? Значит, в матрице записано живое малое тело. Вернулся, и живёхонек. Правда, ты сразу начнёшь умирать дальше, поэтому лучше на планете не задерживаться. Раз, и обратно. А в большом теле живёшь-живёшь, живёшь-живёшь, и никакого резонанса. Потому что в матрице записано, понял?

– Идиот, – пробормотал Папа. Он, кажется, согрелся и боролся со сном. – Тупой белый бвана. Айсберг без мозгов. Значит, взлетаю и летаю себе на здоровье?

– Да!

– Главное, не часто возвращаться? А если приспичит, так ненадолго? Завещание написал, у нотариуса заверил и бегом в космос?

– Да!

– Взлетаю, и в дамках?

– Да!!!

– Эх ты, – прошептал карлик. От его шёпота Тумидуса вдруг затошнило, словно он сам летел-летел и ухнул в воздушную яму. – Вот как тебя такого бояться, а? Дружище, я позвал тебя на проводы?

– Позвал.

– Я знаю, что скоро умру?

– Знаешь.

– Ты веришь мне, что я это знаю?

– Верю.

– А откуда я это узнал, по-твоему? Барон Суббота предупредил? Птичка начирикала?! Откуда я знаю, что жизнь на исходе?! Отвечай!

Тошнота усилилась. Тумидус вскочил, бегом добежал до мастикового дерева и долго блевал на корни, выпирающие из-под земли. К счастью, Пунга куда-то сгинул, а то один-единственный ехидный комментарий, и военный трибун убил бы вудунёнка голыми руками. Нет, не убил бы. Желудок выворачивался наизнанку, во рту царил мерзкий вкус желчи, мир катился в тартарары, и всё это было пустяком в сравнении с тем, что творилось в мозгу Гая Октавиана Тумидуса.

«Вот! – кричал кто-то, голосом похожий на Тита Флация. – Вот!» Что вот, кто вот – Тумидус не знал. Он знал другое: вот так рушатся самые привлекательные, самые оптимистичные планы, и ты барахтаешься под обломками, задыхаясь.

Когда он вернулся на крыльцо, Папа молчал. Военный трибун был благодарен антису за его молчание, но это был не выход. Если начал, сказал трибун себе, заканчивай. Боишься? Ну да, тебя все боятся, даже ты сам.

– Ты не можешь взлететь? – спросил Тумидус.

Трезвый как стёклышко, готовый разлететься вдребезги от малейшего щелчка, он заранее знал ответ. Ну и что? Он должен был выслушать ответ от Папы, выслушать и принять как факт. Без звука Папиного голоса надежда, змея подколодная, всё поднимала треугольную гадючью голову, всё шипела, обещая несбыточное.

– Не могу.

– Не можешь выйти в большое тело?

– Не могу.

– Ты теперь просто слепой карлик?

– Я теперь просто слепой карлик. Когда антис теряет способность уходить в волну, это значит, что смерть на пороге. Просто взлететь? Взлететь и не возвращаться надолго? Не могу, извини.

– Ты взлетишь только перед самой смертью?

– Я взлечу только перед самой смертью. И даже не перед, а во время. Мы узнаем о невозможности взлететь постфактум, не имея шанса подготовиться заранее. Мы всегда откладываем это на потом, тянем резину, и вдруг хлоп, и ты прикован к куску мяса. Это шок, приятель. Это шок, но мы как-то справляемся. Благодари судьбу, что ты не такой.

– Шок, – повторил Тумидус. – Я бы, наверное, застрелился, выяснив, что произошло. Точно, застрелился бы… Застрелился?

Он вытащил лучевик из кобуры:

– Папа! Это выход! Папа, я тебя спасу!

– Иди ты к чёрту, – карлик отодвинулся подальше. – Ты что, с оружием? Убери, слышишь! Убери сейчас же! Совсем умом тронулся…

– Нет, ты погоди! Ты не отмахивайся! Вот, смотри: я стреляю тебе в голову…

– Не хочу я смотреть! Не могу я смотреть!

– Ты смотри гипотетически!

– Я слепой! Убери пушку!

– Я стреляю тебе в голову. Не можешь смотреть? Слушай! Я стреляю, ты взлетаешь. Хочешь, я выстрелю пулей, она медленней луча? Ты слепой карлик, но ты же антис, ты всё-таки антис…

– Я слепой карлик! А ты штопаный имперский контрацептив!

– Если пулей тебе удобнее, я принесу пистолет. Я где-нибудь достану, в музее, что ли… Значит, я стреляю, ты взлетаешь. У тебя рефлекс. Ведь взлетаешь, а?

– Взлетаю, – Папа Лусэро внезапно успокоился.

Он так успокоился, что военному трибуну поплохело от Папиного спокойствия едва ли не больше, чем от Папиного признания. Хоть опять беги под дерево блевать, да.

– Ты стреляешь, я взлетаю, – карлик опустил ладонь на предплечье Тумидуса, безошибочно коснувшись той руки, что держала лучевик. – Только я умираю, бро. Я умираю прямо сейчас. Знаешь, что в старости бывает с рефлексами? Я взлечу с запаздыванием, с махоньким таким запаздыванием. Совсем крошечным, по нашим часам и не засечёшь, каким. Я уйду в волну, и в матрице запишется малое тело с твоим лучом в голове. Ещё живое, но уже… Я не могу объяснить. Я не физик, не биолог, не врач. Я старый пьяница и дебошир. Ты просто поверь мне на слово: ты стреляешь, и дальше всё идёт так, как если бы за мной пришла смерть с кремневым топором. Я впаду в резонанс, но рядом не будет других антисов, чтобы держать меня в космосе. Рядом будешь только ты, и даже не рядом, а внизу, на Китте. Ты стреляешь, и я умираю в мучениях. Веришь?

– Чтоб ты скис! – Тумидус вернул лучевик в кобуру. – Верю, не верю… Какие идеи! Одна другой лучше! Всё погубил, скотина, всё пустил по ветру…

– Я тебя тоже люблю, – улыбнулся Лусэро Шанвури.

– Ты уже договорился? Кто тебя удержит на про́водах, раз Кешаба не будет?

– Удержат. Рахиль прилетит с братом. Ты знаком с Самсоном?

– Нет.

Это было правдой. Тумидус знал, что у Рахили есть брат-близнец, тоже антис, но встречаться с Самсоном лично ему не доводилось.

– Рахиль, Самсон, М’беки. Ещё Нейрам, он сам предложил. Я его не позвал, а он сам – узнал, что Кешаб в отказе, и предложил…

Папа отвернулся. Слезу, скатившуюся по щеке, он спрятал, а вот предательскую дрожь в голосе – не сумел.

– Удержат, эти удержат. Потом Борготта с женой…

– Борготта? Ты с ума сошёл? Этот тебя удержит…

– Нет, я не в смысле: держать. Просто позвал, по старой памяти. Ещё племянник твой, Марк…

– Марка-то зачем? Нашёл себе приятеля…

– Он за дочку мою вступился, в баре. Я добро помню… Вамбугу, адвокатша – защищала меня, когда я куролесил. Профессор Штильнер – он со мной сидел, с больным, когда я из Крови вернулся. Тюремные братки, ты их не знаешь. Якоб Ван дер Меер, ларгитасец, его ты тоже не знаешь…

– Папа! Папа!

В ворота ломились.

– Ты их запер? – удивился карлик. – За собой?

Тумидус кивнул:

– Выходит, запер.

– Как? Когда? Ты же лыка не вязал?!

– Папа!

Над кромкой забора взлетело воронье гнездо. Нет, не гнездо – чья-то макушка, вся в туго крученых дредах. Гость прыгал, стараясь заглянуть во двор:

– Папа! Ну Папа же!

– М’беки, – безошибочно определил военный трибун. – Он-то чего явился?

Папа Лусэро похлопал друга по колену:

– Спасать меня прибежал. Тоже, видать, осенило.

Глава девятая. Блудный сын, или Стимулирующий выстрел в голову.

I.

Как и все ларгитасцы, Гюнтер не был религиозен. Если он и посылал кого-то ко всем чертям, то видел в чертях исключительно персонажей фольклора, древнего и полузабытого. Интернатский ребёнок, лишённый семейного уюта, он был искренне благодарен своей неугомонной бабушке – Хилда Сандерсон, графиня научного атеизма, записала сотни полторы «сказок на ночь», чтобы маленький Гюнтер мог крутить их себе перед сном, слушая родной голос, а не чужую декламаторшу. В сказках Гюнтер видел лишь забавные приключения. Позже, с годами, он понял, что часть сказок была притчами, которые бабушка почерпнула из своего богатого профессионального опыта – и адаптировала для внука.

Больше других Гюнтер любил сказку о блудном сыне. Дерзкий мальчишка бросил дом, семью, школу, удрал на другую планету, в дальнем секторе галактики, где попал в дурную компанию, дрался, воровал, отощал, нахватался болезней от кори до скарлатины – и наконец решил вернуться к родителям под крыло. Но когда он вернулся, выяснилось, что за время странствий блудный сын забыл родную речь. Не в силах позвать отца по имени, он закричал под забором, заорал во всю глотку, завыл как дикий зверь – и отец узнал сына по звуку его голоса. Дальше всё было хорошо, и пир горой.

В детстве Гюнтер представлял себя блудным сыном – куча приключений, местами неприятных, зато увлекательных, и счастливый конец. Скажи кто-нибудь, что ему доведётся побывать в шкуре отца, и Гюнтер рассмеялся бы в ответ.

Сказку о блудном сыне кавалер Сандерсон вспомнил сегодня, пока Натху шарил у него в мозгу. Забыв родную речь, исковерканный скитаниями в космосе, в дурной компании, не имевшей за душой ничего человеческого, мальчик в отчаянии закричал под забором – и звук его голоса был знаком отцу. Звук голоса, контакт двух разумов, двух менталов, разница между которыми заключалась в том, что ноздри кавалера Сандерсона были татуированы согласно законам Ларгитаса, а ноздри Натху – нет.

Пир горой, сказал себе Гюнтер. Счастливый конец и пир горой.

– Эй? Ты куда?

Натху не отозвался. Обжившись в чужом сознании, нахватав полные руки воспоминаний, как дитя хватает вкусняшки с магазинных полок – одну за другой, подряд, не слишком утомляя себя проблемой выбора – он вдруг, что называется, «встал на рельсы» и пошёл, побежал, попёр штурмовым танком к воспоминанию, которое Гюнтер меньше всего хотел демонстрировать кому бы то ни было, а уж сыну – и подавно.

«Пошли, ларги́. Купишь мне вашей чудо-травки. Будет интересно, обещаю.».

Мирра. «Пу́танка».

Секс.

– Сюда нельзя!

Так отец кричит на сына, когда тот лезет в родительскую спальню, где папа с мамой уединились для интима. Стеснительный от природы, Гюнтер почувствовал, как уши его вспыхивают парой факелов. Что же это такое! Ну просто вся Ойкумена лезет к нему в постель, от Тирана до доктора Йохансона, от брамайнских шлюх до блудного сыночка!

– Нельзя, кому сказано!

Натху оставил мысленный окрик без внимания, прорываясь дальше, глубже, в самую сердцевину энграммы. Сандерсон-старший легко мог бы остановить сына – хоть затрещиной, вышвырнув нахала из своего разума, хоть стеной, воздвигнув на пути бесстыдника непреодолимую преграду. Сделать это было проще простого; не сделать – трудней трудного.

Первый контакт. Первая ниточка близости.

Чувство родства.

Умоляющий крик под забором.

– Ну, валяй. Нравится?

Натху нравилось. В воспоминании, связанном с Миррой, он застрял всерьёз и надолго. Объективного времени прошло не так уж много, но действия эмпата измеряются временем субъективным, и Натху тратил это время не скупясь. Мать, предположил Гюнтер. Ребёнка привлёк образ матери. Гюнтер прислушался и не уловил чувств, которые по идее должен испытывать мальчик четырёх (семи?) лет, наткнувшись на материнский призрак. Натху оставался чёрной дырой, не выпуская наружу ни фотона эмоций.

Двигаюсь. Двигаюсь. Двигаюсь.

Движение – пространство. Движение – время.

Время горит во мне. Сгорает. Выходит наружу, сочится из пор.

Она подо мной. Двигается. Движение – чёрный хлеб.

Я на ней. Двигаюсь. Минута – ля-бемоль.

Фиолетовый бемоль. Полтона. На ощупь – яичница.

Смеюсь. Смеюсь.

Взрыв мокрый, взрыв разлетается брызгами.

Кричу.

Крик – туман над клумбой с лилиями.

– Ну хорошо, малыш. Начнём с начала. Значит, ты у нас ментал?

Натху не ответил, с головой уйдя в историю собственного зачатия. Впрочем, Гюнтер и не ждал ответа. Разговаривая с сыном, он разговаривал сам с собой – так стыд мучил слабее.

– Ты у нас антис, и ты у нас ментал. Чудо, которого быть не может. Универсал, противоречащий законам природы. Ладно, чудо, давай по порядку. Как антис, ты невозможен вдвойне. Энергетические способности не передаются при смешанных браках, а все антисы – энергеты. Как ментал… Как ментал, ты вполне возможен. У меня и Мирры рождается обычный ребёнок, не-энергет, и телепатические способности ты вполне мог унаследовать от меня. Нет, они, кажется, не передаются по наследству. Ну, допустим, совпадение. В целом, ничему фундаментальному не противоречит – ты обычный человек, и ты ментал. Но тогда почему ты взлетел? Случись у тебя ментальная инициация, спровоцированная шоком…

Историю «горячего старта» Гюнтер знал. Гюнтер? Эту историю уже знала вся Ойкумена сверху донизу. Искажения, как результат битвы двух пропаганд – не в счёт.

– Что бы ты сделал при инициации? Взял бы в плен мозги окружающих, творил бы с ними, что хотел, спасал бы любимую мамочку… Я, например, творил. Видел бы ты меня во время инициации! И всё-таки – почему ты взлетел?! Инициируйся ты, как ментал – никаких чудес, жил бы припеваючи. Я бы о тебе и не знал, и не ведал… Но антис?

Слабый звук. Эхо звука, эмоциональный шёпот. Кажется, Натху сопел, ковыряясь в грязном белье родителей. От удовольствия? От возбуждения? Интеллектуальный насморк?

– Жил бы припеваючи, – повторил Гюнтер. – А может, и не жил бы вовсе. Выплеск при инициации – мощнейший, мы в течение всей жизни редко достигаем этого пика. После купированной инициации мы лежим пластом, вычухиваемся. Доктора над нами бдят, да. А после некупированной? Ну, сразу бы ты не загнулся, это вряд ли. Свалился бы с дичайшим нервным истощением, вплоть до комы. Лекарств нет, врачей нет, денег на лечение нет. Знаю я, где вы с мамой жили… Мог и умереть, малыш, и никто бы о тебе не вспомнил. Откуда же «горячий старт»?

Сопение усилилось. Натху копировал энграмму. Действия сына мало походили на стандартное поведение ментала в подобном случае, но Гюнтер готов был поручиться, что мальчик делает копию воспоминания. Помешать? Запретить? Ну его, пусть берет. Это не ребёнок, это натуральная флуктуация, хищник космоса – идёт на запах и жрёт, причмокивая.

– Инициация ментала. Инициация антиса. Путаница раздражителей и реакций…

Снизу – красный. Сверху – фиолетовый.

Перистый, как закат.

Груди подпрыгивают. Прыг-прыг. Во рту солоно. Чем быстрее подпрыгивают её груди, тем солоней во рту. Словно вяленой рыбы наелся, а пить не дают. Торчащие соски́ – синкопы в регтайме «Конферансье»…

Озарение ударило наотмашь:

– Натху! Ты что, перепутал инициации?

II.

– Вьяса-джи? Вы очень вовремя!

– Добрый день, Рама-джи. У вас хорошие новости?

Чтобы это понять, не надо было считывать ауру генерала или быть выдающимся физиономистом. Возбуждение и общую приподнятость Бхимасены не заметил бы разве что камень.

– У нас хорошие новости. У всех нас!

– Неужели? Я готов порадоваться вместе со всеми.

– Вы слышали об эффекте расового синергизма?

Гуру задумался, извлекая из памяти нужную информацию, и осторожно кивнул:

– Да, я слышал.

– Но лично не переживали?

– Я родился после Вайшакхской трагедии.

– А я её застал. И скажу вам, это ничто перед тем, что происходит сейчас!

Вайшакха, четвёртая планета в системе голубой Тритьи Хобота, была вторым после матери-Чайтры миром, заселённым расой Брамайн. Пятьдесят два года назад в системе Вайшакхи случилась катастрофа. Никто так и не узнал, почему тяжёлый рудовоз «Кумбханд» потерял управление и врезался в лишённый атмосферы планетоид в поясе астероидов, где велись разработки иридиевых и кобальтовых руд. Плазменная вспышка мощностью в полсотни мегатонн уничтожила одиннадцать внешних ярусов шахтного города. Повреждённые взрывом цепи автоматической блокировки шахт и жилых отсеков не сработали. Те люди, кто находился глубже и дальше от эпицентра, задохнулись из-за разрушения атмосферного купола. Полтора миллиона погибших…

Трагедия всколыхнула расу Брамайн. Горе, боль утраты, скорбь по погибшим – мощная волна общего страдания, ширясь, покатилась от планеты к планете. В течение двух недель траура энергоресурс брамайнов по всей Ойкумене вырос в среднем на пять с половиной процентов.

Вайшакха была третьим подобным случаем в истории брамайнов. Если верить хроникам, массовый рост энергоресурса в связи с общим страданием расы случался три века и пять веков назад. Похищение Натху – четвёртый случай? Горакша-натх склонен был верить генералу. Почему нет? Который день подряд гуру с момента пробуждения ощущал заметный прилив внутренней энергии – и удивлялся этому. Йогин прекрасно чувствовал свой энергоресурс. Точное знание энергетических запасов, умение контролировать приход и расход – главная из духовных практик ордена натхов. Горакша-натх владел этим умением если не в совершенстве – никто из смертных не совершенен! – то настолько близко к оному, насколько это возможно для человека. Он знал: излишку взяться неоткуда.

Тем не менее, излишек имел место.

Эффект расового синергизма. Вот, значит, в чём дело! У гуру отсутствовал опыт, каким обладали старшие сорасцы, свидетели Вайшакхской трагедии. Иначе он и сам понял бы, что происходит.

– Благодарю за пояснение, Рама-джи. На сколько процентов возрос ресурс расы в связи с пленением нашего антиса?

– Сейчас посмотрим…

Бхимасена мазнул ладонью по россыпи сенсоров на контрольной панели. Над столом всплыла целая гроздь голосфер. Многотысячные толпы демонстрантов запрудили улицы городов. Плакаты, транспаранты, голограммы. Жилистые руки вскинуты в едином порыве, грозно сжаты в кулаки. Суровые лица, воодушевленные лица. Ряды боевых кораблей на взлётном поле. Шеренги солдат с лучевиками. Снова демонстрации. Толпы на площадях перед дворцами, посольствами, административными зданиями. Захлёбывается энтузиазмом ведущий политического шоу – звук генерал включать не стал. В нижней части каждой сферы, сияя золотом, возникло число: 14,7 %.

– Средний по расе подъём энергоуровня – четырнадцать целых, семь десятых процента, – Бхимасена озвучил то, что гуру уже и сам видел. – Уверен, это не предел! Вайшакха покажется детским лепетом в сравнении с тем, что творится сейчас. Душевные страдания – мы знали их по именам: горе утраты, скорбь, печаль… – сейчас генерал до странности походил на ведущего известного политического шоу: те же слова, те же интонации. – Раньше так и было. Но сегодня возмущение, а главное, народный гнев, жаждущий утоления, оказались сильнее!

Воодушевлённый генерал не слишком походил на страдающего человека. По бесстрастному лицу гуру невозможно было определить, что йогин чувствует, и чувствует ли вообще хоть что-нибудь. Эволюция, думал Горакша-натх. Физиологическая, духовная, энергетическая. Мы можем смеяться или плакать, хранить спокойствие или гневаться – и при этом испытывать страдания, повышающие наш энергоресурс. Пришла пора сделать следующий шаг на пути эволюции.

– Насколько я помню историю, после катастрофы «Кумбханда» бо́льшая часть доходов с излишков энергии пошла в фонд помощи семьям погибших. Куда употребят нынешние излишки? На спасение Натху?

– Ваша мысль остра, Вьяса-джи. Она летит впереди событий. Уверен, что так и произойдёт. Вся раса с радостью поделится излишками – и не только излишками! – лишь бы вернуть нам украденного антиса.

Горакша-натх кивнул:

– Благородная цель. Но, возможно, в этом не будет надобности.

До этих слов генерал расхаживал взад-вперёд по кабинету. Теперь же он резко остановился, обернулся к йогину и некоторое время разглядывал его, словно увидел впервые.

– Натху ребёнок, – объяснил гуру. – Детям свойственна непоседливость. За три года он привык к космосу, к жизни в большом теле. Рано или поздно ему надоест торчать на Ларгитасе, под присмотром, несмотря на все старания техноложцев. Он стартует и уйдёт в волну. Полагаю, наши антисы уже дежурят поблизости, в системе Ларгитаса? Если нет, передайте им, что Натху следует перехватить, когда малыш выйдет в большое тело.

«Он сумел меня удивить,» – отметил Горакша-натх, когда после секундной паузы генерал рассмеялся. Гуру ждал любой реакции, кроме смеха.

– Что смешного я сказал, Рама-джи?

– Я покажу вам кое-что…

Генерал склонился над панелью управления. Все сферы, кроме одной, дружно схлопнулись. В оставшейся бушевал ураган: глаз не успевал выхватить что-то конкретное из калейдоскопа образов, стремительно сменяющих друг друга. Похоже, Бхимасена искал какую-то запись. Ага, нашёл: изображение замерло.

– Прошу вас, смотрите внимательно.

Сфера раздулась, увеличив изображение. Картинка пришла в движение. Мальчишка-брамайн, лет восьми от роду, боязливо жался в угол. Присел на корточки, обхватив плечи мосластыми руками. В больших, словно у персонажа анимации для подростков, глазах блестел нешуточный испуг. Над мальчишкой нависли две горы: взрослые мужчины. Звука не было, но гуру быстро уверился: насилием тут и не пахнет. Взрослые не кричали на ребёнка, не делали угрожающих жестов, не собирались бить мальчика или наказывать. Напротив, судя по всему, его успокаивали, убеждали: спокойно, малыш, всё в порядке, никто тебя не обидит. Один мужчина отступил в сторону, другой с нарочитой медлительностью тоже присел на корточки, заглянул мальчишке в глаза. Но ребёнок лишь сильнее вжался в стену, отводя взгляд. Камера сменила фокус, приблизив мальчика, и стало видно: того колотит, как в лихорадке. Без сомнения, мальчишка пережил какой-то ужас – и не мог успокоиться, несмотря на усилия взрослых.

Изображение мигнуло. Картинка изменилась.

Мальчишка больше не прятался в углу. Он угрюмо бродил по комнате, теребил мочку уха, с недоверием косился на взрослых. Мальчишка тот же, мужчины те же, но у гуру сложилось впечатление, что между первым и вторым фрагментами записи прошли недели. Никаких формальных оснований для такого вывода у йогина не было, но Горакша-натх привык доверять своим ощущениям: они редко подводили.

Примечательные детали интерьера в комнате отсутствовали. Светло-бежевые панели стен. Ковёр на полу, узорчатый и мохнатый, в красно-чёрных тонах. Кровать аккуратно застелена. На столе – ваза с фруктами.

Что-то эта ваза напомнила гуру. Что?

Мальчишка тоже был самый обыкновенный. Смуглый, худой и жилистый брамайн в набедренной повязке – таких на Чайтре двенадцать на дюжину. Ну, разве что излишне долговязый для своего возраста. Кстати, подумал Горакша-натх. С чего я решил, что парню восемь? Может, все девять или десять? Да, верить следует первому впечатлению; да, оно, как правило, оказывается самым верным, не затуманенным сомнениями и шаткими построениями рассудка. И тем не менее…

Гуру сосредоточился на мужчинах. По виду – уроженцы Пхальгуны: тёмная кожа, толстые губы, широкие носы с вогнутой переносицей. Молодые, вряд ли старше сорока. Один в сюртуке-шервани песочного цвета, в свободных шальварах. Другой – в белом дхоти. Широкую полосу льняной ткани мужчина повязал по-шравански, обернув вокруг себя на манер своеобразного комбинезона. Взрослые что-то объясняли ребёнку, втолковывали, уговаривали. Звук по-прежнему отсутствовал, но жесты мужчин не оставляли сомнений. Мальчишка хмурился, отрицательно мотал головой. В угол не забивался, и на том спасибо.

За миг до того, как человек в дхоти глянул прямо в камеру, в мозгу йогина выстроилась ассоциативная цепочка. Ваза с фруктами – что может быть банальнее? Но именно ваза и послужила камешком, сдвинувшим лавину ассоциаций. Ваза с фруктами в комнате Мирры Джутхани. Ваза с фруктами в комнате Натху – гуру помнил запись с Ларгитаса. Ваза с фруктами в комнате долговязого мальчишки. Никакой связи. Простое совпадение…

Это антис, уверился Горакша-натх. Ребёнок – антис.

Человек в дхоти поднял руку в приветствии или прощании, обернулся к мальчику, что-то сказал – и исчез. Просто исчез, без спецэффектов. Лишь слабый порыв ветра пронёсся по комнате, взъерошив мальчишке волосы. Наверное, взрослый антис мог бы обойтись без этого, но захотел попрощаться с малышом, а может, ободрить его.

Мужчина в сюртуке с улыбкой развёл руками. Мол, видишь, парень, всё проще пареной репы. Ничего страшного, да? Не поддавшись на уловку, мальчик попятился. Губы ребёнка тряслись, плечи ходили ходуном. Казалось, сейчас он закатит истерику. Нет, справился. Шмыгнул носом, крепко сжал кулаки…

И уставился на антиса в дхоти.

Тот объявился ещё незаметней, чем ушёл в волну. Весь вид антиса демонстрировал: вот он я, жив-здоров, и всё со мной в порядке, и всё у меня хорошо, чего и вам желаю…

Голосфера мигнула.

Бескрайнее поле от горизонта до горизонта. Высокая трава ходит волнами под ветром, прикидывается океаном. Тёмная зелень и серебро сменяют друг друга. В глубине вспыхивают алые морские звёзды – цветут, красуются маки. А вот и старые знакомые: мужчины и мальчик. Взрослые смеются, один треплет мальчика по плечу. Лицо ребёнка серьёзно не по годам, как перед прыжком со скалы в воду. Антис в дхоти кивает, отвечая на неслышимый вопрос, картинно раскидывает руки, исчезает. Кажется, что за ним в зенит протянулась мерцающая лента инверсионного следа, но скорее всего, это иллюзия.

Антис в сюртуке обходится без эффектных жестов. Он лишь заговорщицки подмигивает мальчику – и тоже исчезает. Мальчишка медлит. Грудь его судорожно вздымается, кожа на вдохе туго обтягивает рёбра. Страх, волнение, неуверенность – всё это ясно читается в позе мальчика, во взгляде, устремлённом ввысь…

Решился, понял гуру.

Выражение лица мальчика меняется. Ребёнок исчезает вслед за взрослыми. Прянул в небо? Серебристый круг смятой травы – всё, что оставляет порыв ветра на том месте, где стоял юный антис.

Новая картинка: звёзды, космос. Три вихрящихся сгустка чистой энергии переливаются всеми цветами спектра. Два побольше, один поменьше. Наложение данных с волновых и оптических сканеров слежения.

Горакша-натх уже видел подобные компиляции.

Изображение со сканеров сменяет анимация. Сквозь космос летит троица антисов в обликах, подаренных галлюцинаторным комплексом. Исполинский змей-наг с человеческим торсом. Слоноголовый толстяк с топором в правой руке и лотосом в левой. Восьмирукий великан с детским лицом. Даже клыки, выступающие наружу, не делают это лицо взрослее.

Мальчик. Антис.

Кешаб Чайтанья, нынешний лидер-антис расы Брамайн.

– Сбой анимации, – с раздражением говорит генерал Бхимасена. – Змей и слоноглавец. На самом деле они лев и буйвол. Надо будет вызвать наладчика.

* * *

– Полагаю, вы уже сами всё поняли.

– Они убеждали Кешаба выйти в большое тело? Уговаривали не бояться?

– Именно так, Вьяса-джи.

– Я понимаю, что я увидел. Но я не понимаю, почему это происходило. Чего боялся Кешаб? Это ведь такое приключение! Любой ребёнок всё отдаст, лишь бы…

– Они боятся. Все антисы, не только наши. Независимо от расы.

– Чего?

– Смерти, Вьяса-джи. Они боятся смерти.

– Смерти?!

– Вы действительно думаете, что первый выход в большое тело – это увлекательное приключение? Полёт, космос? Свобода? Сила? Небывалые возможности?

– Признаться, да. Я всегда так думал.

– И всегда ошибались. Для детей антическая инициация – ужас смерти. Выход в волну ребёнок ощущает, как собственную гибель, уничтожение малого, физического тела. Нет кошмара страшнее. Дети-антисы переживают сильнейшую травму. Фактически они умирают и рождаются заново. И то, и другое – стресс, шок. Вернувшись, они не просто боятся снова выйти в волну. При одной мысли об этом их начинает трясти. Да что я вам рассказываю! Вы сами видели. Кстати, вы ведь пробовали дуриан? По первому разу от него всех воротит. Вонь, жуткая вонь! Но если перебороть себя, распробовать… К вони привыкаешь, перестаёшь её замечать, а божественный вкус остаётся. Так и с антисами. Если ребёнок сумеет перебороть страх – дальше всё легко. Это знаем мы, вехдены, вудуны, гематры…

– Но не знают варвары и техноложцы. У них нет антисов, нет антических центров. Нет информации. А делиться ею с Ларгитасом никто не спешит.

– Вы правы, Вьяса-джи.

– Ларгитасцы тоже боятся. Они ждут, что Натху уйдёт в волну. Им даже в голову не приходит, что уходу в волну его надо учить. Уговаривать, убеждать…

– Уговоров мало. Методик, воспитателей – мало. Важен личный пример. Как правило, это единственный способ убедить малыша стартовать.

– Единственный?

Гуру наклонился вперёд:

– А как насчёт опасности, Рама-джи? Смертельной опасности?

– Что вы имеете в виду?

– Допустим, кто-то выстрелит нашему мальчику в голову?

III.

Глупо ждать чуда от чуда.

После ментального контакта Гюнтер заходил к Натху по двадцать раз на дню. Заходил? Забегал, заскакивал, подкрадывался, вползал тихой сапой, пробовал способ за способом – и вылетал прочь, бормоча: «Ничего, ничего…» Что означало это сакраментальное «ничего»? Что пытался сделать молодой человек – успокоить себя? Отметить полное отсутствие прогресса? Обозначить надежду на прогресс в будущем?

Ах, если бы он знал это сам!

Кажется, позы, принимаемые ребёнком, стали менее кошмарными. И ещё вяленая рыба. Ох уж эта рыба! Гюнтер не заметил, с чего всё началось. Наверное, вспомнил про кружку пива с закуской в виде распластанного, блестящего от жира леща. Что-то из эмоционально насыщенного образа прорвалось сквозь периметр защиты, и Натху вдруг сел по-человечески, просто поджав ноги под себя, а не устроив из них натуральную катастрофу. Гюнтер прислушался, как умеют слушать только эмпаты. От ребёнка веяло покоем и удовольствием. Из любопытства кавалер Сандерсон усилил чувственные волны, связанные с вяленой рыбой, и Натху в ответ усилил состояние покоя, лучась удовлетворением физиологического характера.

С этого момента, стоило Гюнтеру «включить леща», как Натху садился и успокаивался. О причинах такой связи лучше было не задумываться. Гюнтер даже выстроил карточный домик гипотезы, объединяющей шадруванское сексуальное воспоминание («…чем быстрее подпрыгивают её груди, тем солоней во рту. Словно вяленой рыбы наелся…») с образом материнской груди – выстроил, дунул, и домик рассыпался, как в сказке про трёх поросят.

В остальном всё вернулось к исходному варианту. Время, проведенное с сыном, ничем не отличалось от такого же времени, ставшего прошлым чуть раньше, чем это, новое. Натху ел, пил, спал, завязывался узлом. Глаза его блестели двумя стёклышками, в которых не отражался ни Гюнтер, ни кто-либо другой. Сын неприятно напоминал отцу сытого удава, переваривающего добычу во сне – петли, кольца, равнодушие, холодная кровь, зацикленность на пищеварении. Что именно переваривает Натху, Гюнтер не знал.

Он хотел рассказать Тирану о ментальном контакте, о своих догадках про путаницу инициаций – нет, промолчал. Уже готов был поделиться, уже открыл рот, но тут Ян Бреслау решил первым пойти на откровенность.

– Телепаты, – сказал он, и по тону, верней, по эмоциональному фону вокруг собеседника Гюнтер понял, что Тиран рассчитывает на сочувствие. – Вы, телепаты, вы все…

– Мы, менталы, – поправил Гюнтер. – Мы разные: телепаты, эмпаты. Скажем, телепакт – телепат активный, транслирующий, способный навязать свою информацию, а телепасс – пассивный, искатель, способный откопать что угодно из-под завалов памяти. У нас даже татуировка на ноздрях разная. Это как паспорт…

– А-а! – отмахнулся Тиран. – Для меня вы все телепаты, и ладушки. Ценный выверт матушки природы, редкость, граждане с особыми правами. Я вот думаю: может, дело не в траве и Шадруване? Вернее, не только в траве? Может, дело в вас? Вы – телепат, вот и родилось у вас… В смысле, родился. Я подал заявку на эксперимент.

– Какой?

– Евгенический. С привлечением других телепатов. С травкой, без травки, на Ларгитасе, на Шадруване, возле Саркофага…

– И что?

– Отказали. Спросили ваших, они уперлись рогом. «Мы вам кролики, что ли? Жиголо?» Гордые очень. Или расисты: не хотят энергеток любить. Импотенты? Я бы в юности бегом побежал, только маякни… А без телепатов какой эксперимент? Принудить я вас не могу, общественность дыбом встанет. Начальство, опять же…

– А я? – напомнил Гюнтер. – Наших, значит, принудить нельзя, а меня можно?!

– Кто вас принуждает? – удивился Тиран. – Вы доброволец, так в деле и записано…

– Я пойду. Меня Натху ждёт.

Вряд ли Натху так уж ждал отца, но доброволец хотел откланяться побыстрее. Разговор о контакте с сыном застрял у Гюнтера в горле. Не выбравшись наружу, опасная тема спустилась ниже: в желудок, что ли? Во всяком случае, переварилась она без остатка.

Злясь, ведя с воображаемым Тираном яростный внутренний монолог, чего с точки зрения психиатрии не рекомендовалось делать категорически, Гюнтер быстрым шагом миновал коридор и вошёл, вбежал, влетел в детскую.

– А-а-а!

Натху завопил, как резаный. Сорвавшись с места, мальчик забился в угол. Ребёнка трясло, он стучал зубами. Никаких головоломных поз, просто обезумевший комок плоти:

– А-а-а!

Всхлипы. Судороги. Лицо спрятано в колени.

– Натху? Что с тобой?!

– А-а…

– Кого ты испугался? Меня?!

– А-а-а!

Отбросив запреты, въевшиеся в мозг, Гюнтер сунулся – вошёл, вбежал, влетел! – в чувственную ауру сына. Страх. Ужас. Всё чужое. Все чужие. Плохо. Непривычно. Очень плохо. Ужас. Страх. Эмоциональный спектр Натху очень напоминал механизм психотравмы рождения. Кошмар обособления от материнской матки – изгнание из рая, где потребности удовлетворялись сразу, без проблем, без приложения каких-то усилий. Разлука. Обособление. Разрыв пуповины. Тяжесть. Стресс. Боль. Нет знакомых ориентиров. Надо дышать. Надо глотать. Надо выводить отработанные вещества. Надо мыслить. Надо приспосабливаться. Надо, надо, надо, когда ещё миг назад всё было иначе.

– Натху, успокойся!

Килотоннами он гнал в сына покой и комфорт – без толку. Блудный сын орал под забором, как дикий зверь, и отец ничего не мог с этим поделать. Тащил в дом, манил жарким из откормленного тельца, дарил лучшую одежду, и перстень на руку, и обувь на ноги – пустое дело, хоть наизнанку вывернись.

– А-а-а!

Нянечки ворвались разъярёнными слонихами:

– Что вы с ним делаете? Зачем вы мучите ребёнка?!

– Я? – задохнулся Гюнтер.

– А кто, мы? Натху, миленький, всё хорошо…

Ребёнок кричал. Нет, уже молчит. Сидит, как ни в чём не бывало. Смотрит на отца двумя блестящими стёклышками. Нет, не стёклышками – глазами. Гюнтер прислушался: страх исчез. Чувственная аура избавилась от негатива: быстрее, чем любая другая, с какой кавалер Сандерсон сталкивался по долгу службы. Чистый позитив: удовлетворение от хорошо сделанной работы, ожидание заслуженной похвалы…

– Вон отсюда! – заорал кавалер Сандерсон. – Вон, курицы!

Откуда и хамство взялось?

Нянечки замешкались, изумлённые таким подходом к их тонким натурам, и Гюнтер подхлестнул их эмоциональным посылом. Запреты? Кодекс ментала? Горите огнём! Кавалер Сандерсон слишком хорошо помнил недавний ужас сына, чтобы не соорудить из него отменную плеть.

– Вон!

Нянечек как ветром сдуло.

– Молодец, – сказал Гюнтер. – Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

Натху заулыбался. Нельзя сказать, чтобы улыбка получилась у мальчика с первого раза. Она и с третьего-то была не очень, но с каждым повторением делалась всё лучше и лучше.

– Значит, страх? Так ты его представляешь?

Натху умильно заглянул отцу в лицо.

– Так ты меня боялся, когда я пришёл к тебе впервые?

Натху захлопал в ладоши.

– Ты взял у меня не только энграмму Шадрувана, да? Ты взял слепки реакций на раздражители. Их много, ты путаешься, вот и выбрал самую яркую, самую привычную: страх. Выбрал и показал мне?

– А-а-а! – тихонько шепнул Натху.

– Вот-вот. Ты боялся всего на свете, а меня в особенности, потому что мы похожи, похожи в главном. Только я большой, сильный, опасный. Я могу съесть тебя, так? Ты меня не можешь, а я тебя – запросто. Представляю, какой отвагой надо обладать, чтобы рискнуть на прямой контакт. Герой! Ты же сунулся в берлогу к медведю! Ну-ка, давай попробуем вместе…

Гюнтер создал образ лимона, разрезанного на дольки. И рассмеялся, когда у Натху из уголка рта потекла слюна – тонкая струйка, прямо на подбородок.

– Что там у вас? – рявкнул Тиран из акустической линзы.

По всей видимости, ему уже доложили о чрезвычайном происшествии.

– Играем, – откликнулся Гюнтер.

– Во что?

– В лимон.

– Какой ещё лимон?

– Кислый.

– В лимон, значит, – задумчиво повторил Тиран. – В кислый.

И, забыв отключить звук в детской, обрушился на кого-то:

– Идите вы к чёрту! Они играют, ну и пусть играют…

IV.

Стена из песчаника цвета крови.

Уверенный стук.

Дверь открылась мгновенно. У гуру создалось впечатление, что его ждали, хотя он никого не предупреждал о сегодняшнем визите. Желание навестить мать Натху возникло у него спонтанно. Просто навестить, без всякой конкретной цели.

Небо затянула блёклая дымка. Просвечивая сквозь неё, солнце превращало дымку в сияющий перламутр, а небо – в створку раковины-жемчужницы, внутри которой покоилась мать-Чайтра. Жара спа́ла, вместо неё в раковине копилась влажная духота.

Мир просил если не о дожде, то хотя бы о ветре.

Пустой двор. Знакомое ощущение, что за тобой наблюдают. Расширив ауру, Горакша-натх легко бы определил, где прячутся охранники. Нет, это не его дело. Охрана следует своей дхарме, проявляя бдительность, и это заслуживает уважения.

Его действительно ждали. Отстранив охранника, начальник караула порывисто шагнул навстречу йогину.

– Припадаю к вашим лотосным… Простите, Вьяса-джи! Я знаю, это не по уставу, нам не положено…

– Что именно вам не положено?

– Пускать! Не положено пускать! Это нарушение…

– Вам запретили меня пускать?

– Ни в коем случае, Вьяса-джи!

– Не пускать меня ни в коем случае?

Сегодня Мироздание всерьёз вознамерилось проверить невозмутимость гуру на прочность. Для этого оно избрало генерала Бхимасену, и вот теперь – начальника караула.

– Простите меня, гуру-махараджа! Простите недостойного!

– Не называйте меня так. Вы не мой ученик…

Эту фразу йогину приходилось повторять по двадцать раз на дню. Каким бы путём ты ни шёл, сколь бы далеко ни продвинулся, не стоит забывать о терпении и смирении. Ибо, как известно, на дне терпения находится небо.

– Извините моё косноязычие! Я неверно выразился. У вас по-прежнему есть допуск. Вам мы всегда рады! В любой день, в любое время…

Взволнован, растерян, сбит с толку, начальник не мог остановиться. Слова сыпались из него, как зёрна риса из прохудившегося мешка.

– Кого же вам не положено пускать? И почему я должен об этом знать?

– Их! Но поди попробуй их не пустить!

– Вы пробовали?

– И не пытался. Они там, у неё! Я решил, что будет правильно вас предупредить…

– Я могу пройти к госпоже Джутхани?

– Да, конечно! Но они там, у неё…

– Вы меня предупредили. Спасибо.

Горакша-натх приложил ладонь к папиллярному идентификатору, дождался зелёного огонька и прошёл через турникет. Ни охранник, ни начальник не последовали за гуру, как если бы он шёл прямиком в пасть голодному тигру.

Дверь в комнату Мирры была приоткрыта. Йогин задержался на пороге.

* * *

– Виноват! Я очень виноват перед вами, Мирра-диди!

Двое пожилых брамайнов безмолвно подпирают стену. Третий стоит на коленях.

– Мы виноваты! Нам нет прощения!..

Те, что у стены, кивают: да, виноваты. Да, прощения нет. Кивают и почтительно складывают ладони перед грудью, словно молятся перед статуей богини.

– Мы не уследили!

Третий, жилистый великан, бьёт поклоны, как заведенный:

– Упустили! Натху, ваш сын! Мы, ничтожные…

Женщина в кресле склоняет голову набок. Она смотрит на коленопреклонённого великана, но видит, похоже, что-то своё. Ничтожным великана назвать трудно, впрочем, женщину не интересует это противоречие.

– Натху хороший мальчик.

– Натху!

– Он во дворе. Играет. Я ему разрешила.

Женщина рассеянно улыбается. Тянется к вазе с фруктами, берет сочный краснобокий персик, покрытый нежным пушком. Вертит персик в руках. На кожице остаются круглые вмятины от её пальцев.

– Теперь он у них! У подлых техноложцев!

– Он всё время убегает. Такой непоседа!

– Мы должны были, должны… Мы всё испортили!

– Он возвращается, он всегда возвращается, – женщина тихо смеётся. – Я разрешила. Пусть бегает, пусть играет…

– Простите нас, Мирра-диди!

– Натху любит свою маму. Он тут, рядом. Я знаю…

Безумие бродит по комнате. Останавливается, заглядывает в глаза великану. Косится на брамайнов у стены. Те каменеют, даже дыхание незаметно. Женщина протягивает великану персик:

– Хотите? Мне тут нравится. Тут хорошо.

– Персик?

– Никто не беспокоит. Кормят превосходно. Три раза в день! Берите, не стесняйтесь. Тут много, хватит и вам, и мне, и Натху…

– Натху?

Великан смотрит на персик, но брать не спешит. Медленно, словно у него остеохондроз, поворачивает голову, окидывает помещение тяжёлым взглядом. Кажется, что его глаза – два прожектора, что они испускают лучи в неизвестной людям части спектра. Лучи высвечивают двух брамайнов и движутся дальше. Голова великана поворачивается, поворачивается – есть в этом что-то нечеловеческое. Так поворачивают головы совы, заглядывая себе за спину. Наконец великан замечает гуру, терпеливо ждущего в дверях.

– Это вы, гуру-махараджа?! Это правда вы?!

Кешаб Чайтанья вскакивает, едва не ткнувшись макушкой в потолок. Одним широченным шагом он преодолевает расстояние между собой и гуру – лишь для того, чтобы снова бухнуться на колени, на сей раз перед йогином:

– Припадаю к вашим лотосным стопам! И молю…

– Меня не надо молить, шри Чайтанья. Меня достаточно попросить.

Горакша-натх не стал поправлять антиса. Йогин и сам избрал официальную форму обращения – по фамилии с вежливой приставкой «шри» – давая понять, что внимательно слушает, готов пойти навстречу, но сохраняя дистанцию. Душевное здоровье Кешаба оставляло желать лучшего, и гуру опасался сбить антиса с мысли. Если рассудок связывает с реальностью тонкая нить – глупо испытывать её на прочность. Мирра Джутхани тому свидетель.

– Дайте мне совет! Наставьте на путь, ибо я сбился с пути!

– Я слушаю вас, шри Чайтанья.

– Как наставник ученика?

– Нет. Как путник путника, я слушаю вас.

Ободрённый этими словами, Кешаб поднялся на ноги. Глянув на йогина с высоты своего роста, он смутился, сгорбился – и поспешил сесть на пол, скрестив длинные ноги. Брамайны за его спиной – антисы Вьюха и Капардин – как по команде, приняли ту же позу. Когда-то они помогли мальчишке-Кешабу справиться со страхом смерти и повторно выйти в большое тело, стать полноценным антисом. Теперь же Вьюха и Капардин безоговорочно признавали первенство Злюки Кешаба, лидер-антиса расы Брамайн, и во всём следовали за ним. Такое случается не так уж редко, Горакша-натх сам был тому живым примером.

Гуру принял позу священного лотоса напротив Кешаба. Мирра Джутхани поглядела на мужчин, слезла с кресла и тоже уселась на полу.

– О чём вы хотите спросить меня, шри Чайтанья? Какой вам нужен совет?

– Я запутался, гуру! Я преследовал цель – и не достиг её. Я хотел вернуть ребёнка-антиса на его родину, и стал причиной его пленения. Я хотел, я много чего хотел, я искал средства и способы… Но пока я искал способы, я потерял лицо!

– Объяснитесь, шри Чайтанья.

– Я предал своего друга! Он воззвал ко мне, как к близкому человеку, а я предал его!

Грудь Кешаба тяжело вздымалась. Сейчас он до боли напоминал мальчика, который отчаянно боролся со смертным ужасом, охватывавшем его при одной мысли о новом уходе в волну. Мальчику Кешабу помогли, теперь взрослый Кешаб опять нуждался в помощи.

– Кого вы предали, шри Чайтанья? Чем?

– Я нанес непрощаемое оскорбление Лусэро Шанвури. Вы знаете, кто это?

– Знаю. Продолжайте.

Кешаб понурился:

– Папа Лусэро умирает. Он позвал меня на проводы. Это традиция, это большая честь. И это очень трудная работа, поверьте мне. От такого приглашения не отказываются. Папа лучше меня. Мудрее, опытнее…

Голос великана понизился до шёпота. Гуру приходилось напрягать слух, чтобы разобрать, о чём говорит антис.

– Я отказался! Пообещал и отказался. Я преследовал Натху. Я гонялся за ним по всей Ойкумене. Хотел убить, хотел спасти; сам не знаю, чего хотел. И вот результат. Натху я потерял. Лицо потерял. Уважение потерял. Друзей потерял. Жизнь, смерть – всё потерял. Зачем мне жить, гуру? Зачем, если жизни – нет, смерти – нет? Жить я не могу. Умереть тоже не могу!

Папа Лусэро умирает? Это было для йогина новостью. Впрочем, что значит смерть? И что значит смерть для антиса? Умрёт лишь малое, физическое тело – оно не вечно даже у исполинов космоса. Куколка раскроется, выпуская на свободу прекрасную бабочку… О какой работе упомянул Кешаб? «Очень трудная работа…».

Великан расхохотался. Смех его походил на лай.

– Я не могу умереть! Прыгнуть со скалы? Застрелиться? Принять яд? Я уйду в волну прежде, чем…

Горакша-натх пропустил момент, когда смех перешёл в глухие рыдания. У гуру мелькнула мысль, что в большом теле Кешаб мог бы броситься в объятия ближайшей звезды и таким образом свести счёты с жизнью. Он знал минимум о трёх антисах, погибших подобным образом – случайно или намеренно. Но меньше всего на свете йогин собирался давать лидер-антису советы, как тому наложить на себя руки.

– Кто не знает сомнений, тот стоит на месте, – Горакша-натх подбирал слова с величайшей осторожностью. Он словно шёл по хрупкому льду. – Кто стоит на месте, тот не придёт к истине. Разве нам обещали, что путь будет прямым? Будет единственным? Вы выбрели на перекресток, шри Чайтанья. Дороги разделились, и вы растерялись, не зная, какую выбрать.

– Да, гуру!

– Но растерянность не приговор, и не повод для осуждения.

Жестом йогин остановил Кешаба, уже открывшего рот, чтобы возразить – и антис промолчал, весь обратившись в слух. Многие ученики слушали гуру внимательно, но лишь сейчас Горакша-натх видел, как затасканный оборот речи обретает наглядное воплощение.

– Лусэро Шанвури ещё жив, как я понимаю?

– Да, гуру.

– Натху тоже жив. Да, он в плену, но нет ничего вечного. Плен – тоже не навсегда. Совершать ошибки – это в человеческой природе. В этом нет стыда. Стыдно не признавать своих ошибок, упорствовать в заблуждении. Путь упрямства ведёт в тупик, но вы, шри Чайтанья, избежали тупика. Иначе вы бы не обратились за советом.

Антис смотрел на йогина с такой надеждой в глазах, что гуру сделалось зябко. На миг ему показалось, что Кешаб явился к нему за серьгами даршани, и сейчас Горакша-натх взрежет просителю ушной хрящ, зная, что проситель недостоин серёг.

– Стыдно впадать в уныние. Стыдно отчаиваться. Стыдно опускать руки. Признать ошибку значит встать на путь исправления. Встать и сделать первый шаг.

Тишина. Не слышно даже дыхания людей. Лишь за дверью мерно поскрипывал пол: начальник караула не находил себе места. Он очень старался не шуметь, и у него даже получалось, пока тишина не разоблачила начальника.

– Выбор, – голос подвёл Кешаба. Великану пришлось откашляться, прежде чем он сумел продолжить. – Скажите, гуру… Что бы выбрали вы?

Горакша-натх молчал.

– Доведись вам выбирать между жизнью и смертью, а? Что выбрали бы вы сами?!

– Я выбрал бы жизнь.

Гуру улыбнулся: едва заметно, одними уголками губ.

– Почему?

– Потому что смерти не существует.

Не вставая, лидер-антис расы Брамайн почтительно склонился перед йогином, коснувшись лбом пола.

– Благодарю вас, гуру-махараджа. Теперь мне есть, ради чего жить.

Он поднялся на ноги, сложил ладони перед грудью – Вьюха и Капардин в точности повторили его жест – и вся троица покинула комнату.

– Мой мальчик, – сказала Мирра Джутхани. – Он скоро вернётся.

V.

Горакша-натх не чурался благ цивилизации. «Всё мне дозволено, но не всё мне полезно, – говаривал его престарелый учитель. – Всё мне дозволено, но ничто не должно владеть мною.» В последнем Горакша-натх был полностью согласен со своим гуру. В частности, у него имелся вполне современный визор-центр с тремя сотнями каналов и выходом в вирт, но включал его йогин редко.

Новости были ему дозволены, но не все – полезны. Новости были ему дозволены, но они не владели Горакша-натхом.

Желая отсеять несущественное и устаревшее, гуру запустил программу сортировки. Приоритеты: тематика, персоналии, новизна, повторяемость, рейтинг канала и рейтинг сообщения. Сортировщик не подвёл:

– …всколыхнуло всю Ойкумену!

Пиллай Рао, диктор канала «Чайтра сегодня», сиял сверхновой звездой:

– Мы повторяем это беспрецедентное заявление для тех наших зрителей, кто пропустил два предыдущих спецвыпуска…

В сфере возник Кешаб Чайтанья. Для выступления антис облачился в ярко-красное дхоти, повязанное традиционно, по-чайтрански. Кешаб был гладко выбрит, по обыкновению хмур и сосредоточен. Похоже, недавнее безумие полностью покинуло антиса.

Надолго ли?

– Мы, антисы расы Брамайн, заявляем, – без всяких предисловий заговорил Кешаб. Голос великана звучал сухо, невыразительно, хотя произносимый им текст предполагал богатство интонаций. – Натху Джутхани – наш брат. Он наш по плоти и крови, по волне и лучу. Оставить его в руках похитителей означает для нас вечный позор. Если Верховный Паришад и махараджа Аурангзеб решат применить военную силу для спасения Натху Джутхани, мы поддержим священный поход наших братьев. Восстановление справедливости – не агрессия. Спасение пленника – защита родины, где бы пленник ни находился в данный момент. Антисы расы Брамайн вернут мальчика на Чайтру любой ценой.

– Другие брамайнские антисы, – вмешался диктор, – подтвердили: они полностью согласны с заявлением Кешаба Чайтаньи. В случае военного конфликта с Ларгитасом они готовы выступить…

Кешаб выбрал путь жизни. На этом пути его ждали миллионы смертей. Но ведь смерти не существует? Так сказал наставник, а наставник всегда прав. Антисы, подумал гуру. Антисы идут на войну.

И увидел Ойкумену – дерево, треснувшее от удара молнии.

Контрапункт. Интересное дело, или Гений дипломатии.

«Как мало надо подсказать таланту! Достаточно пальцем указать: вот здесь порог. И талант сам шагнет, перешагнет, войдет и пойдет дальше. Но как же много надо подсказывать бездарности, и как это бессмысленно! Хороший, в сущности, человек, бездарность завалит тебя вопросами. Окружит похвалами. Уточнит и переуточнит тысячу раз. Сошлётся на твои слова в сотне публичных бесед. Предложит рассмотреть все мелочи, перебрать весь бисер. Бездарность не умеет ходить сама. Её надо водить за руку, занимать приятным разговором, да ещё и поддерживать под поясницу.». Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих, „Мемуары“.

– Внимание всем кораблям! Приготовиться к групповому развороту. Азимут на Ларгитас, с поправкой на орбитальное смещение. Координаты: 046-313-007. Строй – «Слоны Ману» стандартного эскадренного диаметра. Объявляется двухсотсекундная готовность. Даю отсчет на рабочей частоте…

Выстроившись походными кольцами, военный флот брамайнов входил в звёздную систему. Эскадры направлялись к Ларгитасу, флагман первым начал разворот. Прямо по курсу полыхало могучее светило. Позади эскадр космос превращался в долину цветущих тюльпанов с венчиками из кипящей смолы, обозначавших места выхода из РПТ-манёвра. Панорама системы вращалась на обзорниках и контрольных дисплеях, пока не застыла в нужном положении. В сопровождении боевых кораблей шёл десяток громоздких транспортов. В их трюмах ждали своего часа планетарные десантники – четвёртый гвардейский полк «Нараяна».

– Говорит орбитальный диспетчерский центр Ларгитаса! Повторяю: говорит орбитальный диспетчерский центр Ларгитаса! Немедленно измените курс следования! Если по первому требованию вы не покинете систему…

Ларгитас скалил зубы. Боевые корабли просвещённейшего из обитаемых миров, колыбели прогресса и технологий, уже выстраивались двойным кольцом по всему оборонительному периметру вокруг родной планеты. Брамайнскую флотилию ожидал радушный приём.

– Всем кораблям соединения! – как и предполагалось, брамайны проигнорировали требования хозяев системы. – Перестроиться в боевой порядок «Арджуна-3». Транспортам отойти под прикрытие. Направление движения сохранять прежнее…

«Слоны Ману» разбрелись в стороны и сошлись заново. Временный хаос обрёл новую структуру. В мишень Ларгитаса нацелился мощный, остро заточенный наконечник стрелы. В наконечнике сосредоточилась главная ударная мощь соединения: крейсеры с плазменно-лучевым вооружением и торпедные катера, способные поражать врага многоцелевыми квант-торпедами на субсвете. Впереди всех шло звено «колесниц» – волновых истребителей, оснащённых энергопушками-сифонофорами. Оперением для стрелы служили корабли энергетической поддержки. Прикрывая с флангов транспорты, они обеспечивали накрытие флота коллективным защитным полем.

– Флагман – «Царю Справедливости»! Поставить в фиксируемом секторе «дымовую завесу»…

– Баланс радиационных эмиссий?

– Есть!

– Навигационный дефлектор?

– Создана сеть аннулирующих ядер!

– Обеспечить дубль-контур питания орудий…

– Торпедный отсек! Даю координаты цели…

– Флагман – «Царю…».

– Хватит, достаточно. Выключите, пожалуйста, симулятор.

Космос, накалённый до предела, исчез. Его сменила крыша отеля «Макумба», где по распоряжению администрации после ремонта был обустроен открытый бар. В сезон дождей бар накрывали силовым колпаком, позволяя клиентам любоваться стеной бурлящей воды – и заказывать в среднем на полтора коктейля больше, чем в жаркое время года.

– Интересное дело, – сказал Теодор ван Фрассен, откидываясь на спинку кресла. – Вот, к примеру, я, вице-адмирал ВКС Ларгитаса, заместитель начальника генштаба по оперативно-тактическому планированию. В ситуации, когда моё отсутствие на службе – преступление, меня берут за шкирку, как напроказившего котёнка, и отправляют во внеочередной отпуск. Билет на Китту, каюта-люкс, номер в приличном отеле – номер, который по нелепой случайности забронирован министерством обороны Помпилии и любезно предоставлен нашему генштабу. Вам это не кажется странным?

– Нет, – мрачно отозвался Тумидус.

– Вот и мне не кажется. Я заселяюсь, иду в бар и совершенно случайно встречаю военного трибуна империи. Военный трибун империи приглашает меня к себе за столик, включает симулятор – и мы развлекаемся стратегическими играми. При этом военный трибун…

– Атташе, – поправил Тумидус. – Атташе по культуре.

– Да, конечно. А я массовик-затейник из пансионата «Два прихлопа». Кстати, баталия смоделирована отвратительно. Во-первых, это подделка. Брамайны? Ларгитас? Это скверный парафраз разгрома миротворческого контингента под командованием консуляр-трибуна Марцелла. Разгром состоялся двадцать лет назад в системе Йездана-Дасты. Ваша работа, атташе?

– Разгром контингента? Нет. Но я был неподалёку.

– Оставим разгром. Я о подделке. Ваша?

– Нет, – Тумидус сделал глоток. Поморщился: коктейль оказался сладковат. – Это работа курсанта Сальвия, у которого я позаимствовал запись и внёс кое-какие коррективы. У вас зоркий глаз, вице-адмирал.

На дальнем конце крыши, протирая бокалы, грустил лопоухий бармен. Симуляция космических сражений нравилась бармену куда больше, чем болтовня немолодых офицеров – болтовня, которой он даже не слышал из-за конфидент-поля.

– Атташе, – повторил ван Фрассен, будто пробуя слово на вкус. – Дурная шутка. У вас плохо с дипломатичностью, трибун. Не обижайтесь, у меня не лучше. Зачем вы показали мне запись? Я и без вас знаю, что часть брамайнских эскадр прорвётся к Ларгитасу. Мы будем стоять насмерть, но всех не удержим. Разгром Марцелла, победа двадцатилетней давности – на такое мы даже не рассчитываем. Отбросим ли мы брамайнов? Да, пожалуй, отбросим. Выставим вон из системы. Но планету зацепит не по-детски. Брамайнам нужна высадка, и они будут рвать глотку за коридор к земле.

– Вы спрашиваете: зачем? Хорошо, я отвечу. Вы помните, что позволило вехденам разбить консуляр-трибуна Марцелла? Разбить наголову?

Вице-адмирал пожал плечами:

– Отлично помню. Первый Квинтилианский галерный флот был атакован антисом. Нейрам Саманган ударил с Михра, и ваши соотечественники бежали. Задержись они, и Ростем I поднял бы с Хордада Второй Гвардейский флот. В таком случае бегство можно было бы счесть большой удачей. Трупы, трибун, уйма трупов и вымороженные космосом галеры.

– Да, антис.

Руки военного трибуна мелькнули в воздухе. Симулятор остался выключенным, но жесты Тумидуса ясно обрисовали ван Фрассену картину: вот Ларгитас, вот брамайнские армады.

– У вас есть антис, адмирал. Теперь – есть. Ударь он с планеты в разгар баталии, ударь вот сюда, как это сделал Нейрам, – руки двигались, вице-адмирал смотрел и кивал, – и Чайтранский флот брамайнов разлетится пылью по ветру. Но я бы не стал рассчитывать на его участие в сражении. Значит, вашим антисом мы можем пренебречь. Зато мы не можем пренебречь антисами брамайнов…

– Вы уже в курсе?

– Вся Ойкумена в курсе. Антисы идут на войну? Курорты ленивы, но даже Китта обгрызла эту новость, как кость – дочиста. Чайтранский флот при поддержке антисов расы Брамайн? У Ларгитаса нет шансов, адмирал. Вы будете драться до последнего, вы сильно потреплете агрессора, но всё закончится оккупационной администрацией брамайнов на Ларгитасе и требованием выдать им похищенного ребёнка. В лучшем случае, если брамайны знают, где вы держите мальчика – они захватят его силой. Тогда оккупация отменяется.

– Я ошибся.

Щелчком пальцев ван Фрассен велел бармену принести что-нибудь выпить, и не дурацкий коктейль, а покрепче, двойную порцию, и сразу на двоих клиентов. Бог весть, как ему удалось вложить столько информации в один-единственный щелчок, но бармен всё понял. Пока он нёс заказ, офицеры молчали.

– Я ошибся, – вице-адмирал поглядел вслед бармену. – Вы просто гений дипломатии. Кратко, убедительно, обидно. И не возразишь. Меня прислали на Китту за этим? Зря тратили деньги, я это знал на Ларгитасе. Скажите, а почему именно вы? Это мог сказать мне любой другой имперский офицер, имеющий полномочия. Нет, не отвечайте, я сам догадаюсь. Кавалер ордена Цепи, малый триумфатор, охотник за рабами, первый коллантарий империи… Офицер с вашей биографией заслуживает, чтобы о нём сочиняли романы. Да, понимаю. Вы утратили способность клеймить. Вы не можете взять меня в рабы, и это по идее должно располагать меня к вам. Других помпилианцев я бы боялся, а вас не боюсь.

– Вот и хорошо, – буркнул Тумидус.

– Передайте вашим кураторам, что они идиоты. Вас я боюсь больше, чем любого другого помпилианца. Взять меня в рабство? С вами дело обстоит ещё хуже, вам я начинаю доверять. Сейчас вы сделаете мне предложение, и я не сумею отказаться. Делайте, я жду.

Тумидус встал. Одернул китель, сунул большие пальцы рук за ремень. Идея передать имперскому наместнику Флацию, что тот – идиот, чертовски нравилась военному трибуну. Но с этим Тумидус решил повременить. Делу – время, потехе – час.

– У вас есть антис, – произнёс он, глядя на ван Фрассена в упор. – Антис, которого не может быть. Ларгитас возьмёт на себя обязательства делиться с империей всей информацией, какая будет собрана по вашему антису и причинам его рождения. Вы будете делиться честно, ничего не скрывая. Вы допустите наших специалистов к контактам с ребёнком. Великая Помпилия тоже хочет своего антиса, и Ларгитас поможет ей в этом. Взамен же…

– Что взамен?

– Чайтранский флот при поддержке антисов расы Брамайн атакует Ларгитас. Вы будете драться до последнего. Ваш антис не поддержит вас? Пусть так. Но в решающий момент боевые галеры Великой Помпилии ударят в тыл брамайнам, ударят всеми силами наших флотов. Антисы расы Брамайн? Эскадры Чайтры и Пхальгуны? Посмотрим, выстоят ли они против объединенной мощи Помпилии и Ларгитаса. Я предлагаю вам военный союз, адмирал.

Бармен во все глаза смотрел, как второй офицер тоже встаёт – и клиенты пожимают друг другу руки. Любовники, решил бармен. Сейчас обнимутся.

Нет, не обнялись.

Эпилог.

– Заявление г-жи Джутхани было написано под давлением её сожителя-техноложца в его корыстных целях, а потому является юридически ничтожным. У властей Чайтры имеется официальное контр-заявление и письменный отказ г-жи Джутхани от ларгитасского гражданства для себя и сына. Всё остальное – наглая ложь и фальсификация Ларгитаса, включая экспертизу ДНК Натху Джутхани. Научно доказано, что энергетические свойства при межрасовых браках не передаются. Таким образом, Гюнтер Сандерсон не может являться биологическим отцом мальчика-антиса. Натху Джутхани – антис расы Брамайн, что подтверждает волновой слепок его большого тела, и гражданин Чайтры. Содружество брамайнских планет требует немедленного возвращения похищенного ребёнка на Чайтру, к его безутешной матери…

Щелчок. Переключение на другой канал.

– Хотелось бы напомнить про завершившийся полным успехом эксперимент профессора Штильнера по передаче детям расовых энергетических свойств при межрасовом браке. Этот прецедент целиком и полностью опровергает утверждения брамайнов о том, что кавалер Сандерсон ни при каких обстоятельствах не может быть отцом ребёнка…

Щелчок.

Брамайнский храм. Фрески, мраморные скульптуры. Зеркала в рамах, украшенных гирляндами цветов. Крупный план: рыдающая Мирра Джутхани. Женщина раз за разом повторяет: «Мой мальчик! Мой Натху!» Комментарий диктора: «Вот до чего подлые ларгитасские похитители довели несчастную мать! Она вне себя от горя. Верните матери сына!».

Щелчок.

Детская комната. Комфорт и сервис-технологии на высшем уровне. Мальчишеский голос: «Мама, я жду тебя!» Крупный план: Натху протягивает руки к зрителю. На лице – ожидание, в углу глаза – слезинка. Комментарий диктора: «Брамайны! Верните ребёнку мать! Позвольте ей прилететь на Ларгитас к сыну!».

Щелчок.

Сфера гаснет.

Война, сказал себе Тиран. Война пропаганд. Бряцание оружием. Выпады и контрвыпады дипломатов. Борьба за общественное мнение Ойкумены. Энергоресурс расы Брамайн пухнет, как на дрожжах. Ширится ненависть ларгитасцев к «вонючим эникам». Со дня на день котёл вскипит, пена хлестнёт через край, обварит всех, кто стоит близко к котлу. Знали ли мы, что так будет? Пожалуй, знали. Хотели ли мы этого? Пожалуй, хотели.

– Доброй ночи, Бреслау-сан.

– Кто вы такой?

Кабинет Тирану выделили на минус восьмом этаже, этажом выше детского комплекса Натху. Аскетическая обстановка: стол, кресло, визор. Селектор внутренней связи. Кушетка в углу – не в первый раз Ян Бреслау оставался здесь ночевать. Початая бутылка виски на подоконнике. Окно было ложным, психологи решили, что так уютнее.

И незваный, незнакомый гость в дверях.

– Как вы здесь оказались?

– Не кричите, Бреслау-сан. Это лишнее.

Стараясь держать себя в руках, Тиран потянулся к селектору. Сфера визора распалась на пять маленьких сфер. Ага, пост на выходе с этажа. Охранник бдит, дверь заперта. Смотреть другие посты Тиран не стал.

– Кто вам открыл? Кто впустил вас?!

– Это очень просто. Извольте убедиться…

Охранник в сфере встал. Потянулся, разминая спину, подошёл к двери. Набрал код на панели, приблизил лицо к идентификатору, давая возможность отсканировать сетчатку глаза. Открыл дверь, постоял тридцать секунд без движения. Закрыл дверь, набрал другой код. Вернулся на место, откинулся на спинку стула. Улыбнулся не пойми чему.

Заснул, что ли?

– Пусть отдохнёт. Я удалил ему воспоминания о последних действиях. Кратковременный сон – лучшее лекарство для рубцевания памяти.

Плоское лицо. Высокие скулы. Узкие глаза без двойного века. Чёрные волосы. Тонкие губы. Уши с маленькими аккуратными мочками.

– Яёй, – любезно подсказал гость.

– Что?

– Яёй. Так называется мой тип внешности. Мне нравится ваше хладнокровие, Бреслау-сан. Вы быстро вернули самообладание. Беседовать со вспыльчивыми труднее, они не слышат аргументов.

– Вы мне льстите.

– Ничуть. В ящике вашего стола лежит парализатор. Вы сразу подумали о нём, когда увидели, что делает охранник. Вы даже потянулись за ним – и остановили движение. Мне не пришлось устраивать повторную демонстрацию силы, захватывая контроль над вашими двигательными центрами. Поздравляю, вы произвели на меня впечатление.

Кимоно. Три кимоно, одно поверх другого. Верхнее – тёмно-синее, с матовым узором. Штаны, больше похожие на юбку, заправлены в наголенники. Пояс завязан на спине. На плечах – лёгкая накидка, схваченная на груди шёлковым шнуром. Над сердцем – герб. Герб?

Золотой скорпион в чёрном круге.

– Сякконец?

– Вы проницательны. Да, я родился на Сякко.

– Вы телепат, – пробормотал Тиран. – Вы телепат, а я идиот. Я должен был принять во внимание…

– Что именно?

– Что брамайны наймут сильного телепата.

– Да, я тоже удивился. Я ждал, что охрана будет под блокадой. Ждал, что на входе встречу менталов, обученных конфликту разумов. Атака на зрительные бугры. Атака на мозжечок. Угнетение бледного тела, вплоть до паралича. Почему вы не пригласили менталов, Бреслау-сан?

– У нас нет своих антисов. Во всяком случае, не было до последнего времени. У энергетов нет своих телепатов. Я и помыслить не мог, что брамайны сумеют нанять кого-то из телепатов Сякко. Вернее, не думал, что кто-то из ваших согласится на такой найм.

Гость улыбнулся:

– Обижаете, да? Напрасно, Бреслау-сан. Меня очень трудно обидеть. Пока ты не принял чьи-то оскорбления, они принадлежат не тебе, а оскорбителю. Но уж если я приму оскорбление на свой счёт…

– Угнетение бледного тела?

Гость улыбнулся ещё раз, показывая, что ценит остроумие.

– Вы пришли за мальчиком?

– За каким мальчиком?

Тиран не имел возможности заглянуть в мысли гостя, но удивление сякконца выглядело искренним.

– Не лгите мне, – Ян Бреслау постарался вложить в слова всю силу, которой не обладал в сложившейся ситуации. – Вас наняли брамайны. Вы пришли за Натху Сандерсоном. Брамайны хотят избежать войны – и прислали вас.

– Вы ошибаетесь. Я не работаю на брамайнов. И меня абсолютно не интересуют все мальчики Ойкумены, которые имеют счастье находится здесь, под вашим покровительством.

– Тогда зачем же вы пришли?

– Я пришёл за вами, Бреслау-сан. Вернее, я пришёл к вам. Если наша беседа не сложится, как мне хотелось бы, в следующий раз я приду за вами.

– Как мне обращаться к вам?

– Зовите меня Скорпионом.

– Вы Скорпион? Скорпион клана психиров Сякко?!

Всё хладнокровие, столь ценимое гостем, всё самообладание понадобилось Тирану, чтобы задать вопрос нейтральным тоном. Обмануть Скорпиона нельзя, но со стороны могло показаться, что Бреслау просто уточняет детали.

– К вашим услугам, Бреслау-сан.

– Я слышал о Скорпионах. Вас выпускают из банки, если кто-то решает подвергнуть насилию телепата-сякконца…

– Или прошедшего обучение на Сякко, – уточнил Скорпион. – Все выпускники под защитой клана. Профсоюза, если вам угодно. Убейте такого человека, принудьте к чему-либо, подвергните шантажу, и клан выпустит нас из банки. И мы не вернёмся в банку, пока наша жертва не заплатит по счетам. Наша жертва и её семья. Вам это кажется негуманным?

– Мне это кажется очень убедительным. Скажу вам по секрету, мне нравятся ваши методы. Но при чём здесь я? Я и пальцем не тронул ни одного телепата. Добровольцы, только добровольцы. И все они, если не ошибаюсь, живы.

Кто-то умер, лихорадочно соображал Тиран. Кто-то из группы менталов «Ловчего»? Он умер, а Скорпионы обвинили меня в его смерти?!

– Вы позволите?

Пройдя в кабинет, Скорпион присел на кушетку:

– Я расскажу вам историю, Бреслау-сан. Не беспокойтесь, я буду краток. В начале этого года, будучи на Джеоне, некий господин Аббинк обратился за помощью к пси-хирургу Юсико Танидзаки, уроженке Сякко, ранее имевшей практику на Хиззаце, но по семейным обстоятельствам перебравшейся на Джеон. У господина Аббинка умерла жена. Перед смертью она имела с мужем неприятный разговор на повышенных тонах, и память об этом эпизоде очень мучила господина Аббинка. Эпизод был удалён, память успешно зарубцевалась, и господин Аббинк вернулся домой. Но пси-хирурга заинтересовал ещё один эпизод из памяти клиента. Понимая, что действует незаконно, Юсико-сан поставила интересы клана выше закона – и скопировала энграмму второго эпизода. Её госпожа Танидзаки лично доставила на Сякко с комментариями.

– Что содержала энграмма?

Спрашивая, Ян Бреслау знал, о чём идёт речь. Он только не знал, копается Скорпион в его мозгу, устраивая собеседнику проверку на импровизированном «детекторе лжи» – или пока что воздерживается от вторжения в чужой разум.

– Пятнадцать лет назад господин Аббинк по заказу частного клиента организовал авиакатастрофу. «Стрекоза» с тремя пассажирами разбилась на подлёте к гостевым террасам храма Ма-А’рих. По официальной версии, причиной катастрофы послужила птица, ударившаяся в лобовое стекло, и алкогольное опьянение дипломата Зоммерфельда, управлявшего машиной. Господин Аббинк очень гордился тем, как он сумел скрыть истинную причину: направленный взрыв на борту. В катастрофе погибли три человека и одно животное, химера-полиморф. Опознания на Джеоне не проводили, тела были сразу доставлены на Ларгитас, где состоялась экспертиза, а после – кремация и захоронение.

– Так всё и было, – кивнул Тиран. – За исключением направленного взрыва. Птица, дрянная птица, несчастный случай.

– Господин Аббинк, – Скорпион не отреагировал на комментарий, – не занимался пересылкой тел. Катастрофа, только катастрофа. Телами занимались другие, в частности, вы, как руководитель операции. И тут мы приходим к нескольким вариантам развития событий. Допустим, пассажиры «стрекозы» погибли в подстроенной аварии. Тогда вы, Бреслау-сан, виновны в их смерти. Причина меня не интересует, только вина. Допустим, в упавшей «стрекозе» были найдены трупы совсем других людей. Но на Ларгитасе состоялись похороны несчастных, и значит, вы в курсе, что произошло с дипломатом Зоммерфельдом и его спутниками. Если они мертвы, вы, скорее всего, опять же виновны в их гибели. Если они живы…

Скорпион привстал:

– На борту «стрекозы» находилась доктор ван Фрассен, телепат-универсал. Она прошла обучение на Сякко, следовательно, была под защитой клана. Если вы – виновник её смерти, отвечать будете вы, и никто другой.

– Пятнадцать лет, – пробормотал Тиран. – Чёрт возьми, пятнадцать лет…

Он не просил о снисхождении. Он говорил о другом, о том, как безжалостно, как стремительно летит время, как призраки прошлого ходят за тобой по пятам, лезут из щелей, и оглядывайся, не оглядывайся, жди, не жди – всё равно. Бреслау сам не знал, что имеет в виду, но Скорпион понял его неправильно, а значит, сякконец не читал мысли Тирана.

– Дела о покушении на членов клана не имеют срока давности. Мне очень жаль, Бреслау-сан.

Тиран едва не выхватил парализатор, когда Скорпион вскочил. Он понимал, что не успеет, не сможет, что физическое действие вчистую проигрывает психическому по скорости реакции, но рука сама потянулась к ящику стола. Дверь распахнулась, и на пороге встал…

– Здравствуйте, Сандерсон-сан, – Скорпион поклонился новому гостю. – Я рад, что вы находитесь в прекрасной форме. Вы отследили ментальное воздействие на охранника? Если это произошло, когда вы спали – примите мои поздравления. Дельта-ритм понижает внешнюю чувствительность, так что вы большой молодец. Не торопитесь, прошу вас. В вашей защите нет нужды.

Атака на зрительные бугры, вспомнил Тиран. Атака на мозжечок. Угнетение бледного тела, вплоть до паралича. Такого Гюнтера Сандерсона он ещё не видел. Встрепанный, нескладный, с всклокоченными волосами, одетый в смешную цветастую пижаму, Гюнтер излучал опасность, как леопард, присевший для прыжка.

– Уходите, – прохрипел Гюнтер. – Немедленно!

Было ясно, что менталы разговаривают вслух для Тирана. Им самим вряд ли требовались слова, медлительная человеческая речь.

– Уже ухожу, – Скорпион одернул кимоно, поправил накидку, сползшую на левое плечо. На щеках сякконца зажёгся бледный румянец. – Я сказал всё, что требовалось. Бреслау-сан, клан даёт вам шесть месяцев. Ваша задача – собрать убедительные доказательства вашей невиновности в гибели доктора ван Фрассен. Собрать и предоставить клану. Через полгода я приду за ними, и надеюсь, что клан сочтёт доказательную базу исчерпывающей. Спокойной ночи, господа! Не провожайте меня, я найду дорогу.

Гюнтер посторонился, и Скорпион оставил кабинет.

– Зачем он приходил? – спросил молодой человек.

Зачем, отметил Тиран. Кавалер Сандерсон не спросил, кто это был. Кавалер Сандерсон интересовался только целью визита, а значит, имел представление о Скорпионах.

– Хотел пожелать нам спокойной ночи, – шагнув к ложному подоконнику, Бреслау взял бутылку виски. – Зачем же ещё? Думаю, теперь я не засну. Это не бункер, это какой-то проходной двор! Хотите выпить?

– Хочу, – без колебаний откликнулся Гюнтер.

Книга вторая. Беглец.

Пролог.

Я считаю, что истинная физиология мозга начнется с изучения механизма телепатии. Телепатия – это не только одна из функций или потенциальных возможностей мозга, а сам мозг в неизвестной нам форме. Мгновенность – вот самое удивительное. Мгновенность и проницаемость: последнее качество обязательно сопровождает первое. Но есть еще одно качество телепатии – это повсюдность, т. е. проницаемость повсюду. Это величайшее качество мозга как мирового излучателя и резонатора, объединяющего Вселенную. Если телепатическая функция перейдет со временем в «самое существо мира», весь Космос станет единым мозгом. Назовем это состояние «лучистым», хотя, говоря откровенно, я не знаю, как лучше назвать такое состояние материи. Может быть, его следует назвать телепатическим полем мира? Константин Челковцев. Грезы о земле и небе

– Детка, чего ты ломаешься?

Действительно, подумал Боров. Чего я ломаюсь?

– От тебя что, убудет?

Не убудет, подумал Боров. Скорее прибавится.

– Гляди, – развивал идею Глист. – Мы ложимся на полу. Ты – здесь, я – здесь. Валетом, если ты меня стесняешься.

Глист хихикнул. Сам он не стеснялся ничего на свете.

– Койки отдаем соседям. Раз, два…

Глист считал койки с нарочитой педантичностью, загибая пальцы, проверяя себя и перепроверяя заново. Издевался? Намекал, что не так давно коек в каюте было меньше двух? Ну да, было, пока в каюту к Борову не подселили Глиста. Это случилось три года назад, но всякий раз Боров при виде Глиста вспоминал, какая существенная разница между определениями «старший механик» и просто «механик». Например, отдельная каюта сразу превращается в общую. Хорошо еще, что коек стало две, а не три.

– Детка, чего ты ломаешься?

Действительно, подумал Боров. Чего я ломаюсь?

– Широкие, – добавил Глист, определившись с количеством «лежбищ». – Можно парами укладывать. В тесноте, да не в обиде.

– Задохнемся, – буркнул Боров.

– Ничего, перетерпим. И вообще, готовься пострадать. Страдания – они людям на пользу. Вон у брамайнов от них даже ресурс растет.

Лучше бы ты заткнулся, подумал Боров. Кровь ударила в голову, щеки загорелись нездоровым румянцем. Брамайнов Боров ненавидел. Из-за брамайнов – точнее, из-за одной-единственной сволочной брамайни – он утратил все: высокую должность, отдельную каюту, прибавку к жалованью. «Вкусняшка» с тех пор ходила только в позорные каботажные рейсы: с Ларгитаса на Сону, спутник родной планеты механика Вандерхузена, и обратно. Курортная Сона, как говаривал острый на язык Глист, концертила, фестивалила и конференцилась, а значит, жрала в три горла. Трюмы забивались деликатесами, холодильники едва справлялись с нагрузкой, зато фильтры кондиционеров не справлялись вовсе. Смачные запахи бродили по кораблю, у всей команды рекой текли слюни. Загрузка, полет, выгрузка. Возвращение. Загрузка, полет, выгрузка. В последние месяцы количество рейсов упало – на Соне по неизвестным причинам отменялся фестиваль за фестивалем. Отели вставали на капитальный ремонт, парки – на реконструкцию ландшафта и аттракционов. Количество отдыхающих уменьшалось изо дня в день, отчего стремились к нулю и без того скудные заработки Борова. Загрузка, полет, выгрузка. Обратка порожняком: везти с Соны было нечего, кроме разве что туристов, возвращающихся домой. Иногда Боров в мечтах представлял себе юморную картинку: холодильники переполнены туристами-мерзляками, дремлющими в криосне, и он, Рудгер Вандерхузен, бдит днем и ночью – следит, чтобы груз не разморозился, не протух.

Домечтался, идиот.

– Чтоб вы все сдохли! – с чувством произнес Боров.

– Кто? – не понял Глист.

– Все.

– А-а…

Глист, в сущности, был неплохим парнем, уживчивым. Тощий, верткий, он был Глист и по жизни, и по паспорту – Хлист, Якоб Хлист, третий механик «Вкусняшки». Когда его из общака «на четверых» подселили к проштрафившемуся Вандерхузену, Боров ждал худшего. Свой брат-работяга – это вам не девчонки-энергетки, которых Боров наловчился подхватывать в дороге. От девчонки и пахнет лучше, и глазу приятней, и не только глазу. Ничего, Глист вписался на раз. Спал как убитый, тише тихого – Боров поначалу опасался, что Глист храпит. Штурман предупредил Борова, что Глист ходок по мужскому делу. Мол, если начнет приставать, надо сразу в морду, чтобы понял. Оказалось, розыгрыш, подстава. Глист с порога помянул штурмана: не верь, братан, он всем так про меня врет. Злится, вот и врет…

«За что? – спросил Боров. – За что злится, а?».

«Рыло я ему начистил».

«За что?!».

«За то», – туманно объяснил Глист.

Если с Глистом дело наладилось, то капитана Боров боялся по сей день. Кэп ничем не показывал, что знает, из-за кого «Вкусняшку» загнали на мелкий каботаж, но Боров-то понимал: знает. Команда не в курсе, иначе уже устроили бы темную, со свету сжили бы, а кэп ушлый, головастый. Хмурится, молчит, винит Борова во всех бедах. Его небось и сверху предупредили: «Взял твой парень левую девчонку? Взял. Кто не уследил? Кто был в доле? Кто молчал да покрывал? Теперь мучайся, плати по счетам». Случалось, во взгляде капитана Боров читал – или полагал, что читает? – острое желание уволить механика Вандерхузена к чертям собачьим. Дальше взгляда дело не шло, Боров по-прежнему числился в составе команды. Почему? Должно быть, кэп имел на штрафника личные планы. Власти Ларгитаса из кожи вон лезли, стараясь зазвать к себе Мирру Джутхани, мать первого ларгитасского антиса, и капитан «Вкусняшки» надеялся, что, если властям это удастся, им с Боровом выйдет послабление, а то и награда.

Иногда Боров думал, что жизнь чертовски несправедлива. Кто девчонку на борт принял? Старший механик Вандерхузен. Из-за кого девчонка антиса родила? Из-за старшего механика Вандерхузена. Нет, тот парнишка, телепат, тоже поучаствовал – только его дело маленькое, сунул-вынул, а куда бы он, дурачина, совал, если бы не старший механик Вандерхузен? То-то же! Старший, а теперь просто механик Вандерхузен первому ларгитасскому антису кто? Второй отец, а может, даже и не второй! С кем сучка-брамайни спала всю дорогу на Шадруван? Такому достойному человеку и гражданину что надо дать? Орден, государственную премию, пенсион до конца дней! А что дали человеку и гражданину? Вспомнишь – плюнешь…

От нервов он стал много есть. Много? Ну, больше обычного. Случалось, воровал из хранилищ. Двигаться стал мало, тоже от нервов. Мало? Ну, почти перестал. Где тут на корабле двигаться? Разве что умом двинешься, и ладушки. Возвращаясь на Ларгитас, Боров всякий раз давал себе зарок купить абонемент в тренажерный зал. Нет, зал – это морока. Лучше сходить в центр биоэнергетической клеточной коррекции. А еще лучше заглянуть на прием к врачу-телепату: поставить в мозг усилитель воспоминаний о еде на уровне сенсорного восприятия. Говорят, помогает в лучшем виде. Все время помнишь, что сытно поел, и голод не мучит. Да, зарок. Так, с зароком, тряся животом и пыхтя от стыда, Вандерхузен и улетал в очередной рейс.

– Семеро! – отрапортовал Глист.

– Откуда? – возмутился Боров. После большой несправедливости он стал очень чувствителен к мелким. – Мы с тобой на полу. Койки две; если парами лягут – еще четверо. Всего шесть, так?

Глист ухмыльнулся:

– Седьмой с нами ляжет, ближе к двери.

– С нами?!

– Ага. Гляди, ты лежишь так, я так. – Глист жестами вычертил на полу что-то вроде меловых фигур. Похожие контуры рисуют в ретрофильмах на месте убийства. – Тут, у двери, свободное место. Седьмого положим, если не слишком крупный. Подросток точняком влезет…

– Разыгрываешь?

Глист не ответил.

Приказ упал как снег на голову. По всем жилым каютам было велено произвести замеры: сколько человек «Вкусняшка» может принять на борт сверх команды? Отдельно замерялись коридоры, служебные помещения и грузовые трюмы. Боров сгоряча решил, что сбылась его мечта – холодильники с туристами-мерзляками, – но мехбригаде отдельным распоряжением поручили рассчитать вариант экстренного переключения с охлаждения на обогрев, и мечта рассыпалась хрустальными осколками.

– Ладно, – вслух сказал Боров. В животе у него заурчало: не от голода, от злости. Никогда механик Вандерхузен не мог вычислить заранее, говорит Глист всерьез или готовит розыгрыш. – В каюте семеро. Трюмы набьем под завязку. Бросим матрасы в коридорах. И что? Зачем эти расчеты? Для какой статистики?

– Эвакуация, – разъяснил Глист. – Экстренная.

– Сдурел? Кого мы будем эвакуировать?

– Туристов. С Соны на Ларгитас. В случае вторжения в систему.

Боров похолодел. Это страшный сон, сказал он себе. Это страшный сон, я сейчас проснусь.

– Вторжение?

– Ну да! Ты что, новости не смотришь?

– Смотрю…

– А если смотришь, должен знать! Брамайны не сегодня завтра к нам вломятся антиса отбивать. В системе маневры, каждый день флоты гоняют, аж космос дыбом! А с нас, каботажников, спрос маленький – народ с Соны вывезти. По-быстрому, за один рейс, максимум за два.

– Только с Соны? А с астероидов?

– Рудники военными транспортами эвакуируют. Ты свое дело делай, чужое без тебя устроят.

– Вывезем?

Раньше Боров не понимал, что это значит: проникнуться важностью момента. Вот понял, до печенок проникся.

– Должны, – кивнул Глист.

За миг до того, как Глист шутовски вытянулся по стойке «смирно», Боров увидел соседа в ином свете – увидел воочию, как будто Глист изменился на самом деле, а не в воображении Борова. Китель, ремни, погоны. Фуражка лихо сбита на затылок. Неуставной чуб из-под козырька.

– Старшина первой статьи Хлист! – бодро отрапортовал механик. – Транспортный корабль снабжения «Ловкач». Замначмех ходовой части, пять лет сверхсрочной службы. Награжден знаком отличия «Дубовый венок». К месту новой дислокации прибыл! Какие будут распоряжения?

За спиной отставного старшины, прямо над койкой Глиста, медленно вращалась голограмма – корабль неизвестной Борову конструкции, видимо тот самый «Ловкач». Теперь стало ясно, почему там, где другие вешали «объемники» грудастых красоток, Якоб Хлист предпочел звездолет. Лучшие годы, подумал Боров. Проживи Глист сто пятьдесят лет – и на смертном одре он вспомнит службу как лучшее время своей жизни. А может, единственное, когда он жил по-настоящему.

– Должны, – повторил Глист, выходя из образа. – Во-первых, нас много. Ты что, думал, одна «Вкусняшка» каюты мерит? Все системщики с рулетками бегают. Учения, значит, проверка. Гражданская оборона. Ага, проверка! Ищи дурака! Акселерашку бегом достраивают, авралом. В три смены пашут. Не успеют, нет…

Проект акселерационной «трубы» на силовых полях, связывающей планету со спутником, пошел в разработку семь лет назад. До пуска, если верить новостным каналам, оставалось два-три года минимум.

– А во-вторых, Сону потихоньку сворачивают.

– Как? Как сворачивают?!

Борову привиделся кошмар. Неведомая физика сворачивала Сону в рулон, и там, где раньше в ночном небе блестел спутник Ларгитаса, теперь зияла неприятная дыра.

– Гостиницы ставят на ремонт, пансионаты. Фестивали отменяют. Концерты переносят; ну, типа переносят. На неопределенный срок, без гарантии. Если ты билеты купил – деньги возвращают. Людей все меньше…

– Так надо закрыть Сону, и все! Закрыть для посещений!

Глист рассмеялся:

– И все? Паника, дружище. Паника – страшная штука. Запри нас на Ларгитасе, огороди железным кордоном, распорядись носа наружу не казать – мы же умом тронемся! Пикеты начнем устраивать, требовать не пойми чего. Демонстрации, митинги… Добровольцы в военкоматы рекой хлынут.

– Ну и хорошо!

– Да куда уж лучше! На мясо их солить, добровольцев? Они же необученные, балласт. Кто их на боевой корабль пустит? А если дело до наземной свалки дойдет…

Глист махнул рукой: мол, даже думать не хочется.

– А все ты, – добавил он. – Твоя работа.

– Что – я?

– Из-за тебя все. Ты эту брамайни под нашего телепата подложил. Антис из-за тебя родился. Первый ларгитасский антис…

Глист шагнул к Борову. Взял за пуговицу:

– Мы, знаешь, как тобой гордимся? О-го-го как! И капитан, просто он виду не показывает. Скрытный он, кремень. А так гордится, уважает. Талисманом тебя зовет.

– Кем?

– Талисманом.

Твою ж мать, подумал Боров. В носу у него защипало. Вот они, красавчики. Орден, пенсион, государственная премия. Вот они, и других не надо.

Часть первая. Цель оправдывает средства.

Глава первая. Вы, и никто другой, или Если пакость исключена.

I.

Дорожка, выложенная трехцветной брекчией, еле слышно поскрипывала под ногами. Не сбавляя шага, Тиран протянул руку и погладил пушистую лапу глянцево-зеленой инверсы. На ощупь хвоя была мягкой, шелковистой.

– Сюда, пожалуйста.

Они перешли мостик: ажурную дугу над искусственным ручьем. С виду игрушечный, не способный выдержать даже вес пятилетнего ребенка, мостик спокойно пропустил бы штурмовой танк, даже не покачнувшись.

– Прошу вас.

Тиран отступил в сторону, давая дорогу начальству.

Беседка, куда они вошли, напоминала костер. Темное пламя осеннего плюща охватывало ее целиком. Пробиваясь сквозь завесу листьев, солнце окрашивало людей в сумрачный багрянец.

– Присаживайтесь.

Ротанговая скамейка прогнулась под весом генерал-лейтенанта Ван Цвольфа.

– Зачем? – брюзгливо спросил шеф управления. – Зачем вам понадобилось прилетать сюда лично? Зачем вы вытащили меня из кабинета в парк? Мы прекрасно могли связаться обычным способом…

– Будьте любезны, включите конфидент-поле.

Не дожидаясь реакции начальства, Тиран активировал конфидент-режим на своем коммуникаторе. Секунду помедлив, Ван Цвольф сделал то же самое. Генерал-лейтенант был брюзгой, но дураком он не был. Если Ян Бреслау не хочет разговаривать в кабинете, выгоняя шефа в парк, если он считает, что одного конфидента мало, и настаивает на двойном покрытии – разговор пойдет серьезный, и лучше побыстрее добраться до сути, чем тратить время на пустые пререкания.

– Спасибо, – кивнул Тиран. – Перейдем к делу. Итак, меня посетил Скорпион…

– Покушение? – деловито уточнил Ван Цвольф. – Вам подбросили скорпиона? Вы кого-то подозреваете, Бреслау?

Шеф замолчал. Кажется, до него дошла разница между «подбросили» и «посетил».

– Скорпион? – хрипло повторил он. – Вы имеете в виду сякконских палачей? Этого не может быть!

Тиран развел руками: может.

– Как он вошел? Куда смотрела охрана?!

Тиран ждал, пока шеф успокоится. Вопросы не требовали ответа: Ван Цвольф отлично знал, что Скорпионы входят без спроса, а охрана смотрит туда, куда ей велят Скорпионы. Начальство просто сбрасывало возбуждение, не рассчитывая на комментарии подчиненных. Тиран вспомнил, сколько времени он сам приходил в себя после Скорпионьего визита, и отметил, что Ван Цвольф еще неплохо держится.

– Чего он от вас хотел, Бреслау?

– Информации.

– Какой именно?

Судя по голосу, к шефу вернулось самообладание. Судя по цвету лица… В этой беседке у обоих мужчин был такой цвет лица, словно их вот-вот хватит апоплексический удар.

– Одну минутку…

Вместо ответа Тиран нашел на коммуникаторе соответствующую аудиозапись и включил воспроизведение.

– Бреслау-сан, – прозвучал мягкий, обманчиво доброжелательный голос, – клан дает вам шесть месяцев. Ваша задача – собрать убедительные доказательства вашей невиновности в гибели доктора Ван Фрассен. Собрать и предоставить клану. Через полгода я приду за ними и надеюсь, что клан сочтет доказательную базу исчерпывающей. Спокойной ночи, господа! Не провожайте меня, я найду дорогу.

– Не провожайте, – буркнул Ван Цвольф. – Как будто я собирался…

– Это он не вам, – пояснил Тиран.

– Кто был с вами во время его визита?

– Гюнтер Сандерсон.

– Как вы допустили? Какое вы имели право рисковать кавалером Сандерсоном?!

– Мальчик – телепат. Мальчик примчался меня защищать. Я знать не знал, что он почует Скорпиона – и ринется на подмогу.

– Ладно, не оправдывайтесь. Извините меня, Бреслау. Я взволнован, вот и нападаю на вас. Сказать, что я потрясен – значит ничего не сказать. Только Скорпионов нам в нашей банке не хватало… Прокрутите еще раз.

– …клан дает вам шесть месяцев…

Шеф внимательно слушал.

– …убедительные доказательства вашей невиновности в гибели доктора Ван Фрассен… Через полгода я приду за ними… надеюсь, что клан сочтет доказательную базу исчерпывающей…

– Почему они винят вас, Бреслау?

– Воспоминания. У них в руках. – Тиран замялся, понимая, что оборот «в руках» сомнителен, а оборот «в мозгах» прозвучит глупо. – Они заполучили воспоминания человека, подготовившего авиакатастрофу «Стрекозы». Джеон, храм Ма-А’рих…

– Я помню, – отмахнулся Ван Цвольф. – Дальше!

Желая избежать лишних объяснений, Тиран включил запись:

– Допустим, пассажиры «Стрекозы» погибли в подстроенной аварии…

До встречи с начальством Ян Бреслау раз двадцать прослушал свою беседу со Скорпионом. Казалось бы, должен был привыкнуть. Ничего подобного, сейчас слова сякконца звучали приговором даже в большей степени, чем раньше, когда Тиран внимал им без свидетелей, если не считать молодого Сандерсона.

– …тогда вы, Бреслау-сан, виновны в их смерти. Причина меня не интересует, только вина. Допустим, в упавшей «Стрекозе» были найдены трупы совсем других людей. Но на Ларгитасе состоялись похороны несчастных, и, значит, вы в курсе, что произошло с дипломатом Зоммерфельдом и его спутниками. Если они мертвы, вы, скорее всего, опять же виновны в их гибели…

И заключительная реплика:

– Если вы – виновник ее смерти, отвечать будете вы, и никто другой.

– Еще раз! – велел генерал-лейтенант.

– Если вы – виновник ее смерти, отвечать будете вы, и никто другой.

– Еще!

– …вы, и никто другой.

Ван Цвольф кивнул:

– Вы, и никто другой. Никто другой, только вы.

Ян Бреслау еле сдержался, чтобы не задушить шефа. Порыв к рукоприкладству был не из тех, которые часто посещали Тирана, но визит Скорпиона ударил по Бреслау больнее, чем хотелось бы. Железная выдержка дала трещину. Распоряжаться судьбами других, пусть даже и расплачиваясь за это угрызениями совести, оказалось проще, чем отдать свою собственную судьбу в чужое распоряжение. Полгода, отпущенные ему палачом сякконского клана телепатов, Тиран воспринял как диагноз смертельной болезни. Известно заболевание, известен срок, назначенный природой. В случае отсутствия лечения – смерть. Нет, не смерть – хуже. Орудиями пытки Скорпионы выбирают родственников приговоренного, его друзей, близких людей. Жестоко? Несправедливо? На Сякко особенные представления о справедливости и милосердии. Когда Скорпионов выпускают из банки, их задача – сделать так, чтобы в итоге людей трясло от одной идеи причинить вред членам клана. Ян Бреслау отметил, что его трясет, значит метод работает. Друзей у меня нет, подумал он. Близкие люди? Тоже, пожалуй, нет. Жена? Дочь? Бывшая жена, с которой они давно развелись? Если уж сякконец возьмется за семью… Тиран поймал себя на мысли, что просит, умоляет Скорпиона выбрать в качестве инструмента бывшую жену, – и содрогнулся от омерзения к самому себе. Я надеялся, подумал он. Надеялся, что смогу переложить ответственность на чужие плечи. Что Ван Цвольф примет решение, а мне останется только выслушать его… Как мне поступить? Что предпринять?!

И Ян Бреслау, носящий прозвище Тиран, пошел кратчайшим путем.

– Я подготовил рапорт, – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно: ровно и сухо. – Я прошу вас разрешить мне ознакомить Скорпиона с обстоятельствами исчезновения доктора Ван Фрассен.

Кратчайший путь закончился, не начавшись.

– Нет, – отрезал шеф. – Запрещаю.

В беседке, похожей на костер, Тирану стало жарко. Кровь ударила в голову, в ушах поселился комариный писк.

– Причины отказа?

– Эта информация засекречена. Вы давали подписку о неразглашении.

– Не думаю, что мой отчет пойдет дальше сякконского клана. Им неинтересны секреты такого рода. Их интересует другое: виновен я в смерти Регины Ван Фрассен или невиновен.

– Эта информация засекречена, – повторил генерал-лейтенант. Пальцы левой руки Ван Цвольфа беззвучно барабанили по колену: быстро, быстрее, еще быстрее. – Как высокопоставленный сотрудник Управления научной разведки, вы не имеете права разглашать ее постороннему. Кроме того…

Он помолчал. Лишь пальцы продолжали отбивать дробь.

– Кроме того, вы отлично помните, по какой причине закрылся Саркофаг на Шадруване.

О да, Тиран помнил. Он прекрасно помнил, как во время экстренного сеанса гиперсвязи с экспедицией, высаженной в Скорлупу – еще расколотую, еще не ставшую Саркофагом, – в разговор вклинился адмирал Шармаль, командующий Третьим флотом ВКС Элула. «Десанта не будет, – сообщил гематр, холодный как ледник в горах. – Повторяю: десанта не будет. Наземный цирк, окруженный тем, что вы называете Скорлупой, подвергнется бомбардировке. Все живое в цирке будет уничтожено. Все материальные объекты будут уничтожены. Цирк будет заражен радиацией, исключающей нахождение человека даже в спецсредствах защиты». И добавил с космическим равнодушием: «Мне очень жаль». Вы за это ответите, угрожал Тиран. Вы не имеете права! «Официально планета необитаема. – Гематр пожал плечами. – За что мне отвечать?» Там люди, кричал Тиран. «Там никого нет. – Адмирал был непреклонен. – И вы, Бреслау, понимаете это не хуже меня. Вы так старались, чтобы там никого не было. Ни единого свидетельства, прошедшего регистрацию в канцеляриях Лиги. Ни одного официального документа в вашу пользу…».

Он помнил это так, будто трагедия случилась вчера.

– Бомбардировка Шадрувана гематрами. – Произносить это вслух не было нужды, но генерал-лейтенант Ван Цвольф отчеканил три слова так, словно заколотил тремя гвоздями крышку Тиранова гроба. – Вы не сможете озвучить Скорпиону обстоятельства дела, не упомянув гематров и бомбы, упавшие на Шадруван. Полагаю, гематры сильно обидятся, узнав, что мы делимся такими сведениями с Сякко. Даже учитывая форс-мажорные обстоятельства…

«Даже ради спасения вашей жизни, Бреслау» – вот что прозвучало на самом деле. Три гвоздя, вздрогнул Тиран. Три слова, три гвоздя. Гроб заколачивают четырьмя гвоздями. Почему медлит четвертый?

Он цеплялся за соломинку.

– Я все-таки отправлю рапорт.

– Отправляйте, – кивнул шеф. – Я изучу его. И еще, Бреслау… – Ван Цвольф встал. – Хорошо, что вы доложили мне о визите Скорпиона. Хорошо, что вы сделали это по собственной воле, без принуждения. Это говорит в вашу пользу. Я вам верю, Бреслау. Вы меня никогда не разочаровывали.

Луч солнца, прорвавшись сквозь завесу листьев, зажег нимб над головой Тирана. Тиран не видел нимба, но чувствовал: есть, горит. Юмор судьбы нравился ему даже меньше, чем похвала начальства.

II.

– Я рад представить нашего сегодняшнего гостя! Я вдвойне рад, потому что он не нуждается в представлении!

Ведущий полит-шоу «Махаратха», самой рейтинговой программы на канале «Чайтра-1», сияет так, что в плазменных софитах нет никакой надобности.

– Духовный лидер расы! Учитель и подвижник! – Знаки восклицания он вбивает, как гвозди, прямо в мозги благодарной публики. – Встречайте: уважаемый Вьяса Горакша-натх! Он любезно согласился дать нам эксклюзивное интервью в прямом эфире и ответить на ряд животрепещущих вопросов.

Изображение в контрольной сфере плавно смещается. Оператор кивает: «Вы в кадре». Горакша-натх поднимает правую руку, приветствуя зрителей ардха патака мудрой – символом жизни и благословения. Повисает непредвиденная пауза: ведущий ждет, что гуру что-нибудь скажет, но йогин молчит.

– Речь у нас пойдет, – частит ведущий, торопясь восстановить ритм действия, – о чайтранском антисе Натху Джутхани. О ребенке, вероломно похищенном техноложцами Ларгитаса! Буря справедливого гнева всколыхнула все планеты расы Брамайн! Учитель, вы были первым, кто во всеуслышание поведал народу правду об этом возмутительном преступлении. Наши зрители хотят услышать от вас: как вы оцениваете нынешнее развитие событий? Достаточно ли усилий прилагает правительство для возвращения мальчика на родину?

Гуру еле заметно пожимает плечами:

– Любые усилия следует оценивать по результату.

– Да! Да!!!

– Лишь достигнув цели, мы можем сказать, достаточно ли потрудились.

– Трижды да!

– Но у меня сложилось впечатление, что наше правительство не совсем верно оценивает ситуацию в целом.

– Даже так? Что вы имеете в виду?! – Глаза ведущего загораются неподдельным интересом: наклевывается скандал, а значит, сенсация. – Поясните, пожалуйста.

– У меня к вам вопрос. К вам и ко всем зрителям. По какой причине мы добиваемся возвращения Натху Джутхани домой, в лоно расы Брамайн?

Ведущий теряет дар речи. В вопросе кроется подвох, но какой именно? Мешкать с ответом, теряя лицо, тоже нельзя.

– Это же очевидно! – Растерянность прячется за щитом добродушной улыбки. – Натху – брамайнский антис! Ларгитас обязан вернуть его нам!

– А Ларгитас утверждает, что отцом Натху является Гюнтер Сандерсон, гражданин Ларгитаса. Следовательно, они имеют на мальчика точно такие же, если не большие права. Нам известно, что душа человека, влекомая кармой, поселяется в мужском семени, дабы невозбранно упасть в материнское лоно…

– Это ложь! – Ведущий издает горлом странный звук: икает или готов раскашляться. – Грязная пропаганда!

– Вы о душе, влекомой кармой?

– Нет! Кто я такой, чтобы подвергать сомнению знание древних? Я о правах Ларгитаса на ребенка. Это невозможно! Тысячу раз невозможно! Миллион!!!

– Почему?

Нервным жестом ведущий поправляет тюрбан. Тюрбан сидит идеально, но прикосновение пальцев к гладкому шелку успокаивает.

– Учитель, вы хотите, чтобы я озвучил общеизвестную истину? Извольте. Расовые свойства не передаются при смешанных браках. Следовательно, ларгитасец не может быть отцом Натху Джутхани!

– В ответ ларгитасцы ссылаются на эксперимент профессора Штильнера, когда расовые свойства были успешно переданы детям от смешанного брака. Напоминают о волновом слепке Натху: его спектр не полностью соответствует спектру брамайнского антиса. Также они приводят данные генетической экспертизы…

– И вы верите их лживым заявлениям?!

То, что ведущий отваживается вновь перебить гуру, объясняется лишь его потрясением. Рушатся устои, мир катится в тартарары: духовный лидер расы выступает в защиту подлых техноложцев!

– Мою личную веру оставим в покое. Я просто хочу продемонстрировать вам и всем зрителям: мы идем по неверному пути. Сосредоточились на пустяках, упуская из виду суть дела. Представьте на миг, что завтра Ларгитас выдвинет неопровержимые доказательства отцовства Гюнтера Сандерсона…

– Не могу!

– Чисто теоретически?

– Не могу!!!

– А я могу. И что тогда? Мы отступимся?

– Нет!

– Прекратим попытки вернуть Натху?

– Ни за что!

– Но почему? Если вдруг окажется, что Гюнтер Сандерсон – его отец? Что Ларгитас в своем праве?

– Тысячу раз нет! Не отдадим!

– Правильно. И я вам отвечу почему.

Гуру встает, выпрямляется во весь рост. Оператор на высоте: успевает сменить план, пока йогин поднимается из кресла. Теперь Горакша-натх в кадре целиком – так, как он и рассчитывал.

– Не имеет значения, сколько процентов брамайнской крови течет в жилах Натху. Не важно, кто его отец. Важно, что Натху – антис. Наш антис! Аватара Марути Озорника, великого бессмертного. Мальчик вышел в большое тело и выжил в открытом космосе среди чудовищ. Это ли не чудо храбрости? Уходя в волну, мальчик уберег свою мать от последствий «горячего старта». Это ли не чудо любви? Его отец техноложец? Это ли не чудо из чудес?! Это послание нашей расе. Невозможного нет, говорят боги. Даже если Натху не вполне чист как брамайн по крови – он брамайн по духу больше, чем вы или я. «Узрите, – говорят боги. – Узрите путь! Если божественный дух пробудился в этом мальчике – тот же дух способен пробудить в себе каждый из вас!».

Отметив восторг, написанный на лице ведущего, гуру подводит итог:

– Натху – чудо, дарованное свыше. Мы будем достойны этого чуда. Мы вернем его любым путем, любыми средствами.

– Любыми, учитель?

Голос ведущего дрожит.

– Да, – спокойно отвечает йогин. – Никакая цена на этом пути не будет чрезмерной.

* * *

На входе в антический центр его просят приложить ладонь к папиллярному идентификатору. Еще три недели назад в холле «Велета» не было ни идентификатора, ни турникета. Пост охраны имелся, но выглядел несерьезно, как и скучающий вахтер: пожилой дядька в мешковатой, вечно мятой куртке. Теперь все преобразилось: морозные отблески титанопласта, блеск армированного плексанола, эмиттеры силового поля, камеры наблюдения, системы оповещения, пульт управления… За пультом окопался бритоголовый оператор с фигурой атлета. Компанию ему составляют трое бдительных охранников: форма идеально подогнана, на поясе – оружие и портативные генераторы защитного поля.

Подобные меры предосторожности кажутся гуру излишними, но не в его привычках соваться со своим уставом в чужую обитель. Йогин прикладывает ладонь куда следует, охранник глядит в «контрольку» и молча кивает: «Проходите». Кивая, он уже набирает какой-то код – выполняет инструкцию, сообщая о посетителе кому положено.

Больше его не задерживают. Впрочем, поднимаясь на второй этаж, где располагается кабинет генерала Бхимасены, гуру ощущает на себе пристальное внимание устройств слежения. Знакомое чувство: Горакша-натх привык к нему, навещая Мирру Джутхани.

– Заходите, Вьяса-джи. Пять минут…

Генерал сверяется со строкой таймера, мерцающей в нижней части развернутой перед ним голосферы:

– Пять минут и двадцать три секунды, и я всецело в вашем распоряжении.

В сфере идет штурм. Люди в серой форме без знаков различия атакуют укрепленный пункт. Они уже внутри, пробиваются на нижние ярусы. Каменные кишки подземелий изрыгают фагоцитов-защитников в мундирах цвета песка, высушенного солнцем. Звук генерал выставил на минимум, до гуру едва доносится рваный треск выстрелов. Кажется, где-то вдалеке раздирают на части плотную ткань. «Серые» рвутся вперед: похоже, они очень торопятся. «Песочные» упираются, каждый метр приходится брать с боем. В стерильном свете бестеневых ламп полыхают лилово-голубые молнии разрядов. Чепуха, думает гуру. Настоящее сражение выглядит иначе. В боевых действиях Горакша-натх полный профан, но детские воспоминания о боевиках, транслируемых по визору, подсказывают, что лучевики стреляют бесшумно, импульсники визжат, а после залпа из плазматоров остается не тело без видимых повреждений, а обугленный труп или кучка спекшегося пепла.

– Учения? – озвучивает он свою догадку.

– Вроде того.

В голосе генерала звучит уныние. «Серые» пробиваются на следующий уровень и попадают под шквал огня. Минута, и все кончено: штурмующие полегли на поле брани.

Сфера гаснет.

– Прошу прощения, Вьяса-джи.

– За что?

– Я заставил вас ждать.

Горакша-натх не сомневается, что генерал смотрел запись, а не прямую трансляцию. Значит, мог остановить ее в любой момент, тем более что его предупредили с поста охраны о визите гуру. Но Бхимасена хотел, чтобы гость тоже увидел штурм. Ждет, когда гуру спросит первым?

– Что мы сейчас видели, Рама-джи?

– Отработку спецоперации.

Да, убеждается йогин. Меня приглашают задать следующий вопрос. Не будем разочаровывать генерала. Самый простой путь к цели – дать человеку то, чего он ждет.

– Вы вернулись… Как это у вас называется? А, вспомнил. На действительную воинскую службу? Насколько я понимаю, антические центры не курируют спецоперации. Или я ошибаюсь?

– Таких спецопераций еще не было, Вьяса-джи. Она строго по нашему ведомству.

– Надеюсь, это не военная тайна?

– Тайна. Военная и государственная.

– Тогда молчите. Я не хочу подвести вас под трибунал.

– Тайна, но не для вас. Ведь это вы подсказали нам идею! Кстати, спасибо. Инициирующий выстрел в голову, помните? Выстрел, который вынудит Натху выйти в большое тело. А в космосе его перехватят наши взрослые антисы. Но для выстрела отряду нужно добраться до мальчика.

Генерал мрачнеет.

– Вам это не удается?

– Пока не удается. Мы максимально точно воспроизвели укрепленный комплекс ларгитасцев. Техническое оснащение, система охраны… Благо у нас есть похожее сооружение. По расчетам экспертов, Натху содержат где-то между минус седьмым и минус одиннадцатым уровнем. На месте бойцы сориентируются по медицинскому блоку и помещениям обслуживающего персонала. Они должны находиться на том же уровне – для скорейшего доступа персонала к мальчику. Наш лучший результат – минус пятый уровень. Ниже группа не проходит.

Он близок к отчаянию, понимает гуру. Генерал все поставил на этот план, но неудача следует за неудачей. Посылать людей на верную, а главное, бессмысленную смерть Бхимасена не станет. Сейчас генерал хватается за соломинку: если Горакша-натх сумел подсказать решение, возможно, он подскажет еще раз? Увы, вздыхает гуру. Жаль его разочаровывать.

– Сопротивление охраны?

Йогин спрашивает из вежливости. Он хочет дать Бхимасене возможность выговориться.

– Не только. Даже если группа не погибает всем составом, защитники бункера успевают вызвать подкрепление и заблокировать нижние уровни. Проклятая ларгитасская техника!

В сердцах Бхимасена лупит кулаком по журнальному столику. Столик жалобно хрустит, и генерал, устыдившись своей вспышки, умолкает.

– Техника?

– Да! Системы наблюдения, связи, блокировки – у них уйма всяких систем. Боюсь, мы не все сумели воспроизвести: новейшие разработки Ларгитас держит в строжайшем секрете.

– В бункере имеется автономный источник питания?

– Конечно.

– Какой?

– Скорее всего, термоядерный реактор с установкой Тора-Хаусмана и конвертором нейтронов в антинейтрино. У нас на полигоне стоит такой же. На Ларгитасе бункер строился не вчера, но вряд ли они меняли реактор: модель проверенная, надежная…

С минуту гуру молчит, размышляя. Генерал затаивает дыхание. Он боится шумным выдохом погасить затеплившийся огонек надежды.

– Когда намечена следующая тренировка спецгруппы?

– Завтра. В десять утра.

– Я бы хотел присутствовать.

III.

– Вы хотели меня видеть?

– Да.

– Зачем?

Гюнтер поймал себя на том, что озирается по сторонам. В кабинете Тирана он испытывал нервозность, которую нельзя было объяснить разумными причинами. Страх перед «горячим стартом» Натху? Это могло случиться в любой момент. Сидишь ты на третьем этаже, стоишь на пятом, вышел погулять на свежий воздух – последствия в любом случае будут одинаковы. Нет, этот страх ушел и не возвращался. Страх перед Скорпионом? Ерунда, сякконец не вернется. Полгода, сказал Скорпион, и он сдержит слово. Или не сдержит, если клан найдет неопровержимые доказательства вины Яна Бреслау в гибели женщины с флейтой. Придет Скорпион в назначенный срок, явится до срока – в любом случае Гюнтеру ничего не угрожает. Если, конечно, кавалер Сандерсон сдуру не кинется в бой. А кавалер Сандерсон не кинется, потому что, когда Скорпион приползет во второй раз, кавалера Сандерсона не будет поблизости – сякконцы не дураки, второй раз они не повторят своей ошибки. Значит, не «горячий старт» и не Скорпион. Нервы, почему вы шалите?

Я скрыл от него, что мальчик – ментал, думал Гюнтер, глядя на сумрачного Тирана. Он знает, что Натху – антис, и это все. Я не просто спрятал тайну в карман. Я хочу еще и разобраться в ней по-семейному, без посторонних. Я трясусь над тайной, как сказочный дракон над грудой сокровищ. Если Бреслау узнает…

Страх получил имя – Ян Бреслау.

– Я хочу встретиться с доктором Йохансоном. – Без приглашения Гюнтер сел на кушетку. В последнее время его тянуло на резкие, демонстративные поступки, бунтарство в мелочах. Чем мягче он вел себя с сыном, тем чаще в самом Гюнтере просыпался ершистый подросток. – Нам необходимо обсудить ряд вопросов.

– Вопросы? Какие именно?

– Профессиональные.

– Конкретизируйте.

– Это касается Натху. Согласно вашим рекомендациям, я бомбардирую ребенка позитивом. Мои модели чувств становятся все сложнее. Ближайший аналог: лекарственный коктейль. Коктейль и точное расписание часов приема. Это дает результат, вы сами видите…

Не сводя с Гюнтера глаз, Тиран кивнул. После визита Скорпиона, когда молодой человек, рискуя жизнью, примчался к Бреслау на помощь, в отношениях Тирана и Гюнтера наметилось потепление. Гюнтер чувствовал это, не ослабляя ментальных блоков. Доверие. Уважение. Симпатия. Личностная окраска. Гюнтеру было стыдно, но он собирался использовать это в корыстных целях.

– Вижу. Мальчик все меньше… – Тиран замялся, подыскивая слово.

– Занимается йогой, – подсказал Гюнтер. – Раньше он на любую попытку контакта отвечал изменением позы. Асаны, как говорят брамайны. Сейчас он отвечает эмоциями.

– Жестами, – уточнил Тиран. – Мимикой.

– Эмоциями. Это вы видите жесты и мимику. А я чувствую эмоции Натху – и отмечаю: реакция соответствует раздражителю, а жесты и мимика соответствуют чувственному содержанию. Он, я бы сказал, очеловечивается.

– Как говорят брамайны, – задумчиво повторил Тиран. – Почему Натху не говорит? Ему семь лет… Хорошо, ему четыре года. По физическому развитию – четыре. По умственному… Тут мы теряемся в догадках. Но хотя бы самое простое: мама, папа, дай…

– Две тысячи. В четыре года у ребенка должно быть две тысячи слов в активном лексиконе. На момент инициации он наверняка говорил. Или нет? Вы от меня что-то скрываете?

Тиран пожал плечами:

– Мы не знаем. Скорее всего, говорил. А сейчас молчит.

– Полагаю, он не видит необходимости в устной речи. Слова – модели, а мальчик оперирует исходными образами. Модель всегда ущербна по отношению…

Гюнтер осекся. Вступив на скользкую дорожку, он чуть не выболтал Тирану секрет, который собирался держать про запас. Но да, дело обстояло именно так: после первого ментального контакта с отцом, сняв энграмму шадруванской «путанки», Натху все больше реагировал на раздражители по-человечески. Гюнтер даже пугался, узнавая в поведении Натху свои собственные реакции – в большей, в гораздо большей степени, чем это бывает при сходстве отца и сына. Снял энграмму? Случалось, Гюнтер думал о сыне как о флуктуации: съел энграмму. Съел, переварил, извлек полезные вещества, извергнул отходы. Теперь отцовская энграмма, матрица нарушений, вызванных «путанкой», – часть Натху. И обычная, природная, естественная связь причин и следствий, раздражителей и реакций – тоже часть Натху. И та, которую он приобрел, летая со стаей флуктуаций, тоже его часть. Естественную связь он принял как рабочую матрицу в отношениях с отцом и нянечками, что демонстрирует ежедневно. Но это не мешало ребенку в любой момент, при необходимости или по желанию, переключаться на иную схему: путаную шадруванскую, флуктуативную, йогинскую. Ключевой в этом безумном калейдоскопе Гюнтер считал «путанку» – именно шадруванский раздрай, помноженный на зачатие Натху, привел к тому, что мальчик потянулся к отцу. Свой, подсказала энграмма «путанки». Свой, такой же, как я, похожий, родственная душа…

Человеческие эмоции – пища флуктуаций. И даже не пища, а деликатес, изысканное блюдо на десерт. Гюнтер был для Натху натуральным банкетом. Находясь в малом теле, Натху не мог «высосать» отца, причинить ему вред, как делали флуктуации, нападая на корабли, – в плотском облике Гюнтер был неизмеримо сильнее мальчика. В такой ситуации «свой», «похожий» автоматически трансформировались в «вожак», «лидер». Желая угодить отцу, Натху старался увеличить сходство со старшим членом стаи – и быстро учился человеческим реакциям, причинно-следственным связям.

– Почему?

– Что – почему?

С головой уйдя в размышления, Гюнтер не понял вопроса, заданного Тираном.

– Почему сразу после инициации мальчик не вернулся в малое тело? По-моему, он достаточно любил мать, чтобы стремиться вернуться к ней.

– Возврат домой, – Гюнтер был рад смене темы, – связан у Натху с негативными эмоциями. Я имею в виду возврат на Хельму, откуда он стартовал. Мать, ее грубиян-сожитель, чужаки, насилие… Ребенок испугался. Учитывая его чувствительность, повышенную, как у любого…

Стоп. Хватит.

К счастью, Тиран пропустил опасную реплику мимо ушей. Он даже не обратил внимания на то, что Гюнтер захлопнул рот, не закончив фразы. Сегодня Ян Бреслау был сам на себя не похож. Он слушал и не слышал, спрашивал и не ждал ответа. Кукла, пришло на ум Гюнтеру. Говорящая кукла. Настоящий Тиран не здесь, он далеко. Он уже умер, просто не до конца признал это, вот и ходит, дышит, работает. Откуда такие странные, такие жуткие мысли? Кавалер Сандерсон привык доверять своей интуиции. Тиран сегодня улетал куда-то – Гюнтер пытался встретиться с ним утром, но молодому человеку сказали: Бреслау нет, вернется днем, ближе к вечеру. Вернулся, значит. Кажется, визит Скорпиона повлиял на него меньше, чем нынешняя встреча. Гюнтеру не составило бы труда влезть к собеседнику в мозг, выяснить причины, способные превратить человека в куклу, но запреты держали крепко. Они въелись в плоть и кровь, стали второй доминирующей сущностью – экзамен на социализацию Гюнтер сдал на «отлично». Хотя общение с Натху мало-помалу расшатывало эти запреты, подводило тоннели под бастионы социализации, закладывало мины.

– Я хочу встретиться с доктором Йохансоном, – напомнил Гюнтер.

Сокрытие факта ментальной одаренности мальчика. Беседа с Йохансоном была вторым шагом на этой опасной дорожке. Признаться, подумал Гюнтер. Открыть все Тирану. Снять с себя ответственность. Зачем мне эта ноша? Он мысленно повторил вопрос – и дал ответ. «Ответ», «ответственность» – слова одного корня, одной семьи, как отец и сын. Менталы держатся друг за дружку, этому их учат еще в специнтернатах – верней, не учат, этому менталы учатся сами, живя в компании, где у всех мозги – приемо-передающие станции.

Ответственность получила имя – Натху Сандерсон.

– Хорошо, – кивнул Тиран. – Я организую встречу.

– Не откладывайте. Мне бы не хотелось навредить ребенку.

– Сегодня вас устроит?

IV.

– Сколько человек в группе?

Сияющее чайтранское солнце висит над далекими горами. Косые лучи навылет простреливают чахлое редколесье, расчерчивают кочковатую землю штрихкодами длинных, резко обозначенных теней. Воздух накаляется, деревья потеют, дышат смолистыми ароматами. Звенит одинокая цикада, но откуда исходит звук, определить решительно невозможно.

– Восемь.

– Почему так мало?

– Больше мы не сумеем забросить на Ларгитас.

Гуру кивает, принимая объяснение, и глядит в бинокль, выданный ему генералом. Пальцы гладят кожу квазиживого прибора, теплую и упругую. Оптический биомеханизм меняет настройку, дает плавное приближение объекта. Забор из профнастила с кирпичными столбами. Откатные ворота. За забором – двухэтажное здание с плоской крышей. Ничего примечательного: стандартный нанобетон унылого болотного цвета. Справа от дверей стену украшает разухабистое объемное граффити: из-под земли выбирается исполинский ядовито-розовый червяк, готовясь проглотить безмятежного человечка. Рисунок обрамляет стилизованная надпись на унилингве: «Природа полна сюрпризов!» Со слов Бхимасены гуру знает: ларгитасский бункер снаружи выглядит именно так. Остроумная маскировка, надо отдать техноложцам должное. Кто заподозрит секретный военный объект в невзрачной халабуде, изрисованной граффити?!

Широкие окна второго этажа без всяких признаков решеток или иной защиты. Они криком кричат: добро пожаловать! Забраться в здание – раз плюнуть! Окна – обманка, они ведут в наглухо замурованные ниши. Устаревшая камера над входом. Скучают двое охранников, вооруженные парализаторами. Региональный офис экологического надзора? Егерская служба заповедника? Что угодно, только не бункер-лаборатория, чьи помещения уходят на двадцать ярусов вглубь земли.

Гуру не знает, как брамайнской разведке удалось вычислить местонахождение Натху на Ларгитасе. Данные разведки заслуживают доверия: без точной информации, где держат мальчика, вся затея лишается смысла.

– Они ведут наблюдение за окрестностями?

– Разумеется. Но стараются не слишком себя обнаруживать. Камеры и датчики на каждом дереве, туча дронов в воздухе – это выглядело бы подозрительно. Секретность, секретность и еще раз секретность! Это нам на руку. Эксперты утверждают: у нас есть шанс подобраться незамеченными на сто метров к зданию.

– Экспертам можно доверять?

– Можно. При том способе доставки, который мы наметили…

Генерал резко меняет тему:

– Видите кусты с желтыми цветами? Они – наш рубеж атаки.

– Как обычно действуют ваши люди?

До прибытия спецгруппы остается двадцать минут.

– Скрытно выдвигаются на рубеж, броском преодолевают забор. Дистанционно нейтрализуют наружную охрану, ослепляют камеры – и рывок к объекту. Тут возникает первая сложность: насколько быстро удастся вскрыть наружные двери.

Горакша-натх в бинокль изучает вход в здание. Он хорошо помнит, что скрывалось под трухлявым деревом дверей, ведущих к обиталищу Мирры Джутхани.

– Что в этом случае делают ваши люди?

– Мощным электромагнитным импульсом выводят из строя запорные устройства.

– В бункере срабатывает сигнал тревоги?

– Да. С этого момента каждая секунда на счету.

– А если сигнализация не сработает?

– У вас есть знакомый волшебник?

– И все же?

– Если такое случится, охрана внутри не узнает о проникновении. Значит, они не станут подниматься наверх, чтобы выяснить, что происходит, не вызовут подкрепление, не заблокируют нижние уровни. Короче, мы застанем ларгитасцев врасплох. Но для этого нужен хакер, каких еще не рождалось в Ойкумене. Или, если угодно, чудо.

– Мы можем подойти к рубежу атаки? – теперь уже меняет тему йогин. – Я хочу посмотреть вблизи.

Генерал бросает взгляд на часовой браслет-татуировку – шестнадцать минут до прибытия группы – и кивает, поднимаясь из укрытия. Гуру следует за Бхимасеной. Сегодня Горакша-натх одет в серую военную форму без знаков различия – такую же, как у бойцов на записи. Форма непривычна, но на удивление удобна. Хмыкая от восхищения, Бхимасена наблюдает, как его спутник ловко скользит меж деревьями, сливаясь с тенями, возникает там, где его, по идее, не должно быть, и вновь пропадает. «Не знаю, что приобрела йога, – отмечает Бхимасена, – но разведка много потеряла, лишившись этого человека».

У генерала рябит в глазах.

Добравшись до кустов, пестрящих гроздьями соцветий, Горакша-натх опускается на землю и принимает позу лотоса – столь естественно, словно родился в ней. Генерал не удивился бы, узнав, что так оно и было. Свойственных новичкам попыток выглянуть из-за кустарника, рискуя обнаружить себя, гуру не предпринимает. Он вообще не шевелится, как если бы погрузился в глубокую медитацию. Время идет, генерал все чаще косится на браслет-татуировку, но, когда до прибытия группы остается три минуты, Горакша-натх оживает и поворачивается к Бхимасене:

– Надеюсь, вы позволите мне внести коррективы в сегодняшние учения?

Генерал колеблется не больше секунды.

* * *

– Со всем уважением и припаданием к вашим лотосным стопам, гуру-махараджа…

Поджарого бородача представили йогину как субедар-майора Марвари. Субедар – само почтение, но на дне глаз старшего группы прячется ирония.

– …хочу заметить: разве вы разбираетесь в военном деле? В спецоперациях?

– Пожалуйста, не называйте меня так. Вы не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя.

– Да? – Бородач изумлен. – А по-моему, есть! Кто тут собрался учить нас воевать, если не вы, гуру-махараджа?

Бойцы ухмыляются. Впервые гуру не знает, что ответить. Субедар прав, с такой точки зрения Горакша-натх ситуацию не рассматривал, и зря. За плечом звучит грозное сопение. Гуру спешит вскинуть руку в упреждающем жесте: генерал Бхимасена вознамерился призвать бойцов к порядку, а это лишнее.

– Хорошо, Марвари-бхай. – К имени собеседника йогин добавляет приставку «старший брат», вслух признавая его старшинство. – Зовите меня так, как вам будет удобно. И поверьте, что я далек от мысли учить вас тому, чего сам не знаю.

– Вижу, легенды о вашей честности не врут.

– Честность – добродетель. Но цель важнее. Если для достижения цели потребуется солгать, я солгу.

– Это по-нашему! – Сжав кулак, субедар с одобрением оттопыривает большой палец. – Итак, вы, духовный учитель, ни разу не державший в руках оружие, хотите изменить план штурма. Полагаете, ваш план сработает лучше? Почему?

Йогин молчит.

– Он хакер! – хохочет молодой боец. – Круто!

Йогин улыбается. Боец бледнеет.

– Давайте попробуем. – Субедар задвигает шутника, утратившего дар речи, себе за спину. – Наш рекорд – минус пятый уровень. Если с вашей помощью мы выйдем на минус шестой, я куплю вам пива. Вы пьете пиво, гуру? Если нет, я куплю вам молока. Ваш план?

Генерал Бхимасена мог просто отдать приказ, поставив группу перед фактом. Но у гуру имелись свои соображения на сей счет, и генерал пошел ему навстречу.

– Он не слишком отличается от вашего, субедар, за исключением трех моментов. Первое: мы вместе выдвигаемся на рубеж атаки. Вы не выдаете своего присутствия, что бы я ни делал. Действовать вы начинаете по моему сигналу.

– Какому?

Йогин поднимает вверх правую руку:

– Ардха патака мудра, символ жизни и благословения. Это сигнал. Второе: вы забываете про технические системы бункера. Они – иллюзия, майя, призрак. Вы не тратите время на взлом и нейтрализацию, вы идете вперед. Ваша задача – добраться до Натху. Он – единственная реальность. Иллюзию я беру на себя.

Чуть помедлив, Марвари еще раз кивает. Видно, что по этому пункту у него имеются серьезные сомнения.

– И третье: действуйте скрытно. Надо, чтобы охрана на нижних уровнях до последнего не знала, что происходит на верхних.

Бойцы переглядываются.

– Это все, гуру?

– Это все.

– Вопросы есть? – Субедар поворачивается к команде. – Вопросов нет.

И рявкает, не стесняясь присутствием духовного лидера расы:

– Выдвигаемся!

V.

– Вторая партия зондов?

В ответ акуст-линза хрюкнула.

– Повторяю: вторая партия готова?!

Корвет-капитан Ластбадер нахмурился. Он уже собрался выругаться, когда в линзе раздался шорох, писк и внутренняя связь «Тени» родила баритон старшего мичмана Берглунда:

– Прошу прощения, капитан. Акустика сбойнула – расфокусировка линзы. Уже исправлено. «Залипухи» будут готовы через триста секунд.

– По готовности – доложить.

– Есть доложить!

«Залипухами» в ВКС Ларгитаса прозвали шпионские зонды. Оснащенные новейшим софтом, малютки под прикрытием камуфляжного поля подбирались к кораблям противника, намертво прилеплялись к обшивке и запускали программы взлома и перехвата переговоров. Радиосвязь, даже узконаправленную и кодированную, «залипухи» кололи как орехи, а при удачной точке подключения ловили часть сообщений через гипер. Шпионов портил один, зато существенный недостаток: смехотворная скорость перемещения. Чтобы «залипуха» смогла подобраться к цели, та должна была изображать беременную улитку. Такое случалось редко, например сейчас: брамайнские эскадры замерли у границ ларгитасского сектора пространства, выстроившись в подчеркнуто оборонительный боевой порядок.

Идеальная мишень для хитрой мелочи.

Слово «мишень» имело и второе, более традиционное значение. Симметричные меры, сказал вице-адмирал Ван Фрассен, отдавая приказ.

Четверо суток назад брамайны предприняли попытку заслать в сектор Ларгитаса свои разведзонды. Двигались они куда быстрее, на чем и погорели в буквальном смысле слова. Толку от камуфляжа, если за тобой хвостом тянется плазменный выхлоп? Ларгитасские фрегаты демонстративно – и с большим, знаете ли, удовольствием! – разнесли из батарейных плазматоров весь шпионский рой в кварковую пыль. Экипаж «Тени», незримой для противника, с ухмылками наблюдал за фейерверком. Жаль, зрелище вышло ярче, чем предполагалось: оптика «Тени» ослепла, как от вспышки сверхновой, а сканеры взвыли алармами тревоги. Расчеты показали: треть зондов несла в себе мезонные заряды мощностью до десяти килотонн каждый.

Это уже нельзя было назвать просто разведкой.

Так вот, о симметричных мерах. Первая партия «залипух» достигла целей еще вчера. Когда командование удостоверилось в успехе первой фазы операции, был отдан приказ отправлять вторую партию, на сей раз – модифицированную. Кроме стандартной хакерской начинки, эти зонды несли в себе гравимагнитные контейнеры с пятью граммами антивещества в каждом. Достаточно, чтобы вывести из строя боевой корвет, а то и фрегат. Никто не собирался первым провоцировать конфликт, но если дойдет до открытого столкновения…

– Все готово к запуску, капитан. Контейнеры на боевом взводе, гематрицы активированы.

Цитадель технологий, официальный Ларгитас избегал пользоваться «нетрадиционными» источниками энергии. Здесь предпочитали собственные разработки: термояд, кваркглюонную плазму и конверторы нейтронов в антинейтрино. Но в случае необходимости власть закрывала глаза на нарушение принципов. Гематрицы были единственным источником энергии, не дающим выхлопа, который могли бы обнаружить системы слежения. К сожалению, гематрицы, способные разогнать корабль до субсвета, стоили слишком дорого даже для бюджета Министерства обороны. «Залипухи» ползли по космосу ни шатко ни валко, проклиная скупость казны.

– Маршрутные программы введены?

– Так точно!

Параметры зондов, выведенные в сферу, подтвердили слова мичмана.

– Всем членам экипажа покинуть бомбовый отсек!

Зажглась строка: «Люди в отсеке отсутствуют, отсек герметизирован».

– Начинаем подготовку к запуску. Включаю отсчет…

Девяносто секунд – и в кормовой части корвета разошлись створки бомболюка. В космическое пространство выпала дюжина матово-черных чечевиц метрового диаметра. Отделясь от «Тени», зонды сделались невидимыми даже для сканеров корвета.

До контакта с целями оставалось десять часов.

Потекла вахтенная рутина. Наблюдение в пассивном режиме, плановая диагностика и профилактика систем корабля. Доклады постов и служб. Виртуальные тренинги по отработке боевых и аварийных ситуаций. Обед, смена вахт. Стерильный, лишенный запахов воздух командной рубки. Оптимальная влажность, бодрящая температура. Созвездия зеленых индикаторов на пульте…

На центральном обзорнике обозначилось движение. Всплыли данные пассив-сканеров, давая изображение в волновом диапазоне. Строки побежали резвее, словно кони, перешедшие с шага на галоп. Старпом дал увеличение: от брамайнского флагман-линкора «Агни» отделился объект, смахивавший на серебристый пивной кег. Объект шустро направился к фрегату «Сканда». Капитан со старпомом переглянулись, и старпом пожал плечами: что за жестянка? Межкорабельный шаттл? Командорская шлюпка? Грузовой бот-беспилотник? Событие не ахти, но, когда ведешь пассивное наблюдение, любой чих привлекает к себе повышенное внимание.

– Инспекция? – вслух предположил капитан Ластбадер. – С флагмана на фрегат?

Он глянул на таймер зондов. В строке зонда номер семь горел зеленый индикатор. Звякнуло приемное устройство гиперсвязи: пришел отчет-пакет. Ластбадер прилип к обзорнику, пытаясь пронзить взглядом тьму космоса. Все в порядке, уверял себя он. Статичные цели, надежные программы, маршруты выверены до сантиметра…

Чертов кег. Как не вовремя!

Вероятность столкновения – один шанс на миллион. На десять миллионов. Увы, корвет-капитану была хорошо известна мудрость предков, единая для всех рас Ойкумены: «Если пакость может случиться, она случится. Если пакость исключена, она все равно случится».

За спиной снова звякнуло. Еще два зонда слали отчеты, прилепившись к целям. Осталось девять. Если что, сработает блокировка. Без команды поля капсул не отключатся, аннигиляции не произойдет.

Звяк. Звяк. Зонды один и девять.

Осталось семь.

Звяк…

Контрапункт. Двадцать лет спустя, или Настоящие идиоты.

Много лет назад мой сын Гай, гиперактивный мальчик пяти лет от роду, играл в соседней комнате. Помню, как сейчас: вот он кричит: – Идиот! Настоящий! Иду посмотреть, в чем дело. Интересно же! Гай гоняет на коммуникаторе бурную ходилку-воевалку. Обвешался голосферами, в каждой – кровавый бой. Некий монстр только что сожрал нашего дракона. Монстру объясняют, кто он есть: – Идиот! Настоящий! Настоящий идиот стоит на паузе, внимательно слушает. Я смотрю, думаю о том, как было бы славно всех настоящих идиотов Ойкумены поставить на паузу. Пусть выслушают правду о себе, не перебивая. Тихо возвращаюсь обратно. Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка

Говорят, в мире нет ничего постоянного. Врут, сволочи.

Есть, как не быть!

– Вниманию встречающих рейс номер 64/12-бис Сиван – Китта! На трассе в районе Слоновьей Головы зафиксирована активность флуктуации континуума класса 1С-14+ согласно реестру Шмеера – Полански. В связи с этим в маршрут внесены коррективы. Яхта «Красотка», выполняющая рейс 64/12-бис, прибудет с опозданием на восемь часов. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Скучает в кресле чернокожий охранник. Скучает на поясном крюке, свернувшись в кольца, полицейская мамба. Пассажиры стараются не подходить: мало ли? Душно, гулко, грязно в зале ожидания. Из стеклянных дверей текут жиденькие струйки народа – счастливчики, кто прилетел внутрисистемными рейсами, спешат домой. Остальные стоят в очередях: проходят таможню и паспортный контроль.

– Движение на трассах в районе Слоновьей Головы будет восстановлено в полном объеме в течение ближайших трех суток. Для зачистки района направлены два патрульных крейсера класса «Ведьмак» с рейдером поддержки.

Сквозняк таскает из угла в угол обертки от дешевого мороженого. Швыряет пустые пачки из-под сигарет, надорванные пакеты. От пакетов несет вонючим бетелем. Мусор скребется о стыки лент полового покрытия, играет картинками анимированных реклипов, бормочет «завлекалочки», потерявшие всякий смысл.

– Пассажиров, отбывающих рейсом 97/31 Китта – Октуберан – Магха отправлением в 13:44 по местному времени, просим пройти на посадку к 124-му выходу терминала «Гамма». Повторяю…

Двадцать лет, подумал Тумидус, ерзая в тесном кресле. Двадцать лет назад я прилетел на Китту молодым штурмовым легатом. Тогда я не считал себя таким уж молодым, зато теперь считаю себя старым. Боюсь, я не прав в обоих случаях. Я не был стеснен в средствах, но взял билет экономкласса: сейчас уже и не вспомню почему. А действительно, почему? Обычно я летал с комфортом: релаксаторий, смуглые красотки за стойкой бара, кресло-полиморф, в ушах – квазиживые фильтр-слизни. Слышишь только то, что касается тебя, остальную дребедень слизень глушит. Нет, не помню. Экономкласс, причины стерлись в памяти. На Китте меня ждала «Этна», моя галера. На Китте меня ждали курсанты; верней, не меня, а моего напутствия. На Китте меня ждал еще кое-кто, пересобачивший жизнь Гая Октавиана Тумидуса вдребезги и пополам. И вот я опять на Китте, опять жду, только на этот раз встречают не меня, на этот раз встречаю я…

Военный трибун встал: спина затекла.

Вокруг него образовалось пустое пространство. Оно и раньше-то имело место: никто из встречающих не хотел садиться рядом с помпилианцем, да еще и офицером в чинах, с орденскими планками. Умом каждый понимал, что волк Великой Помпилии не станет клеймить случайных встречных направо и налево, обращая свободных людей в рабство… Но чувства брали ум под локотки и отодвигали в сторонку. Больше других старалось чувство страха: ну его, мало ли, береженого бог бережет! Сидячий, Тумидус внушал ужас; стоячий, он пугал вдвое, и люди пятились, отступали, шли в другой конец зала.

Привык, отметил трибун. Давно привык. Равнодушен. И тот факт, что я больше не способен сделать рабом даже сопливого малыша, не отменяет пустоты вокруг меня – и пустоты в мозгу, где должны, по идее, жить гордость или обида.

– Командир!

Широкий шаг. Руки воздеты к потолку. И ни малейшего страха в черных, слегка навыкате глазах. Ровесник Тумидуса, смуглый брамайн носил белый хлопковый саронг до колен, а казалось, что он тоже надел мундир, затянутый ремнями.

– Карна! Карна Амогха!

Остолбенев, люди вокруг смотрели, как Карна Амогха – судя по виду, уроженец Чайтры – обнимается с помпилианским волком-рабовладельцем. Обнимись брамайн с настоящим волком, чмокни зверя в клыкастую пасть, изумления было бы меньше.

– Командир!

К удивительной парочке спешила женщина – миниатюрная гематрийка средних лет, с блеклым невыразительным лицом, не знавшим прикосновения косметики. В отличие от пылкого брамайна, ее возглас прозвучал без лишних страстей – скорее оклик, банальное привлечение внимания. Но всякий, кто знал гематров не понаслышке, сразу понял бы, что женщина испытывает ничуть не меньшую, а может, и большую радость от встречи. Да что там! Если дама, родившаяся на Шабате, ускорила шаг, почти что перешла на бег, значит случилось чудо и даму переполняют эмоции, несвойственные ее хладнокровной расе мыслителей.

– Госпожа Цвергбаум!

– Эсфирь-диди! – вторил Тумидусу смуглый Карна.

Обняться втроем было сложнее, но они справились.

– Командир!

Четвертый родился вехденом: энергетом, чей организм накапливал ресурс от соблюдения тысячи правил и миллиона запретов. Запрет на ложь, запрет на прогулки в дождь, запрет на мясо с кровью, запрет мочиться на открытую землю, запрет праздновать день рождения… Кто другой скорее согласился бы на пожизненное заключение, чем на такой список ограничений, но обитатели Тира и Фравардина уживались с последствиями своей эволюции без особого труда.

– Гий!

– Гий Эрдешир!

– Дружище!

Обнялись и вчетвером.

Это напоминало театр – спектакль при полном аншлаге, когда зал разогрет и с восторгом внимает действию. Пустое пространство вокруг Тумидуса заполнялось со скоростью света, того света, который сиял во взглядах шумной, возбужденной компании.

– Ага, вот и Аделаида!

– Идочка! Звезда моя!

– Баронесса, к нам! Идите к нам!

Аделаида Лопес-Гонзало, баронесса д’Альгар, – она только что прилетела рейсом Террафима – Китта – кинулась вперед со всех ног, лавируя между рядами с ловкостью лисы, бегущей по лесу. Пышное платье со шлейфом ничуть не мешало баронессе, мастеру спорта по бегу с барьерами, демонстрировать чудеса физической подготовки. Упершись руками в спинку кресла, баронесса перемахнула последний ряд, как мальчишка – ограду в палисаднике, взвизгнула от восторга и рухнула в объятия военного трибуна, зная, что тот поймает, удержит, – и никак иначе.

– Гай! Гайчик!

Пожалуй, только она, бесстрашная и прекрасная звезда Аделаида, звала грозного Тумидуса Гайчиком – господи ты боже мой, едва ли не зайчиком! Люди в зале содрогнулись, ожидая страшного. И страшное не заставило себя ждать: черная как ночь вудуни, красотой соперничающая с баронессой, что само по себе казалось феноменом, достойным миллиона исследователей, властным жестом отстранила соперницу – караул, спасайся, кто может! – и заняла чужое место в объятиях помпилианца. Черт возьми, она сделала это с такой царственной простотой, словно место было своим, заслуженным, выстраданным.

Поцелуй в щеку. Улыбка.

– Н’Доли, – в ответ улыбнулся Тумидус. – Здравствуй, солнце.

Н’Доли Шанвури кивнула: да, солнце. А что?

– Долечка! – вскричала баронесса, разрушая величие момента. – Я тебя ненавижу! Как ты смеешь быть такой хорошенькой? Будь моя власть, я бы запретила тебе выходить на улицу!

– Я бы выглядывала в окно, – парировала вудуни. – А ты бы гуляла внизу и кисла от зависти.

– Я?

– Ты. Ты бы кисла внизу, я – в окне, и обе – от зависти.

– С вероятностью девяносто девять, – уточнила гематрийка, беря обеих за руки, – и девяносто семь сотых процента.

Для Эсфири Цвергбаум это было шуткой. Да, шуткой, причем смешной по меркам гематров. Вероятность, близкая к абсолютной, – разве не смешно?

Пассажиры и встречающие переглянулись. Они считали, что на их глазах произошло невообразимое, – и ошиблись. Невообразимое только начиналось, и те, кто спрятал коммуникаторы, рассчитывая унести в клюве добычу – уникальные снимки, сделанные исподтишка, – жестоко ошиблись.

Вокруг сурового помпилианца сгрудилась маленькая Ойкумена. Так перламутр окружает камешек, попавший в раковину, чтобы превратить его в жемчужину. Ничуть не боясь, представители четырех рас энергетов окружили Великую Помпилию, империю природных рабовладельцев, сконцентрированную в одном человеке. Плечом к плечу с энергетами стояла знатная дама, рожденная среди варваров чопорной Террафимы. Казалось, Тумидус держит их всех на невидимых поводках, управляя каждым движением, каждым поворотом головы. В какой-то степени так оно и было – не здесь, а в космосе, когда коллант Гая Октавиана Тумидуса разрывал оковы притяжения, сбрасывал обузу малых тел, хрупких и ранимых, и общим могучим приливом выходил в волну: коллективный антис, чудо из чудес, которое впервые явилось Ойкумене двадцать лет назад, в орбитальной тюрьме «Шеол». Неспособный более клеймить новых рабов, неспособный удержать в подчинении рабов прежних, Тумидус обрел новое качество: рабство обернулось связями, сохранявшими целостность, а значит, жизнь колланта в открытом космосе.

Меня зовут первым коллантарием, подумал Тумидус. Толпа заблуждается: меня не было в составе первого коллективного антиса, стартовавшего с «Шеола». Я стал коллантарием позже, а рабов утратил раньше. Ну и что? Меня зовут первым коллантарием, и пусть зовут – в какой-то степени это больше правда, чем сухие факты.

Вокруг сурового помпилианца сгрудилась маленькая Ойкумена.

Вехден шагнул вперед. Вытянулся во фрунт:

– Господин военный трибун, разрешите обратиться! Майор Эрдешир для участия в почетном карауле прибыл!

Откликнулась гематрийка:

– Старший лейтенант Цвергбаум для участия в почетном карауле прибыла!

– Прапорщик Амогха для участия в почетном карауле прибыл!

– Сеньора дома д’Альгар для участия в почетном карауле прибыла!

Н’Доли кивнула еще раз: здесь! Дочь Папы Лусэро, она имела моральное право обойтись без доклада. Куда тут докладывать, если в горле стоит ком, а глаза ничего не видят от слез? Папа, сказала себе Н’Доли Шанвури. Папа, жаль, что ты этого не видишь. Это твои проводы, Папа. Это ради тебя со всех концов Галактики явился, прибыл, примчался почетный караул – коллант Гая Тумидуса. Когда Папа, сидя на крыльце без штанов, перечислял Тумидусу гостей, приглашенных умирающим антисом на собственные проводы, карлик забыл упомянуть про коллантариев. Он сделал это позже, текстовым сообщением, сброшенным на уником в последний момент, так что военному трибуну пришлось сломя голову лететь в космопорт, иначе опоздал бы.

– Спасибо, – прошептала вудуни.

И повторила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Спасибо. Я рада, что Папа вас пригласил…

– Да ладно тебе, – грубовато откликнулся военный трибун. – Держи платок, он чистый. Мы бы все равно собрались, без приглашения.

Мы тащили его из Крови, вздохнул Тумидус. Мы волокли Папу, как дохлого паука. Мы спасали его толстую, насквозь разъеденную Кровью шкуру. Папа, сукин ты сын, еще бы ты не пригласил мой коллант в полном составе! Стоп! В полном? Нет, дудки, как же я проморгал?! Папа, кто из нас слепой?!

– Где маэстро? Где Карл Эмерих?

В колланте не хватало невропаста – мастера тонких психических настроек. Если Тумидус, фигурально говоря, обеспечивал гитару струнами, то маэстро Карл следил за строем инструмента, подкручивая колки и чутко улавливая разницу в жалкую восьмушку тона.

– Болеет, – ответила Эсфирь.

– Старенький он, – развел руками вехден.

– Старенький, – подтвердила баронесса. – Сердце у него.

– Хотел лететь, – вступился за маэстро брамайн. – Знаете, как хотел?!

– Знаем…

– Билет купил. Врачи аннулировали.

– Главврач лично, гад…

– Бежать пытался…

– Заперли в клинике…

– Иначе сбежал бы, клянусь!..

– Нельзя ему, еле ходит…

Идиот, отметил Тумидус. Настоящий. Это не маэстро, это я идиот. Папа, ты все учел заранее? Без невропаста мы не взлетим, то есть не увяжемся за тобой в последний полет, рискуя жизнью. Нет, Папа, ты учел все, да не все. И знаешь почему? Потому что я идиот. Настоящий. Надеюсь, здесь все – настоящие идиоты.

Со справкой.

Военный трибун оглядел свой коллант. Глаза Тумидуса подозрительно блестели из-под козырька фуражки. У трибуна были далеко идущие планы, и он не собирался от них отказываться.

– Пассажиров, отбывающих рейсом, – информателла проснулась, заполнила космопорт мелодичным контральто, – 35/6 Китта – Тир – Хиззац, приглашаем на посадку к 83-му выходу терминала «Дельта». Повторяю…

Глава вторая. Я принимала ваши роды, или Готовы вступить в бой.

I.

– Какой славный! Иди к тете, малыш…

Натху принял одну из своих зубодробительных поз. В последнее время Гюнтер начал отвыкать от такой реакции сына – и, надо сказать, удивился. Тетя, к которой, если верить ее словам, следовало идти, была живой мечтой маленьких беглецов, вернувшихся домой. Пухлая, сдобная, в клетчатой юбке и кофте крупной вязки. Рыжие, чуточку седеющие волосы собраны на затылке в узел. Улыбка – сама доброта. Лучики веселых морщинок бегут к вискам от уголков карих глаз. Взгляд брызжет искрами смеха. Ни грана притворства, все честно, открыто, естественно. За исключением мелочи, пустяка, которым в иной ситуации можно было бы пренебречь…

Гюнтеру не требовалось касаться разума женщины, чтобы понять: гостья – ментал исключительной силы. Эмпат, как и Гюнтер. С другой стороны, любой обычный человек, не обладающий способностями к телепатии, тоже сразу понял бы, кто заглянул в детскую. Об этом ясно говорили татуированные ноздри гостьи, а главное, значок на ее кофте: стилизованная буква «Т». Служба Т-безопасности, надзор за менталами.

Идиот, похолодел Гюнтер. Сопляк! Ты надеялся обмануть Тирана? Скрыть от его всевидящего ока ментальную одаренность Натху? Ну да, Бреслау – кукла, мысли Бреслау бродят в иных местах… Ты хотел обсудить тайну сына с доктором Йохансоном?! Радуйся, тебе прислали специалиста получше. Инициация молодых менталов, их социализация – Т-безопасность занимается не только этими вопросами. Тэшники еще и курируют преступления, совершенные вашей братией мозгокрутов.

– Ну что же ты? Боишься?

Натху превратился в сложный узел. В глубине узла рдели два настороженных уголька. Не предпринимая попыток сближения, мальчик внимательно следил за чужой тетей.

– Здравствуйте, Сандерсон. – Тэшница повернулась к Гюнтеру. – Адъюнкт-комиссар Рюйсдал, к вашим услугам. Зовите меня Линдой.

Гюнтер кивнул:

– Да, госпожа адъюнкт-комиссар.

– Какой вы смешной! – Тэшница необидно хихикнула, совсем как девчонка. На щеках комиссарши проклюнулись очаровательные ямочки. – Вы просто чудо, Сандерсон. А уши, уши! Вы видели свои уши?

– Нет, госпожа адъюнкт-комиссар.

– Костры, честное слово! Вы и ваш сын – вы оба чудо. Или правильней будет сказать: чуда? Чуды? Чудеса?!

– Спасибо, госпожа адъюнкт-комиссар.

– Линда, просто Линда. Иначе обижусь. Нет, хуже: иначе я буду звать вас кавалером Сандерсоном до конца ваших дней. Кавалером, бароном, графом Сандерсоном. Я накормлю вас официозом до заворота кишок. Не злите меня, я страшна во гневе.

Браво, оценил Гюнтер. Атмосфера в детской сделалась теплой, уютной. Эмпатка высшей квалификации, ходячее солнышко, комиссарша фонила позитивом – ненавязчиво, исподволь, располагая собеседников к себе. Рассудка Натху она не касалась – останавливал страх сгореть при ментальном контакте с антисом. Рассудка Гюнтера – тоже, это было бы неприлично, да и противозаконно, если без санкции на контакт. Но создание общего располагающего фона – безадресного, пользуясь сленгом менталов, – удавалось Линде Рюйсдал в лучшем виде. На кого она давит, задался вопросом Гюнтер. Ну да, на ребенка. Ей отлично известно, что я отслежу и специфику фона, и усилия, и цель воздействия. Отслежу, а значит, при желании блокирую воздействие.

Она не знает, что Натху ментал? Тогда зачем Тиран прислал ее? Она знает, что Натху ментал? Тогда зачем ломает комедию? Гюнтер терялся в догадках. Противоречивые настроения разрывали его на части. Радость: тайна осталась тайной, все в порядке. Отчаяние: секрет раскрыт, комиссарша издевается над ним, заманивает в ловушку. Неопределенность: эта стерва рвала душу яростней голодной волчицы.

– Извините, Линда. Зовите меня Гюнтером, прошу вас.

– Вот, совсем другое дело.

Линда прошлась по детской. К Натху она старалась не приближаться, делая вид, что утратила к мальчику всякий интерес. Взяла плюшевого медведя, повертела в руках.

– Ваша инициация, Гюнтер, – произнесла она кукольным голоском, делая вид, что говорит медведь. – Вы в курсе, что мы с вами, считай, одна семья? Я принимала ваши роды.

– Что?!

– В переносном смысле. Я занималась вашей инициацией. Помните, в детском саду? Вы тогда решили, что вы клоун.

– Вы? Мою инициацию купировала доктор Ван Фрассен.

– Это так. – Голос остался прежним, кукольным, но взгляд комиссарши затуманился. Не требовалось считывать эмоспектр Линды, чтобы понять: с доктором Ван Фрассен они были близки. – Бедная Регина, вот ведь не повезло… Выйти живой из самых кошмарных передряг, чтобы разбиться в турпоездке! Я-то знаю, мы столько пережили вместе. Плен на Террафиме, конфликты на Сякко… Экзамен по социализации – и тот мы сдавали плечом к плечу! Я даже вышла замуж за экзаменатора! Ну, это уже потом…

Комиссарша опять хихикнула. Гюнтер не знал, натурален смех Линды или просто вносит еще одну монетку в общую кассу позитива. Будь кавалер Сандерсон верующим, сейчас он молился бы, чтобы Натху не проявил своих способностей ментала. Узел, клубок, насекомое, осьминог – Гюнтера устроила бы любая поза сына. Лишь бы он не полез на контакт с Линдой, разоблачив себя! Да что там контакт – лишь бы мальчик не стал фонить, выплескивая наружу яркие детские чувства! Комиссарша живо отследит, учует, от кого пахнет жареным: менталы фонят совсем не так, как обычные люди. К счастью, Натху не фонил – напротив, закрылся наглухо. Какие бы эмоции ни владели ребенком, он воздвиг мощный заслон на их пути. Как? Его никогда не учили защитному периметру! Привык, решил Гюнтер. Привык, бегая по космосу со стаей хищных флуктуаций. Не хотел все время кормить их деликатесом, а может, боялся – почуют, что антис без перерыва истекает эмокровью, возбудятся, кинутся, сожрут…

– Что вы здесь делаете? Немедленно покиньте детскую!

В дверях стоял Тиран.

– Женщины любопытны, – с отменным хладнокровием откликнулась Линда Рюйсдал. – Не знали?

– Что?!

– Я хотела посмотреть на антиса. На первого ларгитасского антиса.

– Как вы вообще сюда попали? Кто вас пустил?!

Он ничего не знает, отметил Гюнтер. Похоже, тэшница все-таки пришла к нам с Натху.

– У меня допуск. – Комиссарша улыбнулась. – Ваш телохранитель, господин Бреслау, просто обязан иметь допуск, сопоставимый с вашим.

– Мой телохранитель?

Ян Бреслау побелел. Только на щеках полыхали два красных пятна, как у чахоточного.

– Генерал Ван Цвольф обратился в управление службы Т-безопасности…

Голос женщины сделался сух и ровен. Добрая бабушка в вязаной кофте исчезла, исчезла и насмешливая гостья, втыкающая в кавалера Сандерсона острые шпильки. Адъюнкт-комиссар Рюйсдал делала официальное заявление.

– Он просил предоставить вам телохранителя, способного защитить вас от ментального нападения. Я понимаю, что слово «телохранитель» в данном случае звучит сомнительно. Разумохранитель? Зовите меня как угодно, сути дела это не меняет. В ближайшее время я буду рядом с вами, нравится вам это или нет.

– До каких пор?

– Пока меня не отзовут.

– Я же сказал Ван Цвольфу: полгода! Мне дали шесть месяцев отсрочки!

– Это не мое дело. Я выполняю приказ.

Не к нам, ликовал Гюнтер. Не к нам, к Тирану. Секрет остается секретом, тэшница всего лишь поддалась женской слабости. Явись сейчас в детскую Скорпион, Гюнтер расцеловал бы сякконца. Что с сыном? Узел по имени Натху не двигался с места. Взгляд утратил блеск, угольки подернулись пеплом. Было трудно понять, как относится ребенок к конфликту взрослых. Втайне Гюнтер опасался, что реакция сына на ссору может стать неадекватной. При его-то биографии! На Хельме вообще стартовал… Нет, мальчик реагировал нормально – если в случае с Натху есть смысл говорить о норме.

– Почему ко мне? Вы же знаете, как атакуют Скорпионы! Знаете, кого они атакуют!

Тиран стремительно терял лицо. В присутствии Гюнтера, тэшницы – да что там! – в присутствии малолетнего антиса, чьи истерзанные космосом нервы были всенародным достоянием Ларгитаса, Ян Бреслау кричал, брызгал слюной, задыхался.

– Они бьют по семье! По друзьям! – Он рванул галстук. Верхняя пуговица рубашки отлетела, ударилась о стену. – Они ломают мозги близким людям! Приставьте Т-охрану к моей жене! К дочери!

– Это невозможно, – отрезала Линда. – Во-первых, мы не знаем, кого выберет Скорпион в качестве оружия возмездия. Во-вторых, на Ларгитасе не так уж много менталов, способных справиться с обученным сякконцем. Я бы сказала – мы все наперечет.

– А вы? Вы способны справиться?!

– Вы помните Регину? Доктора Ван Фрассен?

Тиран задохнулся:

– При чем здесь доктор Ван Фрассен?! На что вы намекаете?!

– Давно, в молодости, мы с ней вдвоем справились с парой сякконцев. Когда сякконцев стало двенадцать… Вы в курсе их методик? Я говорю о ситуации под шелухой.

– В курсе, – хором отозвались Гюнтер с Тираном.

– Так вот, дюжине мы проиграли. С тех пор прошло много времени. Из молодой газели я превратилась в старого крокодила. С дюжиной, может, и не совладаю, но с шестью – вполне. Как минимум я задержу Скорпиона, позволив вам уйти. Задержу любой ценой, ясно?

С восторгом и ужасом кавалер Сандерсон смотрел на адъюнкт-комиссара. Исчез жир на боках и животе, потешная гулька из волос на затылке, «гусиные лапки» в уголках глаз. «Как минимум я задержу Скорпиона…» Сумей Гюнтер когда-нибудь произнести эти слова с такой уверенностью, как Линда Рюйсдал, он бы считал, что жизнь прожита не зря. Стыдно признаться, но, когда он ночью кинулся на помощь Яну Бреслау, он боялся до холодного пота. Бежал и боялся, боялся и бежал.

– Рядом? – обычным язвительным тоном повторил Тиран. Он взял себя в руки. На лицо вернулись краски, румянец погас на щеках. – Рядом со мной, нравится это мне или нет? В таком случае следуйте за мной. Детская – не место для выяснения отношений. Вы удовлетворили свое любопытство?

– Вполне.

– Простите меня, кавалер Сандерсон. Я не имел права устраивать сцену. Надеюсь, это не отразится на ребенке.

Замолчав, Тиран прикусил губу. Похоже, он только сейчас сообразил, во что мог вылиться его нервный срыв: в «горячий старт» антиса. Это означало пепелище на месте бункера и похоронный марш для каждого человека, оказавшегося поблизости. Если у Гюнтера в таком случае оставался крохотный шанс – при желании Натху накрыл бы отца силовым колпаком, как однажды сделал с матерью, – то остальным не на что было рассчитывать.

– Простите, – повторил Ян Бреслау.

Линда прощения не попросила.

Когда они вышли, Натху сел по-человечески. Мальчик улыбался. Нет, мальчик сиял! Ментальные блоки слетели, будто и не бывало, Гюнтер отчетливо ловил чувственные волны, исходящие от сына. Такие эмоции испытывает ребенок, когда он нашел конфету, спрятанную родителями, – и не только нашел, но и съел втихомолку.

Думать о том, что Натху счел конфетой, Гюнтеру не хотелось.

II.

Наблюдательный пункт оборудован в четырехстах метрах от тренировочного бункера. Все системы слежения работают: в обзорной сфере группа выходит на рубеж атаки. Бхимасена дает приближение. Бойцы занимают позиции, оставаясь невидимками для камер бункера и охранников у входа. Застыв без движения, бойцы напоминают коряги, посеревшие от времени и дождей. Горакша-натх ничем не выделяется среди людей субедара Марвари. Втайне генерал ждал, что йогин примет какую-либо головоломную асану, однако тот присел за кустами на корточки самым банальным образом. Бхимасена считает до десяти, и гуру встает во весь рост, направляясь к воротам, ведущим на территорию бункера.

Скрыть свое присутствие он даже не пытается.

Безумец, ахает генерал. Что ты творишь?! Сейчас тебя вырубят из парализатора и поднимут тревогу!

Ворота открываются перед йогином. Автоматика срабатывает так, словно ларгитасцы вживили наглецу-брамайну электронный чип с высшим уровнем допуска. Оставив ворота за спиной, гуру движется дальше: к зданию, к охранникам у входа.

– Стой, кто идет!

Не сбавляя шага, Горакша-натх вытягивает руки вперед: я безоружен.

Ерунда, отмечает генерал. Ларгитасцам плевать, безоружен нарушитель или нет. У них есть четкий приказ. У охраны тренировочного бункера он тоже есть.

– Стой, стрелять буду!

Выждав секунду, не более, после второго окрика, правый охранник вскидывает парализатор. Левый шарит взглядом по гребню забора: не лезут ли на объект сообщники безбашенного визитера?! На увеличении хорошо видно, как правый жмет на спуск: раз, другой, третий. Он жмет, гуру идет. Из потенциальной драмы ситуация на глазах превращается в фарс. Напарник стрелка что-то бормочет в гарнитуру переговорного устройства. Судя по гримасе, исказившей его лицо, ответа он не получает. Уяснив, что связи с командованием нет, напарник тоже берется за парализатор.

Горакша-натх поднимает правую руку.

Ардха патака мудра, жизнь и благословение, вспоминает генерал, видя жест йогина. В следующий миг из кустов к зданию, стреляя на бегу, бросается серая волчья стая. Преодолевать забор бойцам субедара Марвари не надо: ворота остались открыты. Это подарок судьбы – он позволяет не только без труда проникнуть на территорию, но и всадить в охрану пару-тройку разрядов. Выронив оружие, бедняги валятся как подкошенные. По щекам йогина текут слезы милосердия. С сочувствием глядя на парализованных, Горакша-натх садится на скамейку, вкопанную в землю, – здесь оборудовали место для курения.

Стая проносится мимо. Йогин закрывает глаза.

До входа бойцы добегают за одиннадцать секунд – рекордное время, отмечает генерал. Двое отстали, подбирая оружие охранников: свое имеется лишь у троих, и на то есть серьезные причины. Что такое?! Боец-шутник, позволивший себе вольность при беседе с гуру, ругается сквозь зубы, отбрасывает трофейный парализатор. Неисправен? Со вторым парализатором, похоже, все в порядке. На дверной панели – о чудо! – горит зеленый индикатор.

Створки разъезжаются, пропускают отряд внутрь.

Бхимасена переключается на камеры бункера – и в растерянности моргает. Он видит невозможное: холл первого этажа, где как ни в чем не бывало несет службу охрана в песочной форме. Тревога? Нет никакой тревоги. Вход? Двери по-прежнему заблокированы. Кто в холле? Никого из посторонних.

Малый обзорник дает картинку с дрона. За открытыми дверями в полутьме холла мелькают отсветы разрядов. Ну да, люди Марвари ведут бой, прорываясь дальше. Почему же…

«Иллюзию я беру на себя».

Демонстрация, вспоминает генерал. При первом визите гуру преподал мне наглядный урок, не выходя из кабинета. Должно быть, с бункером он проделал нечто подобное, только в больших масштабах.

Ай да гуру!

Бхимасена в восхищении щелкает языком, чего не делал лет с шестнадцати. Наскоро проверив сферы, генерал убеждается: камеры работают, но ни одна не показывает каких-либо эксцессов. Тишь да гладь, на объекте все спокойно. Где группа? По идее, уже пробилась на минус третий уровень. Вот почему гуру настаивал на максимальной скрытности продвижения! Когда сигнал тревоги срабатывает в момент проникновения, скрытность теряет смысл: важнее скорость. Но если тревоги нет, тактика меняется.

Приглядевшись внимательней, Бхимасена убеждается: все изображения, подаваемые с камер, статичны. Ледяной гигант из сказки, Горакша-натх дохнул холодом и заморозил видео. Раз в тридцать секунд изображения мигают, как при кратковременном сбое питания. Рано или поздно это заметят на командном пункте – и поднимут тревогу.

Генерал улыбается. Он хорошо помнит лицо охранника, пытавшегося сообщить начальству о сумасшедшем брамайне, повелителе ворот. Пожалуй, с тревогой возникнут проблемы. Даже наверняка возникнут.

Ждать хуже всего. Выяснить, что творится под землей, нельзя: камеры показывают фальшивки, системы связи, размещенные ниже минус четвертого уровня, внезапно отключились. Гуру сидит каменным истуканом: глаза закрыты, на лице – отрешенность. Серьги в ушах йогина мерно раскачиваются в противофазе. Обычно операция заканчивалась провалом за десять – пятнадцать минут. Проходит четверть часа. Шестнадцать минут. Семнадцать…

Гуру шевелится.

Приходит в движение крайняя слева картинка. Комната в кадре – точная копия комнаты из ларгитасского пропагандистского ролика. Пушистый ковер. Хай-тековские кресла. Визор-центр. Ваза с фруктами. Диагностический блок в изголовье кровати. Мальчик тоже присутствует: Натху Джутхани сидит на полу.

За диагност-блоком прячется охранник.

Дверь – обычная, не раздвижная – стремительно распахивается. Два разряда полыхают разом. Падают оба – охранник и боец-шутник: где-то раздобыв действующее оружие, он первым врывается внутрь. Перепрыгнув через тело товарища, в комнату влетает Марвари, – кажется, от всей стаи остался один вожак. На миг он замирает: глядит на мальчишку и не верит своим глазам. Потом субедар вскидывает лучевик и без малейших колебаний стреляет в голову Натху Джутхани.

Мальчика окутывает пламя: жаркое, искристое. Фейерверк взрывается блестками конфетти и лентами серпантина. Дитя технологии прецизионного анатомического копирования, кукла издает звук облегчения – пуфф! – и превращается в огненный шар, испарившись без следа. От нее не остается даже пепла.

Из акустики гремит торжественный гимн.

* * *

– Впечатление? Да они в шоке!

Перед глазами Бхимасены все еще стоит картина: бойцы, «серые» и «песочные» вперемешку, гурьбой вываливаются из бункера. Гогочут, хлопают друг друга по плечам, сверкают белозубыми улыбками на всю Галактику. И вдруг – тишина. Проходит секунда, другая, третья. Бородач Марвари кланяется гуру, сидящему на скамейке, почтительно касается лба кончиками пальцев. Остальные следуют примеру командира. Двое самых восторженных простираются ниц…

Йогин пожимает плечами:

– Это суета, Рама-джи. Иллюзия.

– Иллюзия? Вы добились успеха. Бойцы пойдут за вами хоть в черную дыру. Субедар-майор поклялся, что в следующем рождении станет вашим учеником.

– Кармическая клятва?

– Да.

– Это намек, Рама-джи?

– Намек на что?

– На то, что в этом рождении Марвари не дано стать моим учеником. Он не рассчитывает прожить долго, да?

Генерал в задумчивости скребет небритую щеку:

– Я военный, Вьяса-джи. Я не люблю намеки. Хорошо, что вы сами подняли эту тему. Вы ведь понимаете, что без вас операция бы провалилась?

– Разумеется.

– Зачем вы поманили нас надеждой? У вас на примете есть человек, способный подменить вас на Ларгитасе, в реальных боевых условиях?

– У меня есть такой человек.

Повисает пауза. Горакша-натх ждет следующего вопроса, но генерал молчит, не желая следовать отведенной ему роли. Играть в молчанку глупо.

– Мы незаменимы, Рама-джи. Все до единого. Мы уникальны. Подменить вашего покорного слугу может только один человек на свете – я сам.

– Исключено!

– Почему?

– Марвари не зря дал клятву. Возвращение не предусмотрено, Вьяса-джи. Это миссия смертников!

– Хорошо, что вы напомнили мне о клятве. Я тоже клянусь взять субедар-майора в ученики, когда воскресну к следующему воплощению.

– Вы издеваетесь?! Я не имею права рисковать вами.

– Почему?

– Вы не принадлежите себе. Вы – достояние расы!

– Ошибаетесь, Рама-джи. Каждый из нас принадлежит самому себе. Каждый волен выбирать свою судьбу. Вы следуете своей дхарме. Я – своей.

Бхимасена набирает в грудь воздуха, желая возразить, но йогин опережает его:

– И если речь зашла о достоянии расы… Что вы скажете о Натху Джутхани? Он – достояние расы Брамайн?

– Разумеется!

Не в силах устоять на месте, Бхимасена мечется по кабинету. Под шелухой, в галлюцинаторном комплексе, генерал выглядел бы разъяренным тигром: рык, оскал, хвост хлещет по бокам. Призрак тигра прямо-таки витает в воздухе.

– Вы лучше меня знаете: дело идет к войне, – упорствует гуру. – Если мы вернем Натху, избежав масштабного столкновения, это будет лучший выход для всех. Минимальные потери? Так говорят у вас?

– Другой йогин? – хрипит генерал. – Опытный наладчик энергосистем? Бог, демон, кто угодно?!

Гуру смеется:

– Вы согласны пожертвовать кем-то другим, но только не мной? Богом, демоном? Благодарю, я тронут. В любом случае трое достойных йогинов слишком стары для такой миссии. Двое, насколько я знаю, ушли в длительную медитацию… Я бы не советовал тревожить их. Шри Рачапалли? Нет, он не согласится. Видите, я ищу выход. Я перебираю варианты. Я стараюсь ради вас.

– Варианты?! Ради меня?!

– Конечно.

– Вы морочите мне голову, и все.

– Разве я бы посмел?

– И вы согласны на такой размен?! – мимо воли вырывается у генерала. – Натху, по крайней мере, не угрожает гибель. Он антис, а вы…

– Жизнь – не шахматы, Рама-джи. Но если использовать шахматную аналогию, то Натху – более ценная фигура, чем я. В любом случае это мой выбор. Ваша совесть чиста, вы честно пытались меня отговорить. Поверьте, я ценю ваши усилия. Но субедар-майор и его люди готовы умереть ради свободы Натху. Вам известно, что врачи древности испытывали свои лекарства на себе? Я отношусь к ним с уважением. Обостренное чувство ответственности – не отказывайте мне в нем, прошу вас. Я – причина того, что бойцы Марвари рвутся в ад. Они не уйдут без меня, Рама-джи. Я не отпущу их.

Генерал смотрит на йогина. Он словно впервые видит этого человека. Наконец Бхимасена кивает:

– Хорошо. Я спрашиваю в последний раз, Вьяса-джи. Вы уверены, что это единственный вариант? Если вы готовы досрочно завершить нынешнее перерождение… У нас нет выбора?

– Нет.

– Подумайте, прежде чем рискнуть всем.

– Таков мой путь. Никакая цена на этом пути не будет чрезмерной.

«Мы вернем его любым путем, любыми средствами. Никакая цена на этом пути не будет чрезмерной». Да, вздрагивает генерал. Йогин, я смотрел полит-шоу «Махаратха». Я запомнил сказанное тобой в финале передачи. Да, цена. Не только чужие жизни.

Своя – в первую очередь.

– Мне нужно поставить командование в известность. – Голос сел, в горле ворочается колючий ком шерсти. – Если нам дадут добро, я постараюсь, чтобы у вас был шанс вернуться. Я зубами выгрызу этот шанс.

III.

Звяк. Звяк. Зонды один и девять.

Осталось семь.

Звяк…

Ослепительная вспышка полного квантового распада вспухла на обзорнике – и расплылась от края до края, пожрав изображение.

– Фаг!

Пакость случилась.

К чести капитана Ластбадера, он опомнился быстро:

– Гиперсвязь с командованием!

И следом:

– Тревога! Экипажу занять места согласно боевого расписания! Активировать дубль-связь на всех зондах. Данные слать мне и на «Вихрь». Таубе, свяжитесь с «Вихрем», доложите ситуацию.

– Есть, капитан!

Старпом Таубе уже активировал дубль-контур гипера, связываясь с «Вихрем», флагманом ларгитасской группы кораблей.

– Есть гиперсвязь с командованием!

За те сто сорок секунд, что брамайны принимали решение, Ластбадер успел доложить об инциденте и выслушать инструкции. Похоже, командование предвидело подобное развитие ситуации.

– В случае атаки противника разрешите вступить в бой.

– Только в крайнем случае!

Время текстовых сообщений закончилось. Под сводами рубки гремел голос вице-адмирала Ван Фрассена, отчего капитану хотелось вытянуться во фрунт.

– Если будет хоть малейший шанс, что группа справится без вас, сохраняйте маскировку. Себя не обнаруживать, это приказ. Вам все ясно, корвет-капитан?

– Так точно, господин вице-адмирал!

– Подкрепление выдвинулось. Конец связи.

Выдвинулось, отметил Ластбадер. Он сказал: подкрепление выдвинулось. И не сказал, когда оно подойдет. Значит, держимся до подхода. На обзорниках, проморгавшихся после аннигиляционной вспышки, брамайнские корабли перестраивались для атаки. Ластбадер бросил взгляд на таймер зондов. Девять из дюжины «залипух», начиненных антивеществом, достигли своих целей. Один сигнал…

Проклятье!

Провокация, дошло до капитана. Четверо суток назад – это была намеренная провокация! Брамайнские зонды, фонящие плазменными хвостами, – наживка! И мы ее с радостью заглотили. Брамайны ждали нашего ответного хода, надеялись на него. Теперь у них развязаны руки: Ларгитас атаковал первым! Раса Брамайн отвечает на акт агрессии техноложцев!

Из второго эшелона подтягивались КЭПы – корабли энергоподдержки. Сдвоенная эскадра Второго Чайтранского флота маневрировала четко и слаженно, как на учениях, выстраивая «Брахмаширас» – «Голову Брахмы». Если расфокусировать зрение так, чтобы силуэты кораблей расплылись, – строй обретал форму исполинского черепа. В сферах волновых сканеров «череп» обтянула пергаментная кожа силового поля. Глазницы и провал рта мало-помалу разгорались: КЭПы формировали силовые зеркала-концентраторы, намереваясь сфокусировать и усилить мощь залповых ударов.

– «Тень» – «Вихрю»! Вызываю фрегат-капитана Асланда.

– Фрегат-капитан Асланд на связи.

– Докладывает корвет-капитан Ластбадер. На девяти кораблях противника – наши зонды с порцией антивещества. Готов подорвать их в любой момент.

Сдвоенная эскадра Второго Чайтранского флота маневрировала четко и слаженно, как на учениях, выстраивая «Брахмаширас» – «Голову Брахмы».

– Вас понял. Без приказа – не взрывать.

– Есть не взрывать без приказа.

Пауза.

– Спасибо, капитан. Конец связи.

Чертова политика, скрипнул зубами Ластбадер. Чертова Лига, чертовы брамайны! Упреждающий подрыв девяти кораблей Чайтранского флота – это полномасштабная война. Брамайны будут выглядеть пострадавшей стороной. Лига не станет вмешиваться либо поддержит брамайнов. Прав Асланд: надо ждать. Теперь мяч на их половине поля…

Во лбу черепа распахнулся третий глаз. Извергся рой искр: с платформ-носителей стартовали волновые истребители. Искры разлетелись в стороны, глаз почернел и закрылся. Истребители пересекли границу сектора, разошлись вогнутыми полусферами. Гигантские ладони приготовились схлопнуться вокруг намеченной жертвы, открывая брамайнам директрису огня.

Строй ларгитасцев распался на два равносторонних треугольника. Второй эшелон раздвинулся, намереваясь вести огонь по истребителям без риска зацепить своих. Треугольники начали вращение, сбивая противнику прицел.

– Наводчикам разобрать и вести цели. Без приказа не стрелять.

Истребители атаковали. Полусферы вывернулись наизнанку, превратились в копейные наконечники, ударили по первому эшелону ларгитасцев, на подлете полыхнув синими вспышками залпов. В ответ фрегаты Ларгитаса сделались солнцами в миниатюре, вынудив оптику снова ослепнуть. Так выглядел синхронный залп двенадцати батарейных плазматоров. Когда видимость вернулась, «копья» распались. Истребители вспыхивали, взрывались, сгорали дотла, но часть машин уцелела. В сканерах мела пурга – обе стороны включили генераторы помех. Троица фрегатов расцвела кустистыми фейерверками ботов-беспилотников, оснащенных когерентными гамма-излучателями.

И тут ударил «Брахмаширас».

Строй брамайнских кораблей успел набрать скорость. Когда он, вслед за истребителями, пересек границу сектора, рот и глазницы черепа озарило сияние: белое, ослепительное. Три залповых луча, сходящиеся на иглу, пронзили космос. Оказавшиеся на их пути истребители сгорели мошками в пламени паяльной лампы – свои жертвовали своими. Несмотря на маневры ларгитасцев, два луча из трех достигли цели. Кормовая часть «Зигварда» расплескалась вязкими брызгами вулканической лавы. Рдея и угасая, брызги поплыли в космосе созвездием красных карликов. Внутри пробоины метались синие отсветы электрических разрядов. Фрегат потерял управление, закувыркался прочь, разрушая строй первого эшелона.

«Вихрю» повезло больше: убийственный луч зацепил его вскользь, срезав боевую башню и оплавив обшивку. К счастью, флагман остался на ходу.

«Где приказ? Где чертов приказ?! На „Вихре“ что, накрылась гиперсвязь?».

Уцелевшие фрегаты разродились смертоносным потомством: из бомболюков явился рой черных сигар. На подлете к «Брахмаширас» торпеды встретила стена заградительного огня. Космос вскипел от разрядов. Сигары лопались адскими стручками, взрывались, исторгая сотни металлических семян: ассорти из мини-ракет. Новый рой устремился к левой глазнице черепа, и его встретила вся огневая мощь брамайнов: волновые орудия, плазматоры, лучевые пушки…

Отвлекающий маневр, понял корвет-капитан за секунду до того, как фрегаты Ларгитаса вновь превратились в солнца. Неповоротливый строй «Брахмаширас» представлял собой идеальную мишень, и наводчики не подвели. Залп батарейных плазматоров ударил в оскаленный рот черепа. Волна бушующей плазмы прорвала защитное поле, вражеский КЭП расцвел жарким погребальным костром. Миг – и в пространстве уже плыл, остывая, искореженный кусок металла.

Пленка защитного поля, обтянувшая череп, истаяла клочьями тумана. Ракеты ворвались в глазницу, огненный град прошелся по борту второго корабля энергоподдержки, дырявя и корежа обшивку, сотрясая нутро КЭПа направленными гравиударами. И все же КЭП уцелел. Правый борт его превратился в решето, но автоматика задраила внутренние переборки, а системы пожаротушения справились с огнем. На малом ходу корабль начал оттягиваться в тыл.

«Брахмаширас» на ходу перестроился в «Ракшас-виману»: четыре ударных «дышла» – квадрат линкоров по периметру. Истребители оттянулись назад. Ларгитасцы тоже сменили построение. Беглый огонь, массированные помехи; сканеры сошли с ума, на обзорниках мельтешил хаос.

– Приплыли, – выдохнул старпом Таубе.

И громко икнул.

В сфере, пропущенный сквозь фильтры, крутился микс: наложение гравитационной, волновой и оптической картин. Изображение дергалось, но сквозь дерганину было видно, как позади «Ракшас-виманы» разгорается охристое свечение. В какой-то неуловимый момент оно распалось на три пульсирующих сгустка.

– Антисы?

Старпом запустил сравнение с атласом Шмеера – Полански.

– Много помех… Да, антисы.

Таубе икнул еще раз.

– Брамайнские антисы, – уточнил он, хотя сказанное не нуждалось в уточнении. – Кешаб, Вьюха и Капардин.

Если брамайнские корабли начнут гибнуть в аннигиляционных вспышках… Ластбадер нервно засмеялся. Хорошенькое дело! От антисов даже удрать не получится. Ну и ладушки. Ждем до последнего, а потом взрываем этих ублюдков к чертовой матери, с приказом или без приказа! Катись оно все в черную дыру…

И черная дыра не замедлила явиться.

Десятки, сотни провалов клубящейся тьмы распахнулись в тылу ларгитасского сектора, пожирая далекие звезды. Расцвели клумбы зловещих тюльпанов, и из них в трехмерное пространство градом посыпались галеры. Триремы, квадриремы, гексеры – корветы, фрегаты и крейсеры, по общепринятой классификации, – они выходили из РПТ-маневра, выстраивались в боевые порядки: «Стена Ливия» глубиной в три эшелона. А тюльпаны продолжали язвить содрогающийся континуум. К армаде присоединялись эннеры – тяжелые корабли класса супердредноута. Эннеры выходили из гипера парами: четыре, шесть, восемь…

Огонь прекратился.

– Вызываю корабли Ларгитаса! Говорит Тиберий Септимус Салестерна, консуляр-трибун ВКС Великой Помпилии. Вас приветствуют Первый Октуберанский, а также Второй и Третий Квинтилианские флоты, объединенные под моим командованием. Мы прибыли во исполнение Договора о военном сотрудничестве между Ларгитасом и Великой Помпилией. Готовы вступить в бой. Вызываю корабли брамайнов! В случае продолжения агрессивных действий по отношению к нашим союзникам мы откроем огонь без предупреждения…

Корвет-капитан Ластбадер вытер со лба холодный пот. Уверен, подумал он. Уверен целиком и полностью. Еще никто из нас, никто и никогда не был так рад боевым галерам Великой Помпилии в своем секторе пространства!

Виват рабовладельцы!

IV.

– …акт беспрецедентной агрессии со стороны Ларгитаса! Аннигиляционный взрыв уничтожил шлюпку линкора «Агни». Погибли семь человек, включая коммодора Вишванатана Крипалани, героя Пятидневной войны в секторе Ангхоги. Шлюпка следовала с линкора «Агни» на фрегат «Сканда» в нейтральном секторе пространства, когда коварные техноложцы нанесли подлый, ничем не спровоцированный удар!

Брамайн-диктор носил траур: белая сюртучная пара, белый тюрбан. Повинуясь чужой воле, он стремительно уменьшился, был задвинут на задний план. Голосфера наполнилась черным бархатом, сверкнула искрами звезд. Явился борт корабля, от него отделился серебристый цилиндр, похожий на пивной кег, – шлюпка, подсказали зрителям титры. Секунда, другая, третья. Мелькнула искра, по бархату расплылась вспышка, погасив звезды.

Ремастировали со сканеров, отметил вице-адмирал Ван Фрассен. Кое-что попросту дорисовали: по шлюпке никто не стрелял, зонд двигался под камуфляжем.

– Могли ли мы оставить безнаказанным вопиющий акт агрессии? Циничное попрание всех норм галактического права? Могли ли мы спокойно наблюдать гибель наших сорасцев? Нет!!! Лишь коварное вмешательство ВКС Помпилии, этой империи рабовладельцев, выступившей на стороне Ларгитаса, не позволило свершиться справедливому возмездию. В Совет Безопасности Лиги уже направлена нота протеста…

Вице-адмирал переключил канал.

– …официально заявляет: с момента появления кораблей брамайнских ВКС у границ ларгитасского сектора не было произведено ни единого выстрела из какого бы то ни было вида оружия по кораблям Чайтранского флота. Ларгитас готов представить все необходимые доказательства, включая записи волновых и гравитационных сканеров, а также аппаратуры оптического слежения. По всей видимости, произошел несчастный случай при транспортировке аннигиляционного заряда с одного брамайнского корабля на другой. Однако всю ответственность за трагическую аварию, повлекшую за собой человеческие жертвы, брамайны решили возложить на Ларгитас, задним числом подделав запись инцидента! Более того, брамайнские ВКС вторглись в ларгитасский сектор пространства, навязав бой нашим кораблям. Если бы не своевременное вмешательство наших помпилианских союзников…

В отличие от брамайнов, ларгитасский канал демонстрировал сражение полностью – ну, почти полностью, с минимальным монтажом. Смотрите, кричала трансляция. Смотрите, нам скрывать нечего! Они агрессоры! Мы защищались! Реальная битва в космосе, с пылу, с плазменного жару – зрителя от такого лакомства за уши не оттащишь. Ларгитас дал Ойкумене зрелище, и Ойкумена ела у Ларгитаса с ладони.

– …в Совет Безопасности Лиги направлена нота протеста…

Ван Фрассен выключил визор. Ларгитасская версия и впрямь выглядела убедительнее – к такому мнению склонялись независимые эксперты Китты, Элула и межрасового центра галактической аналитики на Хиззаце. То же подтверждали опросы общественного мнения на нейтральных планетах. Вряд ли брамайны в ближайшее время отважатся повторить попытку вторжения. Лига их не поддержит, а с учетом союзников-помпилианцев даже религиозные фанатики трижды подумают, прежде чем лезть на рожон.

Палка о двух концах, вздохнул вице-адмирал. Рабовладельцы явились вовремя, спасли наших людей и корабли. Но преимущество внезапности утеряно: о военном союзе теперь известно даже слабоумным. В выигрыше только Помпилия: поиграли мускулами, выступили в благородной роли миротворцев. А заодно намекнули нам: мы свою часть договора выполняем, так не пора ли поделиться информацией по Натху?

«Впрочем, это уже не моя головная боль…».

Вице-адмирал отвечал за военную часть сотрудничества. Все остальное – дело правительства и научной разведки. Сейчас Ван Фрассена больше беспокоили зонды, оставшиеся на брамайнских кораблях. Двенадцать обычных, девять – с начинкой из антивещества. Если брамайны обнаружат зонды, если предъявят доказательства – чаша весов качнется в их сторону. Подать зондам команду на возвращение? Оставить все как есть?

Да, палка о двух концах.

Прозвенел зуммер входной двери. Из переговорного устройства донеслось:

– Капитан второго ранга Лофгрен. Разрешите войти, господин вице-адмирал?

Адъютант всегда докладывал строго по уставу.

– Входите, Рольф.

– Разрешите доложить?

– Докладывайте.

– Поступил запрос… Начальник отдела считает, что это в вашей компетенции.

Редкий случай: в голосе адъютанта звучало сомнение.

– Что за запрос?

– Разрешите, я скопирую его в ваш компьютер? Думаю, вам лучше самому прочесть, господин вице-адмирал.

– Да, конечно. Что-то еще, Рольф?

– В пятнадцать тридцать совещание у начальника Генштаба.

– Спасибо, я помню.

– Журналисты Первого Всепланетного канала просят о встрече.

– Отказать. У нас есть пресс-служба, пусть отдувается.

– Я переслал вам сводку по сектору за истекшие сутки.

– Спасибо, Рольф. Можешь быть свободен.

Ван Фрассен открыл запрос:

«Командующему ВКС Ларгитаса адмиралу флота Хенрику ван дер Фальку».

Однако! Запрашивающий мелочиться не стал. Понятное дело, ван дер Фальку никто этот запрос не передал. И начальнику Генштаба Нюбергу тоже. Запрос спустили к вице-адмиралу Ван Фрассену, заму Нюберга по оперативно-тактическому планированию, и это тоже говорило о многом.

«Настоящим сообщаем Вам, что нами, группой ларгитасских менталов, проведены успешные испытания резонансного ментального оружия (далее – РМО). В ходе испытаний было установлено: при достижении эффекта ксирезонанса мощность результирующего ментального импульса многократно превосходит простую сумму мощностей ментальных импульсов участников проекта…».

Умники, возмутился Ван Фрассен. Эффект кси-резонанса, сумма мощностей ментальных импульсов! Я, фаг побери, военный, а не эксперт по менталам! Не будь моя дочь телепатом… Кольнуло сердце. Столько лет прошло, и все равно… Спокойно, адмирал. Ты еще нужен своей планете. Быть может, больше, чем когда-либо. Вдох-выдох, вдох-выдох… Не будь моя дочь телепатом, я бы мало что понял в запросе. Я никогда не афишировал интерес к работе Регины, но начальство об этом прекрасно знает. Кто бы ни велел переслать запрос мне, он понимал, что делает.

«Этой мощности волне достаточно, чтобы РМО в составе команды из девяти – двенадцати менталов, войдя в кси-резонанс, полностью вывело из строя экипаж вражеского корабля класса корвета как минимум».

Вражеского! Цивилы! У армии нет врага!

У армии есть противник.

«Мы, менталы Ларгитаса, как патриоты нашей Родины, считаем своим долгом поставить Вас в известность о новом виде оружия (РМО), которого нет и не может быть у брамайнов по понятным причинам. Также у брамайнов нет никакой защиты от ментальных воздействий, что дает Ларгитасу серьезное преимущество. Мы считаем своим долгом принять участие в защите Отечества в качестве боевых расчетов (команд) РМО. На данный момент сформировано пять полностью укомплектованных расчетов РМО, ведутся регулярные тренировки. Все команды готовы принять участие в боевых действиях по первому Вашему приказу. В дальнейшем из менталов Ларгитаса могут быть сформированы дополнительные расчеты РМО. Запрашиваем Вашего разрешения исполнить свой долг… Дата. С уважением…».

Фамилии, подписи. Первой стояла подпись Седрика Норландера. Благодаря своей должности Ван Фрассен был в курсе операции «Отщепенец», позже переименованной в «Кольцо». Кто, спрашивается, предоставил научразам центр переподготовки, оборудование и модифицированный «Ведьмак» с экипажем? И, так уж случилось, вице-адмирал помнил фамилии менталов, принявших участие в проекте, включая Норландера. Разработали они, как же! Это эксперты Бреслау все разработали, а вы, ребятки, были исполнителями. Отлично поработали, но идея принадлежала не вам. В одном вы молодцы. Подписку о неразглашении дали? Дали. Слово держите? Держите. Про Отщепенца – молчок. Что же до ментальных наработок – ладно, нашли лазейку.

«В качестве боевых расчетов (команд) РМО…».

Связаться с Бреслау? Нет, Бреслау с молодежи три шкуры спустит. Запросить в консультанты эксперта-телепата? Вот, мол, молодые, да ранние… Лишний труд. Итак, что мы имеем? Команда менталов, синхрон кси-волны, резонанс. Ментальный импульс, усиленный в десятки раз. Трах-тарах, и вражеский экипаж – медузы, кисель. С какого расстояния? На сколько импульсов хватит сил у команды? Два? Три? Вряд ли больше. И минимум сутки реабилитации – теплая койка, витаминный коктейль. Рисковать драгоценными менталами Ларгитаса, когда с той же задачей справится штурмовой фрегат? И никакой реабилитации?

Игра не стоит свеч.

Ван Фрассен переключил компьютер в режим голосового распознавания.

«В ответ на Ваш запрос сообщаю: 1. Командование ВКС Ларгитаса высоко оценило Ваше предложение по использованию РМО для защиты Родины, а также Ваше желание и готовность принять участие в боевых действиях. 2. К сожалению, в настоящий момент утвержденные оперативно-тактические планы обороны Ларгитаса исключают возможность использования предложенного Вами РМО. Подробные причины изложить не имею возможности из соображений секретности. 3. Тем не менее Ваша готовность исполнить гражданский долг принята во внимание. В случае прорыва сил противника к планете Вы станете нашим секретным рубежом обороны. Продолжайте отрабатывать взаимодействие в составе расчетов РМО. Инструкции получите непосредственно перед тем, как вступить в бой. С уважением и искренней благодарностью, Вице-адмирал ВКС Ларгитаса, Замначальника Генштаба. По оперативно-тактическому планированию. Теодор Ван Фрассен».

Мальчики, подумал Ван Фрассен, подписывая документ. Девочки. Горячие, глупые, славные. Ни к чему вас обижать, правда? Надеюсь, я сумею вас заинтриговать. Подсластим пилюлю, хорошо? Ждите и надейтесь. А мы, взрослые черствые сухари, сделаем все возможное, чтобы дело не дошло до высадки на планету. С таким союзником, как волки Помпилии…

Да хоть с самим дьяволом! Ради вас, мальчики и девочки?

Раз плюнуть, и подпись кровью.

Контрапункт. Двадцать лет спустя, или Долг без срока давности.

Друзья дерутся страшнее всех – За бороду, пальцем в глаз. Стою в кровавой ночной росе, И вряд ли в последний раз. Сейчас ударят ножом в лицо, Забыв, что ножом нельзя… Друзья смыкают вокруг кольцо, Люблю вас, мои друзья. Вениамин Золотой, из сборника «Сирень» (издание дополненное и переработанное к тридцатипятилетию со дня первой публикации)

– Ты псих? – спросил этот человек.

– Я идиот, – уточнил Тумидус. – Настоящий.

– Знаю, – сказал этот человек. Он сказал это так, что Тумидус возжаждал крови: здесь, сейчас, не откладывая в долгий ящик. – Кто и знает, если не я? Значит, тебе в коллант нужен невропаст. Маэстро Карл состарился, без него вам не взлететь. И ты не нашел ничего лучшего, как пригласить меня? Мне казалось, с возрастом мы умнеем. Выходит, я заблуждался? Может, мне еще и в рабство к тебе записаться?! Вспомним старые добрые деньки…

– Ты лучший, – честно признал Тумидус. – Более того, ты единственный.

– Почему это я единственный?

– Ты тоже идиот. Хуже меня.

– Да, правда. Еще есть причины?

– Никто больше не согласится. Никому больше я не доверяю. Никого больше Папа не пригласил на проводы. Вернее, никого больше из невропастов, ходивших с коллантами.

Этот человек, этот ядовитый гвоздь, забитый двадцать лет назад Тумидусу в пятку, нет, в задницу, – нет, в голову! – хмыкнул самым наглым образом. Гай Октавиан Тумидус убивал людей за меньшее. Иногда он убивал людей просто так.

– Допустим, – согласился Лючано Борготта, завкафедрой инициирующей невропастии в антическом центре «Грядущее». В прошлом – директор театра «Вертеп», Борготта был известен широкому кругу обиженных им людей под прозвищем Тарталья. – Я лучший, единственный, я ангел во плоти. Но это не повод втягивать меня в безумную авантюру. Почему ты всегда втягиваешь меня в безумные авантюры?

– Я?

– Ты.

– Тебя?!

– Меня.

– Втягиваю?!!

– Обеими руками.

– Это ты меня втягиваешь!

– Ничего подобного. Ты меня втягиваешь, а я за тебя хватаюсь.

За перепалкой, выпучив и без того лягушачьи глаза, следил бармен. Диалог, достойный сцены Королевского театра музкомедии, происходил в скромном баре, расположенном на крыше отеля «Макумба», и бармен хорошо помнил недавнюю встречу двух офицеров, помпилианского военного трибуна и ларгитасского вице-адмирала. Офицеров он счел любовниками – и ошибся. Сейчас, сказать по правде, бармен готов был счесть любовниками и эту безумную пару – трибуна-помпилианца и хлыща из богемы, разряженного как попугай. Ну конечно же любовники! Как хорошо, как славно они собачились за графинчиком тутовой водки! Но бармен помнил о своем позоре – и не спешил со скоропалительными выводами.

Вместо выводов он принес скандалистам второй графинчик – первый опустел.

– Ты знаешь, – спросил Тумидус, разливая водку по рюмкам, – как умирают антисы?

– Знаю.

– Я имею в виду, как они умирают по-настоящему?

– Знаю.

Тумидус в изумлении уставился на Борготту. И по голосу, взгляду, по лицу, ставшему мрачней обычного, понял: знает. Не врет, нет.

– Откуда? Кто тебе сказал?!

– Ты забываешь, где я работаю. У нас говорят о многом. Но не все, о чем у нас говорят, выходит за пределы «Грядущего».

Бархатный сюртук цвета морской волны. Вставки розового атласа. Шитье золотом. Белоснежная сорочка. Красная бабочка в черный горох. Лосины жемчужного оттенка. Высокие кожаные ботинки на шнуровке. С годами, сменив театральные подмостки на кафедру инициирующей невропастии, пройдя путь от раба до коллантария, Лючано Борготта не изменил своим привычкам. Гардероб его хранил печать вызывающего шика, маскарада для привлечения внимания публики. Лицо тоже осталось прежним: хмурое, брюзгливое, без намека на улыбку. Костюм и лицо в сочетании производили на собеседника неизгладимое впечатление.

На кого угодно, только не на Тумидуса. Свои неизгладимые впечатления он уже получил.

– Ты хочешь проводить Папу туда? – Борготта ткнул пальцем вверх, намекая на космос. – Ты в курсе, что это опасно?

И Тумидус вздохнул с облегчением. Этот человек… Он уже согласился, этот человек, эта ходячая катастрофа, раз задает вопросы. Он готов рискнуть, провожая умирающего Папу на орбиту. Но это не значит, что он согласится снова, когда узнает, что задумал военный трибун на самом деле. Я бы тоже не согласился, отметил Тумидус. Предложи мне кто такой изысканный способ наложить на себя руки – нет, я бы и под угрозой расстрела не дал согласия!

– Покажи татуировку, – буркнул трибун.

– Зачем?

– Тебе что, жалко?

Вместо ответа Борготта снял сюртук, повесив его на спинку кресла. Затем расстегнул сорочку и спустил ее с плеча. Татуировка была на месте, там, где помнил Тумидус. Черно-красный орнамент из сплетающихся змей – лиан? шнуров? При длительном рассматривании узор начинал плыть перед глазами. Казалось, змеи шевелились, перетекая по кругу.

У бармена отвисла челюсть. Ниточка слюны стекла на подбородок. Неужели любовники, кричал весь вид бармена. Неужели все-таки любовники?!

– Доволен? – Борготта напряг мышцы. Змеи ускорили движение, цепляясь хвостами. Судя по торсу, Борготта все эти годы не вылезал из тренажерки. Судя по змеям, они тоже. – Иногда она меняется. Цвет, форма… Но сейчас она такая же, как в первый раз. Наверное, почуяла тебя.

– Ее тебе колол Папа, – напомнил Тумидус.

Борготта угрюмо кивнул.

– В тюрьме. Помнишь?

– Иди ты к черту! Думаешь, мне приятно вспоминать?!

Он соврал. Вспоминать было приятно.

…барабанщик жонглировал синкопами, форшлагами и триолями; с какого-то момента Лючано танцевал, сидя на скамейке, танцевал, не двигаясь, а карлик делал ему татуировку. Настоящую татуировку бывалых сидельцев, мастера которой наперечет по всей Галактике. Он так и сказал карлику, и его чудесно поняли, загудели с одобрением, а карлик кивнул, выставляя наборный рисунок из игл в деревянной матрице. Никаких лучевых «жгучек», безыгольных инжекторов – ручная работа!

Ну и хорошо, кивнул карлик, а меня зовут Папа Лусэро. Сморщилось обветренное личико, рука, похожая на руку ребенка, пригладила седые курчавые волосы. Глаза крошечного мастера прятались за очками с очень темными стеклами…[1].

– Знаешь, что он втер тебе в наколку?

– Знаю, – тем же тоном, что и при разговоре о смерти антисов, отозвался Борготта. В углах его рта залегли глубокие складки. – Пепел. Когда мы возвращаемся из большого тела в малое, на нас остается пепел. Самая малость – помылся, и нет. Профессор Штильнер говорит, что это – погрешность при восстановлении исходника. Папа Лусэро утверждает, что это – пепел времени, горящего в звездах. Он оседает на нашей шкуре, въедается в нее. По-моему, они оба бредят.

– Ты ему должен, – сказал Тумидус. – Ты ему сильно должен.

– Иди ты к черту! – повторил Борготта.

Это значило что угодно, но только не призыв идти к черту.

– Ты и мне должен, – сказал Тумидус.

– Я? Тебе?!

– Посмотри на меня, – сказал Тумидус.

Борготта посмотрел. И увидел не военного трибуна, но штурмового легата. Казалось, он смотрит в перевернутый бинокль времени. Двадцать лет? День за днем; все они сгорели дотла, словно горсть минут, угодивших в огненное чрево звезды.

…гигантским поршнем башня ушла вниз. Когда она вновь поднялась, наверху стоял Гай Октавиан Тумидус в мантии с багряной каймой, наброшенной поверх мундира.

Зал затаил дыхание.

– Я рад приветствовать в этом зале надежду Отечества, его будущее! Могущество Помпилии, ее способность обеспечить своих граждан необходимым для процветания количеством рабов…

Борготта не сразу обратил внимание на пульсацию в висках. Проклятье! Знакомая боль подобралась незаметно, как наемный убийца. Теперь она уверенно распространялась от висков к темени и затылку, захватывая новые территории. Тараном ударила изнутри, смела выставленные преграды. Пламя вырвалось наружу, в нити, ведущие от невропаста к легату. Наполнило их, словно вода – резиновый шланг.

– …слава и гордость Империи – корабли ее военно-космического флота!

Помпилианец запнулся. Лицо его исказилось, но легат справился. Сам изнемогая от боли, рвущей голову на части, Борготта сумел оценить выдержку и силу воли Тумидуса. Да, кавалер ордена Цепи умел не только причинять, но и терпеть боль.

Кроме кукольника и куклы, никто ничего не заметил.

– Вы должны быть достойны славы ваших отцов и дедов…

Легат говорил ровно, слишком ровно. Борготта из последних сил старался удержать львиную долю боли в себе, отсекая жгучие щупальца от помпилианца. Лицо Тумидуса превратилось в ледяную маску. Легат по-своему боролся с транслируемой болью, заставляя мускулы не дергаться, а губы – выталкивать наружу необходимые слова.

Когда же кончится эта речь?!

– Я ему должен, – сказал Лючано Борготта. Щеки его стали белей мела. – В смысле, Папе. Я и тебе должен, да. Ойкумена маленькая, мы тут все друг другу должны. Давай рассказывай, что ты там придумал. И имей в виду, я еще не принял решения.

Он лгал, и знал, что лжет, и знал, что трибун это знает.

Глава третья. Консультация по позитиву, или Я тоже параноик.

I.

– Вы хотели меня видеть?

– Да.

Гюнтер тщательно смоделировал чувственный образ солнца. Детская мордашка, ямочки на щеках. Улыбка. Кучеряшки-протуберанцы – витая проволока. Когда солнышко оформилось, Гюнтер заштриховал его косыми струями дождя – и толкнул вперед, к доктору Йохансону.

Действие заняло ничтожные доли секунды. Просто сказать вслух «солнце» или ткнуть пальцем вверх, указав на светило, вышло бы гораздо дольше. Впрочем, для того, чтобы указать на солнце, Гюнтеру пришлось бы подняться на восемь этажей вверх, минуя тьму-тьмущую охранных постов. Толчок, адресованный доктору, был слабый, осторожный: скорее приглашение, чем настойчивость. В ответ Йохансон дернул уголком рта, намекнув на ответную улыбку, ослабил периметр защиты рассудка и впустил солнышко внутрь.

– Удо, – представился он так, словно они никогда раньше не виделись. – Зовите меня по имени.

– Гюнтер.

– Очень приятно.

– Рад знакомству, Удо. Я много о вас слышал.

Это означало: на том, что было, ставим крест и начинаем все заново, с чистого листа. Для прямого общения менталов не имело значения, эмпат ты, телепат или синтетик-универсал, которому доступны любые варианты контакта разумов. Чувственный образ воспринимался телепатом так же, как информационный пакет – эмпатом. Мозг каждого трансформировал посылку в удобном для него ключе, выжимая этот, образно говоря, апельсин до последней капли сока. «Когда композитор без труда переводит мелодию из тональности в тональность, например из фа-минор в си-минор, – объясняли ментально одаренным детям в специнтернате, – он делает примерно то же самое». Контакт доктора Йохансона и кавалера Сандерсона не был затруднен спецификой их уникальных разумов, а к солнышку с дождевой штриховкой выпускники «Лебедя» привыкли с малых лет. Если требовалось обсудить какой-либо секрет, не предназначенный для посторонних ушей, а присутствие родителей, случайных прохожих или сверстников, не обладающих телепатическим даром, мешало воспользоваться устной речью, менталы слали друг другу «солнце за решеткой». Это значило: говорим о пустяках, о важном думаем. Ребенком, а позже юношей Гюнтер миллион раз пользовался «косым солнышком», но с возрастом необходимость в тайных переговорах исчезла. Наверняка Йохансон прошел аналогичную школу и давно уже не прибегал к особым знакам для посвященных.

Что не помешало ему вспомнить и откликнуться.

– Присаживайтесь. Кофе?

– Сок, пожалуйста. Яблочный.

– Два сока, – сказал Гюнтер девушке, скучавшей за стойкой.

Встречу организовали в столовой минус восьмого этажа, на этаж выше детской. Гюнтер видел в этом некий знак судьбы – и надеялся, что благоприятный. В конце концов, его первая встреча с Миррой тоже произошла в столовой для сотрудников станции наблюдения за Саркофагом. На Шадруване за столиками сидело человек пятнадцать – при желании, восстановив давнюю энграмму, хранившуюся в памяти, Гюнтер мог бы выяснить точное количество посетителей. На Ларгитасе, в бункере, столовая пустовала, если не считать девушки, наливавшей сок, и Гюнтера с Йохансоном. Ну да, Тиран позаботился, чтобы разговор, о чем бы он ни зашел, остался конфиденциальным, без свидетелей. Втайне Гюнтер боялся, что к ним присоединится комиссарша. Присутствие Линды Рюйсдал, ментала высшей квалификации, сорвало бы возможность прямого контакта собеседников. В ее компании Гюнтер и не заикнулся бы о том, что волновало его больше всего. Нет, комиссарша честно охраняла Яна Бреслау, и кавалер Сандерсон был благодарен ей за это.

Пишут, подумал Гюнтер. Пишут разговор. Ладно, пускай. Аппаратуры, способной записать диалог двух менталов, не существовало даже на Ларгитасе, флагмане прогресса. Мысленные образы фиксировала разве что плесень куим-се, но для такой записи собеседникам пришлось бы залезть в ванну с плесенью и полностью снять защитную блокировку разумов.

– Ваш сок.

– Спасибо.

– Всю дорогу хотел пить. – Пригубив сок, Йохансон с наслаждением крякнул. – Так чем могу быть полезен?

– Позитив, – отозвался Гюнтер. – Дайте мне консультацию по позитиву.

Произнеся слово «позитив», он сформировал в мозгу чувственный образ толпы, символизирующей расу энергетов – без конкретного указания, гематры это, брамайны или вехдены, – и подбросил над толпой маленького человечка. Человечек взмахнул ручками, как крыльями, засиял радугой и взмыл в черные небеса, затерявшись среди звезд.

«Антис, – пришло от Йохансона, – человек, от рождения наделенный способностью к переходу в измененное, расширенное состояние…» Доктор цитировал Малую галактическую энциклопедию.

– Я кормлю сына позитивом, – продолжил Гюнтер. – Это облегчает наше общение. Коктейли эмоций я формирую по схеме Бильда: три-шесть-три, пауза, три-пять-два…

– Результат? – заинтересовался Йохансон.

– Раньше мальчик отвечал мне изменением позы.

– Позы?

– Что-то вроде брамайнских асан. Сейчас он все чаще реагирует иначе, более естественно.

– Я знаком с методикой Бильда…

Интерес доктора не был поддельным. Его действительно интересовало все, связанное с Натху. Но во время обсуждения Гюнтер сформировал второй образ толпы – на этот раз символ техноложцев – и вместо черных небес разместил над головами клубящееся облако информации: мысли, чувства, иными словами, ментальную сферу. Выждав крохотную паузу, он подбросил над толпой человечка. Взмахнув ручками, человечек поплыл в облаке – впитывая производную чужих разумов, дыша ею, сортируя и перерабатывая.

Человечек сделался похож сперва на Гюнтера, а затем и на Йохансона. Это был ответ доктора. Менталы – значил ответ. Мы с вами и такие, как мы.

Да, откликнулся Гюнтер. В смысле, нет.

Я о другом.

Человечек превратился в Натху. Оба человечка превратились в Натху Сандерсона – антис над толпой энергетов и ментал над толпой техноложцев. С необыкновенной, пугающей остротой Гюнтер ощутил, как усиливается внимание Йохансона к его демонстрации. Если мериться способностями, данными от природы, то кавалер Сандерсон, пожалуй, был посильнее доктора, но Удо Йохансон куда лучше умел концентрироваться на главном – навык, дарованный опытом.

Кровь ударила в голову, в висках громыхнул пульс. Вот оно, сказал себе Гюнтер. Момент истины. Прекратить? Свести все к шутке?! Нет, кому-то я должен открыться. А дальше – как повезет.

Два Натху полетели навстречу друг к другу – и слились воедино. Близнецы исчезли, остался феномен, состоящий из феноменов, – антис-ментал, взращенный хищными флуктуациями континуума. Не может быть, ждал Гюнтер. Любой человек на месте Йохансона ответил бы: не может быть! У энергетов рождаются антисы. У техноложцев и варваров рождаются менталы. Это правило без исключений, и уж тем более это правило без совмещения противоположностей в одной личности.

Доктор молчал. Размышлял. Взвешивал «за» и «против».

– Я знаком с методикой Бильда…

Вся демонстрация с запасом уложилась в промежуток между двумя репликами Гюнтера: «Раньше мальчик отвечал мне изменением позы» и «Сейчас он все чаще реагирует иначе…» Размышления Йохансона поместились в паузу перед репликой про знакомство с методикой Бильда. Меряя категориями менталов, доктор размышлял долго, очень долго. Размышлял? Колебался, понял Гюнтер, прислушавшись к эмоциональному фону Йохансона. Так поступать было некорректно, даже оскорбительно – доктор мог обидеться! – но Гюнтер рискнул, видя, как глубоко погружен доктор в свои мысли. Да, это колебания. Йохансон хотел что-то рассказать собеседнику, что-то не менее важное, чем существование антиса-ментала, и не знал, имеет ли право на откровенность.

– Позитив-паразит? – уточнил Йохансон.

Он имел в виду характеристику воздействия на Натху. Паразитами считались внедренные эмоции, надолго задерживающиеся в мозгу объекта воздействия. В их задачу входило пожирание собственных антагонистов: в общих чертах для позитива пищей служил негатив. Опытный эмпат без труда выстраивал более тонкие связи, но сейчас речь не шла о деталях.

Гюнтер пожал плечами:

– Редко. Боюсь навредить. Его мозг мне понятен не до конца. Чаще я создаю необходимую атмосферу, чтобы он дышал позитивом. Он сам выбирает, насколько глубоко ему дышать. А я время от времени меняю состав воздуха…

Вот, вдруг произнес доктор, неслышимый для камер слежения. Вот, смотрите. Судя по мысленной интонации, Йохансон решился. Решился он на озвученном вслух вопросе про паразита, а все последующие двадцать три секунды транслировал Гюнтеру результат своих размышлений – энграмму разговора с Тираном, состоявшегося еще до захвата Натху.

– Где вы откопали вашего мутанта?

– Какого мутанта?

– Вот этого!

В воздухе повисает спектрограмма Отщепенца.

– Где вы взяли этот снимок?!

– Взял?! – Обида доктора хлещет проливным дождем. – Он пришел мне по рассылке, вместе с ментограммой Сандерсона!

Гюнтер поморщился. Обида Йохансона была такой интенсивности, что любому эмпату стало бы больно. Боль усиливалась воспоминанием о том, как доктор брал у Гюнтера копию интимного воспоминания о Шадруване. Когда это делал Натху, Гюнтеру было стыдно. В случае с доктором стыд обернулся болью.

Терпи, велел себе Гюнтер. Ты сам вызвал Йохансона в бункер.

– По какой рассылке?!

– По внутренней! Для служебного пользования! С вашей, между прочим, маркировкой «срочно». Вы что, Бреслау, издеваетесь?! Видите? Здесь и здесь…

Световой маркер скользит по спектрограмме. Отмечает участки.

– Это типичные пики эмпата. Эмпата сильного, способного на активное воздействие. Хотя с пассивным чувственным восприятием у вашего мутанта тоже все в порядке. Кстати, я вижу большое сходство с аналогичными участками ментограммы Гюнтера Сандерсона. Ментальные способности не передаются по наследству, но мало ли? Они случайно не родственники с мутантом?

Пики эмпата, повторил Гюнтер. Волновой слепок Натху как антиса чертовски похож на динамический снимок мозга, ментограмму действующего эмпата. Сходство с моими участками? Ментальные способности не передаются по наследству. Ладно, не важно. Важно другое: антисы и менталы схожи меж собой. Мы рождаемся у разных ветвей человечества, мы – дети разных эволюций, и тем не менее…

– Почему вы называете его мутантом?!

– И вы еще спрашиваете почему? Потому что все остальное, кроме этих областей… Это черт знает что! Феномен! Ахинея! Гречневая каша! Я даже не представляю, что за мозг…

– Это не мозг, доктор. Это он сам.

– Что?!

– Ничего, доктор. Я уже заговариваюсь. Двое суток не спал. Или больше? Спасибо вам, доктор, большое человеческое спасибо…

– Мутант. Вы меня с ним познакомите?

– Очень на это надеюсь! Очень!

Не познакомил, громыхнул доктор. Обманул!

Вторичная обида Йохансона воздействовала на Гюнтера слабее, к ней он был готов. Закрылся, заблокировал, переваривая услышанное. В сердце кавалера Сандерсона копилась обида, рядом с которой и близко не стояли все обиды Удо Йохансона, оптом и в розницу.

«Вы знали, что мой сын – ментал? – швырнул он в Йохансона, словно камень в лицо. Широкоплечий гигант, доктор своим присутствием давил на Гюнтера, терявшегося в присутствии мужчин атлетического телосложения, но сейчас давление исчезло. Точнее, Гюнтер вернул его сторицей. – Антис и ментал одновременно?! Знали и скрыли от меня?! Или вас заставили скрыть?».

Ничего я не знал, вернулось от доктора. Тоже мне, нашли козла отпущения! Я думал, что мне подсунули ментограмму мозга какого-то эмпата с аномальными отклонениями. Это уже потом, когда я начал исследовать тему…

На Гюнтера обрушился ворох спектрограмм. Антис за антисом: длина волн, частота, интенсивность излучения, подробность за подробностью. Эти данные лежали в общем доступе, Йохансон взял их из открытых источников. Пока Гюнтер налаживал контакт с блудным сыном, доктор изучал волновые слепки антисов, сравнивая их с ментограммами телепатов. Сходства, различия…

Сходства были общими. Различия – частностями, которыми следовало пренебречь.

«Удо! Вы гений! Вы сделали грандиозное открытие!».

Да, согласился доктор. Я гений. Я сделал открытие. Грубо говоря, существование антиса в космическом пространстве и существование ментала в космосе образов и мыслей – практически одна и та же форма жизнедеятельности. Антис, когда он находится в большом теле, – это подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между материальными объектами и активному воздействию на окружающую среду. Ментал в рабочем состоянии – подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между психическими объектами и активному воздействию на окружающую среду. Мы с вами, дорогой Гюнтер, и ваш драгоценный сын с каким-нибудь Кешабом Чайтаньей – все четверо мы имеем между собой больше общего, чем кажется на первый взгляд. Вы удивились, почему я не подпрыгнул до потолка, узнав, что Натху совмещает антические и ментальные способности? А с чего бы мне прыгать, если я вижу, что чудо базируется на мощнейшем теоретическом фундаменте?!

– Еще сока?

– Нет, спасибо.

– Сбросьте мне десяток ваших коктейлей, – вслух произнес Йохансон, когда девушка отошла. – Тех трех, что вы сбросили перед этим, недостаточно. Я не готов сделать однозначный вывод. Позитивные модели превосходны, но для расчета воздействия нужен материал.

Это он молодец, отметил Гюнтер. «Сбросьте мне десяток ваших коктейлей. Тех трех, что вы сбросили перед этим, недостаточно…» Нас могут писать не только на уровне видео и звука. Вполне вероятно, что пишут и деятельность головного мозга. Если эксперты зафиксируют активность, характерную для общения менталов, – а они ее зафиксируют! – легко будет сослаться на обмен позитивными эмококтейлями и данными обработки.

– Конечно, – ответил он. – Ловите.

Вместо положительных эмоций, которыми он пичкал Натху, Гюнтер отправил доктору цепочку совсем других образов. Вожаком этой стаи летела Ойкумена в виде двух монеток, слипшихся решками. На орле первой Ойкумены громоздились плоды цивилизации в виде небоскребов, звездолетов и эмблемы Галактической Лиги. Орел второй Ойкумены населяли чудовища и драконы, а вместо звездолетов там красовались храмы всех мастей.

Знаю, пришло от доктора. Гипотеза о двойственности Ойкумены как симбиозе исторической и мифологической реальности. Сторонники этой гипотезы предполагают, что мы существуем на разности их потенциалов. Термопара, плюс и минус; единство и борьба противоположностей. Ничего нового, не доказано, можно пренебречь…

Доктор замолчал, верней, прекратил транслировать скепсис, когда в его сознание ворвался следующий образ. Он тоже походил на слипшиеся монетки, только на этот раз слиплись не Ойкумены, а два близнеца. Первый был биологическим существом, второй – волновым сгустком, и оба были одним человеком в разных ипостасях. Гюнтер не хотел, чтобы так получилось, но подсознание сыграло коварную шутку – близнецы вышли точными копиями Натху: мальчишки с не по-детски серьезными лицами.

Антис, уточнил Гюнтер, хотя образ не нуждался в уточнениях.

Доктор покачал близнецов на волнах рассудка – так, взвешивая, качают на ладонях два камня. Вы хотите сказать, мысленно пробормотал Йохансон. А что вы, собственно, хотите сказать?

Аналогия, напирал Гюнтер. Если она верна, то Ойкумена – гигантский антис, созданный природой. Две реальности, историческая и мифологическая, – аналоги двух тел, малого и большого. То, что мы называем физическим миром, и то, что мы зовем галлюцинаторным комплексом или вторичным эффектом Вейса, – две равноправные формы существования. Когда мы сбрасываем шелуху и погружаемся в мифологическую реальность…

Начался ментальный пинг-понг. С немыслимой скоростью доктор Йохансон и кавалер Сандерсон перебрасывались мячиками образов. Энергеты во время энергосброса: вехдены, брамайны, гематры, вудуны. Рабы помпилианцев в аналогичный момент. Сами помпилианцы во время дуэлей или клеймения. Антисы в миг полета. Наконец, менталы при высокой активности работы мозга. Все шли одной дорогой: под шелуху, в мир драконов и храмов. Две Ойкумены смыкались, проникали друг в друга, обменивались энергией, как при соитии космического масштаба. Фактически, ликующе выкрикнул доктор, мы все – антисы, все контактеры. Два тела, два сознания – с разными средами обитания, с разными возможностями…

И вдруг Йохансон замолчал.

Ладно, кивнул он после паузы, ничтожной для постороннего наблюдателя и воистину театральной для диалога менталов. Ладно, это мы. А флуктуации? Флуктуации континуума? Они ведь тоже – обитатели Ойкумены?! Тем паче что ваш сын…

Доктор не договорил, но все и так было ясно. «Тем паче что ваш сын половину своей жизни считал себя скорее флуктуацией, чем человеком» – вот что хотел сказать Удо Йохансон.

Гюнтер ответил эмоциональным коктейлем, вернувшим улыбку на губы доктора. Я не обижаюсь, булькало в коктейле. Да, вы правы, пенилось в коктейле. Флуктуации, шипел коктейль. Я подозреваю (коктейль затих, давая слово кавалеру Сандерсону), что для них все обстоит строго наоборот. Ойкумена мифологическая для них – малое тело, где они живут в материальном виде. Кракены, криптиды, гули, дэвы, птица Шам-Марг – чудовища по нашим меркам. Ойкумена же историческая для них является телом большим, и здесь они существуют в волновой форме.

– Мне надо это переварить, – пробормотал Йохансон.

Реплика относилась сразу к двум планам диалога: реальному и ментальному. Для наблюдателя она завершала разговор о формах позитивного воздействия на Натху. Для Гюнтера – жонглирование рискованными аналогиями, грозящее вылиться в нечто большее, чем просто теоретический диспут. Две персональные Ойкумены – реплика объединяла их.

– Давайте сделаем перерыв. Я свяжусь с вами в ближайшее время. Или приеду сюда, если мне позволят.

– Вам позволят, – подтвердил Тиран. – В любое удобное для вас время.

Яна Бреслау не было в столовой, но его голос, прозвучавший в акуст-линзе, не оставлял сомнений в присутствии начальства.

Йохансон кивнул. Кивнул и Гюнтер. На лицах менталов не дрогнул и мускул, но смех, прозвучавший для них одних, был смехом битком набитого цирка, хохочущего над клоуном.

II.

Звон молитвенных чаш – сигнал уникома – застает Горакша-натха за выполнением Титтибхасаны, последней в традиционном утреннем комплексе. Стойка на руках, таз подан вперед, ягодицы оторваны от пола на высоту локтя. Ноги приподняты, с двух сторон обхватывают плечи. Спина натянута, дабы тонкие каналы очистились для «тайного дыхания». Тихий свет, невидимый чужому взгляду, струится из пупка: Титтибхасана значит «Светлячок». Йогин перебирает каналы, как настройщик – струны арфы: регулирует, подтягивает, ослабляет. Молитвенные чаши в пьесу, намеченную к исполнению, не входят. Обычно гуру не прерывает упражнений, чтобы ответить на вызов.

«Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Восемьдесят четыре асаны даны Адинатхом людям. Я знаю триста десять…».

Обычно, но не сейчас.

– Доброе утро, Вьяса-джи. – В сфере возникает чуждый мистике генерал Бхимасена. – Как вы относитесь к гостям?

Не меняя позы, гуру ждет продолжения.

– Я хочу нанести вам визит.

– Когда?

– Я стою у ваших дверей.

– Заходите.

Голограмма гаснет. В следующую секунду поет трель дверного звонка.

– Заходите, – громче повторяет йогин. – Открыто!

Сегодня генерал облачен в штатское: графитового цвета сюртук, брюки заужены книзу, тюрбан темно-синего шелка. Одежда смотрится на Бхимасене как военная форма. Черные туфли, начищенные до зеркального блеска, усиливают впечатление.

– Располагайтесь. – Без малейших затруднений гуру выходит из асаны. Садится на ковер, скрещивает ноги. Указывает генералу место напротив себя. – Или вы предпочитаете кресло?

Сесть Бхимасена не спешит. Без всякого стеснения генерал изучает обстановку.

– Я так и думал, – с удовлетворением подводит он итог. – Вы не просто аскет, Вьяса-джи. Вы – чудо природы, аскет рациональный. Я бы взял у вас пару уроков.

Генерала окружает мерцание. Оно расползается по комнате, заключает хозяина и гостя в бесплотный кокон.

– Конфидент-поле?

– Оно самое.

– Благой Рудра учит: «Тем, кто придет, нужно оказать гостеприимство во всех отношениях». Но если необходимы такие меры безопасности… Не лучше ли было пригласить меня к вам, в антический центр?

– Нет, не лучше.

– Вы так считаете?

– Так считает мое, а теперь и ваше командование. Мы с вами переселяемся в центр специальной подготовки. Или вы передумали?

Какими именно соображениями руководствовалось командование, настояв на личном визите генерала к гуру, Бхимасена и сам плохо представляет. Еще хуже он представляет способ, каким брамайнской разведке удалось внедрить вирусные программы-перехватчики в компьютерные «мозги» шести спутников на орбите Ларгитаса. Главное, в результате этой операции было определено точное местонахождение Натху. Списки кураторов и членов экспертных групп по работе с малолетним антисом; отслеживание перемещений фигурантов, анализ косвенных данных – вся проделанная титаническая работа для Бхимасены несущественна. Значение имеет только результат: координаты секретного бункера и его устройство.

– Я не меняю решений.

– Тогда предупредите всех, кого нужно, о своем отсутствии в ближайшие недели. Ученики, родственники, собратья по ордену. Нельзя, чтобы вас хватились и начали разыскивать. Легенду уже разработали, ознакомьтесь.

Гуру берет текстовый планшет. В верхнем правом углу – служебная маркировка. Эмиттер голосферы отсутствует, текст надо читать, как в древности, на плоском матовом дисплее. Что здесь? Приглашение от общины натхов с Пурнимы, большей из двух лун Карттики. Практикум по медитации на раскрытие третьего глаза. Из-за всплеска активности центрального светила возможны перебои со связью…

Правдоподобно. Иллюзии вообще правдоподобней реальности.

Гуру не сомневается: перебои со связью непременно случатся, попытайся кто-либо связаться с общиной и справиться о Горакша-натхе. Лгать не хочется, но гуру помнит собственные слова: «Если для достижения цели потребуется солгать – я солгу».

– Сколько у меня времени?

– Полтора часа вам хватит? Включая сборы?

– Хватит и часа.

– Я жду снаружи. Серый аэромоб «Шакунтала», парковка ниже по улице.

Дхарма, думает йогин. Он уже обзвонил всех, кого следует предупредить. Сейчас Горакша-натх укладывает в сумку тот минимум вещей, что может понадобиться. Дхарма, закон, цель и средства. Натху, мальчик мой, ты – знак на пути моей дхармы. Веха, реперный бакен, позволяющий кораблю скорректировать курс на выходе из РПТ-маневра. Нет, ты – не финал пути, и не надейся. До тебя, как и до бакена, необходимо добраться – чтобы сориентироваться и двигаться дальше. Добраться до бакена, чтобы умереть? Нелепость. Да, смерть – иллюзия, а жизнь – данность. Я не испытываю страха смерти, но я и не спешу уйти на следующее перерождение.

Я вообще никуда не спешу.

Шаг за шагом я пройду путь до конца в нынешнем воплощении.

Гуру выходит из дома и садится в мобиль. Когда машина набирает высоту, генерал Бхимасена оборачивается к спутнику:

– У нас есть проблема.

– Какая?

– Способ доставки вас на Ларгитас.

– Я неприхотлив. Меня устроит любой способ.

– Боюсь, что вы можете не устроить наш способ доставки.

Генерал умолкает. До приземления он больше не произносит ни слова.

* * *

– Смотрите внимательно.

В день рождения мира здесь прилег вздремнуть исполин – заснул и не проснулся. Прошли века и эпохи, спящий целиком ушел в землю. Лишь кустистые брови возвышаются над поверхностью: два холма с гривой из рододендронов и можжевельника. Между бровями горбится окаменелый хрящ носа, едва различимый среди лощины – широкоскулого лица. Дальше встает на дыбы путаница кустарника, еще дальше начинается редколесье – и тянется до самого горизонта, где в серо-голубой дымке тонут силуэты гор.

У гуру есть возможность изучить ландшафт непосредственно, с расстояния в три сотни метров, а также в сфере системы наблюдения, развернутой в тени обезьяньего дерева, растущего на отшибе.

«Не предвосхищай события, – учил йогина его собственный гуру-махараджа. – Не готовься заранее. Не жди ничего. И тогда ничто не застанет тебя врасплох, не поколеблет твоего спокойствия».

Горакша-натх так и делает: сидит и смотрит и ничего не ждет.

Порыв ветра ерошит брови холмов, волной идет по лощине. Воздух искрится, из мерцания камуфляжного поля вываливаются серебристые капли военных транспортов «Анируддха». Шесть тяжелых машин парами заходят на посадку. Извергнув из чрева пассажиров, транспорты взмывают ввысь, окутываются искрами, исчезают без следа, наглядно демонстрируя иллюзорность вещного мира.

Гуру изучает прибывших людей.

Отряд субедара Марвари он узнает сразу. Остальные незнакомы. На взгляд Горакша-натха, это пять микро-Ойкумен, и каждая держится особняком, не смешиваясь с остальными. Расы, как цветы, собраны в единый букет: приплясывают чернокожие вудуны, Хозяева Огня подпоясаны ритуальными веревками, ледяными статуями молчат гематры, помпилианцы готовы вцепиться кому-нибудь в глотку. Громко, не стесняясь, смеются брамайны. Беседуют между собой техноложцы и варвары – массивный тилонец, смуглянка-бисандийка, жирный весельчак с Кемчуги, уроженка Хиззаца…

В каждой маленькой Ойкумене есть свой дикарь, покрытый татуировками. Если быть точным, четыре дикаря и одна дикарка. Минимум одежды, максимум непосредственности. Кто такие? Интерес йогина нисколько не заботит татуированную пятерку. Женщина плетет гирлянду из цветов, распевая во весь голос. Мужчина лежит в траве, пялится в небо. Другой теребит за рукав помпилианца, пристает с расспросами. Помпилианец – о чудо! – с ангельским терпением отвечает, вместо того чтобы сломать наглецу шею.

Невозмутимость дает трещину. И этот табор допустили к секретному проекту?!

Генерал переключается на дальнюю связь:

– По командам разберись!

Люди Марвари рвут с места в разные стороны. Пять ударов сердца – и каждая пара бойцов присоединилась к одной из микро-Ойкумен.

– Внимание! Общая готовность!

Пауза.

– Отработка номер раз. Время – десять минут.

Пауза.

– Первый пошел!

Десять человек идут рябью, превращаются в сбоящие голограммы. Исчезают без вспышки, без инверсионного следа, уходящего в небо. Лишь дрожит примятая трава на том месте, где они стояли.

– Колланты, – произносит Горакша-натх. – Коллективные антисы.

Бхимасена расплывается в улыбке:

– Я в вас не сомневался. Вот он, наш способ доставки!

Гуру хмурится. Он что-то упустил. Что?

– Второй пошел!

Еще десяток. Рябь, исчезновение, шорох травы.

– Лишние, – говорит йогин.

– Кто, Вьяса-джи? Третий пошел!

Взлет третьего колланта сопровождает вспышка бледного пламени.

– Бойцы Марвари. Их присутствие в коллантах… Я не верю, что группа субедар-майора собрана из коллантариев. Значит, в составе коллективного антиса они – лишние. С ними коллант не взлетит, они останутся на земле. Вы знаете о коллективных антисах что-то, чего не знаю я?

Улыбка генерала делается шире, хоть это и кажется невозможным.

– Четвертый пошел!

Щелчком пальцев генерал гасит сферу.

– Да, – соглашается он. – Я знаю о коллективных антисах то, чего не знаете вы.

Видно, что генерал доволен. Нет, он счастлив.

III.

– Ну, не знаю. – Тиран почесал затылок. – С виду все чинно, благопристойно, в рамках темы. Почему же мне кажется, что они что-то скрывают?

– Вы параноик, – любезно подсказала комиссар Рюйсдал.

– Думаете?

– Уверена. Профессиональная деформация. Я, кстати, тоже параноик.

Сев за стол, Ян Бреслау включил повтор. «Сбросьте мне десяток ваших коктейлей, – попросил доктор Йохансон. – Тех трех, что вы сбросили перед этим, недостаточно». И снова: «Сбросьте мне десяток ваших коктейлей…» И опять: «Сбросьте мне…».

– Лицо, – отметил Тиран. – Интонация. Паузы. Он накручивает локон на палец. Видите? Он нервничает. Здесь дело нечисто.

Комиссар Рюйсдал пожала плечами.

– А все вы! – Тиран ткнул в сторону комиссара стилусом. – Что вам стоило выполнить мою просьбу?

– Выполнить вашу просьбу. – Линда присела на кушетку. – Подслушать их разговор на ментальном уровне. Подслушать и доложить вам. Я ничего не забыла?

– Ничего, – буркнул Тиран.

Комиссар его раздражала. Он понимал, что стоит Линде Рюйсдал захотеть – и он, адъюнкт-генерал Бреслау, влюбится в комиссара по уши. Он не понимал другого: почему она еще не захотела? Любовь – ладно, это лишнее, но почему она не сглаживает его неприязнь? Может – и не делает. Ей нравится дразнить его? Странное качество для телохранителя.

– Успокойтесь. – Линда достала из сумочки спицы и вязание: пуловер, рыжий в черную клетку. – Я вам так не нравлюсь, что это даже забавно. Человек вашего возраста и положения должен владеть своими чувствами.

Руки комиссара задвигались, вывязывая горловину. От мерного ритмичного движения Тирану захотелось спать. Впрочем, сонливость быстро прошла. Вместе с сонливостью прошло и раздражение. Тиран не знал, было это прямое воздействие на его мозг – или просто зрелище чужой неторопливой работы успокаивало психику. Наверное, воздействие, решил он.

– Вы могли бы их подслушать? – спросил он напрямик.

– Да.

– То, о чем они не говорили вслух?

– Да.

– Почему вы отказались это сделать?!

– По ряду причин. – Линда слизнула капельки пота, выступившие на верхней губе. Сейчас комиссар очень походила на жену Тирана: первую, с которой Бреслау развелся. – Чтобы подслушать разговор менталов, я должна находиться с ними в пределах прямой видимости. Если угодно, вот вам ближайший аналог: так помпилианцы клеймят рабов. Им надо видеть будущего раба или хотя бы иметь возможность его увидеть. Иначе ничего не получится. Со мной та же история. Отсюда я подслушивать не могу, значит пришлось бы спуститься в столовую.

– Не проблема, – отметил Тиран.

– Не проблема, – согласилась Линда. – Но мое присутствие в ментальном контакте не осталось бы незамеченным. Господа Сандерсон и Йохансон – менталы высшей квалификации, с большим практическим опытом. Легко спрятать меня физически – например, за стойкой. Но спрятать меня психически невозможно. Меня бы разоблачили в долю секунды.

– Они бы отгородились от вас?

– Вряд ли. Просто продолжили бы беседу на уровне контакта разумов. Но темы бы выбирали нейтральные, не имеющие практического значения. Кроме того, подслушивание оскорбило бы их, а я не хочу плодить врагов на пустом месте.

– Вы не в состоянии скрыть свое присутствие на ментальном уровне? Вы, сотрудник Т-безопасности?!

– Я сотрудник, а не волшебница. И наконец, есть третья причина, которая важнее двух предыдущих.

– Какая?

– Я не ваша подчиненная. Я буду вас охранять, но я не собираюсь выполнять ваши приказы. Особенно когда они идут вразрез с моими этическими принципами.

– Стоп!

Тиран резко встал. Выбрался из-за стола.

– Говорите, только в пределах прямой видимости? Кавалер Сандерсон почуял визит Скорпиона раньше, чем увидел его! Почуял и прибежал сюда, в кабинет! Зачем вы мне врете?!

Линда звонко, по-девчоночьи засмеялась:

– Говорю же, паранойя! Кавалер Сандерсон не подслушивал Скорпиона. Он учуял его воздействие на охрану – воздействие мощное, агрессивное, боевого характера. Для этого не надо видеть гостя. Вы тоже услышите взрыв гранаты, даже если не увидите вспышки. Скорпиона и я учую на подходе, в момент контакта с охраной. Пожалуй, я даже смогу перекинуться с ним парой фраз, вернее, чувственных образов. Кстати, пообщаться с Сандерсоном или Йохансоном я тоже могла прямо отсюда.

– Вы меня совсем запутали.

– Распутывайтесь на здоровье. Еще раз: учуять мощное чужое воздействие или затеять ментальную беседу я могу с довольно большого расстояния. Подслушивание – дело интимное, оно требует тонких настроек. Тут расстояние до объекта играет важную роль. Ну и квалификация объекта, разумеется. Интернатских молокососов я подслушиваю, не открывая себя. Так понятно?

– Какая разница, если вы все равно не собираетесь выполнять мои приказы?

– Ну вы и брюзга!

Пропустив «брюзгу» мимо ушей, Тиран включил обзорную сферу «детской». Натху сидел, считай, по-человечески: на полу, поджав под себя одну ногу. Лицо мальчика было напряженным, сосредоточенным, между бровями залегла взрослая складка. Рядом, на кровати, расположился Гюнтер. В отличие от сына, кавалер Сандерсон был расслабленным и безмятежным.

Оба молчали. Тиран слышал только дыхание.

– Беседуют, – отметила Линда. – Самым мирным образом. И нет, не просите меня подслушивать. Стоп!

Она буквально скопировала Тирана: и недавний выкрик Бреслау, и резкий подъем из-за стола, в данном случае с кушетки.

– Нет, чепуха. – Комиссар вгляделась в сферу. Вязание упало на пол, и Линда не стала его подбирать, забыв о пуловере. – Ничего они не беседуют. Просто молчат, отдыхают. Надо быть самоубийцей, чтобы сунуться в мозги к антису. Выгоришь дотла, и весь разговор. Кавалер Сандерсон достаточно опытен, чтобы не лезть в пасть к тигру. Плюс медицинское образование. И все-таки…

Комиссар Рюйсдал вернулась на кушетку.

– Старею. – Она собрала вязание с пола. Лишний вес давал себя знать, дышала Линда тяжело. Наклоняться для нее было хуже пытки. – Мерещится невесть что. Минуту назад я решила, что у них ментальная связь. Внешние признаки налицо – я имею в виду ребенка. Мимика детей – открытая книга. Кавалер Сандерсон нечитабелен: опыт, навыки, привычка к маскировке…

– Это необычный ребенок, – напомнил Тиран.

– Вот-вот. Я говорила вам, что я тоже параноик? Кстати, вы понимаете, что создали прецедент? Опасный прецедент?!

– О чем вы?

– Не знаю, удастся ли вам поставить на конвейер производство ларгитасских антисов. Но знаю другое: при смешанных браках энергетические свойства одного из родителей не передаются потомству. Дети от смешанных браков – техноложцы или варвары. Значит, ничто не мешает им родиться телепатами или эмпатами.

Тиран кивнул:

– Я в курсе. Более того, такие дети уже рождались.

– Если вы признали мальчика-антиса настоящим ларгитасцем, признали официально, со всеми правами и обязанностями гражданина… Что помешает какому-нибудь гематрийскому Яну Бреслау признать мальчика-телепата, рожденного в смешанном браке, истинным гематром? Вехденом? Вудуном?! Мы и глазом не успеем моргнуть, как расы энергетов обзаведутся своими менталами. Вы показали им, что ради выгоды можно плюнуть на кровь. Вы показали, а они быстро учатся. Не могу сказать, что мне нравится эта перспектива…

– Мне тоже, – буркнул Тиран, мрачней ночи.

Секунду назад сфера мигнула: подал знак личный жучок Яна Бреслау, установленный им в информатории управления. Полковник Госсенс, заместитель Тирана, принимал дела, не относящиеся к его ведению: пока что с целью ознакомления. Хоронят, подумал Тиран. Меня хоронят заживо. Генерал-лейтенант Ван Цвольф – человек большого сердца и еще большей предусмотрительности. Он не только прислал мне охранника, способного угомонить Скорпиона. Он еще и готовит для меня душеприказчика – сменщика на посту начотдела. Мало ли, вдруг Скорпион не угомонится…

Шесть месяцев? Нет, уже меньше.

Время есть, успеют.

Комиссар Рюйсдал, мысленно спросил Тиран, нет ли у вас каких-то особых поручений, кроме защиты моего драгоценного рассудка? Верней, кроме защиты государственных тайн, хранящихся в моем драгоценном рассудке? Неужели в оркестре, играющем похоронный марш живому покойнику Яну Бреслау, вам назначена отдельная партия, записанная в нотах под грифом «секретно»? Я параноик? Хорошо, я параноик. И все-таки, комиссар Рюйсдал? Не вывяжут ли ваши спицы петлю на мою шею?

Даже если Линда и услышала его вопрос, на ответ он не рассчитывал.

* * *

В это трудно поверить, но Линда Рюйсдал ошиблась в своих подозрениях. Между Натху и Гюнтером действительно не было ментальной связи. Ее не было так долго, что Гюнтер даже начал беспокоиться. Мальчик размышлял, это ясно читалось по его расслабленной обыденной позе. Когда Натху превращался в узел, дерево, гуттаперчевого акробата, Гюнтер уже знал, чем занимается сын: разговаривает с отцом или нянечкой, используя свою первичную, неестественную для обычного человека систему общения. Да что там! – меняя асаны, Натху временами злился на окружающих тупиц, которые не отвечали ему на предложенном языке тела. Мальчик учился быстро, выстраивая связи и закономерности в каждой из контактных матриц, какими обладал, и его бесило – чисто по-детски бесило! – что окружающие не могут так же быстро разобраться в том, что значит нога, заведенная за голову, или рука, пропущенная под бедром.

Злость, подумал Гюнтер. Раздражение. Прекрасные маркеры для опытного наблюдателя. Как только Натху начинал злиться, следовало ждать не истерики, но смены матриц. Зубодробительные позы прекращались, мальчик скребся в отцовское сознание, напрашиваясь на обмен эмоциями, воспоминаниями, образами – в конечном счете знаниями! – или начинал слушаться нянечку, самым банальным образом посещая душ, кладя игрушку на место, ложась спать.

Но размышления! Еще ни разу он не размышлял так долго, полностью отрезав себя от внешнего мира. Ага, скребется. Это хорошо. С десятой попытки Гюнтер приучил сына не вламываться к нему в мозг, как слон в посудную лавку, в любое время, когда только Натху заблагорассудится, а стучаться, как стучатся в дверь, спрашивая позволения войти. В этом навыке крылась не только вежливость, нормальная для коммуникации менталов, но и безопасность для обоих. Гюнтер боялся, что однажды его рефлексы успеют первыми, среагировав на визит сына как на вторжение. О том, что случится после, даже думать не хотелось. Случалось, Гюнтер ругал себя последними словами: кретин, идиот, ты привыкаешь к сыну, воспринимаешь его как необученного ребенка-ментала, отданного под твою опеку, а Натху – антис, антис, антис! Ты играешь с огнем и однажды сгоришь, к чертовой матери!..

Ладно, хватит. Стучатся, надо открыть.

Образ, пересланный ему от Натху, потряс Гюнтера до глубины души. Гюнтеру казалось, что он готов к чему угодно, но великан с синей кожей, восемью руками и клыками, торчащими из оскаленного рта, – это было чересчур! Монстр удался на славу: Гюнтера бросило в пот. С трудом кавалер Сандерсон удержался от первичной реакции: стереть «подарок» в порошок, уничтожить без остатка. Если Натху что-то показывает, значит в этом есть смысл. Просто надо отыскать его, этот смысл, разобраться в причинах и следствиях.

«Кто это, Натху?».

Рядом с великаном появился сам Натху: мальчик запыхался, разрумянился, волосы упали на лицо. Натху бежал сломя голову, за ним гнался синий великан, а вокруг царила непроглядная чернота, которую изредка озаряли искры звезд.

«Он охотился за тобой?».

Ответ утвердительный.

Гюнтер швырнул образ великана в озеро своей памяти. Поисковые круги разбежались во все стороны, ушли на глубину, сплетаясь в сеть, – и вернулись с добычей. Синекожий и восьмирукий гигант, галлюцинаторный образ брамайнского антиса Кешаба Чайтаньи. Ага, вот работа какого-то чайтранского художника из Малой галактической энциклопедии – Гюнтер мельком видел изображение Злюки Кешаба, а значит, оно сохранилось в уникальной памяти ментала.

«Он?».

Ответ утвердительный.

«Ты хочешь сказать мне, что раньше Кешаб гонялся за тобой?».

Ответ отрицательный.

«Не гонялся?».

Ответ отрицательный. Ответ утвердительный. Сомнения.

«Ты хочешь сказать совсем другое?».

Ответ утвердительный.

«Хорошо, я слушаю».

Рядом с образом Кешаба возник другой образ. Рыться в памяти не пришлось – комиссаршу Гюнтер помнил отлично. Юбка в клетку, кофта крупной вязки. На затылке – рыжий узел волос. Гюнтер отметил удивительное сходство между Линдой Рюйсдал и Кешабом Чайтаньей. Казалось бы, что общего между улыбчивой толстухой и клыкастым громилой? А вот поди ж ты…

«Они похожи? Да, Натху?».

Ответ утвердительный.

«Они похожи для тебя?».

Ответ отрицательный.

«Они похожи вообще? В принципе?!».

Ответ утвердительный.

«Антис, – вспомнил Гюнтер слова доктора Йохансона, – когда он находится в большом теле, – это подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между материальными объектами и активному воздействию на окружающую среду. Ментал в рабочем состоянии – подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между психическими объектами и активному воздействию на окружающую среду. Мы с вами, дорогой Гюнтер, и ваш драгоценный сын с каким-нибудь Кешабом Чайтаньей – все четверо мы имеем между собой больше общего, чем кажется на первый взгляд…».

Вторя далекому голосу доктора, Натху переслал отцу новую порцию образов: сам Натху рядом с Гюнтером, Кешаб рядом с Гюнтером, Натху рядом с Линдой Рюйсдал. Все висели в космической мгле, и под каждой парой, дабы весь обитаемый мир убедился, что речь идет о сходстве, располагались бокастые ярко-оранжевые апельсины: парами, по две штуки.

«Он охотился за тобой?».

Ответ утвердительный.

Апельсины Натху ел на завтрак, после овсяной каши с медом.

Гюнтер вздрогнул. Чувственные образы, присланные сыном, качнулись в сознании кавалера Сандерсона и подверглись трансформации. Натху, преследуемый Кешабом; Натху и Гюнтер, Натху и Линда – везде мальчик начал мерцать, словно не мог выбрать, кем же ему остаться: тощим мальчишкой или обезьяноподобным силачом с кошмарного вида булавой на плече. Галлюцинаторный образ, понял Гюнтер. Могучего питекантропа он лицезрел впервые, но форма подачи, сам характер чувственной информации не оставлял сомнений: таков Натху под шелухой, с изнанки Ойкумены, в мифологической реальности. Похоже, менталом блудный сын видит себя в земном образе ребенка, а силач с булавой – таким Натху видит себя как антиса.

Ответ утвердительный, пришло от Натху.

«Не лезь, куда не просят! Ты, мартышка! Я могу подумать что-нибудь самостоятельно? Без твоего деятельного участия?!».

Ответ отрицательный.

«А если ты питекантроп, да еще с дубиной… Зачем ты тогда бегал от Кешаба по всему космосу? Дал бы ему по башке, а?!».

Ответ сложный, многомерный, эмоционально насыщенный. Если свести всю гамму чувств, которую Натху забросил в мозг отца, к простым формулировкам, получилось бы примерно следующее: «Я еще маленький. Вырасту – дам».

Контрапункт. Двенадцать лет спустя, или Мы сошли с ума.

Есть поступки, которые убивают хорошую карму на десять рождений вперед. Нельзя смеяться над чужими болезнями. Нельзя говорить о живом как о мертвом. Нельзя желать смерти и мучений детям и внукам своих врагов. Рядом с человеком, способным на такие поступки, опасно стоять рядом. Может зацепить. Тераучи Оэ. Шорох в листве

– Здравия желаю, господин военный трибун!

– Вольно, примипил. Давно в новом чине?

– Третий месяц.

– Почему не сообщил?

– Вы бы решили, что я хвастаюсь, господин военный трибун!

Тумидус протянул руку. Пальцем коснулся двух серебряных молний в петлице молодого офицера, провел по зигзагам:

– Подполковник. Здесь, на Китте, ты бы считался подполковником. Я знаю, когда-то меня здесь звали полковником.

– Вас?!

– Да. Я был изгоем, лишенным чинов и званий. Я просил их, чтобы они перестали. Проклятье! Я просил, умолял, настаивал… Они соглашались. И всякий раз начинали по новой: полковник. В конце концов я смирился.

Вспоминать было больно. Двенадцать лет прошло, и все равно больно. Великий Космос, двенадцать лет как один день…

…за фонтаном начинались заросли бамбука. В зеленых султанах играл ветер. Поодаль возвышался ряд пальмовых колонн, отягощенных гроздьями плодов.

– Полковник?

Человек у фонтана обернулся. За годы, проведенные на Китте, Гай Октавиан Тумидус привык, что его называют полковником. Помпилианские военные звания были неприятны для вудунов. «Легат Тумидус» – это звучало вызывающе. Можно выгнать человека из армии, но можно ли выгнать армию из человека? Осанка, выправка, льдистый взгляд из-под вечно нахмуренных бровей. Раздражительность, идущая рука об руку с надменностью. Даже одетый в гражданское, Тумидус производил впечатление офицера. Что ж, гибкость вудунов славилась среди рас Ойкумены: они без особых трудностей превратили бывшего гвардии легата в абстрактного, символического «полковника»…[2].

– А сейчас? – заинтересовался молодой офицер. – Как бы на Китте звали вас сейчас?

– Сейчас? Бригадным генералом или просто бригадиром. Ты что, бездельник, не учил табель о рангах?

– Наш, – объяснил молодой офицер. На вид ему было за сорок, хотя по паспорту – тридцать пять. Чувствовалось, что жизнь не слишком щадила офицера. Повышала в званиях, но не щадила, нет. – Наш, имперский. Зачем мне чужие?

Тумидус поджал губы:

– Я тоже так думал. А как стал из легата полковником, сразу передумал. Не зарекайся, малыш. Родина тебя сегодня любит, завтра в дерьме купает. А все почему? Она Родина, ей можно. Я знаю, я был героем, изменником, опять героем… А она как была Родиной, так и осталась.

– Так точно, господин военный трибун!

Молодой офицер встал по стойке смирно. Это был наилучший ответ старшему по званию во время сомнительной беседы о Великой Помпилии. Закончив училище абордажной пехоты, молодой офицер второй десяток лет служил не на боевой галере, а в органах имперской безопасности. Это значило, что он отлично разбирался в повадках горячо любимого Отечества.

– Вольно, говорю. Садись, племянник.

– Есть садиться, господин военный…

– Молчать!

– Есть молчать!

– Изэль, ну хоть ты на него повлияй, на солдафона!

– Он с вами шутит, – объяснила женщина. – Реализует свое подавленное чувство юмора. Гай, не злитесь на Марка! Он всегда шутит так, что хочется треснуть его сковородкой. Кого любит, над тем и подшучивает. А кого не любит, тому не позавидуешь.

– Тебя он хоть любит?

– Любит, если не шутит. У вас в семье все шутники, кроме дедушки Луция.

– Да ну тебя! Папа – природный клоун.

– Клоун, – согласилась Изэль. – Это совсем другое дело. Над его репризами смеешься…

Тумидус не был уверен, что вполне понял реплику Изэль, но счел за благо промолчать. Астланка по происхождению, дочь безумной Астлантиды, воздвигнутой на энергии человеческих жертвоприношений, Изэль Тумидус, в девичестве Китлали, до сих пор оставалась загадкой, вопросом без ответа. Впрочем, сегодня военный трибун надеялся получить кое-какой ответ, в идеале положительный. Слишком многое в его расчетах строилось на жене племянника. Зависимость от кого-то, пусть даже от родственников, бесила Тумидуса, доводила до белого каления. Но ради спасения Папы Лусэро он готов был пойти на любое унижение.

– Вы без дочки? – сменил он тему.

– Белль у дедушки Луция, – объяснила Изэль, подсаживаясь к столику. Помпилианское имя Белла она произносила на астланский манер. – В смысле – у прадедушки. Они друг друга обожают. Он учит ее объезжать лошадей, а она его – находить общий язык с девочкой-подростком. В этом возрасте девочки хуже бешеных кобыл. Где сядешь, там и слезешь.

– Получается?

– Лучше, чем у меня. О Марке вообще речи нет…

– Бармен!

Повинуясь жесту военного трибуна, бармен материализовался у столика, будто джинн из сказки. Вообще-то, в баре для заказа требовалось самому подойти к стойке – официанток на крыше не было, а бармен не снисходил к разносу напитков и закусок. Хочешь обслуживания? Спустись вниз, в ресторан, там тебе спляшут качучу с подносами. Но Гай Октавиан Тумидус за те несколько визитов, которые он успел сделать в бар, меняя спутников как перчатки, – о, трибун вызывал у бармена неподдельный интерес. Опять же ягуар…

Ягуар пришел с Марком и Изэлью. В меру упитанный зверь, в самом расцвете сил, хищник лежал у парапета и зевал во всю пасть. Это был единственный посетитель бара, в ком бармен не заподозрил любовника военного трибуна. Ойкумена велика и толерантна, в ней сыщется место любой утехе, любой шалости, но в данном случае воображение бармена давало сбой.

Марк с женой прилетели на Китту пополудни, вскоре после прибытия Тумидусова колланта. Это был частный визит, но высокое начальство хорошо понимало, что значит приглашение знаменитого антиса Лусэро Шанвури, и оформило Марку служебную командировку с открытым сроком завершения. Молодого примипила даже поселили, что называется, «за казенный кошт» в отеле «Макумба», в один из номеров, зарезервированных Министерством обороны. Персонал отеля по уши влюбился в ягуара Катилину, неотлучно сопровождавшего хозяина, и даже попугаи, имплантированные в плечи портье, хором орали при виде пятнистого кота: «Кр-р-расавчик!».

– Мне как обычно, – велел Тумидус. – Моему племяннику…

– Мне – как ему обычно, – вмешался Марк.

– Даме сока, – добавила Изэль. – Яблочного.

– Манго? – бармен наклонился к женщине.

Он боялся офицеров, еще больше он боялся ягуара, что было странно для природного вудуна, уроженца Китты, прекрасно ладящего с животными, пусть даже и хищными. Он очень, очень боялся и все равно ничего не мог с собой поделать. Изэль манила бармена. Она была из женщин, каких воспевают поэты. Украдкой бармен вдохнул аромат волос: темных до синевы, убранных под золотую сеточку. Сетка скрывала не вполне обычную форму головы.

– Папайя? Рамбутан? Гуябано?

Изэль улыбнулась:

– Яблочный, если вас не затруднит. Зверю, пожалуйста…

– Зверю воды, – неприязненно уточнил Марк. – Безо всякого рамбутана. Можете добавить пару капель барменской крови, он любит.

И повернулся к дяде, когда бармена как ветром сдуло:

– Ну?

– Что «ну»? – не понял военный трибун.

– Выкладывай. Ты же нас не сок пить пригласил и не видами любоваться. У тебя на лице написано: «Бегом бегу в глубокую…».

Марк покосился на жену.

– Яму, – подсказала Изэль. – Яма тебя не смущает, милый?

– «Бегу в отхожую яму, кто со мной?» – Завершив сомнительный пассаж, Марк вздохнул с облегчением. – Куда зовете, господин военный трибун?

– Ты знаешь, как умирают антисы?

Молодой офицер не ожидал, что Тумидус ответит вопросом на вопрос.

– Да, – согласился Марк.

– Как они умирают по-настоящему?

– Да.

Марк снова покосился на жену. Это значило: не при ней. Она не в курсе.

– Это хорошо, – кивнул Тумидус.

Хорошего в ситуации было мало, но так ему хотя бы не требовалось ничего объяснять. Учитывая место службы племянника, Марк мог знать что угодно. Если в «чем угодно» нашлось местечко для истинной смерти антисов – тем лучше.

– Ты знаешь про пассажирские колланты?

Марк кивнул:

– Да. Это допрос?

– Он шутит, – напомнила Изэль. – Продолжайте, прошу вас. Я вас совсем не слушаю. Мне просто нравится смотреть, как вы беседуете. Вы оба такие импозантные.

И я не слушаю, зевнул ягуар. Я сплю.

Бармен принес коктейли, сок и воду. Марк щелкнул пальцами, и бармен испарился. Марк так щелкнул пальцами, что было удивительно, как не испарились вода, сок и коктейли.

– Зачем я тебе нужен? – спросил молодой офицер. – Я ведь тебе нужен, правда? Изэль, оставь нас. Не думаю, что дядины замыслы предназначены для женских ушей.

Тумидус взял бокал:

– Ты мне нужен, чтобы дать разрешение. Вообще-то, мне нужна твоя жена.

Слово прозвучало. Нет, два слова. Нет, три: «нужна твоя жена».

– Теперь я точно не уйду, – мурлыкнула Изэль. – Марк, я нужна твоему великолепному дяде. Ты ревнуешь, милый? Ну скажи, что ты ревнуешь!

– Я не ревную. Я боюсь за тебя. Когда моему великолепному, – в устах Марка хвалебный эпитет прозвучал ругательством, – моему предприимчивому дяде кто-то нужен, за жизнь этого человека не дают и ломаного гроша. А за репутацию…

– За репутацию?

В темных глазах Изэли зажегся мечтательный блеск. Женщина подняла высокий стакан с соком, как будто произносила тост:

– За репутацию! Гай, берите меня всю. Я согласна.

– Я не согласен, – буркнул военный трибун. Он ждал трудного разговора, но фарса он не ждал. – Считайте меня замшелым сексистом, но без разрешения вашего мужа, Изэль, я и шагу не ступлю в отношении вас.

– Что тебе, наконец, нужно! – взорвался Марк. – Говори уже!

– Пассажирский коллант, – любезно объяснила Изэль. – Милый, ты стал тугодумом. Ему нужен пассажирский коллант. А для этого твоему дяде нужен астланин. Или астланка, если ты еще ничего не понял. Иначе коллективный антис не сможет взять пассажира.

– Ни за что! Ни в коем случае!

– Милый, ты слишком категоричен. Голову напекло?

– И думать не смей!

– Я и не думаю. Я бездумно соглашаюсь.

– Я запрещаю!

– Он запрещает. – Тумидус накрыл руку Изэли своей. – Извините, разговор окончен. Я ведь сказал, что без его разрешения… Знаете, на его месте я бы тоже не согласился. Зря я все это затеял.

– Мою жену! – бушевал Марк, не в силах успокоиться. Конфидент-поле делало бурю неслышимой для бармена, но тот все равно присел за стойкой, боясь угодить под удар молнии. – Мою жену в свой коллант! Мою жену на «поводок»! Как какую-то…

Да, вздохнул Тумидус. Вот он, самый болезненный момент: «мою жену на „поводок“». Включая астланина в состав коллективного антиса, помпилианец – спрут, чьи щупальца удерживали членов колланта, связывая их воедино, – брал новичка на «поводок». Фактически подчинял, обращал в дозированное рабство, не выше десяти процентов от максимума. Если максимум превращал раба в безвольную куклу, энергетический придаток хозяина, то «десятина» практиковалась в имперской армии повсеместно. Отношения старшего офицера с младшим, декуриона с рядовым солдатом, командира подразделения с подчиненными – все строилось на разной степени дозированного рабства. Безусловное выполнение приказов, скорость реакции на поставленную задачу, коммуникация во время боя – благодаря «десятине» армия и флот Великой Помпилии по праву считались лучшими в Ойкумене. Будь Изэль урожденной помпилианкой, будь она военнослужащей, пройди женщина полный курс вакцинации и тренировок, обеспечивающих идеальное поведение на «поводке»…

Тумидус вздохнул еще раз. Будь Изэль помпилианкой, он бы не нуждался в ней. Для того чтобы превратить свой коллант в пассажирский, военному трибуну была нужна дочь Острова Цапель – Астлантиды. Изэль Китлали, по мужу – Тумидус, единственная, кому он мог довериться, и не в последнюю очередь благодаря Марку. Кайф, вспомнил военный трибун. Астланин, взятый помпилианцем на «поводок», испытывает невероятный кайф, рядом с которым бледнеет удовольствие от самого сильного наркотика. На что ты надеялся, приятель? Какой муж отдаст жену в сомнительное предприятие, да еще при таких условиях?!

– Мою жену! В свой коллант! На «поводок»!..

– Хватит!

Тумидус отодвинулся от стола. Откинулся на спинку кресла:

– Все, тема закрыта.

– Мою жену! Тема у него закрыта!

– Хватит, говорю.

– Нет, мою жену! Тему он закрыл!

– Господин примипил, закройте рот!

– Закрыл он! Тему!

– Господин примипил, это приказ!

– В задницу твой приказ!

– В яму, – напомнила Изэль.

– В задницу! Тему он закрыл! Он закрыл, а я открою!

– Господин примипил, я требую…

– Что? Отправишь меня под трибунал? Тебе нужен астланин? Нужен или нет?

– Нужен!

– Отлично! Вот он я, бери!

– Господин примипил… Марк, ты рехнулся?

– Бери! Целиком, с потрохами!

– Малча-а-ть!

– Хрен тебе «малча-ать»! Вот я!

– Щенок! Молокосос!

– Я астланин, – устало прохрипел Марк. Щенок не щенок, сейчас он выглядел ровесником дяди. – Изэль не отдам, и не надейся. Бери меня, я готов. Что я, на «поводках» не ходил? Да я всю жизнь…

– Он астланин, – подтвердила Изэль. – Это правда, Гай.

Мы сошли с ума, понял Тумидус. Все, без исключения.

– Нервный срыв, – констатировал он. – Марк, прости меня, дурака…

– Он астланин. – Теперь уже Изэль накрыла руку военного трибуна своей. – Он помпилианец, как вы. И в то же время он астланин. На Астлантиде есть ритуал, делающий чужака своим – или мертвецом. Марк прошел испытание до конца. Он говорит на астланском языке как на родном. У него есть связь с солнцем. Ладно, это лишнее. Остров Цапель принял его, не сомневайтесь. Если вы хотите создать пассажирский коллант, Марк подойдет. Я не знаю, зачем вам пассажирский коллант, но Марк – идеальный вариант.

– Я знаю, – буркнул Марк.

– Зачем, милый?

– Не скажу. Лучше, если ты будешь вне всего этого.

– Как это было? – Тумидус наклонился к племяннику. – Если она не лжет… Как?!

– Пирамида. – Марк разглядывал собственные пальцы, словно не мог их сосчитать. – Зал в пирамиде. Меня приковали к колонне. Йолистли тетлаухитилли Тонатиух! Их было много, как нас, когда мы клеймим кого-нибудь, обращая в рабство. Я бился с чикчаном…

– С кем?!

– С человеком-змеей, на копьях. С кими, человеком-смертью…

Ягуар встал, скользнул ближе к хозяину. Лег у ног, сторожко поднял голову, вытянул в сторону напряженный хвост. Кончик хвоста подергивался в такт рассказу:

– Киб, человек-гриф; иик, человек-ветер; кан, человек-ящерица… Астлан анех! Я потерял глаз, селезенка лопнула к чертям собачьим. Потом мы курили трубку. Потом бились снова…

– Без глаза? С лопнувшей селезенкой?

– Вторичный эффект Вейса. Второй раз мы бились в галлюцинаторном комплексе, под шелухой. Там я был здоров, а главное…

– Ты был там впятером, – кивнул военный трибун.

Он ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Тумидус вспотел, липкие струйки неприятно щекотали кожу, текли по спине на поясницу. Впору было поверить, что не племянник, а дядя бился с астланами на копьях, и не когда-то, на Астлантиде, а прямо сейчас, в киттянском баре. Верил ли Тумидус услышанному? Йолистли тетлаухитилли Тонатиух! Астлан анех! Киб, иик, чикчан… Да военный трибун сломал бы не то что копье – язык, свой собственный язык, пытаясь произнести эту галиматью! И лицо, лицо Марка, когда тот вспоминал бой в пирамиде. В знакомых чертах проступил дикарь из-за границ Ойкумены.

– Мальчик мой! Как любой помпилианец, ты был там во всех пяти ипостасях. Пятеро против пяти, и ты в доспехах. Они просчитались, они не знали, кто такие волки Ойкумены…

Поминая волков, Тумидус убеждал себя, что мальчик – помпилианец. Убеждал, потому что уже видел: это не так, вернее, не вполне так. Глупая шутка обернулась страшной метаморфозой. Краем глаза он уловил движение Изэли. Кажется, астланка хотела жестом остановить мужа, прервать разговор об ужасном, противоестественном ритуале, делающем из волчонка цаплю. А может, Изэль хотела остановить вовсе не мужа, а старшего родственника – хотела и не решилась. Тумидус не знал, что скалит зубы, не знал, что рычит; он полагал, что просто улыбается и ободряет Марка, но женщина видела правду, слышала правду, и ягуар тоже видел и слышал, потому что заворчал в ответ.

– Погоди! Марк, ты только что сказал…

Ушла далекая Астлантида. Улетели копья. Сгинули человек-змея и человек-ящерица. Осталась реплика Изэли: «Я не знаю, зачем вам пассажирский коллант» – и ответ Марка: «Я знаю».

– Ну сказал, – проворчал Марк в тон ягуару.

Молодой офицер поднялся, шагнул к миске с водой, принесенной для ягуара, – и вылил всю воду себе на голову. Часть брызг упала на огромную кошку, но ягуар стоически перенес оскорбление, только ухом дернул.

– Ты знаешь, зачем мне пассажирский коллант?!

– Ну знаю. Только не скажу.

Он кивнул на жену:

– При ней не скажу. Изэль, ничего личного. Есть вещи, о которых тебе лучше не знать. Если что, ты ни при чем.

– Ты ее любишь? – спросила женщина. – Ты ее до сих пор любишь, да?

– Кого?

– Не притворяйся, милый. Н’Доли, дочь Папы Лусэро. Ты ведь ради нее соглашаешься, не ради ее отца. Соглашайся, я не против. Я даже горжусь тобой. Мы все тобой гордимся.

Военный трибун Гай Октавиан Тумидус залпом допил коктейль. Закашлялся, отмахнулся от Марка: тот из лучших побуждений кинулся стучать дядю по спине. По голове надо стучать, дубиной по пустой голове! Задуманная авантюра оказалась безумней, чем предполагалось. В ней открывались все новые и новые грани, о которых Тумидус и слыхом не слыхивал, а спрашивать боялся.

Спрошу, дал он зарок. И про пирамиду, и про Н’Доли. Про все, что стряслось с парнем на треклятом Острове Цапель. Спрошу потом, если выживем.

Под стойкой икал бармен. Бармену было страшно.

Часть вторая. Контрольный выстрел в голову.

Глава четвертая. Я не боюсь, или Жаба, жаба, жаба.

I.

– Астлане?

Скандальная история открытия Астлантиды сотрясла Ойкумену тринадцать лет назад. Все едва не закончилось массовым суицидом астлан и катастрофой звездного масштаба, но в итоге дело обошлось большим испугом и малой кровью. Редчайший случай: Астлантиду спасли помпилианцы, не отличавшиеся человеколюбием – или желанием спасать кого бы то ни было, кроме самих себя. Из внезапного альтруизма Великая Помпилия извлекла немалую выгоду, но, как выяснилось теперь, «гуманизацией рабства» сюрпризы Астлантиды не исчерпывались.

– Астлане, – кивает генерал Бхимасена, имея в виду татуированных дикарей в составе коллантов. – Помпилианцы используют их в качестве живых ретрансляторов энергии, снижая нагрузку на рабов. Это позволяет успешно реабилитировать и возвращать к нормальной жизни людей, побывавших в рабстве. «Великая Помпилия с человеческим лицом!» Помните их рекламный ролик?

Скепсис генерала ясно дает понять, что думает Бхимасена о «человеческом лице» Великой Помпилии.

– Рекламу крутили даже по утюгам и обувным коробкам. А вот это не крутили нигде: «Неделя раз-два-три». Указ помпилианского Сената за номером ноль семь дробь сто двадцать три – категорический запрет тем помпилианцам, кто взял астланина на «поводок», участвовать в создании коллективных антисов. На Астлантиде творилось сущее безумие, и Помпилия хотела застраховаться от любых сюрпризов. О, я их понимаю, Вьяса-джи! Я был там. Участвовал в операции «Умиротворение». Видел ад, так сказать, собственными глазами…

Они приближаются к последнему оставшемуся колланту. Темп ходьбы генерал задает с таким расчетом, чтобы успеть ввести гуру в курс дела. Шелковистая трава льнет к обнаженным голеням йогина. Солнце клонится к закату, перед идущими простираются тени-стрелы. Тени спешат добраться до цели раньше своих хозяев.

– Указ, конечно же, был нарушен?

– Да вы политик! – хохочет Бхимасена. – Законы нарушают, это тоже закон. Самое суровое наказание, вплоть до ступенчатой аннигиляции, не спасает от этого. Оставим подробности! В итоге выяснилось: астланин, включенный в состав колланта, модифицирует его волновую структуру. Это позволяет коллективному антису брать пассажиров. От одного до трех человек – индивидуально для каждого пасс-колланта. Эффект был открыт лет десять назад, точнее не скажу…

– И до сих пор держится в тайне?

– Монополию на пасс-колланты узурпировали гематры с помпилианцами. У них есть сепаратное соглашение на этот счет. Но когда они наплодили, по самым скромным подсчетам, тысячу таких коллантов… Утечка информации стала неизбежной. Скажу вам по секрету, многие переоценивают лояльность гематров и патриотизм помпилианцев. И недооценивают любознательность брамайнов вроде нас.

– Чужие тайны выгоднее своих?

– Вы зрите в корень. Чужие тайны – как чужие жены: ими так удобно пользоваться! Можно ли изобличить расу Брамайн в использовании того, чего официально не существует? Однажды секрет пасс-коллантов будет раскрыт. Его преподнесут как щедрый дар гематров и Помпилии всей Ойкумене. К этому празднику добросердечия они уже готовятся, а мы не мешаем. Зачем?

– И что, пассажирский коллант может подхватить любого? Без подготовки, тестов, притирки?

– Практически любого. Исключения – одно на миллион, если мне не изменяет память. Природная несовместимость, вернее, неспособность к выходу в большое тело. Встречается крайне редко…

Коллантарии уже близко. Стоят, ждут, не выказывая нетерпения. Астланин вольготно развалился в траве. Кажется, он успел заснуть.

– В чем же подвох, Рама-джи? Я могу оказаться одним из миллиона?

Генерал останавливается. Он медлит с ответом. Когда Бхимасена отвечает, он понижает голос. Генерал не хочет, чтобы коллантарии его слышали.

– Надеюсь, никакого подвоха не будет. Несовместимость? В вашем случае, Вьяса-джи, следует опасаться другого. У вас сильнейшая аура. Ваша энергетика, уж простите за прямоту, аномальна даже для брамайна. У экспертов есть опасения, что вы способны нарушить энергобаланс колланта. Это опасно, вплоть до распада колланта в космосе и гибели всех участников. С вами для подстраховки отправятся еще два колланта – без пассажиров. В случае чрезвычайной ситуации они помогут вашему пасс-колланту выровнять энергобаланс и приземлиться.

Йогин переводит взгляд на коллантариев:

– Они не знают.

– Да, не знают. Ни они, ни подстраховщики. Так, в общих чертах… Напугай мы их заранее, и шанс сбоя из-за паники вырос бы многократно. Для них вы – брамайн с высоким энергоресурсом. Важная шишка, отсюда и дополнительные меры безопасности. Не бойтесь, прошу вас! Если что, спас-колланты не подкачают: они уже отрабатывали восстановление энергобаланса в большом теле.

– Я не боюсь.

– В первый раз это будет не так быстро, как при следующих выходах. Возможны неприятные, даже болезненные ощущения.

– Хорошо.

– Еще одна формальность. У вас трижды попросят согласия. Это необходимо.

– Я не боюсь, – повторяет гуру. – Это значит, что я согласен.

– Трижды!

– Я трижды не боюсь, генерал.

* * *

– Без имен, – говорит узколицый блондин вместо приветствия.

Мешковатая одежда. Сутулые плечи, вялый подбородок. Блеклые, водянистые глазки. Блондину нравится быть таким: человеком без особых примет. Горакша-натх уверен, что перед ним невропаст колланта, мастер тонких связей.

– Без имен, – подтверждает гуру.

– Вернулись. – Долговязый вудун, похожий на жука-палочника в белом саронге, смотрит куда-то в сторону. – Все в порядке.

Четыре колланта, ранее ушедшие в волну, действительно вернулись – тише мыши. Бойцы в серой форме отделились от коллантариев, собираются поодаль.

– Все готовы?

Голос Бхимасены рушится с небес – из акустической линзы, сгустившейся над головами маленьких Ойкумен.

– Спас-первый готов.

– Спас-второй готов.

– Пассажирский готов.

– Приступайте.

Это звучит совсем не по-военному. Впрочем, генералу не приходится повторять дважды.

– Вы согласны отправиться с нами? – спрашивает блондин.

– Согласен.

– Повторяю вопрос: вы согласны присоединиться к нашему колланту и выйти в большое тело?

Блондин нервничает. Он подозревает неладное, но старается держать марку.

– Согласен.

– И в последний раз: вы согласны лететь с нами?

– Согласен.

– По коням! – хмыкает крепыш-помпилианец.

Он без злобы пинает под ребра дрыхнущего в траве астланина. Дикарь вскидывается, вертит головой спросонья – и, встретившись взглядом с Горакша-натхом, расплывается в широчайшей улыбке. Машет рукой: привет!

Тут все и начинается.

Йогин отслеживает изменения с опозданием: едва заметным, удивившим его самого. Он испытывал сходные чувства при длительной коллективной медитации: границы между тварным миром и галлюцинаторным комплексом стираются, вместе с ними стираются границы между тобой и другими. Разум повисает меж двумя ладонями мировой иллюзии, касаясь обеих, но не принадлежа им. Разум? Сейчас это происходит с физическим телом гуру. Утратив материальность, оно сливается с аурой, растворяется в ней – сахар в кипятке. Разница меж духом и плотью теряет значение, ею можно пренебречь. Семьдесят две тысячи каналов стремительно наполняются мощными потоками энергии, пульсируют от вихревых структур. С остальными коллантариями происходит то же самое: часть общего, Горакша-натх чует изменения. Люди светятся: перламутр, золото, янтарь, пурпур, бирюза, изумруд, аквамарин. Свет исходит из живых сосудов, свивается в огненные плети. Змеи Кундалини восстают ото сна. Ползут, формируют единый позвоночник, хребет колланта; соединяют коллантариев и йогина двойным сияющим контуром, похожим на орнамент стен храма Рудры на Вайшакхе.

Растет жар.

«Я не боюсь».

Сказываются годы аскезы и беспощадных упражнений: Горакша-натх без труда впускает в себя чужой жар, присваивает, выпускает наружу, к другим коллантариям. Замыкает контур, позволяя коллективному существу обрести целостность. Энергобаланс, сказал генерал Бхимасена, и гуру тогда не ответил. Он отвечает сейчас. Поддержка, регулировка, контроль – это Горакша-натх умеет лучше всего, лучше всех. Баланс йогина-брамайна, баланс энергосистем бункера, балланс пассажирского колланта – для гуру нет разницы. Он распахивает себя перед новой формой бытия, и бытие отвечает ему взаимностью.

Перед йогином распахивается космос.

«Я не боюсь».

У гуру захватывает дух. Эти слова – захватывает дух – наиболее точные из скудных человеческих слов, способных хотя бы частично передать суть происходящего. Всю жизнь Горакша-натх шел к этому моменту, а когда момент настал – он принес не радость, но величайшее потрясение.

Непостижимость. Многомерность. Пустота. Наполнение. Движение. Покой. Формы. Отсутствие форм. Тысячи обличий: они пожирают друг друга и возрождаются. Иллюзия. Еще одна иллюзия. Прекрасная, завораживающая, величественная. Опасная. В нее хочется поверить, счесть истиной и возгласить: вот цель, к которой я стремился, и она достигнута.

Нет. Это шаг. Веха на пути дхармы.

Нет. Это цветы на обочине дороги.

Да. Скажи «да» и иди дальше.

– Эй, где коня потерял?

Бездны космоса? Лучи и волны? Магнитные поля и гравитация?

«Я трижды не боюсь».

Дробный перестук копыт. Фыркает лошадь. В лицо бьет ветер, неся запахи чабреца, полыни, конского пота. Пыльная степь, изрезанная оврагами, убегает к горизонту. Там скалятся иззубренные клыки гор. Закат красит вершины запекшейся кровью. Смотреть больно, глаза слезятся.

– Коня, говорю, где потерял?

Отряд идет по степи рысью, давая лошадям возможность размять ноги. Семеро всадников, двое пеших. Безлошадными остались Горакша-натх и дикарь-астланин – в галлюцинаторном комплексе он выглядит точно так же, как и на Чайтре. Остальные преобразились, обзавелись оружием: сабли, пики, мечи.

Помпилианец облачился в доспех.

В собственной руке гуру с некоторым удивлением обнаруживает трезубец: длинный, глянцево-черный, словно облитый смолой. Заточенные «под бритву» наконечники не оставляют сомнений в смертоносности трезубца. Атрибут Рудры Адинатха?! У Благого Рудры отличное чувство юмора. Горакша-натх редко испытывал потребность взглянуть на себя в зеркало, но сейчас бы не отказался.

Увы, зеркала под рукой нет.

Без особых усилий йогин и астланин держатся рядом со всадниками, не отстают. Усталость? Тело легкое, звонкое, мышцы переполняет сила. Босые ступни топчут ковыль и полынь, нечувствительные к буграм и выбоинам. Так можно бежать сутки напролет.

Иллюзия. Пеший ты или конный – иллюзия. Ее обратная сторона. Вторичный эффект Вейса, знакомый любому энергету.

– Я есть все, – отвечает гуру на заданный вопрос. – Сам себе и конь, и всадник.

Ответ приводит астланина в восторг:

– Брат!

От избытка чувств дикарь высоко подпрыгивает на бегу, хлопает в ладоши.

– Ты есть все? Ты есть я!

Йогин не разделяет его восторга, но это не смущает астланина: он ликует. Кажется, он даже начал чуточку светиться. Справа и слева от их колланта пылят еще два конных отряда. Первое потрясение сглаживается, Горакша-натх вспоминает, как в ордене натхов едва не произошел раскол. Это случилось, когда Ойкумену со сверхсветовой скоростью облетела весть о коллективных антисах. «Вот оно! – вскричали горячие головы. – То, к чему мы стремились!» Сам Горакша-натх тогда недавно получил свои серьги и не присутствовал на Совете Духовных Лидеров, но со слов учителя знал, о чем зашла речь.

– Короткий путь к цели! – убеждали одни. – Мы должны им воспользоваться!

– Коротких путей нет, – возражали другие. – В итоге они оказываются длиннее, либо ведут в тупик.

– Пусть так! Мы должны, мы обязаны попробовать!

Трое натхов, носителей серег, сели на корабль и отправились в коллант-центр на Китте. Они вернулись через пару месяцев.

– Я не прошел, – сказал первый.

– Я прошел, – сказал второй. – Это не путь.

– Я прошел. Это путь, – сказал третий. – Но это чужой путь.

Орден уцелел. Было принято решение: любой может выйти в большое тело, став участником колланта. Но при этом он не становится антисом. Какой ты антис, воплощение божества, если не способен уйти в волну сам, по собственной воле, без помощи живых костылей – инорасцев? Десять человек могут поднять камень, слишком тяжелый для каждого из них. Но разве это значит, что ты поднял его в одиночку?!

Помпилианец, возглавляющий отряд, придерживает коня. Встает на стременах, вглядывается из-под козырька ладони. Пики гор полыхают, слепят глаза. Тем не менее гуру видит: от предгорий по степи, прямо к ним, движется бесформенная тень.

– Возвращаемся!

Назад отряд несется быстрее. Размашистый галоп коней, сгусток волн и лучей пронзает космические просторы. Две реальности, две иллюзии накладываются, меняются местами, проступают одна сквозь другую. Копыта грохочут по каменистому распадку. Горакша-натх узнает местность: брови-холмы, лощина, редколесье. Вдали – крыша тренировочного бункера, ржавый гриб в центре широкой плеши на опушке леса.

Коллант вышел в большое тело на полигоне, в двух километрах от бункера. Сейчас коллант возвращается в исходную точку, отрабатывая точность маневра и выход на цель.

II.

– Вас ждут, – доложил охранник в штатском.

Тиран молчал. Молчание дарило ему минуту – ну хорошо, две минуты покоя. Если пойти на поводу у собственной слабости, две с половиной. Выбравшись на белый свет из подземелий, куда упрятали сокровище – первого ларгитасского антиса, – Ян Бреслау сам себе напомнил демона, поднявшегося из глубин ада к голубому небу, белым облакам, шелесту одинокого тополя над головой.

Безмятежность. Вдох. Выдох. Охристо-ржавая свеча кроны. Жестяная ломкость листьев. Горький аромат осени. Вдох. Выдох. Все, хватит. Время вышло. Полторы минуты – компромисс между долгом и усталостью.

– Кто?

– Вот, – неопределенно ответил охранник.

На стоянке у ворот ждал лаково-черный всестихийник. Цивильная модель с частным, незнакомым Бреслау номером. Тиран моргнул, и цивильность превратилась в маскарад. Машина, вне сомнений, делалась на спецзаказ, и Тирану были хорошо известны мастерские, где на таких красавцев ставят скрытое вооружение.

Его собственный «Pegasus» обслуживали там же.

В трех метрах от машины прогуливалась молодая женщина лет тридцати, в шелковом летнем пальто до пят. Тиран моргнул еще раз: ну да, конечно. Кто бы ни прибыл повидаться с Яном Бреслау, он, во-первых, имел надлежащую степень допуска, а во-вторых, пользовался мимикратором. Человеческий глаз с трудом, но улавливал слабое дрожание контуров избранного облика. Оптика не отслеживала ничего: женщина, и ладно. Вряд ли кто-то снимал эту приватную встречу – даже с орбиты! – но в случае съемки гостья (гость?!) сохраняла инкогнито.

«Скорпион?» – мелькнула безумная мысль.

– Здравствуйте. – Он направился к женщине.

– Прогуляемся? – не поздоровавшись, предложила та хрипловатым контральто. Мимикратор обеспечивал не только внешность, но и звук. – Хочу ноги размять.

Тиран кивнул.

Пропустив женщину вперед, он махнул охраннику – мы тут, рядышком! – и двинулся вдоль забора. Женщина шла медленно, и Тиран старался не обгонять ее.

– Не надо было мне прилетать, – сказала женщина.

– Да, сэр, – согласился Тиран. – Не надо было.

– Идите к черту! – брюзгливо проворчал генерал-лейтенант Ван Цвольф. Чувствовалось, что у шефа скверное настроение. – Раскомандовались! Сам знаю, и нечего пальцем тыкать…

Пальто он носил с невыразимым изяществом. Наверное, программа слизала видеоряд у какой-то звезды подиума.

– Мы прячемся? – Следовало бы замолчать, но вредный бес тыкал Бреслау шилом в задницу. – От кого? Ваш визит секретный?

– Идите к черту! – повторил шеф. – Мой визит на объект не может быть секретным. Уйма людей в курсе. Я отметился, вылетая, и отмечусь по возвращении.

– Тогда зачем вам мимикратор?

– Кретины, – объяснил Ван Цвольф. – Кругом одни кретины. Инструкция, значит, требует. Требует, мать ее, и никаких послаблений. Как я выгляжу?

– Отлично.

Тиран ни капли не покривил душой.

– Отставить! Как я выгляжу? В смысле, кем я выгляжу? Когда я смотрю на себя, я вижу старого пердуна, каким видел себя утром в зеркале. У мимикраторов нет обратной связи.

– А я вижу красотку. И не отказался бы ухлестнуть за вами.

– Шутите?

– Я вам нравлюсь, сэр? Я женат, но если бы вы знали, как я, в сущности, одинок…

– Сволочи! – вяло ругнулся шеф. Серенаду Бреслау он проигнорировал. – Программисты хреновы! Чувство юмора у них! Я им вставлю чувство юмора, и сатиру вставлю, и фельетон…

Без огонька, отметил Тиран. Обычно шеф ругался ярче, напористей. Чем-то озабочен? Чем? Нужна весомая забота, чтобы сорвать Ван Цвольфа с места, настолько весомая, что о ней и думать не хотелось. «Примерно такая же, – подсказал бес с шилом, – какая была у тебя, когда ты полетел в управление докладывать о Скорпионе. Помнишь? Парк, беседка, двойной конфидент. Чуешь? Предчувствуешь?! То-то же…».

Парка на объекте не было. Забор по левую руку, опушка леса, бурого и чахлого, – по правую. Под ногами хрустели сухие сучки. Казалось, люди идут по черепкам битых кувшинов, а может, по костям давно истлевших мертвецов.

– Извините за прямоту, сэр. Зачем вы прилетели?

Так было легче.

– Скорпион, – после краткой паузы ответил Ван Цвольф. – Он придет, да? Он обязательно вернется.

– Да, обязательно.

– Он ведь придет не убивать тебя? Он придет за информацией. За оправданиями. Так?

– Так.

– И ты ему ничего не предъявишь?

– Ничего, сэр.

– Почему?

– Потому что вы запретили. Потому что эта информация засекречена. Потому что я давал подписку о неразглашении. – Повторяя слова шефа, сказанные при прошлой встрече, Тиран испытывал мучительное, извращенное удовольствие. – Как высокопоставленный сотрудник Управления научной разведки, я не имею права разглашать ее постороннему.

– Да. – Шеф скривился, словно разжевал лимонную дольку. Прекрасное лицо женщины, плод уникальной работы мимикратора, на миг превратилось в печеное яблоко и снова вернулось к идеалу. – Вы отличный работник, Бреслау. Мне было бы жаль вас потерять – и как сотрудника, и как человека. Конечно, вы ничего не скажете Скорпиону. Но думать-то вам нельзя запретить? Мышление – непроизвольный, неконтролируемый процесс, как акт дефекации. Если вы не ментал, а вы не ментал…

– Думать? – По спине Тирана побежали мурашки. – О чем я должен думать?

– Не должны, совсем не должны. Я бы сказал – обязаны не думать. Но можете не удержаться, правда? Взять и подумать в самый неподходящий момент.

– О чем?!

– Обстоятельства, повлекшие за собой исчезновение шадруванской миссии, в том числе доктора Ван Фрассен. Обстоятельства, способные превратиться в ваш спасательный круг. Вы подумаете, Скорпион прочтет ваши мысли… Он наверняка способен отличить правду от лжи. Что же до нас…

«Нас», вздрогнул Бреслау. Не до «меня», до «нас».

– Телепат-сякконец, – развивал идею шеф, – совершил насилие над мозгом ларгитасца. Оказать сопротивление упомянутый ларгитасец не мог…

Тиран обогнал Ван Цвольфа. Преградил дорогу, заглянул в глаза, в прекрасные зеленые глаза:

– Упомянутый ларгитасец не мог. Но Т-телохранитель, приставленный к упомянутому ларгитасцу, мог. Мог и был обязан. Адъюнкт-комиссар Рюйсдал…

– Не успела, – возразил шеф. – Частично блокировала, частично опоздала. Обычное дело для конфликта менталов. Не хотела провоцировать боевой контакт. Кстати, если Скорпион удовлетворится похищенной энграммой, если воспоминания упомянутого ларгитасца лягут мертвым грузом в хранилищах клана психиров на Сякко – никто в Ойкумене не узнает о случившемся.

– И все-таки, – настаивал Тиран, – адъюнкт-комиссар Рюйсдал…

– Она в курсе. Ей отданы соответствующие распоряжения.

– Кем?! При всем уважении, сэр, вы не вправе командовать сотрудниками Т-безопасности, да еще в комиссарском чине…

– Повторяю: распоряжения отданы. Вы сомневаетесь в моих словах?

– Нисколько, сэр.

* * *

Когда всестихийник взлетел, Ян Бреслау проводил машину взглядом. Голубое небо, белые облака. Ветер с юго-запада. Распоряжения отданы, вспомнил он. Соответствующие распоряжения отданы. Нет, Тиран не сомневался в словах Ван Цвольфа. Он только не знал, какие именно распоряжения отданы Линде Рюйсдал. Ясно представлялось, как он, Ян Бреслау, при повторном визите Скорпиона бросает себе спасательный круг воспоминаний о шадруванской миссии, тянется за ручкой, чтобы подписать собственное помилование, – и в этот прекрасный, в этот возвышенный момент комиссар Рюйсдал сжигает мозг упомянутого ларгитасца, изменника Родины. А что? Сжигает, исполняя свой долг. Сжигает ко всем чертям, чтобы государственная тайна не попала в чужие руки. Что потом? Скорпион удаляется без последствий, уходит, пожав плечами, – не драться же ему с Т-телохранителем после смерти объекта? Нет, конечно же нет! Отдел возглавит полковник Госсенс, шеф уронит скупую слезу, вдове дадут почетную грамоту и казенный пенсион…

«Вы параноик», – подсказала издалека комиссар Рюйсдал.

Вы тоже, напомнил Тиран.

«Мне было бы жаль вас потерять, – откликнулся генерал-лейтенант Ван Цвольф. – И как сотрудника, и как человека».

Мне тоже, согласился Тиран. В первую очередь как человека.

III.

– Почему об этом докладывают мне?! Это дело службы флуктуативной безопасности!

Усталость и колоссальное напряжение дали себя знать. Всю злость, накопившуюся за последние две недели, Ван Фрассен едва не обрушил на голову безвинного Лофгрена. Чудом, в последний момент, вице-адмирал сумел укротить гнев. Жаль, не до конца: в голосе отчетливо прозвучал лязг затвора.

Адъютант, привычный к разносам начальства, остался невозмутим.

– Командующий ВКС мобилизовал все боевые и условно-боевые корабли.

– Включая «Ведьмаки»?!

– Включая «Ведьмаки». СФБ обратилась к нам с запросом на рабочую двойку «Ведьмаков»…

– Обоснование?

– Приложено к запросу. Информация есть в файле. Я могу дать краткую выжимку.

– Не нужно. – Ван Фрассен взял себя в руки. – Я ознакомлюсь позже. Спасибо, Рольф. Что-то еще?

– Никак нет. Это все на данный момент.

– Можешь быть свободен.

«Что у них стряслось? – Вице-адмирал проводил адъютанта взглядом. – Что за зверье шалит в системе?».

Как утверждало приложение к запросу СФБ, первое нападение стаи случилось двое суток назад – возле пояса астероидов, чуть «выше» плоскости эклиптики. Именно там выходили из гипера в трехмерку корабли дальнего следования, направлявшиеся к Ларгитасу. Грузопассажирский корабль второго класса «Чайка», девятнадцать человек экипажа, семьдесят два пассажира. Груз, вооружение… Вооружение у «Чайки» было не ахти. Однако и стая атаковала корабль безалаберно, словно сомневаясь: атаковать или ну его? На оптоволновом совмещении было видно, как мерцающие кляксы фагов бестолково суетятся, мечутся вокруг звездолета, подставляясь под огонь хилых пушек и устаревшего плазматора. То одна, то другая клякса вдруг решалась на подвиг – пыталась прорваться к кораблю вплотную, но на подлете дергалась, словно ошпаренная, и спешила ретироваться.

Повезло цивилам, хмыкнул Ван Фрассен. Навались все скопом – не отбились бы.

Закончился дурацкий цирк, как и следовало ожидать, появлением фрегата, прятавшегося в поясе астероидов. Пояс под завязку был набит аппаратурой слежения, а дюжина астероидов превращена в мощные боевые станции, внешне неотличимые от каменных глыб-соседок. Две усиленные эскадры несли в поясе дежурство. Залп станции, без сомнения, разнес бы стаю фагов на кванты. Но во-первых, существовала вероятность случайно зацепить «Чайку», а во-вторых, рассекречивать станцию на пороге войны – последнее дело.

К счастью, хватило фрегата – все равно брамайны не поверили бы, что в поясе нет ларгитасских кораблей. Если следят – пусть удостоверятся, не жалко.

Фрегат даже не успел открыть огонь. Фаги порскнули во все стороны – мыши при виде кота – и мигом затерялись в пространстве. Впрочем, надежды, что стая рассеялась, а то и вообще покинула систему, не оправдались. Следующее нападение произошло через сутки, и не где-нибудь, а у самого Ларгитаса – между планетой и орбитой Соны, ее благоустроенного спутника.

Грузовик-рефрижератор «Вкусняшка». Каботажные рейсы. Экипаж, груз. Вооружение. Вооружение «Вкусняшки» было еще более куцым, чем у «Чайки»: когерентный излучатель и маломощные плазматоры с корабля сняли за ненадобностью три года назад. Оставили спаренную двойку волновых деструкторов, и ту, что называется, для порядка. Кто станет нападать на дряхлый грузовик, курсирующий между материнской планетой и ее спутником? Пираты? Террористы? Флуктуации?

Не смешите мои дюзы!

Увы, инцидент с «Вкусняшкой» был совсем не смешной. Атака фагов между Ларгитасом и Соной? Вице-адмирал не мог припомнить подобного случая, сколько ни старался. Все когда-то случается впервые.

…Двадцать четыре флуктуации континуума.

Цифра застряла в мозгу ядовитой занозой. Где-то в недрах памяти откликнулся тревожный звонок. Первый класс: криптиды и пара кракенов. Звонок прозвенел снова: громче, настойчивей. У адмирала заныли виски. Первый класс, мелюзга по меркам звездного бестиария. Но почему так много?! Слишком много для безоружной «Вкусняшки». Слишком… Отключив до поры «тревогу», язвившую рассудок, отрешившись от подступающей головной боли, вице-адмирал прокрутил файл дальше.

Вход на форсаже в атмосферу планеты – маневр рискованный, чтобы не сказать самоубийственный. Но капитан «Вкусняшки» справедливо решил: это шанс. Войди корабль в атмосферу – фаги за ним не последуют. А там, быть может, грузовик сумеет сбросить скорость до того, как поджарится. Нет, грузовик не успевал. Вызванная подмога тоже не успевала. Счет шел на секунды, деструкторы не справлялись с голодной стаей. Фаги уже настигали «Вкусняшку», как вдруг…

Ван Фрассен остановил запись. Вернулся назад, замедлил воспроизведение вчетверо; еще раз просмотрел заинтересовавший его фрагмент. Ага, вот. В кормовой части грузовика, между двигательным отсеком и реактором, открылся узкий технический шлюз – и в черноту космоса изверглось сияющее, искрящееся облако. Оно расплылось за кормой исполинской люминесцентной амебой. Фаги замешкались, оторопели, и это дало «Вкусняшке» бесценные секунды, позволив нырнуть в атмосферу Ларгитаса.

В стратосфере грузовик сбросил скорость. Весь экипаж выжил.

Флэш-завеса, вспомнил Ван Фрассен. Ее выбрасывали криптиды, спасаясь от «Ведьмаков» и антисов. Не удивительно, что лакомая жестянка, проделавшая то же самое, озадачила фагов. Остроумно! Кто же до такого додумался?

Голосфера словно только и ждала этого мысленного вопроса. Файл приложения включал в себя видео:

– Господин Вандерхузен!

– Расскажите, как вам удалось спасти корабль!

– Товарищей по команде!

– Что вы сделали?

– Как вам пришла в голову эта замечательная идея?

Плохо выбритый толстяк в комбинезоне техника гражданского космофлота был готов сгореть от смущения. Репортеры обступили его со всех сторон. В воздухе роились сердитые осы – мобильные камеры новостных каналов. Казалось, они вот-вот набросятся на жертву, изжалят до смерти. Герой из толстяка вышел аховый: он потел, краснел, улыбался невпопад. Впервые в жизни господин Вандерхузен оказался в центре внимания прессы.

– Ну, я это…

– Что – вы?

– Смена, значит. Смена у меня была.

– Продолжайте!

– Реакторный пост, значит. И тут по внутряку…

– По чему?

– По внутренней связи, значит. Ну, передают: флуктуативная атака! Красный код! Реактор – на форсаж!

Речь техника выровнялась. Он перестал запинаться и мямлить.

– И что вы предприняли?

– Выполнил приказ капитана, ясен бакен! Запустил форсаж. А сам в контрольке… В контроль-сфере, значит, вижу: опаздываем! Не отбиться никак: две дюжины сволочей, мать их так и растак! Извините…

– Ничего, все нормально!

– Продолжайте!

– Тут меня как прошибло: криптиды, они ж флэш-завесой гадят! Ну, когда задницы свои квантовые спасают! А мы чем хуже? Врубил, значит, аварийный сброс…

– Аварийный сброс чего?

– Известно чего: дерьма на лопате. Ну, отработки из реактора. Там температура под шесть тысяч, радиация так и прет… Коктейль «горячий плазма-микс». Вот им я фагов и уе… угостил, значит!

– И каков был результат?

– Отличный результат! – Вандерхузен расплылся в улыбке. – Лучше не бывает!

Перекрыв голоса репортеров и техника, заговорил ведущий:

– За проявленную находчивость и героизм механик Рудгер Вандерхузен представлен к правительственной награде: медали «За мужество» первой степени. Приказом капитана механик Вандерхузен был повышен в должности до старшего механика…

Ван Фрассен погасил сферу.

Двадцать четыре фага. Криптиды и два кракена. Нападение внутри орбиты Соны. Странные действия фагов в поясе астероидов. Бестолковая атака: взвод новобранцев, лишившийся командира. Да ведь это же вы, друзья мои! Стая, с которой Натху Сандерсон мотался по Галактике! Теперь понятно, что вы забыли у Ларгитаса, верней, на Ларгитасе. Явились за вожаком? Выследили? Учуяли? Из системы вы теперь не уйдете. Значит, будут нападения на корабли. И новый инцидент может закончиться трагичнее, чем в случаях с «Чайкой» и «Вкусняшкой».

Запрос СФБ, вспомнил вице-адмирал. Они хотят два «Ведьмака»? Будут им два «Ведьмака»!

IV.

Линда, сказал Натху.

– Это не Линда, – возразил Гюнтер.

Глагол «сказал» был неприменим в случае с Натху, но Гюнтер привык. Мальчик не разговаривал в обычном понимании. Он даже не предпринимал попыток воспользоваться речевым аппаратом для коммуникации с отцом или нянечками. Казалось, он вообще не понимал, зачем люди разговаривают. Для нянечек хватало жестов и звуков, для отца…

Они беседовали с утра до вечера. Обменивались чувствами и мыслями, образами и понятиями. Для окружающих, а главное, для записывающих камер оба большей частью молчали или Гюнтер болтал о пустяках – добычей камер становилась мимика, пластика движений и словесная чепуха, не заслуживающая внимания. Гюнтер тоже уносил в клюве добычу – на всякий случай он дублировал беззвучные диалоги с сыном у себя в памяти, сохраняя беседы в виде реплик, как если бы те были высказаны вслух. Свои реплики он размечал условными знаками препинания, свойственными прямой речи, реплики сына оставлял без разметки. Метод позволял разносить информацию по разным «полочкам»: развернутые образы – отдельно, сухие «фразы» – отдельно. Больше всего это напоминало комментарии на полях книжных страниц. Вот и сейчас: Натху, словно мячик, бросил отцу образ – яркую, насыщенную, динамичную картинку – и уточнил простым определением: Линда.

Он слишком часто вспоминает Линду, отметил Гюнтер. Слишком часто, и мне это не нравится. Почему? Гюнтер не знал.

Энграмма демонстрировала открытый двуслойный космос – с изнанки и с лицевой, если можно так выразиться, стороны. С лица космос был черным, беспросветным, холодным. Вдалеке, усиливая тревогу, горели колючие искорки звезд. Тьма тянула ложноножки во все стороны, будто жирная клякса. В ее центре медленно вращался радужный волновой сгусток – флуктуация континуума. Судя по виду, точнее, по проецируемому настроению, флуктуация уродилась хищной. С изнанки, в галлюцинаторном комплексе, флуктуация оборачивалась здоровенной жабой, горой мышц, обтянутых пупырчатой шкурой. Местами шкура поблескивала, словно металлизированный доспех. Жаба сидела на кочке, постреливала языком и таращила глаза. В лапах, очень похожих на руки карлика, она держала вязаную шаль с бахромой. По краям шали были привязаны маленькие гирьки.

Сходство жабы с адъюнкт-комиссаром Рюйсдал было несомненным. Родись Натху карикатуристом, имел бы успех.

– Натху, это некрасиво. Ты меня огорчаешь. Во-первых, Линда не жаба. Она хорошая женщина, она тебя любит. Вон, ходит по два раза на дню. Играет с тобой…

Гюнтер говорил правду. Комиссар Рюйсдал дважды в день, как по расписанию, посещала детскую. Приносила вкусненькое, трепала Натху по вихрастой макушке. Вытирала рот, измазанный в каше. Читала смешные стихи про клоунов и барашков, учила самостоятельно одеваться, умываться, завязывать шнурки. Добрая бабушка, клуша – иного сравнения и не подберешь. Натху не возражал против Линдиной опеки. Растягивал рот в улыбке, возился со шнурками, сидел на комиссарских коленях. Идиллия, от которой у Гюнтера холодел затылок, а в животе начинали копошиться электрические слизняки. Он блокировал страх, не позволяя ему вырваться наружу, но страх никуда не девался – бродил внутри, толкался в стены, бодал темницу рогатой головой. В любую секунду Натху мог продемонстрировать доброй бабушке свои способности ментала – и тайное сделалось бы явным. Последствия такого разоблачения пугали Гюнтера. Как минимум его отстранили бы от общения с сыном. Если кавалер Сандерсон знал о сыне то, чего не знал никто, включая Тирана, и не доложил начальству, исполнив свой гражданский долг, – можно ли доверять этому скрытному, этому подозрительному кавалеру Сандерсону?

Жаба? – спросил Натху. Жаба?

Гюнтер сбросил сыну образ жабы – настоящей. Мальчик обрадовался, запрыгал на постели. Энграмма Линды, парящей в космосе, расцвела подробностями: жаба уточнялась, дополнялась, детализировалась. Оказывается, раньше Натху понятия не имел, как выглядит жаба, – вот, дорвался, стервец. Почему он изобразил изнаночную Линду в виде амфибии, о которой узнал только сейчас, от отца? Это оставалось загадкой.

– Перестань, – попросил Гюнтер. – Говорю тебе, Линда не жаба.

Жаба, жаба, жаба, откликнулся Натху.

Флуктуация ускорила вращение. Жаба запрыгала на месте, слизнула комара – нет, не комара, но кого-то слизнула точно. Шаль ее взлетела в воздух, сшибла целый рой комарья; хорошо, подумал Гюнтер, пусть будут комары.

– Линда не жаба. И Линда не флуктуация. Люди не бывают флуктуациями.

Натху похлопал себя по затылку: бывают.

– Нет, не бывают. Люди бывают антисами.

Натху пожал плечами.

– Это не одно и то же. Это очень даже разное.

Натху еще раз пожал плечами. Он делал это так: вздергивал острые плечи высоко-высоко, доставая до мочек ушей, выжидал паузу, и резко опускал вниз, на место. Поначалу Гюнтер пугался, что плечи сына вылетят из суставов, но со временем привык.

– Ты не различаешь антисов и флуктуаций? Ты считаешь, что между ними нет разницы?

Натху не реагировал. Наверное, это значило: да, не различаю. Или: нет, не различаю. Или: отстань, мне неинтересно.

– Линда для тебя – антис? Раз она в космосе, раз жаба с изнанки, значит антис, да? Такая же, как ты? Как члены твоей стаи?

Гюнтер, ответил Натху. Ты, ты, ты.

– Такая же, как я? Линда для тебя – антис и при этом она такая же, как я? Может летать? Выходить в волну? Менять тело с малого на большое?

Натху пожал плечами: о чем тут говорить?

Гюнтер дорисовал рядом с Линдой себя. Два волновых сгустка поселились в лицевой кляксе космоса. Два радужных волчка вертелись во тьме. С изнанки возле жабы образовался молодой человек, одетый в пестрый кафтан, с дудочкой в руке. Таким Гюнтер видел себя в галлюцинаторном комплексе, когда особо трудный пациент вынуждал его усилить воздействие до критического, погружаясь под шелуху.

Да, да, да, завопил Натху. Бей ее! Ешь ее!

– Не буду я есть Линду.

Ешь! Вкусно!

– А если она меня съест? Она вон какая сильная…

Натху задумался.

Поддерживая измененную энграмму на эмоциональном уровне, достаточном, чтобы мальчик не утратил интереса, Гюнтер опять восстановил в памяти разговор с доктором Йохансоном. В последнее время, общаясь с сыном, он отмечал у себя навязчивую идею, считай психоз. О чем бы ни зашла речь, Гюнтер раз за разом возвращался мыслями к этому разговору. Он очень старался, чтобы воспоминания о докторе остались закрытыми для сына, и преуспел в этом. Антис не антис – как обладатель ментальных способностей, Натху Сандерсон не был ровней Гюнтеру Сандерсону.

С изнанки возле жабы образовался молодой человек, одетый в пестрый кафтан, с дудочкой в руке.

«Да, – произнес доктор. Казалось, монолог Йохансона закольцевали, поставили на вечный повтор. – Я гений. Грубо говоря, существование антиса в космическом пространстве и существование ментала в космосе образов и мыслей – практически одна и та же форма жизнедеятельности…».

Не будь у Гюнтера встречи с Йохансоном, молодой человек решил бы, что капризы Натху, не различающего очевидное, – последствия треклятой «путанки». При зачатии родители, дураки безмозглые, накурились всякой дури, вот ребенок и не отличает антиса от ментала, Ларгитаса от Чайтры, а комиссаршу от жабы. Трудное детство, дурная компания… Но встреча состоялась, и теперь списать все на шадруванскую дурь было бы страусиной попыткой сунуть голову в песок.

«Мы с вами, дорогой Гюнтер, и ваш драгоценный сын с каким-нибудь Кешабом Чайтаньей – все четверо мы имеем между собой больше общего…».

Работа оказалась сложней, чем Гюнтер предположил вначале. Игра с Натху в творческое развитие энграммы: космос, жаба, дудочник. Мальчик изо всех сил пытался стравить жабу и дудочника, желая выяснить: кто кого сборет, если налезет. Изящными пассами Гюнтер гасил конфликт, ведя потенциальный «боевик» к вечной дружбе между амфибиями и музыкантами. В параллель – воспоминания о докторе Йохансоне. Защита воспоминаний от сына. Нервное напряжение, связанное с парадоксами, разрушающими привычную картину мира. Возбуждение, связанное с открытием доктора. Возбуждение, связанное с Натху, который, как стало ясно на примере комиссара Рюйсдал, целиком и полностью на стороне Йохансона. Блокировка возбуждений. Недопущение резонанса между ними. Контроль эмоций, в первую очередь – на выходе.

Натху и так взвинчен. Нельзя, чтобы ребенок перевозбудился сверх меры.

Гюнтер превратился в жонглера, удерживающего в воздухе дюжину колец. В иной ситуации это не составило бы для него проблемы. Кавалер Сандерсон справлялся и с заданиями потрудней. Тем не менее напряженность росла, требовала большей отдачи, большего сосредоточения. Зацикленность сына на комиссарше пугала Гюнтера. Собственная зацикленность на идеях Йохансона пугала Гюнтера вдвойне. Эмоциональный фон мешал, сбивал настройку, раскалялся добела.

Комната поплыла, утратила резкость.

Нет, отец с сыном по-прежнему находились в детской. Но разум Гюнтера утаскивал хозяина под шелуху, в галлюцинаторный комплекс. Разум работал сверхурочно, шагнув за критическую отметку; перегревшись, он требовал охлаждения, которое мог найти только там, с изнанки Ойкумены.

Домашний костюм превратился в пестрый кафтан. В руке объявилась дудочка. По собственной воле инструмент вспорхнул ко рту: ти-ти-там, простенькая мелодия. Власть, сила, контроль. Балансируя на краю реальности и галлюцинации, Гюнтер Сандерсон не сразу обратил внимание на то, что сын, его маленький Натху, тоже изменился.

…ти-ти-там!

И в ответ, грозным эхом:

– Om ham· rudrāya maruti namah․!

Напротив, скрестив ноги, сидел исполин с обезьяньим лицом. Черты животного мешались с чертами, в которых Гюнтер с ужасом узнал себя и Мирру. Живая «путанка» комкалась, словно маска, сделанная из губчатой резины. Кажется, исполин нервничал. Исполину не нравилось то, что происходит. Исполин не хотел под шелуху; исполина тянуло туда. Дрогнули могучие плечи; пальцы, способные разорвать льва, вцепились в гирлянду, висящую на шее. Так малыш в испуге хватает все, что подворачивается под руку. Тело атлета местами покрывала рыжая шерсть. Оно колыхалось, это чудовищное тело, оно мерцало, съеживалось до размеров, характерных для ребенка четырех лет от роду, – и вновь росло, наливалось удивительной гибельной мощью. То же самое творилось с лицом: питекантроп, увенчанный диадемой, превращался в кусающего губы Натху, чтобы опять стать питекантропом.

Нет, услышал Гюнтер. Нет, нет, нет!

– Да, – ответил Гюнтер. – В смысле – нет.

Снять конфликт жабы и дудочника. Убрать дудочника, к чертям собачьим. Воспоминания о докторе Йохансоне – на карантин. Запереть ворота, сунуть ключ в карман. Остаточные последствия – стереть до нуля. Купировать нервное напряжение. Погасить возбуждение, связанное с доктором. Погасить возбуждение, связанное с Натху. Разорвать связь. Отключить сопутствующие раздражители. Тихо, тихо, тишина.

Да, сказал Натху. Так да, в смысле – да.

– Великий Космос! – пробормотал Гюнтер. – Что я натворил!

Да, сказал Натху. В смысле – ладно. Играем дальше?

– Ты ведь собрался туда? Наверх?!

Натху посмотрел в потолок. Он смотрел так, словно взгляд мальчика сделался антисом, идущим на взлет. Этот взрослый, наполненный мрачной энергией взгляд пробивал насквозь все этажи и дальше, дальше – небо над Ларгитасом, тропосферу, стратосферу, мезосферу, термосферу, экзосферу, все трижды проклятые сферы, сколько их ни есть, километр за километром, и вот ты, космос, черная свобода!

Да, шепнул Натху. Ты же звал?

– Я? Нет, я не звал!

Звал, шепнул Натху. Звал, крикнул Натху. Звал, звал, звал, надрываясь, завопил Натху. Зачем ты меня звал?! Не хочу, не пойду, боюсь…

– Тихо, тихо… Все в порядке!..

Зачем ты звал?

– Я не знал. Извини, я не знал…

Движение под шелуху, вздрогнул Гюнтер, тщательно изолируя ход своих размышлений от сына. Усиление ментальной деятельности – и, как итог, уход под шелуху. Мы были в контакте, мальчик шагнул в галлюцинаторный комплекс вслед за мной. Нет, не шагнул – это я его потащил, взял за шкирку и поволок. Разве я понимал, что делаю? Он воспринял это как насилие. Но главное, он воспринял это как приглашение к взлету. Я видел его антический облик – питекантроп в диадеме, с гирляндой на шее. Я видел его и раньше: Натху присылал мне этот образ. Я видел модель, сейчас я увидел оригинал. Марути, говорят брамайны, Марути Озорник. Хорошо, пусть будет Марути. Какая разница? Получается, что мы, менталы, можем контактировать с разумом антиса без угрозы для себя. Надо лишь совместить два фактора: антис не должен воспринимать нас как агрессоров, взломщиков, насильников – и мы не должны превышать допустимый уровень активности, уходя под шелуху. Мы способны окунуться во вторичный эффект Вейса, телом оставаясь на планете. Антис на такое не способен, вторичный эффект для него означает выход в волну, смену тела с малого на большое. Усилил воздействие, толкнул ситуацию из реальности в галлюцинаторный комплекс – антис взлетел, сжигая твой рассудок. «Горячий старт» для отдельно взятого телепата…

– Натху, почему ты не взлетел?

Сын насупился.

– Почему?

Стыдно, признался Натху.

– Чего тебе стыдно?

Боюсь, ответил Натху.

– Боишься за меня? Тебе нечего стыдиться! Я усилил контакт, ты занервничал… Любой другой антис на твоем месте уже взлетел бы. Любой другой – да, но ты доверяешь мне, боишься за меня… Ты можешь гордиться этим!

Не за тебя, ответил Натху. За себя.

– Ты боишься взлета?!

Да. Стыдно.

– Не стыдись, не надо. Хочешь, я открою тебе тайну? Мы тут все тоже боимся твоего взлета. Представляешь? Ты боишься, мы боимся… Выходит, мы зря боимся?

Зря, рассмеялся Натху. Не бойтесь!

– Хорошо, я не буду бояться. Я уже не боюсь…

Страх второго взлета, думал Гюнтер, транслируя сыну ответный смех. Нет, не смех – модель смеха, тщательно выполненную копию, потому что кавалеру Сандерсону было совсем не смешно. Натху, приятель, похоже, ты не одинок. Неужели все антисы-дети боятся второго взлета? Неужели первый связан у вас с негативными эмоциями? А я, дурак, думал: свобода, сила, вседозволенность! Дети боятся, но однажды взлетают. Значит, их готовят, уговаривают, подталкивают…

Кто?

Взрослые антисы.

Натху, мальчик мой! Бесценное сокровище, первый антис Ларгитаса! Как же мы уговорим тебя на повторный взлет, безопасный для окружающих, если у нас нет для тебя учителей?!

Контрапункт. Ай-яй-яй, они пришли за Папой, или Пауки в паутине.

Быстрее всего предает тот, кто заявляет, что не способен на предательство. Лучший объект для пропаганды – тот, кто декларирует свою идейную неуязвимость. Успешней всего договариваются вчерашние заклятые враги. Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих. Мемуары

– Явились, – неприветливо буркнул карлик. – Зачем явились?

И добавил, сплюнув на землю:

– Убирайтесь.

Нелогично, отметил Тумидус. Разум слабеет, утрачивает ясность. Спрашивает зачем и сразу же гонит, не узнав зачем. Или он знает? Знает и не хочет долгих споров? С Папы станется…

– Полетели, – сказал военный трибун. – Вставай!

Толпа жен и детей опасливо жалась к забору. Пели вполголоса:

– Ай-яй-яй, они пришли за Папой, Аллилуйя, они пришли за Папой, Белый бвана раз, Белый бвана два, Белый бвана три – Аллилуйя, будут Папу бить, бить, бить!

«Белый бвана раз» – это был военный трибун Гай Октавиан Тумидус. «Белый бвана два» – примипил Марк Кай Тумидус. Кители, туго перехваченные ремнями. Фуражки с имперским орлом. Кобуры на поясах. Льдистые взгляды. «Белый бвана три» смотрелся рядом с ними павлином, затесавшимся в стаю волков. Бархатный сюртук. Шитье золотом. Красная бабочка в черный горох. Лючано Борготта остался верен себе и сейчас, на пороге безумной авантюры – одной из множества безумных авантюр его жизни.

– Вставай! – повторил военный трибун. – Надевай штаны – и полетели. Без штанов мы тебя не повезем, и не надейся.

– Пассажирский коллант, – пробормотал Папа. – Ты все-таки…

Лицо карлика гримасничало, дергалось от нервного тика. Казалось, умирающий антис не знает, что ему делать: зарыдать или расхохотаться.

– Ты все-таки решился, идиот. А как же «Неделя раз-два-три»? Тебе что, Сенат не указ? Всем вашим, кто взял астланина на «поводок», запрещено участвовать в создании коллантов.

– Сам идиот, – объяснил Тумидус. – Где ты видишь астланина?

Папа дернул щекой:

– Я ничего не вижу. Никого не вижу. Я слепой.

– И я не вижу, – согласился военный трибун. – Я зрячий и все равно не вижу здесь астлан. Перед тобой двое бравых помпилианцев и одно стихийное бедствие со слаборазвитой планеты. Слаборазвитой технически, а умственно так и вовсе отсталой.

– Ты у нас гений! – огрызнулся Борготта. – Семь пядей под козырьком!

Чуя растущее напряжение, откликнулся хор:

– Ай-яй-яй, будут бить ногами, Аллилуйя, длинными ногами, Белый бвана раз, Белый бвана два, Белый бвана три – Аллилуйя, будут Папу бить, бить, бить!

Папа Лусэро встал на крыльце. Цыплячьи ножки грозили подломиться. Пижамная куртка висела на костлявых плечах, как на проволочном манекене. В курчавых седых волосах застряли щепки и соломинки. Впору было поверить, что Папа спит на чердаке или на сеновале. Чердака в доме не было, сеновала не нашлось бы и на всей Китте, а вот поди ж ты!

– Ты, наверное, знаешь, что делаешь? – спросил карлик.

Папа разговаривал с военным трибуном, и только с ним, как если бы остальные были приложением к Тумидусу-старшему, бессмысленными голограммами.

– Нет, – честно ответил Тумидус.

Неужели согласился, подумал он. Что, правда?! Военный трибун ждал сопротивления, боев на всех фронтах, ослиного упрямства. На быстрое согласие он не рассчитывал, хотя именно согласие, причем троекратное, являлось залогом успеха – если не предприятия, то хотя бы старта.

О необходимости троекратного согласия пассажира Тумидус выяснил заранее. Да, здесь был слабый момент. Имей трибун возможность утащить Папу силой, он бы так и сделал и ни минуты бы не сомневался.

– Нет, Папа, не знаю. Не знаю, но делаю.

– Где твои люди?

– Вот. – Тумидус положил руки на плечи Борготты и племянника.

– Этих я вижу. – Папа Лусэро противоречил сам себе и плевать на это хотел. – Твой сорасец…

– Мой племянник, – поправил военный трибун.

– Твой племянник. Я чую в нем кровь солнца. Его пульс иной, чем у всех ваших. Он твой племянник, но он астланин. Ты уже взял его на «поводок»? Не отвечай, молчи. Взял, конечно же взял. Где остальные?

– Ждут за забором.

– Почему?

– Я не хотел тащить всех сразу. Думал, мы сперва переговорим.

– Разумно. Им не надо слышать, как я называю тебя идиотом.

– И мне не надо, – кивнул Борготта. – Я и так в курсе.

Тумидус-младший промолчал. Вместо него взвился хор:

– Ай-яй-яй, будут бить руками, Аллилуйя, сильными руками, Белый бвана три, Белый бвана два, Белый бвана раз – Аллилуйя, будут Папу бить, бить, бить!

Белое солнце висело над двором. Черные тени тянулись по земле. Черный карлик с белыми глазами стоял напротив троих мужчин.

– Покажи, – велел Папа Лусэро.

Без возражений, словно зная, что Папа обращается к нему, Лючано Борготта снял сюртук, спустил сорочку с плеча. Вареные перепелиные яйца, заменявшие Папе глаза, уставились на татуировку. Шевельнулись черные змеи, шевельнулись красные. Миг – и уже двигался весь орнамент.

– Пепел, – шепнул старый антис. – Я втер тебе в наколку пепел от сгоревшего времени. Когда я возвращался, он пачкал мою кожу. Я решил, что будет забавно испачкать твою. Нет, это вышло совсем не забавно. Время моей жизни сгорело, осталось всего ничего. Хорошо, полетели. Зовите остальных.

И закричал хриплым, срывающимся голосом:

– Зовите! Скорее! Пока я не передумал…

Пока я не испугался, услышал Тумидус. Марк уже бежал к воротам, открывал створки. Семи процентов дозированного рабства, связывавшего дядю и племянника, хватило, чтобы молодой офицер выполнял приказы раньше, чем они прозвучат. Вслед ему неслось:

– Ай-яй-яй, они пришли за Папой, Аллилуйя, они пришли за Папой, Белый бвана раз, Белый бвана два…

– Чего ты орешь? – рассердился Тумидус. – Кто тебе даст передумать? И не надейся, старый хитрец. Полетели ему! Сейчас мы зайдем во двор, в смысле – остальные зайдут, ты согласишься… И не нахрапом, а три раза, честь по чести. Понял?

Папа молчал.

Пока коллант полукругом выстраивался напротив крыльца, военный трибун вспоминал: ничего ли он не забыл? Кажется, ничего. Пробный взлет колланта с новым невропастом – сделали, взлет-посадка прошли штатно. К счастью, двадцать лет назад Борготта успел побывать у Тумидуса в рабстве – тонкие связи сохранились, бери да пользуйся. К счастью?! Ладно, эту бомбу лучше не трогать. Пробный взлет колланта, уже пассажирского, с Марком, взятым на «поводок», – сделали, никаких проблем. Втайне Тумидус опасался, что племянник станет противиться корсетизации. Давить на парня – себе дороже: на конфликте в волну не ходят, и весь замысел коту под хвост. Нет, подчинился как миленький, даже, стыдно сказать, с радостью. Радость лучше любых генетических экспертиз подтвердила, что Марк астланин, как бы чудовищно это ни звучало. Все астлане от «поводка» испытывали кайф, и молодой офицер не стал исключением. Взлет пассажирского колланта с пассажиром «на борту» – сделали, порядок. В качестве пассажирки Н’Доли привела какую-то свою подружку: симпатичную, но болтливую до чертиков. Опасаясь лишней огласки, Тумидус спросил у Н’Доли напрямик: сумеет ли подружка держать язык за зубами? «Еще как! – отмахнулась Н’Доли. – У меня есть ее кукла. Кукла и обрезки ногтей. Не удержит за зубами, так откусит». Про куклу военный трибун не понял, а уточнять не захотел. Шутка, должно быть. У каждой расы свое чувство юмора: гематры небось квадратный корень из нуля извлекают – обхохочешься!

Огласки от коллантариев Тумидус не ждал, огласки от Папиной родни не боялся. Жены с детишками тыщу раз видели, как их драгоценный тиран взлетает: так, сяк и эдак. Ну, взлетел с подвывертом, в хорошей компании, размялся перед поминками – о чем тут болтать? Да и кто им поверит, трещоткам?

– Лусэро Шанвури. – Военный трибун откашлялся. – Согласны ли вы…

– Стоп.

Рука Борготты легла на плечо Тумидуса, прервав монолог. Военный трибун еле сдержался, чтобы не заехать наглецу локтем в челюсть.

– Стоп, – повторил Борготта. – Согласия должен спрашивать невропаст колланта. Невропаст у нас я, значит я и спрошу. Когда вернемся, можешь меня за это поколотить.

– Да, – сквозь зубы произнес Тумидус. – Забыл, извини.

Борготта был прав, гори он огнем.

– Лусэро Шанвури. – Борготта шагнул к карлику. – Согласен ли ты взлететь вместе с нами на орбиту Китты, а если понадобится, и дальше?

Сюртук Борготта держал в руках. Сорочка осталась спущенной, плечо – голым, и было видно, как татуировка ускоряет вращение.

– Да, – еле слышно откликнулся Папа.

– Спрашиваю еще раз: согласен ли ты взлететь вместе с нами в открытый космос?

– Да.

– И в третий раз спрашиваю: даешь ли ты согласие на совместный взлет?

– Да!!!

Наверное, Папа думал, что кричит. Или просто кричал, как мог. Дернулся костистый кадык. Открылся рот, на подбородок стекла ниточка слюны. Белые незрячие глаза налились кровью, приобрели розовый оттенок, превратив карлика в кролика. Старый антис задрожал всем телом, когда люди напротив превратились в живые костры. Жены Папы разразились истошным визгом, отворачиваясь к забору, закрывая лица рукавами: убийственный свет грозил лишить их зрения. Дети орали от восторга, пытаясь выглянуть из-за ладошек. Огонь и свет, свет и огонь – Тумидус даже начал опасаться, что взлет получится «горячим», с последствиями. От костров, еще недавно носивших имена коллантариев, потянулись шипящие шнуры, до боли напоминая змей, кублящихся на плече Лючано Борготты. Змеи вязали петли, вились, плели сложный орнамент, во многом он совпадал с татуировкой, и, когда змеи связали всех, включая Папу Лусэро, в единое целое, композиция нашла свое завершение.

– Ай-яй-яй, они пришли за Папой, Аллилуйя, они пришли за Папой, Белый бвана раз…

* * *

С изнанки, в галлюцинаторном комплексе, космос над Киттой был лощиной, каменистым распадком. Его держали в горсти морщинистые ладони холмов: пологих, густо заросших зеленью. Звенели ручьи, галдели птицы, потревоженные вторжением целого отряда вооруженных людей. Ветер трепал кроны деревьев, срывал листья и бросал, наигравшись.

В реальном космосе листвой служила межпланетная пыль, внешне похожая на порошок магнетита. Солнечный ветер пронизывал скопления пыли насквозь: краткий, неуловимый миг – и поток заряженных частиц уже мчался дальше.

– Ай-яй-яй, – спел военный трибун, не попадая в ноты. – Ай-яй-яй, а мы пришли за Папой…

Он попытался вспомнить, когда пел в последний раз. Выходило, что в детстве.

– Аллилуйя! – подхватил Борготта. Дела со слухом у него обстояли лучше. – Аллилуйя, мы пришли за Папой!

– Белый бвана раз!

– Белый бвана два!

– Белый бвана три, – согласился Тумидус-младший.

Судя по блаженной ухмылке, Марк был под кайфом. В любой другой ситуации офицер имперской безопасности сел бы за такую ухмылку под домашний арест. А за татуировки…

Тумидус-старший присмотрелся. Если Борготта носил тату на плече, то Марка разрисовали с ног до головы. Фактически голый, в холщовой тряпке на чреслах, племянник походил на дикаря, только что выбравшегося из джунглей. Белый бвана три, белый бвана два, белый бвана раз…

– Папа? Где Папа?!

Коллантарии вертелись в седлах: пешим остался только Марк. Взглядами спрашивали друг друга: «Есть? Нет? Где же он?!» Все отлично помнили, как выглядит Папа Лусэро в большом теле под шелухой. Гигант-паук, способный разнести в щепки боевую галеру. Нервное шевеление хелицеров, похожих на рачьи клешни. Капли яда падают на землю, прожигают вонючие ямки. Блеск восьми глянцево-черных глаз, расположенных в три ряда. Не заметить это чудовище рядом с собой мог разве что мертвец, и то вряд ли.

– Не подхватили? – предположил Борготта.

Тумидус кивнул, борясь с желанием выругаться. Хотелось облегчить душу, но делать это при дамах было решительно невозможно. В прошлом году, опасаясь выглядеть для «города и мира» совсем уж замшелым солдафоном, военный трибун рискнул просмотреть нашумевший блокбастер от знаменитого режиссера Монтелье – авантюрную драму «Колесницы судьбы». Сюжет фильма заключался в следующем: некий варвар с Террафимы, рыцарь без страха, упрека и мозгов, пытался вытащить из большого тела в малое свою подружку – та умерла в начале фильма, но каким-то зубодробительным образом воскресла в открытом космосе. Чем дело кончилось, Тумидус не знал – он заснул за полчаса до финала. Сейчас военный трибун заподозрил, что ему предстоят «Колесницы судьбы» наоборот – раз за разом тащить Папу из малого тела в большое. Спускаться на Китту, взлетать, спускаться, взлетать… Попадись Тумидусу режиссер этого шедевра – убил бы не колеблясь.

– Аллилуйя, – буркнул военный трибун.

– Аллилуйя, – согласился Папа Лусэро.

Он стоял выше по склону, у кустов аспалатуса, полускрытый ветками: карлик в пижамной куртке без штанов. В пальцах Папа вертел сорванный лист – мял, нюхал, морщился. Казалось, он подумывает заварить себе красного чаю. С чудовищным пауком у этого Лусэро Шанвури не было ничего общего. Увидеть Папу таким же, каким Тумидус пятью минутами раньше видел его во дворе Папиного дома, стало для военного трибуна самым большим потрясением в жизни. Потрясений в Тумидусовой жизни хватило бы на штурмовой легион, встречались разные – с громом, молнией и скрежетом зубовным, – но сегодня Гая Октавиана Тумидуса пробрало до печенок.

Лусэро Шанвури – обычный пассажир?!

– Ты глянь! – Борготта наклонился к военному трибуну. Ухватил за рукав, задышал в самое ухо. – Нет, ты глянь! Видишь?

– Вижу.

– И что скажешь?

– Мне больно на него смотреть. На паука смотреть было страшно, на старика – больно. Знаешь, это его унижает.

– Унижает? С чего бы?

– Мы вытащили его в космос. Мы совершили чудо. Мы рассчитывали, что он здесь останется, выживет… Как он здесь выживет? Как останется? Как мы его оставим, а?! Гори оно огнем, такое чудо!

– Ты о чем?

– Я? О Папе. А ты о чем?

– Я о паутине.

– Где ты видишь паутину?!

Тумидус воспрял. Где паутина, там и паук, а значит, не все потеряно.

– Солдафон, – вздохнул Борготта. – Я и забыл, какой ты узколобый солдафон… Разуй глаза!

Действительно, Папа был опутан паутиной. Руки, ноги, шею украшали серебристые петли. Талию поверх куртки охватывал кружевной пояс. Сходства с пауком это Папе не прибавляло – скорее с мухой, угодившей в сеть.

– Нет, ты глянь! – упорствовал Борготта.

– Гляжу, отстань.

– Сюда гляди!

Борготта поднял левую руку, блестящую от паутины. Тронул сетчатую гирлянду, висевшую на шее. Ткнул пальцем в Тумидуса:

– На себя посмотри!

Паутина была на всех. В отличие от настоящей ловчей паутины, движений она не стесняла. На первых порах никто и внимания не обратил на легчайшую, невесомую сеть. Нити тянулись от одного члена колланта к другому, опутывая, связывая отряд воедино. Папа Лусэро не стал исключением: паутина ясно подтверждала, что антис – член колланта.

Тумидус дернул паутину. Рванул изо всех сил.

Прочная, зараза!

– Эй! – позвал Папа. – Эй, вы здесь?

– Что тебе?

– Я, кажется, тону.

Военный трибун побледнел. Только свихнувшегося Папы ему не хватало для полного счастья. Нашел где впадать в маразм – в открытом космосе!

– Где ты тонешь?

– А где я стою? Где стою, там и тону.

Цыплячьи ножки Папы ушли в землю до щиколоток – и продолжали погружаться дальше. Земля в том месте, где стоял Папа, на вид не была особо рыхлой, но куст делался все выше, Папа – все ниже. Трава, вымахавшая по пояс взрослому мужчине, защекотала карлику подбородок, полезла в рот. Поверить в антиса, тонущего на ровном месте, было труднее, чем в злого волшебника, решившего укоротить Папин и без того крошечный рост.

– Погоди, я сейчас!

Конь заартачился. Чалый жеребец, верный спутник военного трибуна в галлюцинаторном комплексе, категорически не желал идти по склону. Проклиная вздорное животное, Тумидус хотел спрыгнуть с коня, кинуться Папе на помощь и спрыгнул – точнее, вылетел из седла от сильнейшего рывка. Паутинный жгут, связывавший его с Папой Лусэро, сократился с внезапной резкостью и мощью, словно был сплетен из мышечных волокон. Так мог бы дернуть паук-исполин, хорошо знакомый Тумидусу, но никак не щуплый старик в пижамной куртке.

– Что ты делаешь?!

– Я? Тону.

Жгут продолжал сокращаться. На паутине выступили капельки слизи, она сделалась липкой – не оторвать. Хотел этого Тумидус не хотел, но его тащило к Папе. Краем глаза военный трибун заметил, что не одинок в своей беде. Папа превратился в гирю, неразрывно связанную с коллантом. Чушь, ахинея, бред умалишенного, но весу в карлике оказалось больше, чем в пауке-гиганте. Его погружение в зыбун, минуту назад вполне устойчивый, заставило коллантариев недоброй волей покинуть седла. Конной осталась лишь Эсфирь Цвергбаум – ее лошадка ржала, мотала головой, упиралась всеми четырьмя копытами, но и лошадь мало-помалу сдавала позиции.

– Что происходит? – взревел Борготта. – Гай, сделай что-нибудь!

В иное время такая просьба позабавила бы Тумидуса.

Смерть, ждущая Папу во дворе дома, представилась военному трибуну черной дырой – наичернейшей в Галактике. Она всасывала антиса, причмокивала, пускала слюну; смерть не желала отпускать законную добычу, хоть наизнанку вывернись, и вместе с Папой тащила обратно всех, кто так или иначе был связан с умирающим.

Еще чуть-чуть – и коллант уйдет за горизонт событий.

– Держать! Держать, чтоб вас!

Военный трибун ухватился за траву, за камни, до середины вросшие в грунт. Срывая ногти, обдирая пальцы и ладони, чувствуя, как рвутся жилы, как мышцы кричат от жгучей боли, он пытался остановить или хотя бы замедлить движение. Его примеру последовали остальные. За коллантариями тянулись борозды вспаханной земли, они делались глубже, еще глубже. Борозды превращались в окопы, траншеи, братские могилы. Захлебываясь истошным ржанием, увязла по брюхо лошадь Эсфири. Да мы же тонем, осознал Тумидус. Тонем в распадке; тонем в открытом космосе, с каждой секундой приближаясь к планете!

Мы не тонем. Мы падаем!

– Держать! – завопил он. – Держать, чтоб вас!

Он кричал, требовал, держал. Он знал, что не удержит.

Глава пятая. Государственная измена, или Дхарма воина.

I.

– Ты сегодня поздно. Трудный денек?

Он снял с плеч жены легкое пальто – кофейного цвета, с подогревом. Обождал, пока сервис-автоматика отправит верхнюю одежду на стандартный цикл: сканирование, чистка, глажка, подзарядка, возврат в сезонный доступ. Тайком полюбовался женой, пока Анна-Мария поправляла прическу перед зеркалом. В свои девяносто семь жена смотрелась королевой. Она и была королевой: членом Королевского Совета Ларгитаса, представителем великой науки этносоциологии. Морщинки? Серебро волос? Да, конечно. Ну и что? Весенняя красота молодой графини, зрелое летнее обаяние амбициозной герцогини – и вот, монаршее величие осени. Зима Анны-Марии Ван Фрассен еще не наступила, хотя и была не за горами.

На Ларгитасе живут долго – предмет зависти всей Ойкумены.

– Да здравствует королева, – прошептал вице-адмирал.

Эхом откликнулась память: «Ты – не принцесса. Ты – Регина. Королева. И не только из-за имени. Королева – это достоинство. Сила. Королевы не плачут…».

На Ларгитасе живут долго, если, конечно, не умирают до срока. Ван Фрассен закрыл ладонью рот, притворяясь, что гладит усы. Вспоминая о дочери, он всякий раз боялся, что память пойдет горлом, вырвется наружу хриплым рыданием. Все, все, все. Проехали, пролетели. Вдох, выдох. Кажется, Анна-Мария ничего не заметила. Зато услышала: слух у жены был прекрасный и с годами стал лишь острее.

– Мой адмирал. – Тонкие пальцы коснулись щеки. – Да, день у меня выдался хоть куда. Прозаседали допоздна, хорошо хоть решение приняли. Я боялась, что отложат на завтра. Великий Космос! Я голодна как волчица! С ними пообедаешь…

– Отлично!

– Что тут отличного? Что я лишилась обеда?

Строгий излом брови. Улыбка прячется в уголках губ. Устроить жене сюрприз, удивить – в этом вице-адмирал был не мастак. Анна-Мария видела мужа насквозь.

Ну и пусть.

– Голодна как волчица? Я слышал, что волчицы любят мясо.

– Еще как!

Угадал, возликовал Ван Фрассен. Уложил торпеды точно в цель. Обычно Анна-Мария блюла строгую диету (ограничения ведут к счастью, да!), но изредка на нее находило особое настроение. В эти дни жена молодела лет на тридцать, позволяя себе все без оглядки: жареное, соленое, сладкое, бокал вина, второй бокал, третий. Потом они ложились в постель…

В столовой звякнула домашняя линия доставки.

– Прошу, ваше величество! Ужин ждет.

На столе выстроилось каре из четырех блюд. Металл крышек сверкал полировкой, напоминая шлемы древних гвардейцев. Гвардия бдительно охраняла свою госпожу: высокую бутылку красного «Фру Дорнфельдер» в сопровождении бокалов-пажей.

– Итак, сегодня на ужин…

Тон записного дворецкого. Театральная пауза. Картинный жест, крышки взлетают в воздух.

– Фрикасе «Барское»! Телятина с белыми грибами и каперсами под пикантным белым соусом! Сеченский рецепт, украден из архивов вашим покорным слугой!

Пахло убийственно. Рот вице-адмирала наполнился слюной. А ведь он, в отличие от жены, пообедал. «Война войной, а обед по расписанию!» – древняя флотская мудрость. Это у цивилов бардак в порядке вещей, и Королевский Совет не исключение. Любимую жену голодом заморили…

– Зюйдхольмский горячий салат! Лакомство наших славных предков!

Он дождался, пока Анна-Мария займет место за столом, и откупорил вино старинным штопором с изогнутыми «рогами». Эту церемонию Ван Фрассен не доверил бы автоматике даже под угрозой расстрела.

– За тебя, моя королева.

– За нас, мой адмирал.

Вкус позднего винограда. Едва уловимая горчинка. Нотки вишни и чернослива. Это жена приучила его к хорошим винам. Ну да, за столько лет и людоеда с Кемчуги приучили бы…

Ужинали молча.

Наконец Анна-Мария отложила нож и вилку:

– Восхитительно. Сегодня ты превзошел себя.

– Ерунда. Я всего лишь сделал заказ.

– Правильный выбор, Теодор. Правильный выбор – уже победа. Я никогда не умела выбирать блюда. Ты знаешь меня лучше, чем я сама. Если мне захочется мяса с кровью – оно будет ждать меня на столе?

– С кровью?

Вице-адмирал подлил вина в бокалы, бросил взгляд в окно. К ужину подошел бы закат, пожар в полнеба. Облака, багровые по краям, медленно подергиваются сизым пеплом, словно угли костра…

Снаружи стемнело. Ни заката, ни облаков.

– С кровью коллег из Совета?

– Брось. – Анна-Мария улыбнулась. – Все не так экстремально.

– А в прошлом году? Ты тоже говорила: пустяки…

– Когда принимали рекомендации по статьям бюджета? О, то была эпическая битва! Нет, сейчас просто засиделись. Я…

– Молчи, несчастная! Я помню про режим секретности.

– Еще бы ты не помнил. – Вздох жены не укрылся от вице-адмирала. – У каждого свои скелеты в шкафах. Откроешь дверь, тут они и вываливаются…

Ограничения и выход за границы. Залог счастья, личного и общественного. Тема баронской диссертации Анны-Марии – давно, еще до их знакомства. Случайный разговор юного офицерика и молодой преподавательницы. «Мой дядя утверждал, что его офицерам в первый день отпуска нравятся все женщины, включая статую Отчаяния на Картском мемориале…»[3] Минуло полвека, нет, больше, и все осталось по-прежнему. На место одних ограничений пришли другие.

– Но не сегодня! – Жена подняла бокал, словно произносила тост. – Решение Совета обнародуют утром, ночь ничего не изменит. За исключения из правил!

Хрустальный звон звучал долго, минуту наверное.

– Ты веришь в совпадения? Сегодня я тоже не связан служебной тайной!

Ограничения – и выход за границы. Счастье?

– Рассказывай!

– Ты первая!

– Нет, ты!..

Они заспорили, как дети. Вице-адмирал пролил вино и сдался:

– Ну хорошо, я первый. Представляешь, в системе объявилась стая фагов. А «Ведьмаки», как назло…

О том, что два «Ведьмака» отправятся в рейд для выслеживания и уничтожения стаи флуктуаций, объявили пару часов назад по всем каналам, включая межпланетные. Командование ВКС из штанов выпрыгивало, чтобы не спровоцировать брамайнов, чьи боевые корабли замерли у границ ларгитасского сектора пространства. Нельзя было дать повод и для нового витка пропагандистской истерии. Никаких маневров, передислокаций, коварных планов. Рядовая зачистка сектора от фагов. Следите за нами? Ну конечно, следите! Разуйте глаза и убедитесь!

Жена знает, уверился он к концу рассказа. Для нее это не новость.

– Жаль тебя огорчать, Теодор…

– Огорчать?

– Отзови «Ведьмаков». Возможно, их уже отозвали без тебя.

– Кто? Почему?!

– Теперь моя очередь…

Вино выдохлось. Одна горечь, никакого букета.

* * *

– Вы там что, с ума посходили! Надеюсь, это была не твоя идея?

– А если моя?

– Ересь! Чушь!

– Продолжай, я тебя внимательно слушаю.

– Государственная измена!

– О да! Королевский Совет – те еще изменники!

Кипя от бешенства, Ван Фрассен вскочил из-за стола и забегал по столовой из угла в угол. Анна-Мария молчала, пережидая вспышку адмиральского гнева. Ожидание было пыткой, молчание было пыткой: властный характер толкал королеву на эскалацию конфликта. Характер толкал, здравый смысл оттаскивал. Гнев мужа имел основания: Ларгитас на пороге войны, флот и армия приведены в боевую готовность, спешно возводится третий пояс орбитальной обороны, военные заводы и верфи работают на износ, в систему стягиваются силы из других секторов, флоты Великой Помпилии готовы выполнить долг союзника – и вдруг в дело вмешиваются жалкие штафирки из Королевского Совета, и все планы обороны летят в черную дыру.

Тут и медуза взбесится!

– Брамайнские антисы в нашей системе? По приглашению Королевского Совета? С разрешения правительства? А Чайтранский военный флот вы пригласить не додумались?!

Ван Фрассен ударился бедром о край стола, взвыл от боли и замер как вкопанный. Тяжелым взглядом уставился на свой бокал: тот был пуст. Взгляд уперся в жену: «Кто все выпил? Нет, кто все выпил? Я, что ли?!».

– И мне налей, – сухо велела Анна-Мария. – Нам обоим не повредит.

– У меня есть бутылка в запасе. – Ван Фрассен исполнил приказ. – У меня есть две бутылки, хватит надолго. А теперь еще раз, подробнее. С аргументами, черт побери! Что вы хотите этим показать? Миролюбие? Готовность к сотрудничеству?!

Анна-Мария вертела бокал в пальцах.

– В политике главное не то, что показывают. Главное прячут за спиной. Второе дно, третье, сто двадцать восьмое. Начнем с антисов: какова их первейшая обязанность? В чем их долг, невзирая на принадлежность к той или иной расе?

– Защита. Основная работа… Проклятье! Какая работа? Это же смысл их жизни, стержень существования – защищать людей от флуктуаций континуума! Спасать, охранять! Зачищать от фагов трассы и сектора!..

– Охранять кого?

– Всех! Всех людей Ойкумены, независимо от расы!

– Значит, всех?

– Да!

– Итак, – голос Анны-Марии звучал холодно и бесстрастно, как у информателлы с отключенным модулятором интонаций, – в системе Ларгитаса объявляется стая фагов. Совершены два нападения на гражданские корабли. Уходить из сектора стая не собирается. А совсем рядом, если судить по галактическим меркам, обретается троица брамайнских антисов: Кешаб, Вьюха и Капардин. Я права?

Вице-адмирал скрипнул зубами.

– Так почему бы просвещенному Ларгитасу не пригласить знаменитых велетов в систему? Не обратиться с просьбой уничтожить опасных гостей? Антисы брамайнов периодически выходят в малые тела, высаживаются внутри своих кораблей, дежурящих у границ сектора. Значит, с передачей приглашения проблем не возникнет.

Логика, подумал Ван Фрассен. Она убивает меня этой логикой.

– Война, – напомнил он.

– Мы не находимся с брамайнами в состоянии войны.

– Пока не находимся.

– Твое «пока» Совет хочет продлить до максимума. Да, инцидент имел место, но полномасштабного сражения удалось избежать. Тем более важно продемонстрировать наше стремление к диалогу и миролюбивые намерения. Запрос отправят… Думаю, уже отправили в антический центр на Чайтре – это невоенная организация. То, что нужно для таких случаев. Следом, не дожидаясь ответа, пойдет информация в новостях по всей Ойкумене.

– Информация откуда?

– Из официальных правительственных источников.

– Причина официоза?

– Нельзя позволить брамайнам сохранить факт запроса в тайне. Мой адмирал, это ясно и ребенку.

Она все-таки ударила, понял Ван Фрассен. Она не умеет иначе.

– Дальше возможны два варианта развития событий, – отвернувшись, чтобы не видеть его лицо, продолжила Анна-Мария. – Первый: брамайны соглашаются. Антисы входят в систему Ларгитаса, мы встречаем их с распростертыми объятиями. Дальше антисы выполняют свою обычную работу. Разделаются со стаей? Отлично. Благодарность Ларгитаса им гарантирована. Благодарность и щедрый транш в антический центр Чайтры.

– С освещением в новостях Ойкумены, – уточнил вице-адмирал мрачней ночи. – С иллюминацией, фейерверком! С салютом из тысячи орудий!

– Разумеется.

Муж не спешил возражать: тревожный знак. Борясь с желанием разбить бокал о стену, Анна-Мария продолжила:

– Допустим, антисы будут не в состоянии уничтожить стаю. Флуктуации сбежали, вильнули хвостом, растворились в космосе. Мы вежливо, а главное, публично сожалеем…

– Почему публично?

– Пусть Ойкумена думает, что брамайнские антисы сознательно не захотели уничтожать стаю. Что им симпатичны фаги, терроризирующие Ларгитас у самых границ планеты. Что эти антисы не только ввязываются в агрессивные военные действия на чужой территории, но и к долгу антисов относятся выборочно, в зависимости от политических симпатий. Ойкумена бурлит от подозрений, мы же благодарим антисов расы Брамайн за приложенные усилия и искреннее желание помочь. Слово «искреннее» повторяется в новостях тысячу раз…

– Зачем?

– Чтобы в нем усомнились. В любом случае Ларгитас остается в выигрыше. Мы протянули брамайнам руку дружбы, мы пригласили их антисов в систему, мы готовы сделать следующий шаг навстречу. Можешь не сомневаться, этот шаг не заставит себя ждать. После него любые заявления брамайнов о ларгитасском вероломстве будут выглядеть, мягко говоря, попыткой швырнуть горсть грязи на наши белые крылья.

– А если брамайны откажутся? Если их антисы не войдут в систему?

– И тут мы в выигрыше, и даже в большем. Да Лига взорвется от негодования, узнав, что антисы брамайнов отказались защищать гражданские корабли! Хищная стая тиранит беспомощные скорлупки, разбойничает на орбите Ларгитаса, а Кешаб с дружками и ухом не ведут? Неслыханный прецедент! Нет, предательство идеалов! Брамайны сразу попадут в изоляцию. У нас с Помпилией военный союз? К нему присоединятся другие технологические миры – Тилон, Бисанда, Рея…

– Этот вариант мне нравится больше, – перебил жену вице-адмирал. Тон его плохо вязался со словами. – Но хочу напомнить, что неслыханный прецедент уже произошел. Брамайнские антисы заявили, что готовы участвовать в войне. Они поддержали священный поход своей расы! Это безумие!

– Что именно? Священный поход с участием антисов? – Хриплый смех Анны-Марии прозвучал карканьем вороны. – Не могу не согласиться.

– Безумие – звать безумных антисов в систему Ларгитаса! А вдруг они согласятся?

– Мы, кажется, уже рассматривали вариант согласия?

– Ты рассматривала! Ты! А я только начал! Они согласятся – и, оказавшись в системе, вместо охоты на фагов устроят нам священный поход! Как тебе такая политика?!

– Наши эксперты считают, что это крайне маловероятно.

– Твои эксперты – гематры?!

– Нет. Иначе я назвала бы тебе точную вероятность. Но у нас хорошие эксперты, поверь. Они убеждены, что Кешаб все же не настолько утратил разум, чтобы развязать войну в ответ на просьбу избавить систему от стаи хищников. Здесь дело даже не в разуме, в отсутствии или наличии его. Ты сам сказал: «Смысл их жизни, стержень существования».

– Среди твоих экспертов есть личный психотерапевт Злюки Кешаба? Поздравляю! Не знал, что наша разведка завербовала такое сокровище! Я не эксперт, но знаешь, что я скажу? Ваш Совет со всей ордой экспертов и понятия не имеет, что может выкинуть эта троица. Если они пойдут вразнос, мы умоемся кровью!

– Совет сделает все возможное, чтобы не дать им ни малейшего повода…

– Совет сделает, не сомневаюсь! А брамайны? Думаешь, они не способны на провокацию?

– Ты говоришь про антисов?

– Я говорю про чайтранские эскадры у границ нашего сектора! О них вы подумали?!

– Если дойдет до столкновения, мы справимся. Ты справишься!

– Я?!

– Ты считаешь иначе?

Вице-адмирал сгорбился. Он уже не метался, он просто бродил по столовой, машинально огибая стол. Отрывистый, лязгающий монолог, казалось, не имел к самому Ван Фрассену никакого отношения.

– Справимся. Потери будут огромными. Массированные залповые удары из межфазников. Нет, даже антисы не устоят. Сейчас в системе практически весь наш флот. Планетарные пояса обороны. Возьмем в котел, уничтожим. Эскадры Чайтры? На их пути встанут галеры Великой Помпилии. Помощь не придет. Антисам придется сражаться без поддержки флота…

– Ты сам дал ответ. Может, они безумцы, но не самоубийцы. Ввязаться в заведомо проигрышную битву? Погибнуть, ничего не добившись? Брамайнское командование это понимает не хуже нашего – и доведет до сведения антисов, если те сами не сообразят. Опять же, в случае атаки Кешаба за нас горой встанет вся Ойкумена. Вся – сверху донизу, включая Совет антисов!

Фразу мужа об огромных потерях королева предпочла не заметить.

– Да, моя королева. – Вице-адмирал упал на стул, жадно опустошил бокал. Казалось, у него пересохло во рту. – Все так. Все верно, если антисы останутся в больших телах.

– Полагаешь, Кешаб рискнет высадиться на Ларгитас? В малом теле?

– Почему нет?

– И что дальше? Он станет хватать за грудки каждого встречного? Выяснять, где содержат Натху? Нагрянет прямиком в ваш штаб? В Управление научной разведки? В Королевский Совет?

– Ты и правда не понимаешь?

Он смотрел на жену, словно видел ее впервые. Впору было поверить, что война, предательство, столкновение флотилий, безумные поступки антисов, залпы из межфазников, кровь и огонь – все уже произошло, случилось, состоялось в этой комнате, вокруг стола, накрытого для семейного ужина, и маленькая Ойкумена, состоящая из двух человек, разгребает последствия, готовясь к худшему.

– Чего я не понимаю?

– «Горячий старт». Антисам достаточно высадиться в трех крупнейших, самых густонаселенных городах Ларгитаса и предъявить ультиматум. Требование выдать им Натху в течение трех часов, иначе… Три «горячих старта». Десятки, сотни тысяч погибших. Потом они возвращаются: три других города – и прежний ультиматум. Кешаб способен взять в заложники весь Ларгитас!

Анна-Мария побледнела:

– Их нельзя подпускать к планете!

– Нельзя. Но мы пригласили Кешаба охотиться за стаей. А стая была зафиксирована между Ларгитасом и Соной. Считай, на орбите…

Настал черед молчать для королевы.

– Жаль, что тебя не пригласили на Королевский Совет, мой адмирал, – наконец произнесла Анна-Мария. – Жаль, что ситуацию нельзя переиграть. Решение принято, на попятный никто не пойдет. Даже если я изложу им твои соображения… Это вопрос принципа. Маховик раскрутился, поздно что-то менять.

– Я не король, – вздохнул Ван Фрассен. – Я даже не адмирал.

– Ошибаешься. Хотела, чтобы это был сюрприз… Забудь о приставке «вице-» Приказ о присвоении тебе адмиральского звания уже подписан.

– Это взятка? – Он встал: прямой до звона. – Отступное?!

Спать они легли в разных комнатах.

II.

Гуру лежит на спине. Расфокусированный взгляд устремлен в безвидную тьму под потолком. Тьма не есть зло. Тьма – отсутствие света. Если свет – в тебе, впусти и тьму. Соединившись, враждуя и заключая союзы, они родят тысячу вещей и миллион образов. И ты погрязнешь в единствах и различиях, утонешь и не всплывешь, если не научишься справляться с тем, что зовешь светом, и тем, что зовешь тьмой.

Откажись от одного в пользу другого – все равно утонешь.

– Оm·кār ādināthāya namah․ …

«Марути же с хохотом прыгнул, как бес, и взмыл до подбрюшья девятых небес. Летел он, стремительный, радости полный, а тень его снизу бежала по волнам…».

Цель, думает йогин. Марути Озорник, легенды, сложенные про тебя, лгут: большая цель не достигается могучим прыжком. Серьги? Вот вам серьги, радуйтесь, глупцы. А что делать, если ты не глупец? Каждый день, каждую минуту достигай маленькой цели, сиюминутной конкретики. Отдавайся ее достижению полностью, в искреннем убеждении: нет ничего важнее. Самообман? Нет, в данный момент дело обстоит именно так. Цель альпиниста – вершина. Но идет он к цели уступ за уступом, сосредоточив на уступах все свои усилия и мастерство.

Иначе вершина останется мечтой.

В последние дни маленькие цели следовали одна за другой. Достижению каждой Горакша-натх отдавался честно, целиком и полностью. Выйти на рубеж атаки, не дав себя обнаружить. Нейтрализовать охрану на входе. Часовой успел свалить йогина выстрелом из парализатора. Провал операции. Изменение тактики. Проникновение и захват. Системы бункера. Контроль. Перераспределение потоков энергии и информации. Единый источник энергии – реактор. Взлеты и посадки с коллантом. Каждый день. «Вы больше не пассажир, – сказал генерал после первого возвращения. – Вы полноценный коллантарий». Он не стал объяснять почему. А гуру не стал спрашивать. Старт за стартом. Все дальше от Чайтры. Прокладка пути к системе Ларгитаса. Ориентиры. Косматые шары звезд. Бешеное вращение: волчки пульсаров. Горячие туманности, опалесцирующие жестким излучением. Вулканы, извергающие пламя и пепел. Воронки торнадо над горизонтом. Дыхание гнили. Болота в сизом тумане испарений…

Вехи-призраки на карте страны иллюзий.

«Вам не обязательно все это запоминать, – сказал генерал. – Это дело коллантариев». Да, ответил гуру. Это дело коллантариев. Не вы ли заявили, что я теперь – полноценный коллантарий?

Путь, думает Горакша-натх. Он состоит из тысячи шагов: маленьких, конкретных. Шаг отличается от шага, имеет особенности, свой неповторимый аромат. Мои шаги пахнут оружейной смазкой, разогретым пластиком, мужским и конским потом, озоном электрических разрядов, солдатской едой, полынью и чабрецом. Их освещают голубые гиганты и желтые карлики, солнце Чайтры и плазменные «солнышки» в коридорах центра спецподготовки, огоньки сигарет в зубах бойцов, мерцание индикаторов на контрольных панелях…

На дверной панели мигает огонек вызова.

– Войдите. – Гуру садится.

– Доброй ночи, Вьяса-джи. – В комнате загорается приглушенный свет, его хватает, чтобы узнать вошедшего. – У меня две новости, и обе хорошие.

Бхимасена размышляет и уточняет:

– Наверное.

– Присаживайтесь, Рама-джи. Когда вылет?

Бхимасена остается стоять в дверях.

– Через час. И это не учебный полет.

– Чудо? – спрашивает Горакша-натх, не скрывая иронии. – У вас есть еще один штатный чудотворец, кроме меня?

– Есть, – кивает генерал. – Мы даже не знали, что он есть.

– Кто же это, если не секрет?

– Королевский Совет Ларгитаса.

Все было готово, все были готовы, но операция откладывалась со дня на день. Один-единственный вопрос оставался без ответа: каким образом заслать Злюку Кешаба с друзьями-антисами в систему Ларгитаса? Если предположить, что миссия отряда Марвари увенчается успехом, на брамайнских антисов ложилась важнейшая задача второго этапа операции. Кешаб, что называется, кровь из носу должен был перехватить взлетевшего Натху. Взять под контроль, лишить свободы маневра – и отконвоировать к месту временной дислокации Второго Чайтранского флота. Там взрослые антисы намеревались вернуться в малые тела, высадившись на «Агни», флагман-линкоре экспедиции, – и принудить Натху высадиться вместе с ними. Этический момент принуждения выносился за скобки – никто не сомневался, что в конечном счете ребенок будет рад вернуться на родину, в объятия безутешной матери. А если испугается, начнет брыкаться… Несчастное дитя! Кто бы на его месте не испугался, если к тебе в спальню ворвется чужой дядька и всадит в твою кудрявую голову заряд из лучевика?

Детские слезы коротки. Вырастет – спасибо скажет.

Предлагались разные варианты засылки антисов к Ларгитасу. Первый, к которому склонялся и сам Кешаб, строился на выжидании и молниеносном броске. Согласно ему антисы ждали на границе ларгитасского сектора пространства, сидели тише мыши, не привлекая к себе внимания. И как только сканеры центра наблюдения возвестят о взлете героя дня, Кешаб с компанией срывался с места и на скорости, предельной даже для матерых велетов, несся к Ларгитасу. Налетал, хватал за шиворот, утаскивал прочь, прежде чем враг опомнится и преградит дорогу боевыми эскадрами.

Скорость антисов при максимальном разгоне была несравнима со скоростью медлительных кораблей, какая бы раса ни построила убогие жестянки.

Такое решение имело очевидные плюсы – скрытность и внезапность. Минус здесь был один, зато жирный: Натху родился антисом, как и Кешаб с компанией. Дети, вне сомнений, уступают взрослым в выносливости, но на спринтерской дистанции шустрый мальчишка вполне способен опередить бегущего к нему мужчину. Рванет заячьей скидкой, пойдет петлять между домами и гаражами – извините, спутниками и астероидами! – нырнет в проходной сквозняк «кротовьей норы», рябой от звездной пыли, и поминай как звали! Эксперты расходились во мнениях, считая и пересчитывая модели перехвата. Кешаб бесился, называл экспертов дурными словами; заверял, что успеет, давал сто процентов гарантии, двести, тысячу процентов. Увы, с недавних пор Злюке Кешабу верили слабо – знали, что от одного упоминания про Натху у Злюки летит крыша.

Второй вариант предполагал тайное проникновение взрослых антисов в систему Ларгитаса на манер диверсионной группы. Когда у Кешаба спрашивали, в состоянии ли антисы ужом проскользнуть в щель между ларгитасскими фрегатами и галерами Великой Помпилии, а потом, в тылу флотилий, подкрасться к планете так, чтобы их не засекли, Злюка отмалчивался, хмурил брови, хрустел пальцами. Нестись сломя голову за добычей было, в его представлении, куда достойней для владык космоса, чем красться по задворкам. Позор, читалось на лице Кешаба. Стыд и позор! В отличие от гордого лидера его напарники, Вьюха и Капардин, утверждали, что это вполне реальный способ. Во всяком случае, реальнее, чем рвать когти от границы сектора к Ларгитасу, рассчитывая, что Натху, выдернутый в волну насильственным путем, остолбенеет от испуга и даст себя сцапать.

Выбор между лихим налетом и тишайшим подлетом превратил генерала Бхимасену в знаменитого осла – Бхимасена переводил взгляд с одной копны сена на другую и не знал, с какой начать завтрак. Ставки были слишком высоки, чтобы ошибиться.

И вот: чудо.

Разве оно не трубило в трубы, подтверждая, что миссия брамайнов угодна богам?!

– Хорошо, – кивает гуру.

Рассказ генерала о решении Королевского Совета Ларгитаса, доброй волей пригласившего Злюку Кешаба к самым границам родной планеты, йогин выслушивает бесстрастно – чем, признаться, немало обижает Бхимасену. Генерал ожидал восторга, танцев вприсядку. Казалось, это он, генерал Бхимасена, лично убедил ларгитасское правительство нырнуть в болото гибельного хитроумия – и теперь требует аплодисментов.

– Очень хорошо. Какая же вторая новость?

– Я обещал вам шанс вернуться. – Генерал все еще обижен. Жалкое «хорошо», даже со снисходительной приставкой «очень», его не устраивает. – Коллант, в котором вы полетите, задержится на Ларгитасе. Они будут ждать вас на безопасном расстоянии. Таков уговор. Вам нет нужды спускаться в бункер. Если вы уцелеете в случае «горячего старта» Натху…

Это значит, что коллант будет ждать на орбите. Рисковать малыми телами, оставаясь возле бункера, коллантарии не хотят.

– Если вы уцелеете, – повторяет генерал, – вас подберут. Вас доставят домой. Это все, что я могу для вас сделать. Если же по каким-то причинам ваша эвакуация сорвется…

Он долго молчит, кусает губы.

– Если так, гуру-махараджа, вы знаете, что делать.

В иной ситуации Горакша-натх поправил бы Бхимасену, требуя правильного обращения. В иной ситуации, но не сейчас. Случается чудо, еще одно чудо, которого гуру ждал в последнюю очередь. Бесстрастие превращается в горсть щепок. Миг – и оно сгорает в нахлынувшем пожаре страстей, от которого йогин, сказать по правде, отвык. «Если вы уцелеете в случае „горячего старта“…» Если я уцелею, мысленно повторяет Горакша-натх. Если я уцелею… Слово «я» возвращает себе полузабытый смысл, вонзается в сердце отравленной спицей. В полутьме, в полусвете, задыхаясь в пучине тысячи вещей и миллиона образов, забыв, кто здесь йогин, а кто генерал, гуру спрашивает хриплым шепотом:

– Эвакуация?

– Эти живоглоты запросили вдесятеро! Как же, такой риск! Командование согласилось: а куда деваться? Пожалуйста, Вьяса-джи! Вернитесь, умоляю…

– «Горячий старт»?

– Мы обязаны учесть такую возможность.

– Часто ли он случается при повторном старте юного антиса?

– Редко. Но юного антиса готовят ко второму старту. С ним работают, объясняют, успокаивают. Если же парень стартует без подготовки, при покушении на жизнь малого тела…

Первый «горячий старт» Натху был локальным, вспоминает гуру. Квартал не сжег, мать спас…

– Я ничего не могу гарантировать, Вьяса-джи. – Генерал читает его мысли. – Ничего.

– А остальные, Рама-джи?

– Что – остальные?

– Бойцы идут в пекло. Они готовы умереть.

– Это их долг.

– Но вдруг кто-то из группы Марвари останется в живых?

– Это невозможно, Вьяса-джи.

– Почему?

– Это невозможно, – упрямо твердит генерал.

И, словно наставник, объясняющий пылкому юноше всю тщету и пагубность мирских эмоций, добавляет:

– Не мучайте себя пустой надеждой.

– Вы не верите в их подготовку?

– Напротив, я отлично знаком с их подготовкой. Она включает в себя не только учебные штурмы. Каждому бойцу в брюшную полость имплантирован плазменный заряд с кардиодетонатором двойного действия. Даже если Натху стартует тихо, не должно остаться никаких следов. Ничего, что свяжет атаку на ларгитасский бункер с брамайнами. Мне очень жаль. Бойцы Марвари знают, на что идут. Не волнуйтесь, они не в претензии к вам…

Натху стартует тихо, повторяет гуру. Если Натху стартует тихо… Слово «если» душит его, затягивает петлю. Память откликается эхом, цитатой из прославленного «Сказания о Вайютхе»:

«Марути же с хохотом прыгнул, как бес…».

– Благодарю вас, генерал. – От поклона йогина Бхимасену мороз продирает по коже. – Вы сделали все, что могли. Я тоже сделаю все, что смогу.

III.

Докладная записка полковника Вестергаузена, куратора клиники психиатрии Ларгитасского военно-медицинского клинического центра, на имя генерал-лейтенанта Ван Цвольфа, начальника Управления научной разведки Ларгитаса:

«Специфика несения караульной службы на объекте Х приводит к заметному росту отрицательных психических состояний, таких как беспокойство, боязнь, неуверенность, страх. Военнослужащие не проявляют инициативы, хотя исполнительны и трудолюбивы. Низкая производительность (результативность) обусловлена следующим фактором: их мысли постоянно сосредоточены на том, как избежать гибели. В ходе выполнения работ по охране объекта не все военнослужащие ведут себя одинаково. Одни собраны, отличаются точностью действий. Другие суетливы, эмоциональны, быстро устают. Часть военнослужащих испытывает состояние обреченности из-за долгого времени нахождения в условиях опасности, обращается с жалобами невротического характера. Они быстро устают физически, у них наступает нервно-физиологическое истощение, наблюдается повышенная нервозность, ослабевают психические процессы, особенно внимание и память. В ходе проведенных экспериментов выявлено, что в результате испытываемого отрицательного психического состояния результативность работы караульного состава снизилась до двадцати процентов и более. Резюме: задачи ликвидации последствий отрицательных психических состояний нельзя ограничивать только пассивными мероприятиями по устранению уже причиненного психологического ущерба. Надо вести активную борьбу с этим явлением: прогнозирование их возникновения, предупреждение, профилактику и ликвидацию».

IV.

– Доброй ночи, Вьяса-джи.

– Доброй ночи, субедар. Доброй ночи всем нам.

Салон всестихийника способен вместить вдвое больше людей, чем находится в нем сейчас. Обмен приветствиями. Молчание. Ровный, мощный гул двигуна. Тоненькое подвывание сервоприводов под полом машины. Масляный шелест металла. Лязг затвора, щелчок предохранителя. Характерный хруст вставляемой в гнездо батареи.

Проверка систем, проверка оружия.

Лишь трое из группы вооружены, и теперь Горакша-натх знает почему. Коллант – не грузовик, не круизный лайнер с отделениями для багажа. Что унесешь с собой в волну? То, с чем сроднился, сжился, прикипел сердцем. Образ предмета должен отпечататься и в сознании, и в памяти физического тела. Одежда. Обувь. Уником. Бумажник. Привычные мелочи. Субедар Марвари не представляет существования без оружия. По возвращении в малое тело оно неизменно восстанавливается при хозяине – исправное, заряженное, готовое к бою. Если ты не из породы Марвари – людей, родившихся со ртом, полным клыков, – полагайся на трофейные стволы и навыки рукопашного боя.

Субедар, ты готов убивать и умирать. У тебя билет в один конец, и все равно ты готов умирать и убивать. Жизнь и смерть – иллюзия, но какое тебе до того дело?

Стоит ли возвращение Натху таких жертв?

На миг йогина посещает сомнение: искус Майи-иллюзии. Горакша-натх пресекает его в зародыше. Расе Брамайн было явлено чудо: антис-полукровка! Невозможное как символ того, что невозможного нет. Но мальчик не только символ. Он – ключ. Ключ к новому, антическому бессмертию.

Какие жертвы на этом пути мы сочтем чрезмерными?

– Группа, на выход! Бегом-бегом-бегом!

Подгонять бойцов нет надобности. Команды давно превратились для них в ритуал, без которого высадка не высадка. Ночной ветер толкает в лицо упругой ладонью, оглушает волной цветочных ароматов. Прохлада, свежесть: где-то близко вода. Темная масса всестихийника за спиной: запахи машинного масла и разогретого пластика. От машины веет теплом. Чувства гуру обострены. Не имеет значения, что всестихийник сел с погашенными фарами и габаритными огнями, а ночь выдалась безлунной. Блеска звезд хватает, чтобы убедиться: колланты на месте.

Ждут.

– По командам разберись!

Генерал Бхимасена не пришел их провожать. Все слова сказаны, все приказы отданы, все инструкции получены.

– Мы летим вместе.

С опозданием до гуру доходит, что имел в виду субедар. Они вместе отправятся на Ларгитас, это ясно и без комментариев. Марвари имел в виду другое: они полетят в одном колланте. Каждый из коллективных антисов способен нести двоих пассажиров. В тренировочном полете Марвари уже сопровождал йогина: все отработано, проблем не будет.

Зачем?

Ну да, конечно. Высадка на Ларгитас, и Марвари сразу вступит в бой. Больше они не увидятся. Остался только этот полет.

– Да, субедар. Летим вместе.

Тройное согласие на взлет больше не требуется. Все стали полноценными коллантариями после первого же выхода в большое тело.

– Вдвоем? – спрашивает невропаст.

– Да.

– По коням! – В устах помпилианца это звучит жестко, властно.

Члены колланта серьезны и сосредоточены, лишь татуированный астланин беззвучно хохочет. Поджарь его на сковороде, он и этому будет рад. Эйфория «малого плена» – так действует на астлан помпилианский «поводок».

Вспыхивают огненные змеи, соединяют людей друг с другом. Жар. Энергия. Гуру пропускает ее через себя – это не требует от него усилий. Фигуры мерцают, очертания расплываются, сливаются в единый сгусток. Время замедляет свой ход – в большом теле оно течет иначе, рассчитать это изменение не под силу даже гематру.

Момент перехода внезапен, как его ни жди. Переливаясь колючими блестками, тьма распахивается над головой – живая утроба космоса. Тьму пронизывают пульсации и вибрации, потоки лучей и частиц, гравитационные волны и вихревые поля. Звезды и туманности оказываются совсем близко, рукой подать, обретают лучистую фактуру, многомерный объем, мириады цветов и оттенков, сотни свойств, каким нет названия на языках человеческих.

Приходит вторичный эффект Вейса.

Конный отряд размашистой рысью идет по степи. Двое пеших не отстают. Поодаль – еще четыре группы всадников. Коллант йогина движется в центре строя – точка на грани игральной кости. Бросок сделан, кость летит через пол-Ойкумены. Что впереди?

Выигрыш? Удача? Вожделенный куш?

Поражение?!

Это не имеет значения, говорит себе Горакша-натх. И впервые в жизни сомневается в великих истинах. Может быть, все-таки имеет?

Субедар Марвари придерживает коня, едет рядом с гуру. В галлюцинаторном комплексе Марвари по-прежнему воин. Меняется лишь экипировка: вместо серой формы без знаков различия – золоченый доспех с пламенным ликом Агни на зерцале. Голову венчает островерхий шлем. На поясе – сверкающая ваджра. Гуру ловит себя на постыдном интересе: способен ли Марвари метать с помощью ваджры молнии? Здесь, под шелухой?

– Гуру-махараджа? Знаете ли вы, что я поклялся…

– Да, я знаю.

Пусть обращается как хочет, думает гуру. Теперь можно.

– Вы примете меня в ученики? В следующем рождении?

Пылит степь под копытами. Близятся горы, полыхая слепящей киноварью. Пять сгустков волн и лучей несутся сквозь разреженную туманность к троице красных гигантов. Горакша-натх помнит дорогу: колланту предстоит пройти между средним и правым. Когда впереди объявится пронзительно-голубой пульсар – надо свернуть, обходя опасный район по широкой дуге. Окрестности пульсара густо засеяны ларгитасскими зондами слежения…

Когда впереди объявится пронзительно-голубой пульсар – надо свернуть, обходя опасный район по широкой дуге.

– Я с уважением отношусь к кармическим клятвам.

Беги гуру дома, на Чайтре, он бы не сумел так ответить: ровно, спокойно, сохранив дыхание. Кажется, что они с Марвари прогуливаются по дорожкам парка.

– Клятва человека, идущего на подвиг, для меня священна. Клятва человека, рискнувшего собой ради спасения аватары Марути, равна клятве великого Рудры. В каком бы рождении вы ко мне ни пришли, я приму вас. Приму и поклонюсь.

В курчавой ночи прорезается белый оскал месяца. Марвари улыбается, и улыбка блестит в бороде.

– Смерть – иллюзия, гуру-махараджа. Не так ли?

– Эту иллюзию вы носите в себе, субедар.

– О, это воистину могучая иллюзия! Плазменный имплантат, кардиодетонатор двойного действия…

Марвари умолкает. Он опасается, что гуру это не интересно.

– Если эта тема вам неприятна, субедар, мы можем ее сменить.

– Мне?! – изумляется Марвари. Он теряет равновесие и едва не сваливается с лошади на голову йогина. – Я полагал, эта тема неприятна вам!

– Да, неприятна, но очень важна.

– Важна?!

– Я буду работать с потоками энергии. Все вы окажетесь внутри моей ауры. Я хочу знать, с чем мне придется иметь дело.

Разговор тонет в грохоте. Лавина в горах? Селевой поток? Клокотание магмы? Адская какофония забивает уши. Колланты втягиваются в ущелье между вулканами-близнецами. Багровые шевелюры вершин подпирают черные небеса. Потоки лавы тяжко сползают по склонам, будто ложноножки чудовищных амеб, и застывают, не достигнув дна расселины. Йогина накрывает нестерпимый жар – излучение красных гигантов, пища для лучевых существ. Горакша-натх впитывает его, поглощает, вливает в структуру колланта. Живой конгломерат волн и лучей начинает светиться ярче.

Кони, приободрившись, идут резвее.

– Вас интересует устройство самоликвидаторов?

Смолкает грохот, затихает вязкий плеск. Жар красных гигантов греет спину. Теперь коллант движется быстрее, разогнан гравимагнитными полями звезд. Ветер бьет между лопатками, хочет ворваться в сердце.

– Буду признателен.

– Зачем вам это надо?

– Мне не хотелось бы случайно вызвать взрыв и убить кого-то из вас.

На тренировках заряды и детонаторы, имплантированные бойцам, были отключены. Играя потоками энергии в бункере, Горакша-натх не ощущал их. Сейчас, должно быть, самоликвидаторы перевели в активный режим.

– Заряд имплантирован в брюшную полость. Детонатор двойного действия подсоединен к сердцу и интегрирован в нервную систему. Остановка сердца – и заряд сработает. Потеря сознания – аналогично. Если ларги попытаются взять меня в плен, вырубив из парализатора, – их ждет сюрприз.

Марвари улыбается. Кажется, что речь идет об удачном розыгрыше.

Безнадежно больные, думает Горакша-натх. Старики, которым страшно умирать. Матери, потерявшие детей. Они приходили ко мне за утешением, и я находил нужные слова. Смерть – иллюзия. Жизнь – иллюзия. Существование бесконечно. Страдания не только пополняют энергоресурс, но и очищают карму. В следующем перерождении вашей дочери уготована лучшая судьба. Да, и вам тоже. Полагаю, вы встретитесь… Никто не говорил о смерти так, как субедар. Для Марвари смерть – чисто техническая проблема. Как лучше обустроить собственную гибель, чтобы оставить врагам только пепел? Если субедар и беспокоится о чем-то, так лишь об одном: станет ли он моим учеником в следующем рождении.

Идеальное следование дхарме воина.

Я больше подвержен страстям, чем он, думает Горакша-натх. Великая страсть испепеляет меня: стать антисом, не родившись антисом. Не стоит ли мне попроситься в ученики к субедару Марвари? В следующем рождении?

Копыта коней стучат глуше. Отряд проезжает через цветущую долину. Колышется трава, холмы поросли кустарником. Деревья качают пурпурной листвой. Из кустов выскакивает рогатый заяц. Рыжая с прозеленью шкурка переливается радужными бликами. Мелкая флуктуация?

Вряд ли она опасна для колланта.

– Но если рядом будут живые?

– Кто?

– Ваши бойцы, субедар. Взрыв убьет их.

– Не взрыв – вспышка. Тело сгорит полностью, но не более того. Безопасная дистанция – три метра. Детонаторы завязаны в локальную сеть и настроены друг на друга. Пока хоть один наш боец, живой и при памяти, находится ближе трех метров, заряд не сработает.

Сеть детонаторов, отмечает гуру. Сразу после высадки надо будет отследить ее – и не трогать, чтобы не нарушить настройки.

– Будь у вас что-нибудь посерьезнее плазмы в животе, вам не пришлось бы пробиваться на нижние уровни. Зачем стрелять в мальчика? Мощный взрыв в бункере – и Натху уходит в большое тело.

– Ядерная бомба? – Марвари смеется. Для него собеседник только что отмочил забавную шутку. – Плазменный фугас на десяток килотонн? Антивещество? Такую штуку не имплантируешь в тело. А груз в коллант не взять. Взорваться всем отрядом? Чепуха, там небось перекрытия из термосила…

На горизонте бешено крутится воронка. Торнадо окутан паутиной голубых молний. В мире звезд и туманностей это оптический пульсар POUV-2713-17. Всадники поворачивают коней, огибая сектор. Здесь их может засечь чувствительная ларгитасская техника.

– Вы хотите о чем-то сказать, Марвари-бхай. Хотите и не решаетесь.

– Это суеверие, – вздыхает субедар. – Говорят, если хочешь с кем-то встретиться в следующей жизни, надо пожать ему руку. Ну, во время последней встречи. Вот я и подумал… Мы в космосе, мы – лучи, волны, поля. Так даже лучше? Я несу чушь, гуру-махараджа?!

Горакша-натх протягивает руку. Субедар свешивается с седла. Два жгута светящейся плазмы тянутся друг к другу, соединяются. Свет сливается со светом, волны – с волнами. Где чей свет, где чьи волны? Всадник пожимает руку пешему, бегущему рядом. Со стороны видится: всадник хочет помочь товарищу взобраться на коня.

– А как же вы, гуру? – В глазах Марвари вспыхивает беспокойство. – Да, вас должен забрать коллант. Всем сердцем надеюсь, что так и будет. Но если вы уцелеете? Вы уцелеете, а коллант опоздает?

«Что, если они нарушат обещание? – читается на лице субедара. Кадровый офицер, он недолюбливает наемников. – Если они сбегут?! Тем, кто продается за деньги, нельзя доверять до конца!».

Гуру улыбается.

– У вас… – Марвари бледнеет. – Вам тоже имплантировали заряд?!

Гуру по-прежнему улыбается:

– Не беспокойтесь, Марвари-бхай. Я не попаду в руки ларги – ни живым, ни мертвым. Я сам себе заряд. Я сам себе детонатор. В следующем рождении вы возьмете меня в свой отряд? Если надо, я готов дать кармическую клятву.

Марвари смеется. Дхарма воина: теперь он спокоен.

Контрапункт. Господа офицеры, или Надеюсь, я не доживу.

У каждого гения, если он чего-нибудь да стоит, должны быть три персональных сумасшедших: безобидный, обидный и обиженный. Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих. Мемуары

– Здравия желаю, господин имперский наместник!

– Здравия желаю, господин имперский…

– Молчать! Смирно!

По стойке смирно встали все. На лестнице застыла Изэль: ледяная статуя. Рядом с женщиной присел на задние лапы ягуар Катилина. За стойками окаменели портье. Какаду, имплантированные в плечи портье, захлопнули клювы и взъерошили перья. Группу туристов, регистрировавших поселение, настиг приступ каталепсии. Пальмы у входа притворились искусственными. Какой спрос с пластика?

Имперский наместник Флаций был взбешен. А когда Тит Флаций бывал взбешен, сердечные клапаны окружающих лопались, как воздушные шарики.

– Господа офицеры! Ваш внешний вид…

Туча громыхнула молнией.

– Как вы выглядите? Нет, как вы выглядите!

– Хреново, – согласился Тумидус.

Марк хихикнул.

Военный трибун торопливо снял племянника с «поводка». Разорвать частичное рабство, которое в армии звали корсетизацией, было делом секунды, если не быстрее. Тумидус не сделал это по дороге в отель лишь потому, что под астланским кайфом Марк еще как-то шел и даже приплясывал. В обычном состоянии парень свалился бы на полпути.

Вне сомнений, Тит Флаций отследил перемену, произошедшую в отношениях распекаемых офицеров. Да что там! Едва виновники торжества встали на пороге, он уже почуял наличие «поводка» – беспрецедентный факт для военного трибуна, выходца из штурмовиков, и новоиспеченного примипила имперской безопасности. Корсетизировать сотрудников органов безопасности не разрешалось никому, кроме их непосредственного начальства. Истинный помпилианец, хозяин трех сотен рабов, сам офицер высшего ранга – маршал армии на Китте, на Сечене он был бы генерал-губернатором! – Тит Флаций пешком проделал весь путь от молоденького центуриона до величественного наместника. Это значило, что в свое время Флаций водил на «поводках» чертову уйму подчиненных: и брал, и отпускал. Но даже он со всеми его привилегиями не имел права наградить Марка Тумидуса хотя бы одним процентом рабства.

– В номер! – приказал Флаций. – Господин военный трибун, немедленно поднимитесь в ваш номер! Я требую…

– В бар, – возразил Тумидус.

– Это приказ!

– Да-да, я слышу. Бар на крыше, я займу вам место.

И, не дожидаясь, когда Флация хватит удар, военный трибун направился к лифту. Марк следовал за дядей. Ноги Марка подгибались, воздух клокотал в легких, как после длительного бега. На ходу Тумидус-младший содрал с шеи узкий форменный галстук, скомкал в кулаке, швырнул назад через плечо. С лестницы метнулась пятнистая молния – ягуар обнюхал галстук, хрипло заворчал и рванул в лифт за хозяином. Портье переглянулись: коренные вудуны, работники отеля с рождения знали, что такое тотем, зверь-покровитель.

В лифте Тумидус сел на пол и привалился спиной к стене. Марк последовал дядиному примеру. Ягуар обнюхал лица обоих, боднул хозяина в грудь и замяукал тоскливым басом. Военный трибун хотел отпихнуть зверя подальше и передумал. Было видно, что от присутствия ягуара Марку становится легче. Вон и румянец на щеках…

Великий Космос, подумал Тумидус. Дотянули.

Падали страшно. Волны, лучи, поля – чем бы ни были коллантарии с точки зрения физики, все превратилось в свинец, бетон, чугун. Под шелухой они задыхались, погрузившись в иллюзорную землю на какую-то чудовищную глубину – в область мантии, что ли? Там царил кромешный ад: геенна высоких температур и колоссального давления. Шевельнуться – подвиг. Вздохнуть – подвиг. В реальности коллантарии не нуждались в дыхании и работе мышц, но реальность куда-то делась, сгинула без следа, а галлюцинаторный комплекс, напротив, становился все плотнее, все безвыходней, словно у Ойкумены, как у ленты Листингера, осталась лишь одна сторона поверхности. Крича от напряжения, военный трибун цеплялся за жгут паутины, соединявший его с Папой, – этого можно было и не делать, паутина спеленала Тумидуса целиком, заключила в белесый омерзительный кокон, как гусеницу, готовящуюся стать бабочкой, или мумию, обмотанную бинтами; захоти он разорвать связь с Лусэро Шанвури – и не смог бы. И что с того? Пальцы сводило от усилия, прикосновение к жгуту напоминало, что надо бороться, дарило безумную надежду – так альпинисту дарит надежду прикосновение к страховочному тросу, – и Тумидус тянул Папу на себя, пытаясь хоть чуть-чуть замедлить движение вниз, к смерти – прожорливой твари, вздумавшей не только съесть престарелого антиса, но и подзакусить целым коллантом; былой труд, когда они вытаскивали раненого Папу из космического моря у берегов Острова Цапель, сейчас казался чепухой, детским лепетом, военный трибун согласился бы повторить его десять раз кряду, заменить карлика пауком, старика – гигантом, лишь бы избавиться от сегодняшней каторги: держал, тянул, кричал…

Когда он понял, что сидит во дворе Папиного дома, возле крыльца, не поверил, нет. Даже когда Папа на карачках уполз в дом, храпя и кашляя, – нет, не поверил. Он и сейчас не очень-то верил, если по правде.

Все глазел на свои руки, вглядывался в ладони, читал линии сердца, жизни, судьбы. Из офицера военный трибун превратился в хироманта, озадаченного картиной гадания. Ладони были целехоньки, но Тумидус видел иное: кровавые мозоли, содранную кожу, ссадины с запекшимися лохмотьями по краям. Паутина была поводком, на котором военный трибун удерживал не Марка, но Папу, не позволял тяжеленному, как смертный приговор, карлику грохнуться на планету, из большого тела в малое тело, с чудовищной высоты – и разбиться всмятку. То, что, спасая Папу, он спасал весь коллант, связанный липкими нитями, а значит, и себя самого, как-то не укладывалось у Тумидуса в голове. Чудилось: отпусти он жгут, прекрати сопротивление – и паутина исчезнет, рассосется. Папа Лусэро упадет, и конец Папе, светлая память, а коллантарии останутся в космосе, в изнаночном распадке между холмами, всплывут воздушным пузырем; тут главное – отпустить, не спорить, признать поражение…

– Мампоэр, – велел Флаций. – Двойной.

Бармен за стойкой слушал заказ наместника и почтительно кивал. Тумидус не заметил, когда лифт сменился баром. Какая разница? Большей частью военный трибун был еще там, над голубым шариком Китты.

– Мампоэр, – согласился он.

– Бутылку, – уточнил Марк. – У меня депрессия.

Судя по выражению лица, племянник не врал. Красотка-эйфория ушла, на ее место явилась черная хандра.

Тит Флаций ударил кулаком по стойке:

– Молчать! Значит, так: мне двойной мампоэр, остальным воды.

– С газом? – поинтересовался бармен.

– Без газа, со льдом. Этим шалопаям не повредит остыть.

– Мампоэр, – повторил Тумидус. – Принесешь воды – убью.

Марк кивнул:

– Бутылку. Лучше две. Принесешь одну – убью.

– Воды, – подвел итог наместник. – Принесешь им спиртного – убью.

Бармен почесал в затылке.

– У меня выходной, – сказал бармен. – Я на больничном. Меня здесь нет, бар закрыт. Берите что хотите, хоть поубивайтесь тут! Милые бранятся…

Мужчины проводили его взглядами. Марк зашел за стойку, взял початую бутылку, три стакана. Флаций хмурился, но не протестовал.

– Господа офицеры, прошу садиться, – велел Флаций. Тон наместника резко контрастировал с вежливым «прошу». Таким тоном приглашают на эшафот. – Вы должны ответить на мои вопросы.

Господа офицеры сели. Господа офицеры разлили по стаканам. Господа офицеры выпили, не чокаясь, без тостов, как на похоронах. Ягуар Катилина лег у перил и задремал. Кончик хвоста подергивался: ягуару снился дурной сон.

– Трибун, – без обиняков начал Флаций, – отвечайте кратко и по существу. В противном случае я разобью эту бутылку о вашу голову. У меня есть информация, что вы реорганизовали свой коллант. Это так?

– Так, – согласился Тумидус.

– Из обычного колланта в пассажирский?

– Так.

– Кто был у вас на «поводке»? Неужели…

– Мой племянник.

– Примипил Тумидус?!

– Мой племянник, – повторил Тумидус-старший. – Это частное дело, служба тут ни при чем.

– Вы рехнулись?

– Да.

Господа офицеры выпили по второй.

– Трибун. – Наместник был бледен. – Сейчас я спрошу один раз и больше повторять не стану. От вашего ответа зависит не только ваша карьера. От этого зависит ваша дерьмовая жизнь. Вы меня поняли?

Тумидус кивнул. Дерьмовая жизнь сейчас интересовала его в последнюю очередь.

– Трибун, вы изменник? Вы работаете на брамайнов?

Я ждал чего угодно, подумал Тумидус. Чего угодно, только не этого.

– Господин наместник, позвольте вернуть вам ваш вопрос. Вы рехнулись?!

– Скажите вслух, что вы не изменник.

– И вы мне поверите?

– Да. Я вам поверю. Вы способны свести человека с ума, но лгать вы не умеете. Господин примипил, слушайте внимательно. Может оказаться, это дело по вашему ведомству. Слушайте внимательно и будьте готовы арестовать военного трибуна Тумидуса. Если, конечно, вы тоже не изменник.

– Хорошее начало, – с каменным лицом сообщил Марк. – Мой дядя, случалось, уже ходил в изменниках Родины. Для меня это будет впервые. Уникальный опыт, не правда ли?

Выпили по третьей.

– У нас есть информация, – Флаций уставился на ягуара. Наместнику было без разницы, куда смотреть, лишь бы не на собеседников, – что брамайны интересуются пассажирскими коллантами. Мы не знаем причину этого интереса, но подозреваем, что это связано с известной нам всем историей. И вдруг выясняется, что вы, господин трибун, срочно реорганизуете ваш коллант. Что мы должны подумать?!

– «Мы» – это кто? – спросил Тумидус.

– Империя, – ответил за наместника Марк. – Великая Помпилия. Дядя, переходи служить в безопасность. Я составлю тебе протекцию. Ты будешь слышать это «мы» по сто раз на дню.

– Господин примипил, прошу вас заткнуться. – У Флация задергался глаз. – Я велел вам слушать, а не трепать языком. Если вы не уважаете мой чин, уважайте хотя бы возраст. Трибун, объяснитесь, я жду.

Наместник упорно опускал приставку «господин» перед «трибуном». Приставку «военный» он тоже опускал. Дурной знак, отметил Тумидус.

– Это частное дело, Тит. – Флаций безропотно проглотил обращение по имени, разве что побагровел. – Это не связано ни с какими брамайнами.

– Доказательства?

– Доказательств нет.

– Скажите мне. – Тяжелый взгляд Флация перебрался с ягуара на Тумидуса-младшего. Говорил наместник со старшим, а смотрел на младшего, словно только что вспомнил, что имеет дело с любимчиком госпожи Зеро. – Скажите мне, что это операция импербеза. Тайная операция под прикрытием. Прошу, скажите мне, что это правда.

– Это неправда. Более того, это чепуха.

– И доказательств нет?

– Нет. А впрочем…

Военный трибун достал коммуникатор, положил перед собой на стол. Включил режим запросов, громкую связь.

– Диспетчерский центр наблюдения за полетами!

– Кто спрашивает? – откликнулась информателла.

– Гай Октавиан Тумидус, гражданин Великой Помпилии.

– В запросе отказано.

– Гай Октавиан Тумидус, член Совета антисов.

Три секунды паузы.

– Запрос принят. На связи диспетчер Бузиба. Чем могу быть полезен, баас?

– У вас зафиксирован взлет моего колланта?

– Да, баас.

– Сбросьте мне волновой слепок. И комментарий, пожалуйста.

– Будет сделано, баас. Проблемы при возвращении? Запись показывает…

– Спасибо, диспетчер. Удачного дежурства!

Над коммуникатором всплыла гроздь эллипсоидов. В них вертелся калейдоскоп: вспышки, линии, пятна. Зрелище завораживало.

– Мы наблюдаем, – произнес диспетчер Бузиба, – взлет коллективного антиса. Даю состав колланта. Центр связи: Гай Октавиан Тумидус. Невропаст: Лючано Борготта. Периферия: Карна Амогха, уроженец Чайтры, Эсфирь Цвергбаум, уроженка Шабата, баронесса д’Альгар, уроженка Террафимы, Н’Доли Шанвури, уроженка Китты, Лусэро Шанвури, уроженец…

Диспетчер поперхнулся. Судя по реакции, он впервые сделал подробный анализ состава колланта.

– Ну же! – подбодрил его Тумидус.

– Лусэро Шанвури, уроженец Китты. Hivyo mimi niko![4] Это волновой слепок Папы Лусэро! Почему он такой маленький? Энергонасыщенность – три процента от стандартной. Нет, вот он растет. Динамика роста… Laana![5] Вы же чуть не разбились! С вами все в порядке?

– Не знаю. – Тумидус пожал плечами. – Сейчас выясним. Господин имперский наместник, со мной все в порядке?

– Все, – буркнул Флаций. – Я бы сказал, вы по уши в порядке. Конец связи.

– Конец связи, – повторил военный трибун.

Гроздь втянулась в коммуникатор, голос Бузибы умолк. Хмурясь, наместник расстегнул карман кителя, достал свой собственный уником. Сферу вызывать не стал, просто открыл какой-то файл и приложил к экрану указательный палец правой руки.

– Это приказ. Видит бог. – Атеист Флаций ударил ребром ладони о край столешницы и повторил с нажимом: – Видит бог, я не хотел его подписывать. Теперь я передумал. Так, значит, вы собирали не пасс-коллант? Вы собирали спас-коллант?! Вы психопат, Гай. Вы натуральный психопат. Я не знаю, чего я хочу больше: быть вашим другом – или не быть вашим другом.

– Приказ? – Тумидус криво ухмыльнулся. – Приказ о моей ступенчатой аннигиляции?

– Приказ о присвоении вам очередного воинского звания. Господин консуляр-трибун, примите мои поздравления.

– Однажды я сказал, что буду сенатором и первым консулом. – Похоже, наместник ждал, что Тумидус рассыплется в благодарностях, не дождался и обиделся. Вряд ли это обеспокоило новоиспеченного консуляр-трибуна, потому что говорил Тумидус медленно, задумчиво, беседуя сам с собой: – Изменник Родины, тогда я полагал, что шучу. Сейчас я думаю иначе. Вот я опять изменник Родины, и вот опять повышение. Похоже, я все-таки стану первым консулом. Главное – изменять Родине с достаточной регулярностью.

– Станете, – кивнул Флаций. – Уверен, что станете. Надеюсь, я не доживу.

– Доживете, Тит. Не сомневайтесь.

– Вы мерзавец, Гай. – Флаций потянулся за стаканом. – Вы мерзавец и палач. Вы не просто хотите, чтобы я жил долго. Вы хотите, чтобы я жил и мучился. Эй, господин примипил! Вы что, ждете отдельного распоряжения? А ну, проявите инициативу!

Как младший по званию, Марк отправился за добавкой.

Глава шестая. Как хорошо, или Не будите спящую обезьяну.

I.

– Везет тебе, – с завистью протянул рядовой Янсен. – Везет, да.

И уточнил, чтобы Петерс уж точно не ошибся:

– Тебе. А мне не везет.

Янсен возился с амуницией. Петерс был занят тем же: проверить заряд батареи «Скорпиона», поставить на предохранитель. Проверить заряд аккумулятора в поясном ГСП, выставить режим готовности. Зафиксировать генератор силового поля: слева на ремне. Заряд переговорника. Связь. Камера на шлеме: заряд, картинка. Перевести камеру в режим ожидания. Подогнать портупею. «Скорпион» – в кобуру. Проверить, легко ли вынимается оружие…

Мечта мальчишек. Рутина солдата.

Руки все делали сами. Взгляд фиксировал зеленые огоньки индикаторов, столбики диаграмм заряда, положения переключателей, отметки на микродисплеях. Руки, взгляд… А с мыслями что делать прикажете? Мысли, мерзавки этакие, роились в мозгу, подобно встревоженным осам. Отвлечься от них – или хотя бы загнать поглубже – у Петерса не получалось, как он ни старался. Отвлечешься тут, как же! Вторую неделю живешь на вулкане!

Живешь и не знаешь, когда шарахнет.

– Везет, – нудил Янсен. – В сорочке ты родился. А я, наверное, из жопы вылез. Третий раз за неделю, а? Третий раз тебя наверх ставят! Небо, солнце, свежий воздух. Курить разрешают! А меня опять на минус шестой…

– Служить лучше надо! – огрызнулся Петерс.

Янсен был дурак, и Петерса он достал. Двумя днями раньше Янсен достал капрала Мейера, вследствие чего получил от капрала по шее. Без членовредительства и видимых следов, но весьма чувствительно. С тех пор Янсен больше не заикался об истинной причине своей зависти к тем, кого отправляли нести караул наверху. Молчал, пыхтел, кусал губы, справедливо опасаясь повторения экзекуции. Но все и так понимали: завидует.

– Минус шестой, понял? Ну не западло?

– Кончай бухтеть, зануда.

– Я не бухчу…

– Можно подумать, внизу курилок нет!

– Сижу в каменных кишках! Крот в норе…

– Если в кишках, то дерьмо.

– Кто?

– Крот в манто!

Придурок Янсен вбил себе в голову, будто наверху больше шансов уцелеть, если мальчишке вздумается стартануть «по-горячему». Девять, значит, этажей. Нанобетон, титанопласт, термосил…

Ну не идиот ли?!

Петерс специально в вирт лазил, интересовался. «Горячие старты» антисов – они разные бывают. Даже если средненький, все равно квартал сносит, как корова языком. От минус девятого, где пацана держат, до поверхности – метров шестьдесят. Ага, безопасно! Безопасно – это в километре, а лучше в двух. Если от антисовой горячки реактор вразнос пойдет – и десятка маловато! Ладно, наш антис – щенок, сопля. Шарахнет, значит, не на пять килотонн, а на две с половиной.

То-то порадуемся!

Пуще, чем непроходимая тупость рядового Янсена, Петерса раздражало другое: вопреки очевидному, Янсен считал дураком не себя, а его, Петерса Винкупа. По мнению Янсена, он, Петерс, в силу природной ограниченности и скудоумия не понимал, не ценил собственного фарта: дежурить наверху, где вокруг тебя козлом скачет удача.

– По нарядам разобраться!

Перед лифтом капрал Мейер еще раз проверил амуницию подчиненных. Кивнул: порядок! Набрал на управляющей матрице заковыристый код, менявшийся каждые сутки. На пост номер один наряд прибыл точно, минута в минуту.

– Докладываю: за время дежурства происшествий нет!

Происшествия, фыркнул Петерс. Какие тут могут быть происшествия? Если что и случится, так внизу. И докладывать уже будет некому. А здесь что? Волки из лесу набегут? Туристы-растяпы к бункеру выбредут? Волков на Ларгитасе пойди найди, а у туристов навигаторы, даже у последнего раздолбая.

– Пост сдал!

– Пост принял!

Террористы? Не смешите мою портупею! Террористов на Ларгитасе триста лет днем с огнем не найдешь. Инорасцев в космопортах только что на атомы не разбирают. Малейшее подозрение – от ворот поворот, без всяких объяснений. Десант из космоса? На входе в систему засекут. Пояс орбитального контроля, спутниковая сеть над всей планетой… Даже если каким-то чудом проскочат – пока сядут, батальон спецназа будет здесь раньше, чем они приземлятся.

Круглосуточное наблюдение: со спутников и с земли.

Раньше, говорят, на объекте служба была – курорт, не бей лежачего. Бункер, лаборатории, секретность. Ставили научразы свои опыты, что-то хранили, исследовали. Собак небось резали. Все под контролем: композитные двери в полметра толщиной, термосиловые перекрытия. За глаза хватало, никто и не парился. Не то что сейчас…

Порядок дежурства оставался неизменным. Двое у входа. Третий обходит надземную часть бункера по периметру. Через двадцать минут – смена. Обходчик занимает пост у двери, вокруг здания идет следующий. Время бежит, земля дрожит, вот и час пролетел. Валяй, друг Петерс, иди в обход. Обшарпанная стена с дурацким граффити. Окна-фальшивки. Дорожка из нанобетона, вкрапления цветной гальки. Жухлая трава. Стайка жалких кустов: пучки прутьев, бурые листья. Вот-вот их оборвет неласковый осенний ветер. Забор из профнастила с кирпичными столбиками, как в ретрофильмах. Откатные ворота. За забором – унылое редколесье.

Безлюдье. Тишина. Звук шагов.

Стук сердца в груди.

Четыре дня до смены караульного состава на объекте. Скорей бы уж! Сил никаких нет – день за днем сидеть на ядерной бомбе. Не убежать, не защититься, не спрятаться. Он, дурак, еще радовался: ура, попал в спецроту охраны. Все из его призыва завидовали: не служба, малина! Ага, малина. Вас бы сюда, завистников. Горлом бы малина пошла…

Второй круг. Третий.

В какой-то момент почудилось: ветви деревьев за забором расплылись, задрожали, словно в знойном мареве. Петерс моргнул. Резкость вернулась: никакого марева. Надо завязывать с амидипамом, подумал он. Хотя бы дозу уменьшить! И доктор, и начальство смотрели на это дело сквозь пальцы: без легких седативов на такой службе свихнуться можно! Были прецеденты. Переборщил, рядовой? В глазах рябит? Вечером – только одну таблетку.

Одну, и все!

Заныл, налился тяжестью мочевой пузырь. Вот ведь некстати! Это ж теперь у капрала отпрашиваться, бежать в сортир, по дороге еще дважды пропуск проверят… Не дотерплю, понял Петерс. Он воровато огляделся, хотя знал, что никто за ним не наблюдает. Ну да, кроме скрытых камер слежения. Черт с ними, с камерами! На гауптвахту его упекут, что ли? А даже и упекут – какая разница, где трястись: шарахнет, не шарахнет?

Он торопливо просеменил к забору, пристроился у кирпичного столбика, с облегчением зажурчал. Уже застегивая штаны, скользнул по забору взглядом. Рядом со столбиком листы металлопрофиля разошлись, образовав щель. Секретный объект называется! Бардак, как у цивилов.

Доложить?

В щели вспыхнул стремительный блеск. Узкий, остро заточенный клинок пронзил шею – вошел в кадык, вышел под затылком. Нет, не взрыв, со странным облегчением успел подумать Петерс. Кто-то украл его ноги, стоять было не на чем. Петерс упал на спину, засучил ногами, которых не было. Нет, не взрыв. Не взрыв, нет. Не «горячий старт». Просто смерть. Как хорошо, это просто смерть. Больше не нужно бояться. Ничего уже не нужно бояться…

Он лежал на спине, раскинув руки. Стекленеющие глаза уставились в небо, хмурое небо осени. В глазах рядового Винкупа отражалась безмятежная голубизна лета.

II.

Грязные тучи, серые тучи.

Рваным тряпьем, намотанным на швабры ветра, ползут они по низким небесам, превратив потолок в пол. Старается, трудится бригада уборщиков-невидимок. От их усилий небо не становится чище: была унылая муть, муть и осталась. К ней с жалобой тянутся голые ветви деревьев: чужих, незнакомых. Под ногами – бурая ржавчина. Это палые листья. Волглые, они не шуршат, а мягко проминаются, скрадывая шаги.

Это хорошо.

– У нас три минуты, – шепчет субедар. – Три минуты до прибытия остальных.

Йогин кивает.

Их коллант уже ушел в обратную волну. Пять секунд, чтобы высадить пассажиров, и хватит с вас. Гуру с Марвари – вдвоем. Кусты, забор. Из-за забора торчит серое здание. Все знакомо, все такое же, как на Чайтре. Одна разница: вместо жаркого лета – зябкая осень. Кусты топорщатся редкими безлистыми метлами. За такими не спрячешься.

Время.

На Чайтре они сто раз отрабатывали посадку: скрытность, максимальная близость к объекту. Без спецэффектов, шутит субедар. Взлет и приземление проходят тихо, незаметно. Никаких огненных змей, светящихся фигур: если это и возникает, то лишь под шелухой, и занимает ничтожные доли секунды. Для стороннего наблюдателя люди бесшумно возникают из ниоткуда – и исчезают в никуда.

Рябь воздуха – не в счет.

Во время тренировок обнаружился любопытный – и, как выяснилось, очень полезный – побочный эффект. Уход колланта в волну приводил к сбоям аппаратуры слежения в радиусе ста метров. Двадцать, двадцать пять секунд: помехи, скачки изображения, «снег». Ничего экстраординарного, помехи случаются и без всяких коллантов.

Эффект дает гуру крохотную фору, которой грех не воспользоваться.

Горакша-натх опускается на влажную подстилку из гниющих листьев. Не принимает асану, а просто садится. Сосредотачивается, выравнивает и успокаивает дыхание; расширяет ауру до максимума.

Максимум не обязателен. Максимум утомителен. Но гуру не хочет рисковать.

Генерал Бхимасена, субедар-майор Марвари, бойцы спецгруппы – все, кто не принадлежит к ордену натхов, уверены: расширяя ауру, воздействуя на технику и энергопотоки, питающие ее, йогин действует, говоря образно, снаружи внутрь. Захватывает периферию, ближайшие устройства – и движется дальше, пока не доберется до источника энергии и управляющих компьютеров.

Они заблуждаются.

Все происходит в точности наоборот. Не обращая внимания на камеры и датчики, электронные замки, волноводы и провода, густой сетью опутавшие бункер, Горакша-натх проникает дальше и дальше. Нет, не проникает: окутывает собой, как облаком, сливается, пропитывает аурой искусственную плоть бункера. Руки, ноги, глаза, уши. Кровеносная и нервная системы. Печень, селезенка, легкие…

Йогин ищет сердце.

Глубже, еще глубже. Скоро предел: возможности гуру не безграничны. Мощный пульс чужой, технологической псевдожизни вливается в ауру. Работай здешние устройства на природной энергии брамайнов – было бы легче. Импульсы электричества, толчки горячей плазменной крови стучат в висках. Гуру – распределительный энергоузел. Жаль, до реактора не достать: слишком глубоко. Сердце наше, теперь черед мозга. Ага, есть. Гуру – компьютерный центр управления бункером. Гуру – пост наблюдения и контроля. Единое целое, невиданное существо, феномен, наладчик высшей квалификации. Камеры, датчики, замки, сервоприводы – органы и рецепторы йогина. Реактор? Реактор по-прежнему недоступен. И что? Реактор – всего лишь источник пищи.

Поток этой пищи гуру контролирует полностью.

До восстановления работы камер остается четыре с половиной секунды. Горакша-натх погружается под шелуху. Времени полным-полно, хоть купайся в нем, во времени, хоть жги его в костре. Четыре с половиной секунды – это очень много, когда все процессы в твоей ауре протекают со скоростью прохождения электрических и радиоимпульсов в компьютерах, силовых кабелях и линиях связи. Монстр по имени Вьяса Горакша-натх залег под землей, раскинул щупальца, выставил на поверхность глаза-объективы, укрепленные, как у улиток, на рожках штативов. Эти глаза видят все, что происходит вокруг, но на контрольные сферы поступает совсем другая картинка. В сферах нет ни гуру, ни субедара Марвари. И солдат-ларгитасец шагает по обычному, истоптанному вдоль и поперек маршруту. Он не подходит к забору, желая помочиться, не останавливается возле дыры, проделанной субедаром.

Камеры работают в штатном режиме.

Камеры лгут.

Под шелухой ларгитасец выглядит призраком. Солдат – техноложец, не энергет, во вторичной реальности его как бы нет. Вернее, его нет для йогина. Есть лишь высокотехнологичная амуниция, в которой текут потоки энергии. Зыбкая, едва различимая фигура. Глаз циклопа горит зловещим огоньком – нашлемная камера. От глаза отходит пучок светящихся нервов. Провода ритмично пульсируют, передавая информацию с камеры. Золотистый очаг возбуждения – работающий аккумулятор. Гуру легко может опустошить его, но не делает этого. Гаджеты ларгитасца – тоже часть ауры йогина. Если на солдата Горакша-натх повлиять не может, то амуниция ему полностью послушна, как послушны человеку его пальцы или голосовые связки.

О да, камеры лгут.

Еще один нервный узел. Очаг возбуждения: переговорное устройство. Дремлет на поясе ваджра, в которой спят молнии, – лучевик. Мерцает печень – генератор защитного поля в состоянии готовности.

Ларгитасец умирает быстро и чисто.

Кинжал субедара Марвари – воина в золоченых латах – пронзает шею призрака. Солдат падает, на миг обретая плоть. Всплеск энергии, краткий и острый, иглой прошивает ауру йогина – и уносится прочь быстрее светового луча. Эту вспышку Горакша-натх ощущает всем существом. Эмоции здесь ни при чем. Милосердие, жалость, сопереживание – чепуха. Гуру бесстрастен, как и подобает йогину. Вспышка чувствуется на уровне энергетического, для брамайна – физиологического восприятия. Еще никто и никогда не умирал внутри ауры Горакша-натха. Болезненное ощущение. Важный опыт. Смертная мука, чужая, как своя. Страдание – это польза. Страдание – энергия. В другой ситуации Горакша-натх мог бы точно сказать, насколько страдание, которое причинила ему смерть солдата, увеличило личный энергоресурс гуру. Сейчас ему не до пустяков: йогин сосредоточен на другом.

Краем сознания он отмечает: приземлился второй пассажирский коллант. Третий. Четвертый…

Управлять обычным, данным при рождении телом трудно. Тело снаружи, а йогин внутри, в галлюцинаторном комплексе. Сил едва хватает, чтобы указать рукой на ворота: вперед! Исчезновения коллантов, возвращающихся в волну, Горакша-натх уже не замечает. На лбу его выступает пот. Йогину приходится нелегко, куда сложнее, чем в тренировочном бункере на Чайтре. Генерал Бхимасена, ты был прав: мы не сумели воспроизвести все системы, какими оснащен бункер на Ларгитасе.

– Aum dzhaya dzhaya shri shivaya svaha…

Страх исчезает.

Ворота разъезжаются в стороны. Бункер-йогин гостеприимно распахивает уста, принимая в себя священную пищу, молоко и мед: семерку марутов, божественных воинов – бурю и гром, воинственных сыновей Благого Рудры, обликом подобных субедару Марвари. Сам субедар уже внутри – расширив дыру в заборе, он проник за периметр и добрался до угла здания. В тот момент, когда ворота открываются, ваджра в руке Марвари исторгает яркие молнии, поражая стражу у входа. Две смертельные вспышки, две жгучие иглы вонзаются в гуру и исчезают в небытии. Призраки обретают плоть, чтобы исчезнуть навсегда, истаять туманом под лучами солнца. Лишь искусственные органы-гаджеты продолжают работать, словно в них еще теплится жизнь, покинувшая людей.

Маруты вооружаются золотыми луками – трофейными лучевиками. Воины готовы нырнуть в пасть монстра и дальше – в глотку, в утробу, на круги девятого ада. Гуру открывает им путь. Призраки опаздывают: они не ждут нападения, уверенные, что снаружи царит покой. Росчерки молний убеждают их в обратном.

Один марут ранен. К счастью, легко.

Впереди – спуск в лабиринты подземной гробницы. Впереди секреты и сокровища, среди которых главное – юный пленник-велет. Чужая злая воля наделила гробницу опасной силой, начинила ловушками и преградами, выставила караулы. Да, думает Горакша-натх. Пожалуй, я могу погасить ваджры ближайших стражей, опустошить аккумуляторы их оружия. Я уже проделывал подобное на Чайтре. Дозволено ли мне ослабить контроль за периферийными устройствами?

Как же их много!

Незримый рот припадает к лучевикам ларгитасцев. Пьет, втягивает, опустошает стакан за стаканом. Распределяет огненное молоко по тысячам тонких каналов. И гуру понимает, что совершил ошибку.

III.

– Заперто, – с детским удивлением сказал Тиран.

Минутой раньше он ломился в дверь. Двумя минутами раньше – тоже. Вот уже пять, нет, шесть полновесных минут адъюнкт-генерал Бреслау пытался выйти из кабинета. Дергал ручку, бил плечом. Толкал так и эдак. Пинал створки ногами. Устраивал бурные и продолжительные аплодисменты, хлопая ладонью по папиллярному идентификатору. Набирал на коммуникаторе сложные коды. Разбил коммуникатор об пол, выяснив, что аккумулятор внезапно сдох, а связи нет, даже экстренной. Сплясал на обломках зажигательный танец.

Все, методы исчерпались.

– Вы видите? Заперто.

Линда не ответила. Она сидела на кушетке с вязанием, плотно сдвинув колени: добрая бабушка, сдобная булочка. Спицы двигались с мерной неторопливостью. Было в их движении что-то гипнотическое. Лицо комиссара Рюйсдал осунулось, щеки налились восковой бледностью. Взгляд, если так можно выразиться, провалился сам в себя. Мало кто из детишек захотел бы сейчас к Линде на колени.

Тиран почувствовал себя в одной банке со скорпионом. Нет, иначе: в одной банке со Скорпионом. Бывают и такие Скорпионы: в кофте, со смешной гулькой на затылке.

– Ваша работа, комиссар? Меня отстранили, да?

Линда дернула щекой.

– Меня отстранили и заперли. Во избежание? Полковник Госсенс уже принял дела? Меня заперли, а вас оставили рядом, чтобы я не натворил глупостей. Сейчас подъедет спецбригада, меня, как носителя государственных тайн, изолируют от сякконских телепатов. А заодно и от всего мира…

– Прекратите истерику.

Губы женщины шевельнулись, но лицо осталось прежним, высеченным из пористого камня. Мимика не соответствовала речи, мимика отсутствовала вообще как класс, и Тиран испугался. Страх был иррационален. Тиран словно увидел говорящую куклу, доставшую из-за спины опасную бритву.

– Я не прав?

– Замолчите. У нас гости.

– Скорпион?

– Не мелите чушь. Скорпиона я бы опознала.

– Спецбригада? За мной?

– Брамайны. За мальчиком.

– Шутите?

Тиран рассмеялся:

– Любой корабль был бы замечен еще на подлете к Ларгитасу. Замечен и задержан.

– У нас гости, – повторили губы Линды.

Под глазом Т-телохранителя забилась синяя жилка. Если это был пульс, то с таким пульсом везут в реанимацию. Казалось, тонкая кожица вот-вот лопнет и по лицу комиссара Рюйсдал потекут кровавые слезы.

– На верхних этажах идет бой. Я слышу эмоциональный всплеск.

– Что вы слышите?!

– Там убивают и умирают. Это болезненно, а вы меня отвлекаете. С вашими дурацкими кораблями разберетесь потом. У нас гости, их надо встретить.

Тиран кинулся к столу. В контрольных сферах тянулись пустые бесконечные коридоры. Минус девятый, минус восьмой, минус первый. Стоп-кадр из архивного хранилища, ничего общего с реальностью, какой бы та ни была.

Сферы мигнули и погасли.

– Энергия, – пробормотал Тиран. – Кабинет обесточен. Не полностью, выборочно. Говорите, брамайны? Проклятые энергеты, как вы это сделали…

На подмогу можно не рассчитывать, понял он. Вызов не пройдет.

– Антисы, – вдруг сказала Линда. – Их привезли антисы.

– Вы шутите? – повторил Тиран.

Открыв сейф, он достал лучевик армейской модели и наплечную кобуру. Давненько Яну Бреслау не приходилось держать в руках оружие. Каждый раз напоминал себе, что надо бы сходить в тир, и всегда находились более важные дела. Будет тебе тир, старый дурак…

– Антисы. Нет, коллективные антисы. Они прилетели в составе коллантов. Я улавливаю чувственные образы.

– Сколько их?

– Не знаю. Трудно определить.

– Спецназ коллантариев? Великий Космос, я обязан был предусмотреть…

Губы Линды сложились в усмешку. Тирана озноб пробрал от этой усмешки.

– Антисы. – В устах комиссара это звучало как ругательство. – Мы с вами ничего не знаем про антисов. Урожденных, коллективных, в крапинку, в полоску. Ну, почти ничего. Мы бредем наугад. Как вы могли учесть то, о чем понятия не имеете? У Ларгитаса нет своих антисов, для вас они – слепое пятно.

Тирану захотелось ударить женщину. Ударить сильно, наотмашь, потому что Линда была права. Сдержать порыв стоило ему большого труда.

– Брамайны, – прохрипел он. – Как насчет брамайнов? Они что, знают все?!

– Нет, не все. Брамайны ничего не знают про нас, менталов.

– Вот счастье-то!

– Своих менталов у них нет. – Комиссар пропустила его сарказм мимо ушей. – Для брамайнов мы – смешные мозгоправы. Лекаришки в уютных кабинетах, режиссеры арт-транса, разгребатели неврозов. Это хорошо, это просто замечательно.

– Что тут хорошего?

– Хватит болтать. Если я не отвечаю вам – ничего личного, работаю. Уверена, кавалер Сандерсон тоже не заставит себя долго ждать…

– Сандерсон? Вы его слышите?!

Линда не ответила.

– Сандерсон! Передайте ему, пусть защищает ребенка!

Она под шелухой, понял Тиран. Она уже там, под шелухой, ей не до меня. «Лекаришки, режиссеры, разгребатели…» Менталы Ларгитаса ловили Натху, рискуя собой. И вот опять: менталы Ларгитаса принимают бой. А я сижу с лучевиком в запертом кабинете, руки мои дрожат, и пользы от Яна Бреслау – плюнуть и растереть.

– Держите дверь под прицелом, – вдруг произнесла Линда. – Они могут ворваться в любой момент. Если они захотят, дверь откроется.

И снова замолчала.

Комок подступил к горлу. С убийственной остротой Тиран позавидовал женщине. Он бы отдал правую руку, лишь бы узнать, что видит Линда Рюйсдал в галлюцинаторном комплексе, на изнанке бытия. Стрелять, в конце концов, он может одной левой. Так, как он стреляет, можно это делать вообще без рук.

IV.

Вой сирены.

Катится, катится по коридорам. Наполняет до отказа, хлещет через край. Мигают сполохи алармов. Мигают, гаснут. Смолкает вой. Поздно. Тревога поднята. Охрана в курсе. Все, не застать врасплох. Гуру-махараджа, где ты отвлекся? Что проморгал?!

Ладно.

Конец скрытности. Теперь ставка на скорость.

Гони, конек-горбунок![6].

В конце коридора – лифт. Нет, риск слишком велик. На выходе будут ждать. Нет, не будут. Заблокируют кабину между этажами. Лестница надежнее. Вот она, лестница.

Туда. Бегом.

– За мной!

Двое рвут вперед, обгоняют. Разворот, взмах рукой: чисто! Треть пути. Половина пути. Вспыхивает табло лифта. Звякает сигнал.

– Рассыпаться!

Группа рассыпается прежде, чем разъезжаются двери. Выступ стены, укрытие. Присесть, взять лифт на прицел. Готовность открыть огонь.

Пустая кабина. В лифте никого.

Ловушка? Отвлекающий маневр?

Оглянись, конек!

Обходят с тыла? Вроде нет. Там все зачищено. Секунда, другая. Шелест сервоприводов. Двери сходятся наполовину. Расходятся. Сходятся. Расходятся. Приглашение? Чье? Неужели…

Время. Время уходит.

Ловушка?

Индикатор на табло. Зеленый. Мигает. Три короткие вспышки: «Внимание!» Две короткие: «Ты и я». Одна длинная: «За мной!» Сигналы, отработанные на Чайтре.

– За мной!

Спасибо, гуру-махараджа.

Конец скрытности. Теперь ставка на скорость.

Бойцы бегут. Вливаются в лифт. Острая ледышка колет в затылок. Опасность! Кач вправо, влево, разворот. Лучевик, прицел, выстрел. Поздно. Кто? Замыкающий, сержант Шеной. Лежит, сучит ногами. Луч прошел навылет. В груди черное отверстие. Дымится.

Ларгитасец. Дырка в животе. Дымится.

Он проводит тебя, сержант.

Двери лифта закрываются. В щель видно: Шеной вспыхивает. Пламя белое, бездымное. Полторы секунды. Тело сгорает дотла. Уже не видно. Двери закрылись.

Минус один.

Кнопки? Сенсоры? Нет. Управляющая матрица? Нужно знать код. Дрожь пола. Кабина идет вниз. Гуру-махараджа, ты на высоте. Мы внизу, а ты на высоте.

Закрыть глаза. Нет, нельзя. Закроешь, а Шеной горит.

Лучше так.

Запах мужского пота. Климат-контроль против адреналина в крови. Победа за адреналином. Чистая победа, не придерешься. Успокойся, конек. Остановка. Лифт стоит. Сигнал отсутствует. Двери закрыты. На табло цифра: «-8».

Гуру-махараджа? Ты знаешь, где держат Натху?!

Вряд ли. Просто лифт ниже не идет. Сами, дальше сами. Открываются двери. Заряд лучевика: осталось больше половины. Хватит. Стволы глядят в коридор. Ищут цели. Буква «Т»: перекресток. Планировка та же, что и на верхних уровнях. Двое направо. Двое налево. Двое со мной – прямо. Встреча – на дальнем конце уровня.

Вторая лестница. Она должна там быть.

– Проверка всех помещений! Бегом!

Двери распахиваются без принуждения. Одна за другой, по очереди. Гуру прокладывает путь. Трудно привыкнуть. Всякий раз кажется: навстречу повалят вооруженные ларги.

Кабинет. Никого.

Кабинет. Никого.

Кабинет. Никого.

Дальше, дальше…

Медцентр? Комнаты обслуги? Дежурка? Ничего. Никого. Успели, вывели. Нет, не вывели. Не успели бы. Значит, Натху не здесь. Идем ниже. Закончим проверку и пойдем.

Девять – число Чайтры. Девять – число храбрецов. Число экстремистов. Девятка – трагическая смерть. Свобода. Гибель от ран. Натху на минус девятом, я уверен. Нумерология – бред, шарлатанство. И все равно я уверен.

Скачи, конек!

Лейтенант Банерджи. Перед лейтенантом распахивается очередная дверь. Тень на полу. Отблеск на гладком пластике стены. Впереди, за углом. Банерджи не видит: занят тем, что в комнате. Вскидывает лучевик. Дверной проем озарен выстрелами. Стреляет Банерджи, стреляют из комнаты.

Лейтенант падает на спину. Продолжает стрелять.

Прыжок с разгона. Через Банерджи. Удар плечом захлопывает дверь. Конек не скачет. Конек-горбунок катится по полу. За углом – ларги. Двое. Стрельба из положения лежа. Мерцание, вспышки разлетающихся искр. Силовое поле! Прочь, прочь, в сторону. Круговерть: стены, пол, потолок. Горит пластик. Кто был там, где сейчас пожар? Кто был, того уже нет. Палец находит переключатель.

Режим непрерывного огня.

Двигаться. Двигаться! Быстрее. Во весь опор! Вправо. Влево. Движение – жизнь. Движение – смерть. Выжать спуск до упора. Долго силовая защита не выдержит.

Искрящие коконы лопаются.

Ларги падают. Лежат. Дымятся. Смрад паленой плоти. Взгляд в дальний конец коридора. Чисто. Заряд лучевика. Осталось два выстрела. «Мадхава» ложится в кобуру. Оружие ларги. Подобрать. Проверить заряд. Две трети. Порядок.

Назад.

Банерджи на ногах. Прижался спиной к стене. Плечо обожжено. Палец приложен к губам. Жест: внутри остался один. Натху? Лейтенант мотает головой. Нет, не Натху.

Ладно.

В двери – отверстия. Девять обожженных, оплавленных дыр. Число свободы и смерти. Дыр становится десять. Одиннадцать. Дюжина. Луч вонзается в стенную панель. Ларги палит без перерыва. У него там что, склад аккумуляторов?

Время дорого. Движение – жизнь.

Где капрал Сингхал?

Капрал на позиции, дальше по коридору. Капрал держит тыл.

– Уходим!

Капрал встает. Капрал повинуется приказу. В конце коридора – люди. Трое солдат-ларги. Капрал ловит на мушку крайнего. Капрал стреляет. Нет, капрал медлит.

Почему он медлит?!

Капрал Сингхал безвольно роняет руки. Они висят вдоль туловища, как чужие. Капрал стоит, покачиваясь, в полный рост. Стоит посреди коридора.

Перекрывает линию огня.

V.

– Не ходи за мной!

Мгновенным усилием, резким, как удар хлыста, Гюнтер разорвал контакт с сыном. Он боялся, что Натху воспримет это как обиду или того хуже – как наказание, причем незаслуженное. Но выбора Гюнтеру не оставили: в бункере шел бой. Агрессия вставала девятым валом, хлестала наотмашь, угроза приближалась с каждой секундой. Я сошел с ума, подумал Гюнтер. Я что, рвусь на передовую?! Если Натху сохранит со мной ментальную связь, когда я нырну под шелуху, мальчик опять решит, что отец приглашает его ко взлету. Последствия такой ошибки страшно даже представить! Хорошо, допустим, Натху не взлетит. Взлет для него – негатив, чистейший, незамутненный негатив. Есть надежда, что парень удержится от старта. Но он увидит, что его драгоценный папаша делает с людьми, напавшими на бункер, и не просто увидит – прочувствует в полном объеме. Это вам не сцена зачатия, тут ребенок с ума сойдет от страха! Поди объясни ему: тебя, дружок, спасаю, а значит, все дозволено, отвернись к стеночке, закрой глазки, заткни уши…

– Сиди здесь! Ничего не делай!

И с опозданием, потому что с этого следовало начать:

– Ничего не бойся! Понял?

Понял, откликнулся Натху. Не боюсь.

Под шелухой царил бардак. Обычно, погружаясь в пучины галлюцинаторного комплекса, Гюнтер фактически оставался там, где был, и четко осознавал это. Врачи-телепаты, прошедшие обучение на Сякко, умели выстраивать себе операционную или персональный кабинет терапии, оборудуя доступный им сегмент вторичного эффекта Вейса по собственному вкусу. Кавалер Сандерсон не обладал таким изощренным мастерством. Зато он прекрасно умел абстрагироваться от видений пациента, что бы пациенту ни мерещилось с изнанки его больной психики. Водопады, пещеры, прихожая с зонтиками, камера пыток, дно моря – детали обстановки Гюнтер отсекал, переводил в разряд несущественных, работая напрямую с человеком, где бы тот себя ни представлял.

Сейчас все вышло иначе.

Дудочник в пестром кафтане, каким выглядел Гюнтер в царстве вторичного эффекта Вейса, обнаружил себя в жутковатого вида подземельях, смахивающих на гробницу из третьесортного фильма ужасов. Коридор, куда он выскочил сломя голову, как чертик из архаичной табакерки, – точнее, направил поисковое усилие мозга, пытаясь кратчайшим путем выбраться к очагу агрессии, – мог вызвать оторопь у не слишком искушенного зрителя. По стенам, сложенным из грубо отесанных глыб, текли струйки воды. Лавируя между холодными ручейками, слизни оставляли на камнях блестящие следы. Вода и слизь формировали сюрреалистический орнамент, от которого темнело в глазах, а в животе ворочался колючий еж. Освещения не было, лишь в углах мерцали зеленоватые гнилушки, а может, насекомые.

Точно, насекомые – Гюнтер различил трепет крылышек.

Наслоение, понял он. Гробница, слизни, глыбы – продукт влияния чьей-то мощной ауры, пронизавшей бункер сверху донизу, подобно метастазам злокачественной опухоли. Да, ауры, не разума, – окажись создатель иллюзорной гробницы телепатом, Гюнтер мигом бы отследил формирующие посылы чужого рассудка. На четвертом курсе мединститута, за год до выпуска, кавалер Сандерсон посещал факультатив, где менталов учили работать с энергетами. Учитывая презрение и брезгливость, чувства, которые испытывали ларгитасцы в отношении «грязных эников», студентам разрешалось посещать факультатив добровольно, вне общего расписания лекций. Зачетов по контактам с энергетами они не сдавали. Входя в соприкосновение с сознанием гематра или вехдена (брамайны исключались отдельным распоряжением спецотдела ректората!), чей энергоресурс был особо мощным, а способность им управлять – особо развитой, Гюнтер не раз видел, как в моменты активного проявления способностей, дарованных эволюцией, энергет вдребезги перерабатывает интерьер вторичного эффекта.

Потолок треснул. На Гюнтера хлынул кипяток. Стоило труда не выскочить из-под обжигающего душа чужих эмоций. Нервное возбуждение, ярость (чья?), ненависть (кто-то из наших?!), страх смерти, страх опоздать, страх не найти (будьте вы прокляты!), упорство, граничащее с фанатизмом…

Дудочка взлетела к губам.

Пестрый кафтан стал пестрей вдесятеро. Душ пошел на пользу: сахар в чае, Гюнтер растворился в кипятке. Вопреки законам физики, он взмыл вверх, к трещине в потолке, и дальше, выше, сквозь инертный камень, в направляющем потоке эмоций, словно в обратной съемке, чтобы вновь кристаллизироваться, восстановить исходный облик там, где кипели страсти.

Вот и ты, террорист. Пришел за моим сыном?

Воин в золоченом доспехе поднял странный предмет, похожий на две рачьи клешни, соединенные общей рукоятью. С клешней срывались колючие искры: должно быть, так в галлюцинаторном комплексе выглядел лучевик. Разумеется, брамайн не собирался стрелять в кавалера Сандерсона. Он и знать-то не знал о присутствии какого-то подозрительного кавалера Сандерсона! Брамайн поднял оружие, целясь в реального солдата, защитника бункера, – и уронил руки, как плети, когда Гюнтер с разгону шарахнул по нему дубиной жесточайшей депрессии. Депрессия была первым, что подвернулось Гюнтеру в оружейной комнате его памяти. Атипичная, она бурлила от противоречивых компонентов: эмоциональной реактивности, повышенной сонливости и побочного эффекта – тяжести в конечностях.

Часть депрессии, несмотря на все старания молодого человека, рассеялась, ушла мимо цели – в ауру, чьи нити, подобно ядовитой грибнице, прошили всю энергетику бункера. Прошивка оказалась настолько плотной, настолько влиятельной, что ментальная атака – тоже энергия, если задуматься, – не смогла полностью избежать ее сетей. Краем сознания Гюнтер отметил незапланированный расход – и порадовался тому, что сыпанул депры не жалея, так, что хватило бы на троих.

Не тратя времени на добивание, он повернулся ко второму террористу и увидел жабу. Нет, не жабу – Линду. В чем мать родила, комиссар Рюйсдал сидела на корточках, припав на локти и высоко вскинув голову. Эротического в позе женщины было меньше чем ничего. Кто другой, приняв такое положение, уже свернул бы себе шею или подхватил защемление поясничного нерва. Гюнтеру вспомнились кошмарные позы Натху, на первых порах вызывавшие у зрителей неподдельный ужас. Весь жир, а на Линде скопилась чертова уйма жира, под шелухой превратился в мышцы, чудовищные мускулы атлета, вздутые от переполнявшей их силы.

Жаба плюнула языком – вязаной шалью с грузиками на концах. Развернувшись в воздухе, шаль накрыла террориста, сбила с ног, спеленала тугим коконом. Двигательные центры гостя оказались в распоряжении комиссарши: сперва нейронные цепи спинного мозга, обеспечивающие спинальные рефлексы, а там и высшие, регулирующие мышечный тонус и координацию движений. Превратив врага в груду бесполезной плоти, в медузу, высыхающую на солнцепеке, Линда подмигнула Гюнтеру выпученным глазом, хихикнула – и в головокружительном прыжке развернулась к следующему противнику.

Пальцы женщины сновали быстрее вязальных спиц. В них уже формировалась новая шаль. Жаба ничем не напоминала паучиху, но Гюнтер видел сходство. Его учили видеть такие вещи. Его очень хорошо учили. Ментальное убийство, даже если ты лишил жизни одного-единственного человека, катастрофически истощает самого телепата. Когда ты связан с мозгом, который умерщвляешь, рикошет лупит без пощады. Убей Линда своего террориста, убей Гюнтер своего – оба слегли бы пластом, позволив остальным налетчикам стрелять без помех.

Нет, дудки. Дудочки!

Обездвиживать, давить, шокировать, превращать в покорные мишени, а убийство мы оставим тем, кто это делает без последствий для себя, – солдатам.

Гюнтер подумал, что несправедлив к солдатам, и уничтожил эту мысль в зародыше. Нашел время для этических копаний! Только что на его глазах шаровая молния – выстрел из лучевика? – сожгла террориста, пораженного депрессией. Вторая молния сожгла жертву комиссара Рюйсдал. Третья молния…

Третьей молнии не было. Просто на полу вздулся глянцевый волдырь, вздулся и лопнул.

VI.

Ошибка, думает Горакша-натх.

Его накрывает осознание беды. Так путника, бредущего на холодном ветру, накрывает мокрый до нитки плащ. Мозг коченеет от депрессии, йогин едва не теряет контакт с энергосистемой бункера. Душа обрывается, словно лифт, чьи тросы лопнули, – в ад, обитель демонов, царство Антаки Губителя с веревочной петлей в руке.

Река течет в сердце гуру. Река, горькая, как желчь.

Нарушение самоконтроля? Система внутренней тревоги, которую он проглядел, будучи занят аккумуляторами лучевиков? Автономный источник питания? Ларгитасец, успевший включить тревогу? Нет, вздрагивает Горакша-натх. Это все следствия, не причины. Иллюзия тварного мира, затуманившая мой разум. Я совершил ошибку гораздо раньше. Дни, месяцы, годы назад. Я отринул истинную дхарму ордена натхов. Дхарма – не путь, дхарма – выбор пути, и я выбрал дорогу мошенника и шарлатана. Ничтожество, ты пошел на поводу у низменных страстей! Раздавать серьги недостойным? Манипулировать глупцами? Гордецами? Плести интриги? Купаться в отхожей яме политики? Отправлять людей на смерть? Участвовать в сражениях – сколь бы благородна ни была цель битвы?

Река течет в сердце гуру. Река, ядовитая, как желчь.

Двенадцать секунд под шелухой – вечность. Горя в пламени, которое сам и разжег, Горакша-натх (какой я теперь натх?!) ест себя поедом. Выносит приговор: девяносто девять рождений трупным червем. Очистишь ли карму меньшим наказанием? Бросается из крайности в крайность: нынешнее самоуничижение под стать недавней гордыне. Заново переживает смерть за смертью: солдаты-ларги, воины-маруты из отряда субедара. Недаром второе имя Антаки, адского князя, – Яма, то есть Близнец! Это смерти-близнецы: их не различить, кто бы ни умирал. Вспышка, игла, ожог, исчезновение. Энергет или техноложец, брамайн или ларгитасец – в смерти ни для кого нет различий.

Йогин дрожит. Йогин плачет.

Назад дороги нет. Возвращаться поздно. Сворачивать некуда. Край пропасти? Падай. Сбился с пути? Иди до конца. Бреди. Ползи. А что тебе остается, червь?

– Оm·кār ādināthāya namah․ …

Сознание очищается. Мокрый плащ слетает с плеч, солнце согревает озябший разум. Гуру не знает, где прячут Натху: в малом теле аура мальчика ничем не выделяется. Остается надеяться, что юный велет где-то рядом. Надеяться, потому что в подземелье кипит битва и людям Марвари приходится туго. Ларгитасцы утратили облик призраков. Солдат с ног до головы покрывают бинты, мерцающие гнилостным светом, – силовое поле. Бинты превращают солдат в мумии, восставшие из саркофагов. Раскручивая пращи, мумии мечут камни в ореоле белого пламени – шаровые молнии. В числе защитников бункера – демон женского пола, могучая ракшаси в облике жабы, и факир в пестрой одежде, с дудкой в руках. Заклинатель змей, предполагает гуру. Один вид факира вызывает у йогина содрогание, память о мокром плаще. Дудка исторгает острые диссонансы. Ее звуки болезненной резью отдаются у гуру в мозгу. Хочется сесть и закачаться, подобно кобре, вынырнувшей из корзины.

Нет, не факир. Телепат Ларгитаса, будь он проклят.

Как и жаба.

– Оm·кār ādināthāya namah․ …

Горакша-натх торопливо шарит вокруг, напрягая ауру до предела. Факир – иллюзия. Жаба – иллюзия. Разумы телепатов, как их видно под шелухой. Разумы здесь, в пылу битвы. Где тела? Враги мои, где ваши физические тела?! Факир далеко, кажется, этажом ниже. Ракшаси? Жаба близко, она рядом, рукой подать. Ага, за дверью. Мгновенным усилием йогин снимает блокировку с двери, распахивает ее мощным толчком автоматики. Умница Марвари начеку – он оборачивается, смотрит на дверной проем, поднимает убийственную ваджру.

Лик Агни пылает на доспехе субедара.

Рядом с Марвари вспухает болотный пузырь. Лопается, исторгает из себя обезьяну. Ловкая, быстрая, с собачьей головой, обезьяна скалит острые клыки. Прыжок, и зверь повисает на плечах Марвари, словно голодный самец-бабуин на детеныше антилопы. Металл наплечников лопается под напором хищных челюстей. Хлещет кровь, кипящая от чувств, мыслей, переживаний, но наземь падают разве что редкие капли.

Обезьяна пьет, давится, глотает.

Asra-pa[7], беззвучно кричит гуру. Asra-pa! Аура йогина содрогается, тонкие каналы забиваются грязью ужаса и дурных помыслов. Глупец, хрипит кто-то в самое ухо. Наивный глупец! Ты полагал, что отринул страсти? Что останешься равнодушным даже при виде осквернения храма? Может, и так. Но справишься ли ты с этим: аватара Марути Озорника в облике демона-кровопийцы?!

Течет река, грязная, как кощунство. Кто тонет в этой реке?

Я, отвечает Горакша-натх.

VII.

– Натху!

Гюнтер обомлел.

– Натху, стой! Назад!

Мальчик не слышал. Не слушал. Не слушался.

– Вернись в детскую!

Гюнтер кричал, из последних сил напрягая рассудок. Будь он в физическом теле, сорвал бы связки. Окаменела Линда, уставясь на обезьяну-кровопийцу. Комиссар Рюйсдал спокойно приняла бы появление Натху под шелухой, случись это в открытом космосе. Все антисы в большом теле, уходя в волну, частично погружаются в галлюцинаторный комплекс, в этом нет ничего экстраординарного. Но вторичный эффект Вейса застиг ребенка в малом теле, на Ларгитасе. О чем это говорило комиссарше, менталу высшей квалификации, высокопоставленной сотруднице Т-безопасности?

О том, что Гюнтер знал и раньше, знал и скрывал.

– Натху! Вон отсюда!

Понял, вопил Натху во всю глотку, верней, во всю мощь своего разума. Понял! Не боюсь! Похоже, его зациклило на этих словах – последних, какие слышал от сына Гюнтер, прежде чем ввязаться в свалку.

Пройди малыш обучение, которым могли похвастаться кавалер Сандерсон и комиссар Рюйсдал, он нашел бы сотню иных способов совладать с брамайном. К несчастью, учился Натху не в специнтернате «Лебедь», у опытнейших преподавателей, а в открытом космосе, у стаи хищных флуктуаций, и действовал он, как волновой хищник, застигший лакомую добычу врасплох. Рихард Шпрее, капитан несчастной «Вероники», подтвердил бы, что это правда, останься в капитане хоть капля здравого смысла, чтобы подтвердить что-нибудь. Угодив в когти маленького обжоры, брамайн истекал всем, что чувствовал, испытывал, переживал, от ярости до любви к Родине. Вряд ли сейчас он был способен к боевым действиям. Любой волевой посыл без промедления выхлестывал наружу, превращаясь в пищу, удваивавшую силы агрессора.

Гюнтер уже готов был кинуться вперед, ухватить сына за шкирку, оторвать от жертвы, но вовремя вспомнил, что бывает, когда старший, более опытный ментал силой разрывает контакт пси-донора и реципиента. Учитывая специфику Натху, последствия грозили двоим, слившимся в одно, обширным кровоизлиянием в мозг.

– Прекрати!

Кабинет Тирана, вспомнил Гюнтер. Ну да, конечно. Дверь открылась в кабинет Тирана, я уже бывал тут, ошибка исключена. Линда там; вернее, Линда здесь. В кабинете находится ее тело: обмякшее, не способное к сопротивлению. Комиссар Рюйсдал, вы должны моему сыну – опоздай он на жалкую долю секунды, и брамайн пристрелил бы вас без сожаления.

– Бреслау!

Гюнтер надеялся, что Тиран тоже в кабинете. Что он услышит вопль, транслируемый ему кавалером Сандерсоном, услышит и подчинится.

– Бреслау, не высовывайтесь! Спрячьте комиссара!

На миг Гюнтер почуял Тирана. Их разумы соприкоснулись: возбуждение, нервный тремор рук, кипение адреналина в крови.

– Нет!

Тело медленней рассудка. Гюнтер уже знал, что сейчас сделает Ян Бреслау, и кричал, кричал, кричал, вместо того чтобы перехватить управление двигательными центрами Тирана. Запреты, культивируемые всю сознательную жизнь, намертво въелись в мозг – то, что кавалер Сандерсон без колебаний делал с врагами, он не сумел сделать с человеком, к которому не испытывал вражды, а потом стало поздно.

Тиран выстрелил.

Доспех брамайна лопнул, вспух крохотным ядерным грибом, и смерть хлынула в рот Натху.

Контрапункт. Что дальше, или Все дерьмо мира.

Я легко могу представить себе семинар «Учись радоваться!». Но я знаю крайне мало людей, способных там преподавать. Зато учителей ненависти и вражды, язвительности и ядовитости – хоть отбавляй. С другой стороны, болото всегда больше лотоса. Тераучи Оэ. Шорох в листве

Едкая вонь царила на всех этажах, снизу доверху. От запаха паленой изоляции першило в горле, слезились глаза, свербело в носу. Вентиляция не работала. Ничего не работало: компьютеры, связь, системы наблюдения, электронные замки, лифты, освещение… Реактор, сволочь, заглох. Резервные системы питания умерли, не успев включиться. Иссякли в ноль батареи, аккумуляторы, любые другие источники энергии. Персональные коммуникаторы, аварийные фонари, лучевики – все превратилось в бесполезный хлам.

Долго куковать во тьме не пришлось – помощь подоспела быстро. О, счастье! Такое счастье, что удавиться впору. Если Тиран о чем и думал, взбираясь по ступеням, так о крюке, петле и мыле. Он бы застрелился, да ничего не стреляло.

Счастье в составе двух рот спецназа и особой бригады спасателей подняли по тревоге. Это случилось ровно через две минуты после того, как подземный исследовательский центр замолчал, не отвечая на запросы и не подавая признаков жизни. Одиннадцать минут, и все были на месте.

Тирану выдали фонарь. Яркое пятно света подпрыгивало в такт шагам, выхватывало из тьмы лестницу, панели стен. Пластик бликовал, добавляя картине инфернальности. Сверху раздавались голоса спасателей, шарканье подошв, скрежет металла.

– Сюда ставь, к стене. Да, вот так.

– Подсоединяю.

– Под ноги смотри!

Глухой стон.

– Тут живой!

– Медиков на минус третий! Быстро!

– У нас раненый!

Выше по лестнице дробно загрохотали шаги. Тиран вышел на площадку минус третьего, остановился перевести дух. Старею, подумал он. Выключил фонарь: здесь уже установили переносную систему освещения. Стерильно-белый свет резал глаза. От света пахло бедой и тревогой. Как свет может иметь запах, Бреслау не знал, но ощущениям своим доверял.

Из холла перед лифтом буквой «Т» расходились три коридора – как и на всех этажах бункера, кроме самых нижних, технических. Здесь царила деловитая суета. Люди в синих комбинезонах техников ставили оборудование, тянули силовые кабели и волноводы. Люди в черной форме спецназа, вооруженные до зубов, с лицами, скрытыми под забралами шлемов, заканчивали осмотр помещений. Люди в светло-зеленых комбинезонах медиков укладывали раненого на носилки с антиграв-подвеской, готовили инъекцию. Кто-то орал в уником, отдавал распоряжения насчет транспорта. Криминалисты в сером осматривали трупы, делали снимки, замеры. Один присел возле темного пятна в форме человеческой фигуры: брал образцы для анализа.

Все были заняты делом, кроме него, Яна Бреслау. Он свое дело провалил с треском. Последствия разгребут другие. В том, что его отстранят – уже отстранили! – Тиран не сомневался. Что дальше? Обвинение, трибунал, приговор? Что же, дружок, ты это заслужил. Все лучше повторного визита Скорпиона.

Вздохнув глубоко, Бреслау закашлялся. Вонь изоляции никуда не делась. Одно хорошо: она забивала смрад горелой плоти, который должен, просто обязан был тут витать. Уж лучше изоляция…

За спиной раздалось пыхтение усталой бегемотихи. На площадку выбралась адъюнкт-комиссар Рюйсдал – и тоже погасила фонарь. Не говоря ни слова, Линда обвела взглядом безрадостную картину. Казалось, женщина фиксировала происходящее на камеру, для отчета.

– Кавалер Сандерсон не обращался к вам с просьбой? – отдышавшись, спросила Линда. – Я имею в виду, с личной просьбой?

– Какой именно?

– Например, о переводе.

– Что за глупости? Куда бы мы его отсюда перевели?

Прежде чем двинуться наверх, Тиран с комиссаром спустились на минус девятый. К тому времени этаж вдоль и поперек обыскали спасатели. Насмерть перепуганных нянь, техников и врачей эвакуировали. Запертую дверь детской взломали. Внутри обнаружился умеренный беспорядок: игрушки разбросаны по полу, кровать дыбом, на блюде – три огрызка и надкусанное яблоко. Ни живых, ни трупов, ни следов борьбы, огня или взрыва. Угол простыни, свисавшей с кровати, чуточку обгорел, но это не в счет.

Сандерсоны, отец и сын, исчезли.

Тирану представилось невозможное: пока охрана воюет с налетчиками, предприимчивый кавалер Сандерсон под шумок забирает сына и уводит сквозь огонь сражения в безопасное укрытие. Куда? Да куда угодно! К бабушке, например. Лишь бы подальше отсюда.

К бабушке? К чертовой бабушке!

– Я говорю о мальчике, – упорствовала Линда. – Кавалер Сандерсон не просил о переводе сына?

– Куда? С минус девятого на минус шестой?

– Вообще из бункера. В какое-нибудь другое место.

– В оперный театр?

– Ну, не знаю. В специнтернат «Лебедь», например.

– Вы бредите? Что Натху забыл в «Лебеде»?!

– Значит, не просил, – пробормотала комиссар. – Ладно.

И замолчала.

У нее шок, понял Тиран. Женщине трудно пережить такое без последствий. А ведь она еще и сражалась – там, в этом их сраном галлюцинаторном комплексе…

Кашляя, они продолжили подъем.

На выходе из бункера усатый спецназовец без шлема проверял выходящих. Делал он это с дотошностью энтомолога, изучающего редкий вид саранчи. Бреслау и комиссар по очереди приложили ладони к папиллярному идентификатору. Проверяющему этого оказалось мало: усатый отсканировал у обоих сетчатку глаз и взял образцы потожировых следов для экспресс-анализа.

– Помощь нужна? – спросил он, уже дав разрешение на выход.

– Нет.

За забором садились и взлетали аэромобы: выгружали оборудование, высаживали специалистов, забирали пострадавших. Сновали люди в военной форме и цивильных костюмах. Вцепившись в поводки мертвой хваткой, промчалась пара кинологов в линялом камуфляже – поджарые овчарки тянули хозяев к воротам. Следом, пригнувшись к земле, бежал третий кинолог – профильный модификант. Собачий нос на его лице смотрелся клоунской блямбой из каучука. Во дворе разбили пять шатров разной вместимости. Заканчивалась установка еще двух – спасатели будто готовились к праздничной ярмарке. Медицинский шатер, технический, криминалисты, оперативный штаб… Тиран безошибочно считывал цвета, эмблемы и условные обозначения. А это что? Камуфляжная иллюзия? Нет, не иллюзия. Шатер был – надо же! – брезентовый, цвета болотной ряски, без опознавательных знаков. Откинув полог, наружу выбрался техник с черным ящиком в руках и поспешил к штабу. За те полторы секунды, что полог был откинут, Тиран увидел все, что ему требовалось. Сдвоенный стол-трансформер, груда блоков, паутина проводов, кабелей и волноводов. В воздухе парит гроздь голосфер…

Центр обработки информации.

Отстранение, трибунал, приговор, подумал Тиран. Он встряхнулся, гоня прочь дурные предчувствия, и с решимостью самоубийцы направился к брезентовому шатру. Комиссар Рюйсдал следовала за ним, как привязанная. С приставкой «Т» или без, комиссар была настоящим телохранителем.

– Стой, кто идет! Вход запрещен!

Звонкий щелчок предохранителя «Бликсема» – для убедительности.

– Управление научной разведки!

– Представьтесь!

– Адъюнкт-генерал Бреслау, ответственный за объект!

Тиран ткнул удостоверение в физиономию часовому. Над «корочкой» всплыл шарик служебной голограммы.

– Положите руку на идентификатор!

Тиран впечатал ладонь в сканер, установленный на высокой штанге.

От такого напора часовой едва не отдал Бреслау честь. Лишь титаническое усилие позволило ему сохранить самообладание.

– Вас нет в списке допущенных.

– Это мой объект!

– Вас нет в списке…

– Списки здесь составляю я! Что неясно, капрал?!

– Вас нет…

– Отстранение, – задумчиво произнес Тиран. Он не знал, что улыбается, и не знал, как улыбается. – Трибунал. Приговор.

Рыбой, выброшенной на берег, часовой открыл рот. Закрыл, открыл снова.

– Отстань от капрала, адъюнкт твою мать! – гаркнули в шатре. – У него приказ. Эй, капрал, ты его проверил?

– Так точно! – К часовому вернулся дар речи.

– Кто такой?

– Ян Бреслау, управление научной разведки!

– Большая шишка! Хрен с ним, пропускай.

– Я не один, – предупредил Тиран. – Со мной телохранитель.

– Зажрались, научразики! – В голосе сквернослова прорезалось восхищение, крепко разбавленное издевкой. – Капрал, проверь, кто такой.

– Осмелюсь доложить: кто такая!

– Баба?

– Женщина.

– Ну да, понял: тело хранит… Проверяй давай!

Пухлая ладонь Линды опустилась на идентификатор:

– Адъюнкт-комиссар Линда Рюйсдал, служба Т-безопасности!

Капрал, что называется, пустил петуха, едва не уйдя в ультразвук. Кажется, с Т-безопасностью у него были связаны травмирующие воспоминания детства.

– Эй! У вас там адъюнкты кончились? Третьего нету?

– Никак нет!

В шатре фыркнули: ни дать ни взять лошадь.

За столом, в центре паутины проводов, восседал здоровяк в полевой форме без знаков различия. В свете холодных флуоресцентных ламп, установленных на штативах, наголо депилированный череп здоровяка пускал стаи зайчиков.

– Паук?! – выдохнула Линда.

Тиран уже знал, кто их ждет: живая легенда спецслужб. Крепкое словцо лезет на соленое? Ищи Паука. Но откуда его знает комиссар Рюйсдал? Встречались по службе?

– Линда? – удивился Паук. – Рюйсдал? Почему Рюйсдал?

– По мужу, – объяснила комиссар. – Рада тебя видеть.

– Ну да, по мужу… Ты изменилась, детка.

– Я давно не девочка. А ты все тот же.

– Ну да, не девочка…

Что-то личное, догадался Тиран. Личное и давнее.

– К делу! – опомнился Паук.

Без малейшей приязни он взглянул на Бреслау:

– Твой шеф дал добро. Сказал: раз ты здесь, работай. Голову тебе он оторвет, но потом. Главный тут я. Станешь хвост задирать – вылетишь птичкой с фитилем в заднице. Будут вопросы, задавай.

– А ты ответишь? – не удержался Тиран.

– Как карта ляжет. Все ясно?

С Тираном давно так не разговаривали. Счастье, отметил Тиран. Выполнять приказы? Снять с себя всякую ответственность? Разумеется, счастье. Голову оторвут не сейчас, потом? Счастье, без вариантов.

– Нам нужен выделенный канал, – вмешалась Линда. Комиссар и без эмпатии отлично прочувствовала ситуацию. – Канал и доступ к информации.

– Без проблем. Эй, Вилли!

– Ну? – буркнул кто-то басом.

– Сделай два стула, кофе и выходной дубль! Кофе мне, остальное им!

Паук прилетел с паучатами. Двое техников заканчивали монтаж портативной рамки гиперсвязи, третий распаковывал контейнеры с оборудованием. Дальше, за штабелем складных стульев, обустроился рай, оборудованный кофейным мини-автоматом.

– Нам нужна уже отсортированная информация, – предупредил Тиран.

– Рад стараться! Полный сортир информации!

У Яна Бреслау сегодня было плохо с чувством юмора. У Паука, видимо, тоже, потому что он уточнил, кривя рот:

– Только успевай выгребать…

Вилли подсоединил сдвоенный терминал, висевший, по словам техника, на едином канале. Над терминалом всплыла пара голосфер. Подвинуться Паук и не подумал, Тиран с Линдой пристроились за торцом стола, плечом к плечу. Им повезло, что Паук обожал визуализацию. Безумная мешанина видеофрагментов, статичных снимков, голосовых отчетов, текстов, таблиц, динамических диаграмм и столбцов цифр разделилась на потоки, превратилась в струи цветных жидкостей. Через воронку с фильтром каждая струя вливалась в пузатую бутыль. На бутылях красовались этикетки: «Нападавшие», «Потери», «Кто накосячил», «Повреждения», «Пропавшие», «Неведомая хрень». Подавив чисто профессиональное желание начать с последней, Тиран плеснул себе изо всех емкостей, выискивая резюмирующие файлы. Это была та еще каторга: резюме дополнялись на ходу, временами меняя смысл на прямо противоположный.

Судя по количеству обгорелых пятен, оставшихся в бункере после самоподрывов, нападавших было восемь. Солдаты охраны – те, кто выжил, – свидетельствовали: атаковали брамайны. Цену их показания имели нулевую: записей не сохранилось. А это что? На видео две овчарки и киноид-модификант, уже знакомые Тирану, обнюхивали ничем не примечательный клочок земли на опушке леса. Первая овчарка вдруг разразилась злобным лаем, вторая затрусила прочь, отбежала метров на десять и виновато заскулила, вертясь на месте.

– Здесь сидел человек, – доложил киноид. – Возможно, координатор атаки. Он пришел вон оттуда. – Киноид показал рукой. – Отрезок следа – все, что у нас есть. Полагаю, координатора доставили и эвакуировали по воздуху. Надо поднять записи спутникового наблюдения. Местность мы прочешем, но на результат я бы не надеялся…

Файл схлопнулся.

Потери, оценил Тиран. Тринадцать убитых, пятеро раненых. Пропавших без вести двое, Натху и Гюнтер Сандерсоны. Повреждения: все системы бункера, кроме простейшей механики. Кристаллобазы испорчены. Часть данных подлежит восстановлению, часть утеряна безвозвратно. Проблемы с энергоснабжением: ссылка в виде водопроводной трубы вела в заветную бутыль с «Неведомой хренью».

Сделав глубокий вдох, Тиран нырнул в трубу.

– …впервые вижу! – Резюме озвучивал вислоусый дылда, облаченный в такую же, как у Паука, полевую форму без знаков различия. Форма висела на дылде, как на вешалке: он надел ее хорошо если второй раз в жизни. – Реактор мало что заглушен: за секунды ушел месячный запас топлива! Потому реактор и встал: энергия отрубилась и новая порция из буфера не поступила. Знали бы вы, что творится в коммуникациях!

Дылда продемонстрировал кусок кабеля в обуглившейся изоляции; помутневший фрагмент волновода. И далее: оплавленный эмиттер, растрескавшуюся, местами почерневшую кристаллобазу, аккумуляторную батарею, на которой не горел даже индикатор разряда.

– Аномальные скачки напряжения и силы тока. Изменение волновых параметров. Все источники питания истощены в ноль, даже автономия. Перераспределение потоков, наведенные эффекты, как от электромагнитной бомбы…

Эксперт заговорщицки придвинулся к самой камере. В кадре остались губы, усы и ноздри. Из ноздрей торчали жесткие волоски.

– Они тут антиса держали. Мальчишка и стартанул, будьте уверены. В бункере повреждений, считай, нет, – думаю, парень в энергосеть вошел, оттуда и стартанул. Бред? Как хотите. Только выглядит все именно так…

Гудя басом, вспыхнула рамка гиперсвязи:

– …засекли три волновых объекта. Первый определен как Натху Сандерсон – волновой слепок полностью идентичен. Второй имеет характерный спектр брамайнского антиса. Спектральные характеристики третьего уточняются…

– Запись, – буркнул Паук. – Сейчас нарою посвежее.

Ждали, охнул Тиран. Ждали в космосе. Мы сами их пригласили! Знали об операции по захвату, были начеку. «Первый определен как Натху Сандерсон, второй имеет характерный спектр брамайнского антиса…» Кешаб с компанией уведут Натху на Чайтру. Нет, уже увели…

– Ну да, конечно. Все дерьмо мира на нашу голову…

– Не все, – подсказали из-за спины.

Сперва Тиран увидел, как вылезают из орбит глаза Паука, как бледнеют щеки сквернослова, а нос заостряется, словно у покойника, – и лишь потом, рассчитывая на худшее, обернулся к подсказчику.

– Добрый день, – поздоровался Кешаб Чайтанья.

Секундой ранее лидер-антис расы Брамайн материализовался в шатре, перейдя из большого тела в малое без лишних спецэффектов. Казалось, гость прятался за кофейным автоматом, а не мотался волновым сгустком на орбите Ларгитаса. От присутствия великана под брезентовым куполом сразу сделалось тесно. В воздухе повис резкий запах пота: в это было трудно поверить, но Кешаб нервничал.

– Если позволите, я бы хотел переговорить с вами. – Кешаб обращался к Яну Бреслау, безошибочно определив высокое начальство. – Я бы очень хотел переговорить с вами.

Голос антиса звучал ровно и вежливо. Так ровно и вежливо, что это наводило на мысли о психопатах и смирительных рубашках.

– О чем? – выдохнул Тиран.

– О ком. Об антисах Ларгитаса.

Множественное число, отметил Тиран. Он сказал: антисы Ларгитаса. Это ведь ты был рядом с Натху, да? Почему ты бросил мальчишку на произвол судьбы? Почему спустился ко мне?! Что ты знаешь, Злюка Кешаб? Что ты знаешь, чего не знаем мы? О да, я тоже хочу переговорить с тобой, я очень этого хочу. Голову мне оторвут потом, значит мне пока что есть чем говорить.

– И еще. – Сложив ладони перед грудью, Злюка Кешаб поклонился часовому. Капрал только что шагнул в шатер и взял антиса на прицел. – Уберите, пожалуйста, оружие. Вы же не хотите, чтобы я взлетел?

Часть третья. Дорога вспять.

Глава седьмая. Земляничные поля, или Нет, не верю.

I.

– Пошел вон!

Гюнтер взбрыкнул мохнатой ногой.

Криптид с досадой отдернул щупальце. Запрет, а тем более открытое сопротивление были криптиду не по нраву. Если ты уже, считай, дотянулся до чужой заветной пятки… Пятки? Нет, о пятках следовало забыть. Ноги кавалера Сандерсона заканчивались раздвоенными копытами с жесткими стенками и мысками, словно предназначенными для акробатики на горных склонах, и это было меньшее из всего, что волновало кавалера Сандерсона в данный момент.

– Вали, кому сказано!

Упругое желе, из которого состояло криптидово тело, взволновалось. Восемь щупальцев исполнили зажигательный танец, вздымая облачка пыли. Сапфировые глаза-блюдца уставились на козлоногого кавалера. Взор горел обидой: «Я же только потрогать хотел!» Ага, разогнался! Потрогать ему! Лиловый с прозеленью криптид был раза в два крупнее Гюнтера. Впрочем, Гюнтер не слишком опасался наглеца. Хотел бы сожрать – уже давно набросился бы и сожрал.

Молодой человек вряд ли справился бы и с одним спрутом. А уж со стаей из двух дюжин особей – и подавно. Ишь проглоты! Гюнтер нервно хихикнул, глядя, как вместо кавалера Сандерсона криптиды увлеченно едят землянику. Щелкали кривые клювы, похожие на клювы попугаев, ягода за ягодой вместе со стеблями и листьями отправлялись в места схождения щупальцев – там располагались рты и глотки.

В анатомии осьминогов Гюнтер был не силен. В анатомии хищных флуктуаций континуума – тем более. Хотя какие они сейчас хищные?!

Травоядные.

Земляничные поля простирались на многие мили вокруг. Ковер нежной зелени, россыпи алых капель. По мере удаления капли сливались в пунцовое море – всю округу залило яркой артериальной кровью. Дальше местность шла на подъем: там, среди охристых, сильно выветренных скал с терракотовыми уступами, разгуливали отдельные утесы. В отличие от обычных, стоящих на месте скал, утесы могли похвастаться цветом темной киновари. Прогулка их напоминала работу зубцов колоссального часового механизма.

Ну да, утесы бродят, а спруты едят землянику. Чего еще ждать от галлюцинаторного комплекса? Либо ты, братец, под шелухой, либо так оригинально сошел с ума. Других вариантов атеист Гюнтер не видел.

Над земляничной пасторалью уходил в зенит острый пик. Казалось, его выточили из слоновой кости. Вершина сияла ослепительным золотом, подобно солнцу. Гюнтер осторожно сдвинул восприятие, выныривая из-под шелухи. С интернатских времен он прекрасно знал, что такое вторичный эффект Вейса, но сейчас то и дело забывал об этом. Память ментала – идеальный инструмент! – вдруг начала давать сбои. Нет, не память, отметил Гюнтер. Я…

И оказался в космосе.

Совсем рядом – по галактическим меркам – полыхало облако жидкого янтаря. Всем своим существом, всем новым волновым телом кавалер Сандерсон жадно впитывал животворную энергию звезды. Сладостные лучи, сытные колебания полей вливались в него, восстанавливая силы после изнурительного перелета. Вокруг пульсировали, насыщаясь, мерцающие сгустки энергии, такие же как он.

Нет, не такие. Совсем не такие!

Ну вас в задницу с вашими сравнениями!

Гюнтер по-прежнему ощущал себя человеком – хоть в виде сплетения волн и полей, хоть в обличье козлоногого сатира. Попадая в галлюцинаторный комплекс при работе с пациентами, молодой человек оставался собой. Менялась лишь одежда: дудочник в пестром наряде. Сейчас же его облик претерпел куда более существенные изменения. Впрочем, только облик – разум и личность Гюнтера Сандерсона остались прежними. Натху тоже был здесь: косматый питекантроп с львиным хвостом. Отложив в сторону булаву, которой можно было сшибать планеты, мальчик улегся на живот. С довольным ворчанием он отправлял в рот ягоды: горсть за горстью. Эту личину Гюнтер помнил – сын транслировал ее отцу, сидя в детской комнате. Правда, тогда физиономия гиганта не была перемазана земляничным соком: рот, нос, щеки, рыжие бакенбарды.

Ребенком, даже завязавшись в узел, Натху нравился Гюнтеру больше.

На пригорке, скрестив ноги так, что хоть врачей вызывай, сидел аскет-брамайн. Темная кожа, синяя шея, густая борода аккуратно подстрижена. Гриву цвета растопленной смолы аскет стянул на темени в натуральный куст. Шкура леопарда через плечо, чешуйчатый пояс в виде кобры…

Пояс обиделся.

Пояс вскинул голову.

Пояс раздул капюшон и зашипел на тупого кавалера Сандерсона, неспособного отличить живую змею от галантерейной подделки. Кавалер Сандерсон показал кобре средний палец. Я не в себе, мысленно уведомил он мнительную рептилию. У меня шок. Стресс. Упадок сил. Реактивный психоз. Мне нужно есть. Вот ягодка. Вот другая, третья. Глюкоза, фруктоза, органические кислоты. Витамины, каротин. Микроэлементы. Надо восстановить силы. В здоровом теле здоровый дух. На месте сорванной земляники возникала новая, далеко тянуться не приходилось. Ну да, звезда продолжает излучать, ее энергия не убывает, сколько ни поглоти. И зачем тогда, спрашивается, фаги нападают на корабли? Дармовой пищи – полная Ойкумена, так нет, лезут к нам, людям, нарываются…

Ты забиваешь мозги чепухой, сказал Гюнтер-медик Гюнтеру-невротику. Вытесняешь в бессознательное смысл травмирующего события и связанные с ним эмоции. Блокируешь страх, скрывая факт негативного опыта. Возводишь стену из мишуры, отгораживаешься от реальности. Слишком сильное потрясение, да? Ты не готов взглянуть правде в глаза. Правде, воскликнул Гюнтер-невротик. Правде, значит?! Сам гляди ей в глаза, твоей долбаной правде…

Его деликатно тронули за ногу.

– Отвали! Пошел вон, скотина!

Гюнтер дернул ногой, но криптид упорствовал. В животе начала таять ледышка страха. Это он, гад, еще деликатничает! Щупальца, клюв… Хищник! Нельзя паниковать. Звери чуют страх. Флуктуации чуют страх. Нельзя паниковать…

Паника?!

Гюнтер поднес к губам витую раковину. Привычная, знакомая до последнего отверстия дудочка обернулась красавицей-раковиной, и кавалер Сандерсон принял это как данность, без размышлений. Он направил перламутровый раструб на зарвавшегося криптида и дунул в узкое горлышко. Раздался трубный звук панической атаки. Воздух между человеком и флуктуацией заколебался, пошел волнами. Гюнтер дунул еще раз, добавив низких частот: ряд когнитивных и поведенческих нарушений. Криптид отдернул щупальце, блюдца его глаз подернулись мутной поволокой. Вот, хихикнул Гюнтер-невротик. Вот, смотрю в глаза правде! Он дунул снова, уже сильнее. Но вместо того чтобы в ужасе задать стрекача, проклятый спрут растянулся на траве. Блаженствуя, он раскинул щупальца, став похожим на туриста, загорающего на знаменитых пляжах Йала-Маку. В лоснящейся шишковатой башке криптида открылась кожистая воронка, внутри которой вибрировала тонкая мембрана. Едва затих последний отзвук паники, флуктуация зашевелилась. «Еще давай!» – требовали движения и взгляд наглеца.

Гюнтер дернул ногой, но криптид упорствовал.

Плохо понимая, что делает, Гюнтер повторил атаку.

Вокруг собралась вся стая. Земляника больше не интересовала спрутов. Жадно распахнув воронки, они ловили ужасную песнь раковины. Особенно пришлись им по вкусу боязнь шизофрении и деперсонализация. По телам благодарных слушателей пробегала мелкая дрожь – не иначе пароксизм наслаждения. Едва кавалер Сандерсон успокоился, выяснив, что лично его никто есть не собирается, раковину в руках Гюнтера сменила свирель – девять стволиков тростника, стянутых кожаными ремешками и скрепленных накладкой из кости. Покой, пела свирель. Радость. Умиротоворение. Покой, щелкали клювы. Радость.

Еще давай!

Даю, согласился Гюнтер. Выходит, друзья мои, вы любите и перец, и сахар? Для вас эмоции – деликатес. А я для вас кто? Рог изобилия, откуда сыплются вкусняшки? Вы же не станете резать курицу, несущую золотые яйца? Покой, радость…

Радость накрыла его с головой. Радость удвоилась – теплая морская вода, чистое детское чувство.

– Ты дудел, папа! Ты очень страшно дудел!

– Натху?

– Я чуть не убежал. Дуди, как сейчас!

– Натху?! Ты разговариваешь?!

Гигант-питекантроп пожал широченными плечами:

– Мы и раньше разговаривали.

II.

Вихрь мыслей пронесся в голове Гюнтера. Вихрь в космическом смысле – в большом теле все происходило на световых скоростях. Да, напомнил Гюнтер-медик. Да, вы с Натху общались. Шел обмен: эмоции, образы, ощущения. Сейчас он продолжает общение по тому же принципу. Вот откуда недоумение: для мальчика ничего не изменилось. Просто теперь твой разум, уйдя в волну, работает быстрее, сильнее, оперативнее. Переводит чувственные пакеты сына в слова, в связную речь…

Он перепутал инициации, закричал Гюнтер-невротик. На Ларгитасе мальчик был менталом, антис в нем спал, был законсервирован. В космосе, там, где мальчик – полноценный антис, все должно быть наоборот! Здесь будет законсервирован ментал…

Гюнтер-медик пожал плечами. С чего бы это, приятель? Даже в космосе, утратив примитивный речевой аппарат малого тела, антисы сохраняют способность к общению. Они беседуют, координируют действия, вступают в спор. Каким, собственно, образом? Не акустическими же колебаниями, в самом деле?! Что это, если не телепатия?! Я уже не говорю о наших друзьях криптидах… Если флуктуации жрут эмоции так, что за ушами трещит – разве они не натуральные менталы?!

«Антис в большом теле – это подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между материальными объектами и активному воздействию на окружающую среду. Ментал в рабочем состоянии – подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между психическими объектами…».

Антисы – телепаты? В большом теле все антисы – телепаты?! Просто им забыли об этом сказать? А кто бы им сказал?! Да еще в открытом космосе?! Антисы рождаются только у энергетов, менталы – у техноложцев или варваров. Если антисы – менталы и даже не подозревают об этом, то не может ли быть так, что мы, менталы – антисы, и тоже об этом не подозреваем?!

Сколько еще открытий пошло прахом, потому что мы не желаем делиться секретами?!

– Папа?

От Натху пахнуло тревогой. Те миллисекунды, что ушли у Гюнтера на ворох мыслей, галлюцинаторный комплекс превратил в добрую минуту, если не больше.

– Все в порядке, малыш. – Язык не поворачивался звать малышом косматого исполина. – Твои друзья обжоры. Они готовы кушать с утра до ночи. Я не могу все время играть для них.

– Ты им нравишься, папа. Ты живой ням-ням.

Схватив булаву, Натху погрозил криптидам. Из глотки питекантропа исторгся громовой рык. С очевидной неохотой спруты вернулись к сбору земляники: казалось, детям после конфет выставили на стол кашу. Тем не менее ослушаться вожака никто не посмел.

– Вы действительно его отец. Теперь я вижу.

Темнокожий аскет сменил позу. На коленях у него лежал трезубец: черный, под цвет волос. С таким изображают чертей в детских мультиках. Самое то, согласился Гюнтер. Для убийцы-брамайна, явившегося за Натху, лучше не придумаешь.

– Гюнтер Сандерсон, надо полагать?

– Да, я отец Натху. А вы кто такой?!

Слова блестели как сталь. Слова затачивались под бритву. Гюнтер ничего не мог с этим поделать: один взгляд на аскета – и сердце вскипало от ненависти.

Брамайн остался бесстрастен, но Гюнтера было не обмануть. От аскета тянуло кислятиной сомнений. «Ответить? – колебался аскет. – Нет? Если ответить, то что именно?!» Ненависть сменилась яростью. Коридоры, сказал себе Гюнтер. Коридоры бункера, Линда Рюйсдал, бой с террористами. Запреты, напомнил Гюнтер-медик. Запреты, взорвался Гюнтер-невротик. Запреты, да? Ограничения?! Там я не церемонился и здесь не стану!

Вернулась раковина. Гюнтер не стал подносить ее к губам – примостил на коленях, копируя аскета с его трезубцем, легонько погладил пальцами, будто ласкал кошку. Раковина откликнулась довольным урчанием. Миг – и урчание перешло в рокот морского прибоя.

– Так кто же вы?

– Марут, – ответил брамайн. – Зовите меня Марутом.

Прибой надвинулся, вырвался из раковины. Захлестнул брамайна, подхватил скрытое за каменной грядой слов, вынес на берег, к Гюнтеру.

– Ложь!

– Откуда вы знаете?

– Марутами были ваши дружки-террористы! А вы…

Он намеренно не закончил фразу, отслеживая реакцию брамайна. Нырять на глубину, не имея опыта работы в большом теле, Гюнтер опасался. Пусть то, что нужно, само всплывет на поверхность. Раковина продолжала рокотать. Губы аскета остались плотно сомкнутыми, но провокация удалась. Брамайн барахтался в прибое, нити ловчих водорослей зацепились за рефлекторный эмоотклик – не такой уж ты и бесстрастный, приятель! – эмоции потянули за собой ассоциативные цепочки воспоминаний. Над брамайном возник дрожащий мыльный пузырь, похожий на скверно отрегулированную голосферу.

…Бункер гостеприимно раскрывает ворота, принимая в себя семерку марутов, божественных воинов, обликом подобных субедару Марвари. Сам субедар уже внутри: расширив дыру в заборе, он проник за периметр и добрался до угла здания…

Образы, вызванные к жизни словами Гюнтера, роились, цеплялись шестеренками, превращались в замысловатый механизм.

– …Со всем уважением и припаданием к вашим лотосным стопам, гуру-махараджа…

– Пожалуйста, не называйте меня так. Вы не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя.

– Да? – Субедар-майор Марвари изумлен. – А по-моему, есть! Кто тут собрался учить нас воевать, если не вы, гуру-махараджа?..

Глубже, дальше, назад по временной оси:

– …Не называйте меня так, генерал.

– Как мне называть вас?

– Вьяса-джи. Этого будет достаточно…

Имя оказалось ключом. Вьяса-джи? Ключ открыл потайной ящик секретера, перед глазами возникли строки документа: личного дела?

– Вьяса Горакша-натх. – Гюнтер читал как по-написанному. – Гражданин Чайтры. Йогин ордена натхов, член Совета духовных лидеров. Входил в состав специального отряда под командованием субедар-майора Марвари. Я ничего не упустил?

Лицо аскета исказила гримаса гнева. Чувственный отклик, пойманный Гюнтером, не оставил сомнений: кавалер Сандерсон попал в яблочко.

Пальцы брамайна сжались на древке трезубца. Три острия вспыхнули опасным свечением. Шипя в унисон с коброй на поясе, змейки синих молний потянулись к молодому человеку. Гюнтер поднес к губам раковину, готовясь обрушить на врага шторм паники. Это для криптидов паника – пища. Справишься ли с ней ты, террорист?!

Змеи погасли. Брамайн ослабил хватку, лицо его разгладилось.

– Никогда так больше не делайте, – попросил аскет.

И добавил:

– Пожалуйста.

– Папа! Тебе помочь?

Натху мрачно поигрывал булавой.

От Гюнтера не укрылось изменение эмоционального фона аскета. Стоило мальчику предложить отцу помощь, как брамайн вздрогнул. Страх, подумал Гюнтер-невротик. Нет, не страх, опроверг Гюнтер-медик. Обида, ревность. Зависть высокой пробы. Эй, террорист, ты что, ревнуешь Натху ко мне? Сам метил в отцы?! В наставники?!

– Не надо, Натху. Если что, я позову.

– Хорошо. Я рядом, зови.

– Если хотите о чем-то спросить, – вмешался аскет, пытаясь сгладить ситуацию, – просто спросите. Тот, кто избегает насилия, достигнет лотосовых озер, прозрачных и спокойных. Тот, кто несет мир, наслаждается жизнью на небесах.

– Тот, кто прибегает к террору, – съязвил Гюнтер, – тоже наслаждается жизнью на небесах. Тот, кто крадет чужих детей, достигнет дна лотосовых озер и больше не всплывет.

– Спрашивайте, – повторил аскет, не вступая в конфликт.

– И вы ответите? Учтите, ложь я чую за километр.

– Рад за вас, шри Сандерсон. Полезное качество.

– Начнем с главного. – Гюнтер отложил раковину в сторону. – Как вы попали сюда? Как вышли в большое тело?

Аскет пожал плечами:

– Не знаю. Не помню.

– Ложь!

– Не могу вспомнить, хотя и пытался.

– Ложь!

– Прислушайтесь ко мне, я разрешаю. Вы поймете, что это правда.

– Ложь!!!

Правда, сказал Гюнтер-медик Гюнтеру-невротику. Кончай орать, болван.

– Зайдем с другого бока, – предложил аскет. – Как сюда попали вы? Я имею в виду большое тело?

– Не знаю, – ответил кавалер Сандерсон раньше, чем принял решение не отвечать на вопросы этого мерзавца. – Не помню.

III.

– Боюсь, шри Сандерсон, вы мне лжете.

Техноложец, думает Горакша-натх с презрением, недостойным йогина. Презрение грозит перерасти в ненависть. Как этот ларги сумел выйти в волну?! Натху прихватил его с собой? Мать защитил энергококоном, а отца забрал в большое тело?!

Способ, при помощи которого ларгитасец оказался в космосе, волнует гуру едва ли не больше, чем собственное чудесное спасение. В конце концов, Горакша-натх – брамайн, они с Натху принадлежат к одной расе. Впрочем, Гюнтер Сандерсон тоже наполовину сорасец мальчика. Может, дело в этом? Какие-то особые тонкие связи, о которых не знаем ни мы, ни они?

Гюнтер Сандерсон молчит. Он очень долго молчит.

– Не помню, – наконец произносит он.

– Вы? С вашей памятью ментала?!

– С моей памятью ментала. Первый сбой за всю жизнь.

– Ты что-то забыл, папа?

Натху нависает над отцом. В голосе мальчика, на его обезьяньем лице – искреннее участие. Гуру больно слышать эти интонации от божественной аватары. Больно видеть сочувствие на лице Марути Озорника. Живое чудо, явленное расе Брамайн, льнет к надменному ларги. Называет отцом, готово беречь и защищать. И от кого? От чистокровного брамайна!

Трудно вообразить себе более тягостное зрелище.

С трудом гуру удается взять себя в руки. Идти на поводу у страстей – позор для йогина. Ты достиг желаемого, говорит себе Горакша-натх. Мальчик покинул Ларгитас, ты – в едином большом теле с молодым антисом. Достиг? Остался последний шаг. Натху еще не вернулся на мать-Чайтру, а ты еще не полноценный антис.

Цель близка, но путь длится.

Криптиды оставляют землянику в покое. Оборачиваются к Натху, замирают, воздев щупальца к небу, – фаги чуют перемену настроения вожака.

– Да, забыл. Я забыл, как мы оказались здесь.

– А что ты помнишь, папа?

– На нас напали. Этот террорист, – обличительный перст указывает на йогина, – и его приспешники. Я сражался, и не я один. Позже мы оказались в космосе. Ты стартовал, Натху? Ушел в волну?

Руками ларгитасец изображает взрыв.

– Ага! – смеется Натху.

И сразу мрачнеет:

– Было страшно. Я не хотел!

Что он делает, изумляется гуру. Он оправдывается?!

– Все хорошо, папа? – Мальчик снова расцветает улыбкой. Долго сокрушаться не в правилах детства. – Мы тут, вместе. Ты, я, хватики!

– Хватики?

Натху кивает на криптидов:

– Эти! Они все хватают.

– Только хватают?

– Хватают и едят. Пап, ты что? Ты хочешь жить назад?

– Жить назад?

На лице ужасного ракшаса, обладателя рогов и копыт, каким стал под шелухой Гюнтер Сандерсон, отражается недоумение. Горакша-натх испытывает схожее чувство. Что мальчик имеет в виду? Натху тоже озадачен. Растерян, хмурит брови, скребет затылок узловатой пятерней. Жест ребенок собезьянничал с кого-то из взрослых.

Криптиды подтягиваются ближе. Так собаки сбиваются вокруг хозяина, так волки готовы поддержать вожака.

– Жить назад! – Натху чуть не плачет от бессилия. – Жить назад, да!

В сердцах он топает ногой. Иллюзия или нет, земля ощутимо содрогается.

– Вспомнить? – осторожно уточняет ларгитасец. – Пережить заново?

Гуру удивлен. Почему бы телепату-ларги просто не залезть к мальчику в голову? К чему объясняться, если можешь взять без спросу?! Проходит миг, и Горакша-натх ужасается сам себе. Нет, не мысли о насилии смущают йогина. Глупец, ты готов был подсказать решение враждебно настроенному ларги! Неужели ты и правда хотел предложить техноложцу порыться в мозгах брамайнского антиса?! Ларги осторожен, он боится лезть в разум юного велета. Пусть все остается как есть.

– Пережить заново! Да!

От радости, что его поняли, Натху подпрыгивает до небес. Приземляется он словно пушинка – никаких землетрясений.

– Я пытался вспомнить. – Гюнтер Сандерсон рассуждает вслух. – Ты предлагаешь не вспоминать, а заново пережить?

– Да! Хватики умеют!

Взмах руки в сторону нервничающих спрутов.

– Хорошо умеют! Жить назад, жить вперед. Переживать! Ты правильно сказал, папа. Стать как раньше. Стать как потом. Переживать, да.

– Жить вперед?! Стать как потом?!

Гуру мысленно ахает. Мальчик способен заглянуть в будущее?! Он прорицатель?!

– Да!

– А ты умеешь?

Натху мнется, смущается:

– Чуть-чуть. Хватики лучше умеют.

– Можешь показать? Как умеешь ты?

– Не хочу назад, – капризничает мальчишка. – Страшно.

– А вперед?

– Вперед не страшно. Только я не умею далеко вперед.

– Не надо далеко. Давай на сколько умеешь.

– Хорошо.

Мальчик начинает стремительно расти. Темнеют космы шерсти на груди и предплечьях, становятся жестче на вид. Плечи, и без того могучие, раздаются вширь. Под грубеющей кожей проступают тугие жилы, оплетают чудовищные мускулы. На лбу прорезаются недетские складки. Натху смотрит на отца и гуру сверху вниз. Да, теперь он смотрит на них обоих, не только на ларгитасца. Во взгляде – понимание, сочувствие, словно мальчику, похожему на взрослого, известен секрет, неведомый этим двоим. Натху хочет что-то сказать: шевелятся губы, открывается рот…

Тело мальчика сотрясает жестокая судорога. Кажется, что сквозь него пропустили электрический разряд. Натху идет рябью, как сбоящая голограмма, съеживается, усыхает.

– Вот, – разводит руками прежний, знакомый Натху. Он весь красный от смущения. – Я хотел! Я хотел, а оно не пускает.

– Ты хотел меня предупредить? Рассказать то, что знаешь ты-будущий?

– Да! Да!

Натху счастлив. Он рад, что отец все понимает правильно. Гуру тайком морщится: такое счастье хуже яда.

– Ты хотел, но у тебя не получилось. Это пустяки, малыш. В другой раз получится!

Глаза ларги сияют, он похож на ребенка, заполучившего вожделенную игрушку. Гуру знаком этот взгляд – взгляд ученого, совершившего открытие.

– Вы понимаете, что мы видели?! – Шри Сандерсон забывает, кто перед ним. Ему не терпится разделить свое открытие с кем-нибудь, пусть даже с врагом. – Мы наблюдали, как действует временной парадокс!

– Парадокс?

– Защита от временного парадокса! Хронопредохранитель Вселенной! Натху пытался донести до нас информацию из будущего, из того времени, когда он станет старше. Но некий фундаментальный закон мироздания не дал ему этого сделать!

– Вы впечатлены?

– Разумеется!

– А изменениями Натху вы не впечатлены?

– Чем тут впечатляться? – Рогатый ракшас щелкает пальцами, подыскивая формулировку. – Это же естественно! Мальчик воссоздал свой облик из матрицы будущего! Жить вперед – так, Натху?

– Так, папа, – кивает мальчик.

И спешит добавить:

– Назад не хочу! Сейчас не хочу. Может, потом…

– Разве я тебя заставляю?! – Шри Сандерсон машет на сына руками. – Не хочешь – не надо. Это ты у хватиков научился?

– Ага!

– Вы вообще понимаете, о чем речь? – Ларги вспоминает про гуру. Шри Сандерсон остро нуждается в собеседнике. – У флуктуаций совсем другой способ существования! Я читал труды профессора Штильнера: флуктуации воспринимают всю свою жизнь, от рождения до смерти, как единое целое. Для них время не делится на прошлое, настоящее и будущее! Они постоянно присутствуют в каждом моменте жизни, уже прожитом или только намечающемся. Смерть просто ставит точку, превращая вектор в отрезок. С физической гибелью заканчивается будущее, но не жизнь! Прожитый отрезок для них вечен, они могут возвращаться в прошлое или путешествовать в будущее, если они там еще живы. Возвращаться не памятью, идти вперед не прогнозом, а всем существом! Их восприятие времени, а значит, жизни принципиально отличается от нашего.

От нашего, отмечает гуру. Оказывается, у брамайна с ларги есть что-то общее.

– Ваш сын, – произнести это для йогина пытка, – воссоздал себя-будущего? Принял облик взрослого?!

Ларги смеется. Горакша-натх слышит в его смехе презрение и превосходство.

– Натху ничего не создавал. Вернее, он создал чувственный образ. Модель взрослого Натху, каким он видит себя через несколько лет. Создал и продемонстрировал нам на ментальном уровне. Говоря вашим языком, это была иллюзия. На самом деле мальчик остался прежним, для меня это очевидно.

– Воспроизвел? На ментальном уровне?!

Гюнтер Сандерсон умолкает. Видно, что он корит себя за болтливость.

– Хватит об этом, – говорит он. – Тема закрыта.

– Иллюзия или нет, – упорствует гуру, – ваш сын показал нам, что значит жить вперед. Он предлагает нам поступить так же?

– Именно!

– Вернитесь в реальный мир, шри Сандерсон. Мы не флуктуации. Вы сами сказали: у них другой способ существования.

– Если у Натху получилось…

Энтузиазма в голосе ларгитасца становится меньше.

– Допускаю, – гуру вежливо улыбается, – что, прожив три года в стае криптидов, вы тоже научитесь этим фокусам. Но я бы особо не рассчитывал на такой вариант. Натху попал в стаю в возрасте четырех лет, а вы – взрослый, сложившийся человек.

Ларги в задумчивости чешет голову меж рогов:

– Тем не менее я попытаюсь. У нас, менталов, есть свои приемы.

Да, молчит гуру. У нас, натхов, тоже.

IV.

Пуббе-нивасануссати дхьяна.

Медитация, что позволяет вспомнить свои предыдущие рождения.

Да, отмечает гуру. К своему стыду, я не уделял ей слишком много внимания. С юности я шел к иной цели – к достижению антического бессмертия в нынешнем воплощении. Я справедливо полагал, что после обретения волновой вечности у меня будет в достатке времени для медитаций любого рода. Хорошо еще, что мне доступен начальный этап кармической медитации – киртан крийя, позволяющий скользить вдоль нити собственной жизни вспять, от нынешнего мгновения до зачатия. То, что случилось в бункере на Ларгитасе, – в какой-то мере зачатие.

Да, соглашается гуру. Да, я хочу вспомнить.

Успокоить дыхание. Выровнять биение сердца. В большом теле нет ни дыхания, ни сердца, но их нет и в малом теле, как нет и самих тел. Все это майя, различные аспекты иллюзии. Мир тварный и вторичная реальность галлюцинаторного комплекса – лишь двумерная проекция мира истинного, мира духа. Поднимись над плоскостью, выйди в новое измерение – и обрети свободу.

Да, кивает гуру. Да, я свободен.

Освободиться человеку мешают цепи привязанностей. Долой их! Сейчас это дается йогину с огромным трудом. Кажется, что он и впрямь стал собой-прошлым – юным аугхаром, плохо владеющим техниками отрешения. Чувства. Пристрастия. Эмоционально окрашенные воспоминания. Они держат, хватают, сковывают по рукам и ногам.

Нет, возражает гуру. Вас нет, вы – ложь.

Цепи истончаются. Исчезают. Растворяются солью в воде. Одна привязанность держится дольше всего: одержимость целью. Труднее всего забыть о путеводной звезде, что вела тебя долгие годы. Как погасить звезду? Сперва забудь, что это трудно. Потом забудь, что это нужно. Забудь, что значит «медитация». Забудь, что значит «забыть».

Да, подтверждает гуру. Забыть – выйти за бытие.

Вот ты, линия жизни. Исчезающе короткий отрезок на ладони мироздания. Путеводная нить. Дорога вспять, назад по оси времени…

Препятствие.

Нить жизни завязана в уродливый узел. Все, что лежит по другую сторону узла, доступно: бой в бункере, расширение ауры, высадка на Ларгитас, знакомство с Марвари, визит к генералу, годы ученичества, детство – вплоть до самого рождения. Картины сменяют друг друга: живые, объемные, со звуками, запахами, тактильными ощущениями. Куцый фрагмент, ведущий к мигу под названием «сейчас», также доступен: привал, земляничные поля, оскорбительное присутствие ларги…

Все, кроме узла.

Узел. Известковый нарост. Яйцо в скорлупе. Дефект, аномалия. Скорлупа не поддается. Раковина не желает отдавать взлелеянную жемчужину. А если это ороговевший гнойник? Что, если вместо птенца или жемчужины наружу извергнется зловонный яд? Осквернит, отравит всю жизнь от начала до конца?!

Оm·кār, произносит гуру. Оm·кār ādināthāya namah․…

И кричит от боли.

* * *

Его вышвыривает прочь, в кровь и зелень, в земляничные поля. Сияет золотое острие – пик из слоновой кости. Сидящий напротив ларгитасец моргает, приходя в себя. Утирает ладонью испарину, выступившую на лбу, хрипит:

– Вижу, вы тоже потерпели неудачу.

Странно, отмечает гуру. В голосе ларги нет злорадства. Только усталость и сожаление. Ответа Гюнтер Сандерсон не ждет. Он морщит лоб, собирается с духом и наконец решается:

– Не скрою, мне отвратительно иметь с вами дело. Я предпочел бы находиться как можно дальше от вас. Желательно – на другом краю Ойкумены…

– Не советую, шри Сандерсон. Хотите жить? Оставайтесь здесь.

– Вы мне угрожаете?

– И в мыслях не было. Вы раньше выходили в большое тело?

– Нет. А вы?

– Выходил, в составе колланта. Я знаю, что это такое. Сейчас вы, я и Натху – единое целое. Нетипичный, возможно уникальный, но, без сомнения, коллант. Стоит одному из нас разорвать связи, удерживающие нас вместе, – и мы оба погибнем. Натху ничего не грозит, он антис. Он самодостаточен. Но мы с вами – нет.

– Уверены?

Гуру пожимает плечами: хотите – проверьте.

– Хорошо, – ларгитасец досадливо дергает щекой, – я вам верю. Раз уж нам друг от друга никуда не деться… Хотите узнать, что случилось в бункере?

Гуру кивает.

– Это важно для нас обоих. – Получив согласие, шри Сандерсон берет быка за рога. Он возбужден и напорист. – В одиночку нам не справиться. Наша память заблокирована, мозг возвел защитный барьер, спасаясь от шокового потрясения. Я знаю, о чем говорю: я пситер, пси-терапевт. Я уже сталкивался с подобными случаями. Вы правы, мы не флуктуации континуума. У нас нет времени учиться их способу переживания. Я предлагаю иной способ, мой собственный.

Гуру осторожен. Его, как и ларгитасца, не слишком вдохновляет идея сотрудничества, пусть разового и вынужденного.

– Ваш способ? – спрашивает Горакша-натх. – Какой именно?

V.

– Не верю, – сказал генерал Бхимасена. – Нет, не верю.

Он стоял на смотровой площадке, лицом к Грозовому Облаку – Балахаке, крупнейшей из четырех столиц Чайтры. За спиной генерала возвышался Мемориал Скорби: в день поминовения павших, а также по выходным тут было не протолкнуться от желающих возложить венки и гирлянды цветов. Скорбь – страдание, а значит, увеличение энергоресурса. Коллективное страдание увеличивало ресурс с поправкой на коэффициент Дакши от полутора до двух процентов сверх нормы. Страдание публичное добавляло еще восемь десятых процента. Сегодня, в будний день, Мемориал пустовал. Лишь в парке, разбитом вокруг, звенели детские голоса – школьников привели на экологическую экскурсию. Для ребятни парк представлял куда больший интерес, чем все памятники Ойкумены. О, бамбуковые рощи! Великанши-араукарии! Вау, птицы-носороги! «Обратите внимание, – бубнила учительница, – на шум их крыльев. В докосмическую эру с таким звуком к станции приближался поезд…».

Учительницу никто не слушал.

Разгром под Вайшакхой, в память о котором был воздвигнут Мемориал, давно стал легендой, мифом, подобным тому, как могучий Рудра выпил яд, грозивший отравить Вселенную. Сказать по правде, Рудра, пьющий отраву, вдохновлял детей лучше позорной схватки за Вайшакху. Победители в цене, и горе побежденным! Да, подумал Бхимасена. В школе я тоже скучал на уроках истории. «Цивилизация брамайнов возникла на Чайтре, шестой планете звезды Атман в созвездии Слона (область Хобота), со временем распространившись на пригодные для жизни планеты Хобота и Головы – Вайшакху, Шравану, Карттику, Магху и Пхальгуну…» И позже, в военном училище: «…интерес рабовладельцев Великой Помпилии к Вайшакхе с ее многочисленным, быстро растущим населением привел к ряду масштабных боевых столкновений, в частности к гибели 1-го Чайтранского флота. Лишь военно-торговый союз, заключенный его величеством Аламбусой Мудрым, махараджей расы Брамайн, с Хозяевами Огня, смог предотвратить превращение Вайшакхи в так называемую „грядку“ – базу поставки рабов. Объединенным флотам брамайнов и вехденов удалось остановить противника, после чего отдельной резолюцией Совета Галактической Лиги…» Двадцать лет назад брамайны вернули долг сполна. В секторе вехденов начались волнения – мятеж на Фравардине, бунт сепаратистов на Михре. Проблемы усилил общий коллапс экономики, и помпилианцы с радостью урвали бы себе кусок от рушащегося колосса, если бы не знаменитое терпение брамайнов, закрывших глаза на то, что Хозяева Огня были не в состоянии выполнять торговые соглашения. Брамайны поддержали бы союзников и в военном отношении, но, к счастью, это не понадобилось. Вехденов спас их лидер-антис: вступив в битву под Михром, Нейрам Саманган разнес вдребезги Квинтилианский галерный флот, уже вошедший в систему.

Антисы не воюют, если они не защищают Родину. Антисы чистят космические трассы. Антисы спасают корабли всех рас Ойкумены, не делая между ними различий.

Антисы не предают.

– Не верю. – У генерала дрожали руки. – Антис-предатель?

– Мы были против, – напомнил Вьюха. – Открытая высадка на Ларгитасе, контакт с научной разведкой, с теми, кто держал Натху в заточении… Мы сказали ему, что это граничит с изменой.

– И что?

– Он не послушался.

– Вы могли его остановить?

– Силой?

– Да.

Вьюха побледнел. Кожа его сделалась пепельной, словно Вьюха на манер капаликов, йогинов-радикалов, умастил ее прахом, оставшимся от сожжения трупов. Стоявший рядом с ним Капардин хрустнул пальцами. И еще раз, и еще, как если бы хотел сломать себе суставы. Кажется, идея силового противостояния взрослых антисов расы Брамайн грозила обоим помешательством.

– Ладно. – Генерал поспешил уйти от опасной темы. Меньше всего Бхимасене хотелось увеличить число свихнувшихся антисов. – Это не имеет значения. Кешаб на Ларгитасе, и он способен наговорить лишнего. Проклятье! Я не удивлюсь, если он решит дать показания против нас. Мир сошел с рельс, я уже ничему не удивлюсь.

– Удивитесь, – возразил Вьюха. – Гарантирую.

Бхимасена пропустил эту реплику мимо ушей. Перед внутренним взором стояла ужасная картина: экстренное заседание Совета Лиги, ларгитасский обвинитель распинается почем зря, живописуя коварство подлых аскетов, и вот приходит очередь Злюки Кешаба: «Уважаемые члены Совета! Операция по захвату Натху Сандерсона была спланирована и осуществлена моими соотечественниками. Целью операции было убийство ребенка, вернее, насильственный вывод ребенка в большое тело посредством нанесения ему травм, несовместимых с жизнью малого тела. Я настаиваю на создании межрасового трибунала…» В воображении генерала Кешаб звал малолетнего антиса Натху Сандерсоном, по фамилии отца, и злорадно ухмылялся. Встречаясь со Злюкой Кешабом ранее, генерал никогда не видел его ухмыляющимся, но сейчас это не имело значения.

«Вы удивитесь, – повторил Вьюха, теперь уже в памяти генерала. – Гарантирую».

– Высадка Кешаба сорвала операцию?

Генерал уже знал ответ. Да, сорвала. Как же иначе? Но он хотел услышать это от Вьюхи. Удивляться тут нечему, Вьюха ошибся. Вы взбеситесь, вот что должен был сказать антис. Вы взбеситесь, гарантирую.

– Нет.

– Что – нет?!

– Операция прошла планово.

– Повторите, пожалуйста. Сегодня я плохо соображаю. Давление, наверное. Значит, операция не сорвалась? Она завершилась успехом?

– Да.

– Натху взлетел? Так?

– Так.

У Бхимасены отлегло от сердца. Бойцы Марвари погибли не зря.

– Кешаб высадился на планету, но это не помешало Марвари спровоцировать взлет мальчишки?

Вьюха пожал плечами:

– Кешаб высадился на планету уже после взлета мальчика.

Жаркий ветер ударил в лицо Бхимасены. Достав платок, генерал вытер лоб и щеки, мокрые от пота. Он не знал, что ветер существует только в его воображении. Пот был настоящим, и хватит об этом.

– Он высадился с мальчиком? Он вернул его ларгитасцам?!

– Кешаб высадился один.

– Как один? А где Натху? Он с вами?!

– Нет.

– Где же он?

– Удрал.

Это было первое слово, которое сегодня произнес Капардин.

– И вы его не остановили? Где находился Кешаб в момент взлета?!

Капардин кусал губы.

– Рядом с нами. – Право голоса опять вернулось к Вьюхе. – Мы ждали ребенка втроем, как и обещали.

– И вы не остановили мальчишку? Не схватили его?

– Да.

– Почему?!

Страшная догадка озарила генерала. Почему? Да потому, что Кешаб Чайтанья, безумец или предатель, не позволил товарищам выполнить поставленную задачу! Лев и буйвол против восьмирукого великана? Картина вырисовывалась убийственная.

– Ребенок был не один.

– Кешаб, – выдохнул Бхимасена. – Будь ты проклят, Кешаб!

– Да, – согласился Вьюха. – Если Кешаб предатель, пусть будет проклят. Но я бы не торопился с выводами. Мы же не знаем, зачем он высадился на Ларгитасе.

– Он помешал вам захватить Натху!

– С чего вы взяли?

– Вы же сами! Вы же сами только что…

– Что я сам?

– Вы сказали, что ребенок был не один!

– Сказал. С мальчиком была стая флуктуаций, та, которой он верховодил. Помните?

У Бхимасены отлегло от сердца. Инфаркт, подумал он. Когда так отлегает от сердца, инфаркт на пороге. «Вы удивитесь, – отдалось эхом. – Гарантирую». Вьюха не ошибся. Генерал удивился, но не слишком.

– Стая? Исключительная преданность для флуктуаций.

Сарказм обернулся презрением.

– И вы испугались какой-то стаи? Трое антисов?!

– Вы идиот, – хрипло произнес Капардин. Антис перестал хрустеть пальцами. Вместо этого он сжал их в кулаки, белые от напряжения. – Вам пора в отставку.

Вьюха повернулся к товарищу:

– Нет, он не идиот. Забери свои слова обратно. Просто он не знает того, что знаешь ты. А мы боимся раскрыть ему правду. Мы боимся, вот и тянем кота за хвост.

– Я не боюсь, – буркнул Капардин.

– Тогда говори ты.

– Нет, лучше ты. Я не боюсь, но лучше ты.

Я не идиот, мрачно отметил генерал. Жизнь определенно налаживается.

– Нас было трое. – Вьюха подошел к генералу вплотную. Дыхание антиса пахло мятным эликсиром для зубов. – Я, Кешаб, Капардин. Их тоже было трое. Я не имею в виду стаю. Стая – чепуха, пустое место. Их было трое: мальчик и двое взрослых антисов. Один – брамайн, во всяком случае по спектру и внешнему виду. Другой… Мы не знаем, кем был другой. Я впервые видел антиса с таким спектром. А если я впервые видел его, если его персональный волновой слепок отсутствует в реестре Шмеера – Полански…

– Ларгитасец, – выдохнул генерал.

– Да. Взрослый ларгитасский антис. Слепка антиса-брамайна тоже нет в реестре, будьте уверены.

– Вы проверяли?

– Будьте уверены, – с нажимом повторил Вьюха. – Если я говорю, что нет, значит нет.

– Но тогда выходит…

Ларгитас, вздрогнул Бхимасена. Короли науки, герцоги технологий. Нельзя недооценивать врага, эта ошибка может выйти боком. Пока мы тянули резину, готовясь к операции захвата, Ларгитас разобрал драгоценного мальчишку по клеточкам, по цепочкам ДНК. Гуру-махараджа, ты мечтал стать антисом, не родившись антисом? Яйцеголовые мужи Ларгитаса добились этой цели раньше тебя! Мальчик – результат спаривания техноложца и брамайни. Вот вам триумф сразу по двум линиям, отцовской и материнской: антис-ларгитасец и антис-брамайн!

– Полагаю, – казалось, Вьюха прочел мысли генерала, – что взрослые антисы готовили мальчика ко второму взлету. Точно так же мы в свое время готовили Кешаба…

– Мы, – эхом откликнулся Капардин. – Точно так же.

– Извините, генерал, мы не смогли.

– Не смогли, нет.

– Вернуть мальчика на родину – это одно дело. А ввязываться в бой с ребенком, обезумевшим после нападения на бункер…

– …с ребенком…

– …со стаей флуктуаций, считающих его вожаком…

Дернулся костистый кадык. Вьюха подавился тем, что хотел сказать, сглотнул и все-таки закончил:

– …и с двумя антисами сопровождения?

– Вы что, даже не попытались?!

– Мы даже не попытались, генерал. Повторись это еще раз, и мы опять не сдвинулись бы с места. Будь здесь Кешаб, он сказал бы то же самое.

– Почему?

– Антисы не воюют друг с другом.

– Вы действительно так думаете?

– В этом нет сомнений.

Бхимасена отошел к парапету, огораживавшему смотровую площадку. Оперся на перила спиной, лицом к антисам. За Вьюхой и Капардином, в центре мемориальной композиции, высился памятник героям 1-го Чайтранского флота, павшим в битве с захватчиками. Скульптор воздвиг монумент в виде боевого корабля, идущего на взлет, но поверх накинул покрывало из камня, искусно имитируя складки ткани. Корабль пытался освободиться из плена, рвался ввысь. Покрывало гасило мятежный порыв, удерживало на месте, хоронило и корабль, и экипаж в своей душной безжизненной глубине.

– Антисы не воюют друг с другом. – Генерал смотрел на Вьюху с Капардином так, словно ждал, что лев с буйволом вот-вот сцепятся в смертельной схватке. – Да, конечно. Кешаб сказал бы то же самое. А что скажет Кешаб, когда ларгитасцы поставят изготовление антисов на конвейер? Что скажете вы, когда эскадры Ларгитаса стартуют в сопровождении антического конвоя?! Когда велетыЛаргитаса начнут жечь наши корабли?! Вам мало союза Ларгитаса и Помпилии? Добавьте к этому ларгитасских антисов, еще вчера – обычных людей, граждан и патриотов, не связанных вашими предрассудками! Если то, что я услышал, – правда, у половины из них будет брамайнский спектр. Воплощения богов Чайтры и Вайшакхи начнут жечь звездолеты Вайшакхи и Чайтры! Что вы скажете тогда, а?! Предложите пойти на мировую? Или дадите совет ударить первыми? Прямо сейчас, пока с Ларгитаса не взлетели новые антисы?!

Он отвернулся, глядя на город.

– Не верю, – прошептал генерал Бхимасена. – Нет, не верю.

Но придется, мысленно добавил он.

Корабль позади генерала рвался из каменного плена. Корабль знал, что его протест безнадежен, и все равно боролся до конца. Антисы не воюют, вспомнил Бхимасена. Антисы не воюют, если они не защищают Родину. Во время разгрома под Вайшакхой брамайнские антисы отказались вступить в бой с армадами рабовладельцев. Сейчас об этом старались не вспоминать.

Контрапункт. Похоронная команда, или Конец связи.

Мой сын Гай научился драться в детском саду. На этом пути он был не одинок, остальные мальчишки дрались точно так же, но реже и с меньшим успехом. Воспитательница сделала Гаю выволочку. На следующий день я заехал за сыном, желая забрать его пораньше, и увидел такую картину. Мрачный Гай Октавиан Тумидус, мужчина в почтенном возрасте пяти лет, расхаживал по игровой комнате в одиночестве, заложив руки за спину. Он старался не подходить близко к соратникам, бросал на них гневные взгляды и бурчал под нос: – Нет, ну я себя уже хорошо веду! Я исправляюсь… Сейчас я с полной уверенностью могу сказать: «Мальчик мой! Горбатого могила исправит». Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка

– Ну не знаю, – сказал консуляр-трибун Тумидус.

Он щелкнул пальцами, выражая свое отношение к ситуации.

– Чего вы так нервничаете?

Две сестры-злодейки терзали консуляр-трибуна: жара и dеjа vu. Ситуация, с которой начался мучительный путь Тумидуса к спасению Папы Лусэро, повторялась в мелочах. В номере было жарко. Кондиционер пыхтел, как импотент над шлюхой, без малейшей пользы. Светилась голубым рамка гиперсвязи. Казенные средства расходовались на пустую болтовню. Да, еще трусы. Вместо того чтобы хвастаться перед Ойкуменой новенькими погонами с парой семиконечных звезд на каждом, консуляр-трибун сидел на диване самым пошлым образом – в сатиновых трусах, красных в белый горошек. Он так устал, что ему лень было даже настраивать рамку. Если раньше гипер в любом ракурсе транслировал собеседникам благородное лицо Тумидуса, то сегодня зрителям предлагался весь сопутствующий комплект: грудь, живот, ноги.

Пусть любуются, подумал Тумидус. В следующий раз возьму за это деньги.

– Ты не понимаешь, – сказала Рахиль Коэн, лидер-антис расы Гематр. Усиливая ощущение dеjа vu, гематрийка процитировала ту фразу, с которой начала прошлый разговор. – Ты не родился антисом. Ты не понимаешь, а я не смогу тебе объяснить.

– Попробуй, – предложил Тумидус.

– Хорошо. Чего ты добиваешься, издеваясь над Папой?

– Я? Издеваюсь?!

Слова Рахили ударили кулаком под ложечку. У Тумидуса перехватило дыхание.

– Конечно. А что ты делаешь, по-твоему?

– Идиотка! Я его спасаю!

«Идиотка» была лишней. Тумидус сразу пожалел о сказанном. Реакции на стресс у него с детства шли в таком порядке: бить, оскорбить, найти решение. Хорошо, что Рахиль в далеком далеке, а не здесь, в номере. Бить женщину – позор, бить антиса – самоубийство. Хотя Папа в тюрьмах дрался и бит бывал, и ничего…

Папа. Она сказала: издеваюсь.

– Идиотка, – повторил Тумидус, сдвинув брови. – Клиническая.

И добавил, не в силах сдержаться:

– Тебе лечиться надо.

– Надо, – согласилась Рахиль. – У меня песок в почках. Я хочу сесть на диету, а ты мешаешь.

– Я?! Каким это образом?!

– Ты заставляешь меня нервничать. Когда я нервничаю, я не могу без сдобы. Вероятность того, что после нашей беседы я съем булочку с изюмом, – восемьдесят шесть и три десятых процента.

– Не морочь мне голову. Гематры не умеют шутить.

– Откуда ты знаешь?

– У меня отец клоун. Я на юморе собаку съел.

– А нервничать гематры умеют?

Тумидус открыл было рот – и закрыл, не издав ни звука. Он не знал, что ответить.

– И все-таки, – спросил Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден. – Чего ты добиваешься?

Никогда раньше Нейрам не объявлялся в рамке при связи по гиперу. Собеседникам приходилось довольствоваться звуком его голоса. Тумидус полагал, что это один из миллиарда запретов, которыми славилась раса Хозяев Огня. Нельзя справлять нужду на открытую землю, ха! На этот раз Нейрам включил изображение, демонстрируя, что Тумидус заблуждался насчет запретов. Вот же скотина, отметил Тумидус. Смуглый атлет с волосами цвета слоновой кости, вехденский антис тоже был раздет до трусов. Его вид заставил консуляр-трибуна устыдиться своей груди, живота, ног и так далее.

– А ты? – Тумидус пошел в атаку. – Чего добиваешься ты? И ты, Рахиль? Кстати, где Кешаб?! А, не важно. Все вы – одна порода. Все сидите на круглой заднице и ждете у моря погоды. Вот пробьет Папин час, тут вы и объявитесь – держать беднягу! Похоронная команда! Могильщики!

– Замолчи, – попросил Нейрам. – Ты сильно рискуешь.

– Чем? Ты прилетишь на Китту и набьешь мне морду? Прилетай, я съем тебя без соли со всеми твоими мышцами.

– Я не стану с тобой драться.

– Не станешь? Ты сожжешь меня «горячим стартом»? Сколько угодно!

– Идиот! – взорвался Нейрам, вернув Тумидусу его оскорбление, адресованное Рахили. – Тупой солдафон! Ты мучаешь его! Мучаешь несбыточной надеждой! Раз за разом крах за крахом! Какой ты друг? Ты палач! Дай Папе спокойно умереть!

– Спокойно?

Консуляр-трибун вскочил. Пальцы сжались в кулаки, затылок втянулся в плечи. Впору было поверить, что помпилианец сейчас прыгнет в рамку – и вынырнет на Тире, чтобы вцепиться Нейраму в глотку.

– Значит, спокойно? Ни фига себе вы спокойно помираете! Обзавидуешься! Кретин, тебе огонь последние мозги выжег? Спокойнички! Я хоть пытаюсь что-то придумать, а вы? Хватаете меня за руки? Ах, злобный рабовладелец, он так мучает нашего бедного Папу…

– Замолчи, – повторил Нейрам.

Голос вехдена превратился в шипение гадюки.

– Рефлекс! – Призыв замолчать пропал зря. – Ваш проклятый рефлекс!

Тумидус уже не кричал. Он орал благим матом, срывая связки:

– Антис взлетает при угрозе физической смерти? Надо подавить этот рефлекс! Не можем поднять Папу в космос? Значит, надо позволить ему спокойно умереть на планете. По-настоящему спокойно, а не так, как вы себе это придумали! Должны быть способы торможения рефлекса! Если есть возбуждение, обязано быть торможение…

– Это для условных рефлексов, – вмешалась Рахиль. – Рефлекс взлета при угрозе смерти – безусловный.

– Условный рефлекс подавляет безусловный. Мы же не срем, когда приспичит? Мы терпим, идем в туалет. Не трахаемся, когда встает? Мы выясняем, согласен ли партнер. Уединяемся, закрываем двери…

– Не взлетаем, когда попадаем под грузовик, – перебил Нейрам. Атлет кипел от гнева. Держать себя в руках было для него пыткой. – Мы лежим, смотрим в небо и строим дурацкие гипотезы. Ты специалист? Врач? Рефлектолог?! Нет, ты генерал из армейских анекдотов. Срем, трахаемся… Вот и все твои рефлексы!

– Я тебя не устраиваю? Хорошо, я и себя-то не очень устраиваю. Обратитесь к специалисту! К профессору Штильнеру, академику Полански! К Юлии Руф, наконец!

– К Юлии Борготте, – поправила дотошная Рахиль. – По мужу она Борготта.

– По мужу она стихийное бедствие!

– При чем здесь Юлия? – процедил Нейрам. Он побледнел, лоб антиса усеяли капли пота. – Чем Юлия поможет Папе? Она никто, и звать никак.

Тумидус знал, что бьет ниже пояса. Знал и ударил:

– Ну тебя же она сумела превратить в робота?[8] Накачала рабством по самые уши! Мало ли, вдруг и с Папой что-нибудь придумает.

Рамка погасла. Когда голубой свет вспыхнул снова, на связи была одна Рахиль.

– Тебе мало врагов? – спросила гематрийка. – Нейрам не отвечает на вызов.

– Летит ко мне? – взорвался Тумидус. – Пусть летит!

– Никуда он не летит. Он переваривает тот яд, который ты ему предложил. Что ты имел в виду, говоря о рабстве? Ладно, молчи. Я об этом ничего не знаю и не хочу знать. У каждого из нас есть моменты, о которых лучше не напоминать. Думаешь, ты исключение?

Консуляр-трибун босиком прошлепал к бару, налил себе тутовой водки. Выпил залпом, потянулся за бутылкой – налить еще! – и едва не выблевал спиртное на ковер. Если верить этикетке, водка, гори она синим пламенем, была произведена на Борго. Планета в захолустье, где родилась беда, двадцать лет назад сломавшая жизнь штурмовому легату Тумидусу, – самый лучший алкоголь с Борго сейчас встал бы поперек горла.

Успокойся, велел он себе. Слышишь?

Вторая порция пошла лучше.

– Обратитесь к специалистам, – устало повторил Тумидус. – Запросите антические центры. Рахиль, ты не бессмертна. Ты, Нейрам, Кешаб. Однажды вы почувствуете, что умираете. Вы не сможете взлететь, даже если на вас наедет грузовик. Вернее, сможете. Но это будет та же смерть, просто дольше и мучительней. Папа мне все рассказал, не сомневайся. Я хотел выстрелить ему в голову, а он сказал, что это не выход…

Тумидус представил, как это звучит, и пропустил еще стаканчик.

– Ты последняя? – спросил он. Опьянение не шло, консуляр-трибун мучился от беспросветной трезвости. В придачу начала болеть голова. – Рахиль, ты последняя, кто еще хочет со мной говорить?

– Удивительное дело, – произнесла Рахиль тоном, каким никто и никогда не говорит об удивлении. – Я нахожусь на Элуле, ты на Китте. Между нами огромное расстояние, которое я не считаю чем-то важным. Я – существо, которому, как полагаешь ты, чужды эмоции. Это не так, но я не хочу с тобой спорить. Говорить с тобой я тоже не хочу. Не хочу, но буду.

– Это не так, – возразил, а может, согласился Тумидус. – Ты не существо. Ты женщина. В остальном ты права. Почему вы не хотите обратиться к специалистам? Вот ты, лично ты, – почему?

Лицо Рахили надвинулось, заполнило всю рамку.

– Ты понимаешь, к чему это приведет?

– К спасению Папы?

– Вероятность того, что эксперты найдут решение проблемы, – шесть целых и девять сотых процента. Вероятность того, что правда о смерти антисов станет добычей новостных каналов, – девяносто два процента ровно. Сейчас об этом знают антисы, и то не все.

– Включая меня, – напомнил Тумидус.

– Включая тебя как члена Совета.

– Только антисы?

– Я не сказала «только». Да, не только. Еще спецслужбы разных рас. Высокие чины с соответствующим уровнем допуска. Думаешь, нам неизвестно о твоем племяннике? О его начальнице? Ты назвал меня идиоткой, Гай. Это неправда, и мы оба знаем, что это неправда.

– Хорошо, пусть идиотом буду я. Ты не боишься, что кто-то проболтается?

– Вероятность этого ничтожно мала. Я даже не буду забивать тебе голову цифрами. Эти люди лучше нас с тобой понимают, чем грозит Ойкумене обнародование такой опасной информации. Антисы не бессмертны? Не идеальны? Антисы умирают в мучениях? Это сродни крушению веры. Ойкумена утратит равновесие, и даже я не в силах рассчитать последствия.

– Катастрофа?

– Удачное слово. Да, катастрофа.

– А смерть Папы – не катастрофа?

– Нет. Смерть – это просто смерть, даже если умирает Лусэро Шанвури. Однажды, как ты справедливо заметил, умру я. И это тоже не станет катастрофой. Мы смертны, это в порядке вещей. И даже то, что Совет антисов разваливается у нас на глазах, тоже в порядке вещей.

– Разваливается? Из-за меня?!

– Не преувеличивай свое значение, Гай. Всего лишь пришло время обновления. Кешаб Чайтанья, представитель от расы Брамайн, ведет себя неадекватно. Брамайнские антисы хотят сменить Кешаба на посту лидера. У них есть и свои причины, кроме безумия: предполагается измена.

– Кого они хотят на место Злюки?

– Вьюху. Это хороший выбор, но Вьюха колеблется. Нейрам Саманган, представитель расы Вехден, дико зол на Гая Октавиана Тумидуса, представителя от коллантариев. Вероятность того, что он потребует тебя заменить…

– Сто процентов. Даже сто десять.

– Очень смешно, Гай. В тебе просыпается чувство юмора гематров. Лусэро Шанвури, представитель расы Вудун, считай, утратил значение. Его преемник…

– Вы уже выбрали Папе преемника? Греете место в Совете?!

Тумидус вскочил.

– При живом-то Папе?! Рахиль, вы не идиоты. Вы мерзавцы…

– Папа сам выбрал себе замену.

– Кого же?

– Вы знакомы. Это Думиса М’беки.

– Думиса?

Малиновый костюм-тройка. Сиреневый галстук. Желтая оправа очков. Воронье гнездо дредов. По бокалу с пальмовым вином в каждой руке. Тумидус вспомнил Папу – бесконечный вояж по тюрьмам Китты за злостное хулиганство и нанесение телесных повреждений – и решил, что Думиса подойдет. А что? Приличный молодой человек, ни одной ходки…

– Его выбрал Папа, – повторила Рахиль. – Мы настаивали на последней проверке. Думиса ее прошел с успехом.

– Проверка?

– Информация о подлинной смерти антисов. Думиса воспринял ее без эксцессов.

– Это камень в мой огород?!

– Это факт.

Макушка головы, вся в туго крученных дредах, взлетает над забором. «Папа! – кричит незваный гость. – Ну Папа же!» Слепой карлик хлопает консуляр-трибуна – нет, тогда еще военного трибуна – по колену: «Это М’беки. Спасать меня прибежал. Тоже, видать, осенило». Тумидус отмахнулся от воспоминания. Не надо, подумал он. Не будем разочаровывать Рахиль правдой о Думисе. Если что, мне пригодится член Совета антисов, который прибежал спасать Папу Лусэро. Папу, значит, меняют на Думису, Кешаба – на Вьюху…

Меняют, хотя оба еще живы.

Тонкий намек: учти, Гай, тебя тоже заменят, если не угомонишься! Станешь упорствовать – уйдешь из Совета, а после – из жизни. А что? Рискни я обнародовать тайну смерти антисов, обратись к экспертам за советом – и рядом со мной приземлится Рахиль Коэн. Само хладнокровие и рассудительность, она сообщит мне о стопроцентной вероятности моей трагической гибели, после чего уйдет в волну «по-горячему», а безвременно скончавшийся Гай Октавиан Тумидус превратится в горстку пепла. Рахиль, ты будешь горевать? Как там у гематров с чувством сострадания?! Даже если я успею проболтаться, меня выставят психом, сгоревшим на службе, или изменником подстать Кешабу. Ойкумена проглотит, срыгнет и забудет. Великий Космос, в какую же задницу мы влезли с этим рождением мелкого антиса и смертью престарелого! Хоть иди присоединяйся к Кешабу с его безумием – встанем вдвоем против всех, спина к спине…

– Это факт. – Он взял уником. – Это камень, и это факт. В древности мы, помпилианцы, побивали камнями своих командиров – если те переходили все границы. Вы, гематры, наверное, побивали своих командиров фактами. Ужасная смерть, хуже не придумаешь. Конец связи, Рахиль.

Напьюсь, решил он. Напьюсь как свинья.

Нет, как молодой центурион в ночь после выпуска.

Глава восьмая. Врач, исцелись сам, или Медведь из вторых рук.

I.

– Врач не должен лечить самого себя. Особенно это верно в отношении психических патологий, таких как у нас с вами. Впрочем, у хирургов положение не лучше. Провести себе банальную аппендэктомию – та еще проблема…

– Полагаете, шри Сандерсон, мы имеем дело с патологией?

– Блокировка травматических воспоминаний? Разумеется.

Гюнтера трясло при одной мысли о недавней попытке «самолечения». Он не зря помянул аппендэктомию: пытаясь вскрыть заблокированный участок памяти, пси-терапевт Сандерсон примерил, что называется, халат пси-хирурга. В этой области у него опыта было с гулькин нос, но иначе не получалось: оболочка закапсулированного фрагмента памяти демонстрировала поразительную устойчивость к седативным и резорбирующим воздействиям. Будь у Гюнтера в запасе пара месяцев, а лучше полгода, он назначил бы себе курс аутотерапии и в итоге добился бы результата. Случай не уникальный, методики лечения известны. Нет, не назначил бы – обратился бы к коллеге, и дело в шляпе.

Время? Коллега? Пустые мечты.

Интуиция врача подсказывала: заблокированный периметр, скрывающий воспоминания о взлете, необходимо вскрыть как можно скорее. Почему такая спешка? Этого Сандерсон не знал, но предчувствия редко подводили менталов. Хороший пси-хирург легко справился бы с задачей. Гюнтер не был психиром – ни хорошим, ни даже посредственным, – к тому же он резал по живому самого себя. Из разреза, который стоил молодому человеку уймы седых волос, ударил поток ужаса – черного, ледяного, безусловно-рефлекторного, о котором писал Фердинанд Гюйс:

«Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте».

Может ли Бог создать камень, который сам не сумеет поднять? О, Гюнтер Сандерсон не был Богом. Со своим ужасом он не справился. Он позорно бежал, преследуемый по пятам кошмарными видениями смертей, своей и сыновней, лютым холодом, испепеляющим жаром, тошнотворным смрадом, конвульсивными спазмами в желудке и ослепляющей болью.

Честно говоря, Гюнтер был удивлен, что память не заблокировала и это воспоминание.

– Предлагаете мне стать вашим пациентом? – Брамайн оказался понятливым. – Хотите залезть ко мне в голову? Добраться до недоступных воспоминаний?

– Да. Но для этого нужно ваше согласие. Согласие и содействие.

– Вы можете это сделать силой? Без моего согласия?

– Даже без вашего ведома. Ну, до определенных границ. Могу, но не стану.

– Врачебная этика? Диктат морали?

– Не ваше дело. В случае вашего добровольного сотрудничества я поделюсь с вами всем найденным. Более того, я стану делиться прямо в процессе. Мы с вами все переживем одновременно.

– Гарантии?

– Никаких. Если я захочу обмануть вас, я обману. Вы должны ясно представлять себе ситуацию, прежде чем согласиться или отказаться.

Брамайн закрыл глаза. Казалось, он заснул – нет, умер, потому что Гюнтер, как ни старался, не мог обнаружить признаков дыхания. Лишь черный трезубец на коленях террориста слабо подрагивал, словно хотел уползти в кусты. Колебания брамайна были понятны: Гюнтер бы тоже сто раз подумал, предложи ему сотрудничество заклятый враг. Вокруг двоих мужчин кругами бродил Натху, топча землянику. Бродил, косился на отца с йогином: в гиганте-питекантропе скрывался мальчишка, которого до смерти интересовало, чем заняты взрослые. Спросить мальчик не решался, чувствовал: сейчас не время. Эмпат, вздохнул Гюнтер. Будь ты, парень, постарше да пройди ты хоть первичное обучение, при таком ассистенте я бы точно справился.

– У меня есть условие.

Гюнтер подскочил как ужаленный. Слова брамайна застали его врасплох.

– Какое?

– У меня сложилось впечатление, что вы честный человек. Вы дадите мне слово, что не станете вторгаться в другие области моей памяти. Вы вскроете заблокированный участок и сделаете для меня доступным все, что там хранится. Абсолютно все, без исключений.

– Даю слово.

– Вы не тронете ничего сверх того.

– Не трону.

– А если вы сочтете это необходимым?

– Я запрошу у вас разрешения на любые дополнительные действия.

– Сколько времени займет операция?

– Три минуты до закапсулированных воспоминаний. Три минуты после. Я имею в виду реальное время. По субъективному времени у нас пройдут часы.

– Вы дали слово, шри Сандерсон. Что требуется от меня?

Что я делаю, запоздало ужаснулся Гюнтер-невротик. Что?! Собираюсь лезть в мозг враждебно настроенного энергета? Находясь вместе с ним в волновом теле?! Нет, я правда собираюсь это сделать?!

Правда, буркнул Гюнтер-медик. Соберись, тряпка.

Работаем.

– Успокойтесь, гуру-махараджа. Расслабьтесь…

Проклятье! Брамайнское обращение, украденное у террориста в начале их знакомства, выскочило само, раньше, чем Гюнтер осознал его недопустимость. Сейчас брамайн пошлет идиота-врача в глубочайшую задницу Ойкумены…

– Пожалуйста, – террорист улыбнулся, – не называйте меня так. Вы не мой ученик, между нами нет отношений наставника и последователя.

– Как мне вас звать?

– Шри Горакша. Нет, для вас это трудно, слишком много шипящих. Зовите меня Вьясой.

– Вьясой-джи?

– Вы и это стянули? Поздравляю, вы отличный телепат. Приставка «джи» – на ваше усмотрение. Я не настаиваю.

– Что она значит?

– Уважение.

– Обойдемся без приставок. Расслабьтесь, Вьяса. Я буду очень осторожен…

Гюнтер-невротик сообразил, что почти дословно повторяет увещевания доктора Йохансона, когда тот сканировал память кавалера Сандерсона. Что из этого вышло, лучше и не вспоминать. Гюнтер-медик решительно отсек непрошеный мнемовсплеск.

– Главное, не сопротивляйтесь. Оставайтесь безучастным. Вы умеете быть безучастным?

– Я постараюсь, – кивнул брамайн.

Насмешка, отметил Гюнтер. Беззлобная.

– Представьте, что все это происходит с кем-то другим. Вы лишь наблюдаете со стороны. Готовы?

Брамайн сел, скрестив ноги так, что у Гюнтера заболела поясница, и смежил веки. Натху уселся напротив, повторив позу террориста, и с неподдельным интересом уставился на брамайна.

– Натху?

– Папа?

– Я хочу помочь этому человеку. Он должен вспомнить, что с нами случилось. Пожалуйста, будь рядом. Но не вмешивайся, пока я не закончу. Хорошо?

– А можно, я посмотрю?

– Конечно смотри!

Вопрос мальчика можно было истолковать двояко, но Гюнтер понял это с опозданием. Менталы смотрят по-разному! Увы, разрешение прозвучало. Пускаться в объяснения Гюнтер не стал, надеясь, что пассивное наблюдение не повредит предстоящей работе.

– Я готов, – напомнил брамайн.

– Приступаю.

Приступаю. Иду на приступ. Нет, приступы нам не нужны. Сперва – разведка местности…

Он поднес к губам свирель. Тихая колыбельная пролилась на траву, пестреющую ягодами. Поток струился, постепенно набирая силу. Гюнтер растворился в мелодии, ручей подхватил его и понес к Вьясе. Брамайн надвинулся, вырос до небес. Открылась пещера исполинского уха, в ней темнело отверстие слухового прохода.

Увлекаемый журчанием свирели, кавалер Сандерсон скользнул внутрь.

II.

Его оглушили шипение и треск.

В глубине тоннеля мерцали, приплясывали, извивались синие змеи молний. От змей исходил острый запах озона. Энергетические каналы густой сетью пронизывали тело и сознание Вьясы, составлявшие единый волновой комплекс. С большой осторожностью Гюнтер пробирался сквозь змеиное кубло. На спецкурсе по работе с энергетами ему в свое время довелось прогуляться по разуму молодой вехденки. Ха! То был благоустроенный парк – в отличие от нынешнего лабиринта, полного смертельно опасных ловушек. Энергетические каналы? Да, они были и там: жалкие искры в сравнении со здешними разрядами, готовыми испепелить наглеца, посмевшего вторгнуться в святая святых!

Наконец мелодия влилась в симфонию – широкую реку. Глубокие темные воды меж берегов, оплетенных фосфоресцирующими корнями, текли спокойно, величаво. Иногда в реке возникали завихрения, водовороты, краткий всплеск поднимал облако брызг – и все успокаивалось. Горсть брызг попала на лицо Гюнтера, и его накрыла мешанина чувственных образов. Оглушающая жара. Аромат благовоний. Замерли на молитве ряды голых монахов. Вонь прогорклого масла. Вкус топленого молока на губах. Вибрация басовых струн. Гомон толпы. Храм возносится к выжженному солнцем небу. Бородач в сером вскидывает лучевик…

Нельзя!

Это случайность!

Я дал брамайну слово!

Торопясь, кавалер Сандерсон отер брызги с лица. Видения поблекли, выцвели, исчезли. Впереди, по фарватеру движения, возник остров. Течение влекло Гюнтера прямо к нему. В каменной глыбе крылось что-то знакомое, вызывавшее страх, неприязнь, желание повернуть назад. Остров перегораживал реку, оставляя лишь узенькие протоки по краям. Опасно ускоряясь, вода клокотала, пенилась, в бессилии билась о ноздреватый камень, безжизненный и равнодушный, как…

Оболочка Саркофага на Шадруване!

Гюнтер-невротик содрогнулся. Саркофаг давно стал негласным символом фиаско ларгитасской науки. Бессилие менталов, бесплодность любых попыток… Вот именно, сказал Гюнтер-медик. Он положил ладонь на шероховатую поверхность камня и начал подъем на вершину острова. Символ, просто символ, никакой не Саркофаг. Игры подсознания – твоего, дружок. Брамайн о Саркофаге ни сном ни духом. Боишься, что задача окажется не по силам? Бояться неудачи – естественно. Как говаривали предки, глаза боятся, а руки делают.

Работаем.

На миг Гюнтер задумался: как происходит погружение под шелуху при ментальной работе в большом теле? Когда ты уже и так в галлюцинаторном комплексе? Иллюзия внутри иллюзии?

С раздражением он отсек лишние мысли и сосредоточился. Раковина? Ага, вот ты где, красавица. Свирель ни к чему, тут нужен скальпель, да поострее! Режем послойно, на глубину не лезем – так вскрывают крупные нарывы, чтобы гной порциями вытекал наружу. Поспешишь, напортачишь – в итоге получишь заражение крови.

Нам ведь этого не надо?

Он поднес раковину к губам. Верный тон был пойман со второй попытки. Низкий рокот ушел за пределы слышимости, в инфразвук, – Гюнтер всем телом ощущал исходящие из раковины разрушительные вибрации. В животе возник опасный жар, словно там включился термоядерный реактор, быстро выходя на критический режим. Иллюзия, напомнил себе Гюнтер. Галлюцинаторный комплекс. Легче не стало, напротив, жар распространился на грудь. По лицу катились крупные капли пота – система охлаждения не справлялась с переизбытком тепла.

Склон острова задрожал. По камню побежали трещины.

Гюнтер нашел в себе силы криво усмехнуться, продолжая дуть в раковину. Тут вам не Шадруван, тут мы на своей территории! Трещины покрыли камень густой сеткой. По склону потекли ручейки мелкой пыли. Там, где они касались поверхности реки, вода вскипала с яростным шипением. Большой участок склона просел, со зловещим шелестом сполз в реку. Взметнулся гейзер кипящего пара, в нем зароились тени. Река памяти на десятки метров вокруг окрасилась темной кровью. В ноздри шибануло гнилостным смрадом…

Гной хлестнул наружу.

Кошмары брамайнского подсознания были чужды Гюнтеру. И все равно он с трудом удерживался на вершине острова, ставшей вдруг скользкой, рискуя каждую минуту сверзиться в кровавые воды. Память бурлила, утратив прозрачность. Волны вздымались живыми утесами, берега заволокло ядовитым туманом. В тумане что-то двигалось, рушилось с натужным стоном.

Гюнтер закашлялся.

Сейчас брамайн захлебнется гноем собственного страха, сойдет с ума. Я переоценил свои силы, крикнул Гюнтер-невротик. Дренаж, закричал в ответ Гюнтер-медик. Срочно нужен кси-дренаж! Кавалер Сандерсон отчетливо представил, как дренажный катетер входит в место рассечения, как начинает работать вакуум-насос, откачивая гной из области блокады. Такие операции выполняет бригада врачей – или же те из менталов, кто прошел обучение на Сякко. Каждый сякконский выпускник – сам себе бригада из шести человек.

Прорвав пелену тумана, с неба рухнула колонна: ржавая сталь. Нет, не колонна – труба добрых трех метров в диаметре! Мелькнул косой срез черного жерла, труба с хрустом вошла в нарыв, откуда лился гной. Послышался чмокающий, сосущий звук, в трубе громко забулькало.

– Папа? – эхом отдалось в голове.

– Натху?! Прекрати! Тебе будет плохо!

– Не-а!

В небесах чужого разума мелькнул образ сына. Натху ухмылялся, облизывался, гладил себя по округлившемуся животу – не питекантроп с дубиной, а проказливый мальчишка.

– Это яд! Нельзя!

Он погибнет, взвыл Гюнтер-невротик. Смена матрицы реакций, отметил Гюнтер-медик. Благословенные последствия «путанки» – мальчик переключился, сейчас Натху не человек, а хищная флуктуация континуума. Для таких человеческие эмоции – пища. Любые эмоции, без разбору. Ужас, боль, отчаяние – все будет усвоено и переварено.

Гюнтер представил зависть криптидов, не допущенных к деликатесу, и нервно захихикал. Только истерики ему не хватало, да.

Труба жадно пульсировала. Временами по ней пробегали волны сладостной дрожи. Снаружи труба обросла редкими жесткими волосками – каждый длиной с Гюнтерово предплечье и в пару пальцев толщиной. Волоски топорщились, вибрировали: комариный хоботок при трехсоткратном увеличении. На миг Гюнтер представил себе не питекантропа, но комара-гиганта с мордой Натху – и едва сумел избавиться от мерзкого образа.

Переведя дух, он взялся за раковину. Река вокруг острова постепенно очищалась, волнение улеглось, ядовитый туман рассеивался. Мощный глас раковины превратил в крошку следующий слой скорлупы. Дренажный катетер ухнул вглубь. Он плямкал, всасывал, давился. И вдруг обиженно засипел, зафыркал – так пластиковая соломинка скребет по дну опустевшего бокала, когда пьяница силится всосать остатки коктейля, но втягивает лишь воздух. Хобот ворочался в поисках поживы. Гюнтер-невротик вступил в борьбу с рвотным рефлексом, а Гюнтер-медик задавил в зародыше гадкую мысль о том, чем, кроме звездной земляники, питался Натху все время, пока скитался по космосу со стаей криптидов.

Издав неприличный звук, хобот вознесся в мглистое поднебесье и исчез.

С осторожностью сапера, склонившегося над таймером взрывателя, Гюнтер заглянул в пролом. Гной был удален насухо, на краях пролома собирались капли воды: прозрачные, чистые. Воспоминания брамайна? Те, до которых он стремился добраться? Почему их так мало? Возможно, если вскрыть еще один слой, удастся добраться до водоносного горизонта? Гюнтер-невротик представил, как вместо воды навстречу хлещет новый поток отравы. Придет ли Натху на помощь еще раз? Справится ли?!

Давай, велел Гюнтер-медик. Не попробуешь – не узнаешь.

Он попробовал и узнал.

В глубине нарыва что-то звонко лопнуло. В лицо ударил горячий гейзер. Молодой человек захлебнулся, ослеп, оглох. Каким-то чудом он успел схватиться за край пролома. Гейзер извергался с неослабевающей упругой мощью, хлестал, смешивался с водами реки. Под его напором Гюнтер не мог вдохнуть. Он терпел сколько мог, а потом не выдержал: открыл рот, и чужая горячая память, не успев остыть до приемлемой температуры, хлынула в него. Гюнтер закричал, забулькал, давясь обжигающим супом чужих воспоминаний. Поданные под ужасающим давлением, те гвоздями вбивались в желудок, нет, в рассудок кавалера Сандерсона.

Космос, взвыл Гюнтер-невротик.

Космос, отметил Гюнтер-медик. Да, это космос.

III.

Брызги летят во все стороны.

– Срочно! Вызывает станция орбитального слежения «Око-три»!

– Центр-один на связи. Что у вас стряслось?

– Три волновых объекта вышли на орбиту Ларгитаса!

– Три волновых… Антисы?!

– Анализируем волновые слепки…

– Это антисы?!!

– Да, это антисы!

– Кешаб, Вьюха и Капардин?!

– Проводим сверку с атласом Шмеера – Полански…

– Поторопитесь!

– Нет! Это не они!

– Кто это?

– Данные в атласе отсутствуют!

– Повторите!

– Проводим повторную… Есть совпадение! Это Натху Сандерсон! Повторяю: Натху Сандерсон! Двое других не идентифицируются…

Цвет: бело-голубой с прозеленью.

Звук: гул электромагнитного поля.

Движение: шар планеты удаляется.

Темп: allegretto[9].

Слабеет, затихает позади плеск гравитационных волн. Лишь лучи сканеров, блеклые и немощные, тянутся вслед беглецам, обшаривают космическое пространство во всех мыслимых диапазонах.

Уточнение: во всех мыслимых с ущербной человеческой точки зрения.

Движение: сбоку надвигается шар поменьше.

Темп: vivo[10].

На голой каменистой поверхности отблескивают купола гостиничных комплексов и развлекательных центров. Сона, естественный спутник Ларгитаса, вполне благоустроена. Из-за спутника выворачивает россыпь опалесцирующих клякс.

Чувственный характер: радость узнавания.

Уточнение: стая, свои! Нашли, дождались…

Чувственный характер: опасность!

Дополнения: тревога электрического разряда, кислый привкус ржавого железа.

Опасность!

– Говорит станция орбитального слежения «Око-два»! Флуктуативная активность на орбите Соны! Повторяю: флуктуативная активность…

– Фаг! Красный код! Повторяю: красный код!

– Это стая!

– Всем кораблям в секторе…

– Докладывает патрульный корвет «Фогель». Трое брамайнских антисов изменили курс следования и направляются к Ларгитасу. Передаю координаты на момент фиксации и вектор скорости…

– Всем станциям планетарного пояса обороны!..

Этих трое.

Восьмирукий великан купается в вихре отточенной стали. Огнегривый лев скалит клыки. Разъяренный буйвол, гора мускулов, в нетерпении роет копытом звездную твердь.

И этих трое.

Питекантроп взмахивает чудовищной булавой. Летят молнии с трезубца в руках аскета, облаченного в шкуру леопарда. Вскипает паникой раковина козлоногого сатира, хлещет наружу ядовитая пена. Стая спрутов собирается вокруг вожака.

Питекантроп не принимает бой. Враги замешкались?

Движение: прочь!

Темп: presto[11].

Чувственный характер: со всех ног.

На то и вожак, чтобы подчиняться ему без размышлений. Кто бы ты ни был – аскет, сатир, криптид, – комок волн и полей.

Динамика: вперед!

Нюансы: не отставать! Не теряться в черной бездне!

Чувственный характер: облегчение.

Резюме: поспевают. Не отстают.

– Всем кораблям ВКС Ларгитаса! Говорит адмирал Ван Фрассен. Боевая тревога по системе! Повторяю: боевая тревога. Это не учения!

– Флотская группировка «Щит-три»!

– «Щит-три» на связи!

– «Щит-три», к вам движутся трое антисов и стая фагов!

– Штаб, вас не понял.

– «Щит-три», к вам движутся…

– Антисы преследуют фагов? Оказать содействие?

– «Щит-три», фаги следуют вместе с антисами.

– Штаб, вас не понял.

– Повторяю: ВМЕСТЕ!

Потрясенная пауза взрывает эфир.

– Штаб, наши действия?!

Ощущение: зуд, щекотка.

Цвет: охристо-желтый с фиолетовыми прожилками.

Движение: центральное светило удаляется.

Темп: allegro[12].

Радиоволновой фон звезды: сквозь ровный золотистый загар кожи проступает рисунок вен. Космос весь пронизан волнами. Ничего общего с морем: волны на всю глубину. Разные: соленые, синие, шершавые. Бойкие содержат послания. Послания щекочут, кусаются, скребутся настырными жучками. Требуют: прочитай!

Чувственный характер: смешно!

Действие: читаю. Чешусь. Больше не зудят.

Темп: moderato[13].

Вопрос: кто читает?

Личностные акценты: я читаю. Он читает. Мы? Они?!

Ощущение: насквозь!

Чувственный характер: странный.

Уточнение: интерес.

Действие: что-то прошивает навылет волновое тело.

Вопрос: луч? Волна? Импульс?

Чувственный характер: не больно. Не страшно. Удивительно.

Нюансы: след. Остался след.

Воспоминание: это называется гиперсвязь. Ее очень трудно перехватить. Невозможно?

Эхо: можно. Можно. Можно…

Личностные акценты: он читает. Они читают?

– «Щит-три»! Огонь не открывать! Как поняли?

– Штаб, вас понял. Огонь не открывать.

– Только наблюдение. Навести все средства!

– Вас понял. Есть наведение.

– Захват целей!

– Есть захват целей. Данные пошли.

– Передайте волновые слепки.

– Передаем.

– Они его уводят! Они уводят нашего антиса!

– Штаб, наши действия?

Тактильные ощущения: шершавость.

Уточнение: колется.

Впереди – россыпь изломанных глыб. Пояс астероидов. Среди глыб притаился хищный металл кораблей. Войска. Прячутся в горах. Энергия. Много энергии! Пища!

Засада!

Ощущение: опасность.

Эмофон: страх. Растерянность. Готовность.

Поправка: пассивная опасность.

Ощущение: касаются, трогают.

Десятки сканирующих лучей назойливо тянутся к беглецам, ощупывают, изучают.

Чувственный характер: раздражает. Не нравится.

Решение: обойти.

Нюанс: решение вожака.

Движение: разворот.

Темп: vivace[14].

Пояс астероидов вместе с засадой, прячущейся в нем, уходит вниз и вправо, остается позади. Верх? Низ? Здесь нет таких понятий. Позади – есть. Впереди – есть. Впереди чисто. Щупальца сканеров слабеют, истончаются, отпускают добычу.

– Штаб ВКС Ларгитаса – командующему союзным контингентом ВКС Великой Помпилии. К вам приближаются три антиса в сопровождении стаи флуктуаций континуума…

– Повторите?!

– На связи «Шерхан». Докладывает капитан-рисалдар Джатасура. Приближаются три антиса и стая флуктуаций континуума.

– Установить личности антисов!

– Это Натху Джутхани и два неизвестных антиса. Их волновые слепки в атласе Шмеера – Полански отсутствуют.

– Запустить повторную проверку! Уточнить расовые характеристики!

– Выполняю…

Звук: гудение.

Сравнительный ряд: осиное гнездо, силовой трансформатор.

Усиление: два осиных гнезда, три силовых трансформатора.

Эмофон: напряжение. Готовность.

Ощущение: опасность! Опасность!! Опасность!!!

Две исполинские когтистые лапы проступают сквозь хаос радиоволн, через лихорадочное мерцание силовых полей. Лапы состоят из десятков боевых кораблей. Острые когти искрят в нетерпении. Они готовы извергнуть плазменную смерть, вцепиться друг в друга – враг во врага. В любого, кто окажется в пределах досягаемости.

Почему мы летим туда?! Это безумие!

Движение: лапы приближаются.

Курс: прежний.

Темп: tempo di marcia[15].

– На связи трирема «Акрис». Докладывает классикус-примипил Клелий. Из двух антисов, сопровождающих Натху Сандерсона, один имеет четко выраженный брамайнский спектр! Спектр второго, а также личности обоих идентифицировать не удалось.

– Всем кораблям! Приготовиться к отражению атаки брамайнов с участием антисов! Защиту на максимальную мощность! Разобрать цели. Огонь только по команде!

– …антис с неизвестным типом спектра. Предположительно, это может быть ларгитасский антис!

– На связи флагман-линкор «Агни». Всем кораблям! Приготовиться к отражению атаки ВКС Помпилии и Ларгитаса с участием антисов! Защиту на максимальную мощность! Разобрать цели. Огонь только по команде!

Две армии выстраиваются на горном плато. По краям – обрывы, впереди – растрескавшиеся от ветра и времени зубцы скал. Боевые колесницы против боевых колесниц. Закованные в броню элефанты против элефантов, закованных в броню. Конница против конницы. Пехотная «черепаха» – против пехоты, выстроившейся «Стрелой Рудры». Катапульты против баллист…

Флоты ВКС Брамайнского Содружества и Великой Помпилии. Триремы и корветы, квадриремы и фрегаты, гексеры и крейсеры – батарейные плазматоры, волновые орудия, сифонофоры, когерентные излучатели. Нужна лишь искра, чтобы армады извергли огонь и смерть и пожар вспыхнул.

Искра несется к дровам, сложенным для костра.

– Сбой наведения!

– Флуктуативные помехи!

– Критические искажения континуума!

– Отказ гиперсвязи!

– Рассинхронизация систем!

– Перейти на ручное управление!..

Цвет: сталь и киноварь.

Звук: свист ветра в ушах.

Уточнение: уши закладывает.

Движение: скалы надвигаются.

Темп: prestissimo[16].

Предчувствие: разобьемся!

Нюанс: в лепешку.

Они мчатся так, что земля дрожит под ногами. Пространство идет рябью. Моргают звезды. Меж двух флотов. Меж двух огней. Между смертью и смертью. Горное плато, боевые корабли. Фактура космического пространства. Реальность волн и лучей. Реальность галлюцинаторного комплекса. Все смазывается в нечеткие серые линии. Пунктирные проблески цвета и света. Питекантроп, сатир, аскет, стая криптидов. Они несутся в тоннеле призрачной трубы, упирающейся в скалы.

Нужна лишь искра, чтобы армады извергли огонь и смерть и пожар вспыхнул.

Клыки утесов хищно скалятся, предвкушая поживу. В скалах разверзается жадная пасть. Пасть? Проход! Путь вперед!

Выход!

Спасение.

Червоточина пространства.

Уточнение: мигающая червоточина.

Вопрос: неужели искажения континуума, вызванные их стремительным движением, открыли путь? Знал ли об этом вожак? Догадывался? Чуял?

Ответ: не важно.

Факт: беглецы ныряют в тоннель.

Цвет: все цвета. Ни одного цвета.

Звук: тишина. Визг. Есть. Нет. Есть-нет.

Движение: куда-то.

Темп: понятие утратило смысл. От largo[17] до prestissimo. Зависит от системы координат. Или не зависит.

Чувственный характер: дух захватывает.

Время: миллисекунда вечности.

Звук: чпок!

Обоснование: из червоточины вылетаешь, как пробка из бутылки.

Местоположение: где-то.

Цвет: радуга.

Ощущение: удрали! Оторвались!

Нюанс: кажется…

Движение: по инерции.

Уточнение: хватит надолго.

Темп: animato[18].

Дождь над далекими горами. Метеорный? Радиационный?

Нюанс: не важно.

Радуга в полнеба. Цветущая долина. Ущелье. Гонятся? Нет? Ручей на дне ущелья. Звон воды, прохлада, свежесть. Река. Переправа?

Движение: вдоль реки.

Движение: гибкие тени в воде. Опасность?

Новый тоннель в скалах.

Тьма.

Свет.

Одинокий пик цвета слоновой кости. Вершина сияет золотом. Земляничные поля. Гудят пчелы.

Привал!

IV.

– Фаг! Извините, парни…

Гюнтер покосился на обступивших его криптидов. Похоже, фагам извинения не требовались. Питекантроп развалился на траве, сунув под голову булаву. Живот Натху заметно округлился. Наверное, следовало бы проявить строгость к сыну. Сказано же было: не вмешивайся! Полез, куда не просили…

Нет, просили. Отчаянно нуждаясь в дренаже, Гюнтер помимо воли представил себе весь процесс в деталях – и сын воспринял это как крик отца о помощи.

– Спасибо. Я бы без тебя не справился.

Ничуть не покривив душой, Гюнтер подкрепил слова чувством искренней благодарности. Кажется, это был оригинал, не модель.

– Ты зови. – Лицо мальчика осветила смущенная улыбка. – Если надо, зови. Хорошо?

– Хорошо, договорились.

Пора, решил Гюнтер. Он как мог оттягивал этот момент, но ничто нельзя оттягивать вечно. Тряслись руки. Подламывались колени, выгнутые по-козлиному. Хотелось лечь и закрыть глаза. Сеанс вскрытия выжал Гюнтера до капли, выкрутил, как прачка – тряпку. Хотелось лечь, но ложиться было нельзя.

– Я виноват перед вами. – Кавалер Сандерсон повернулся к брамайну, встретился с внимательным взглядом темных глаз. – Я не сдержал слово. Примите мои глубочайшие извинения.

– В чем именно, шри Сандерсон?

Брамайн закашлялся. Вскрытие ментального блока ему далось, что называется, потом и кровью.

– Я обещал не трогать другие области вашей памяти. Увы, когда блок прорвало, я потерял контроль. Ваша память? Я себя не помнил! Меня накрыло, все смешалось… Ваши воспоминания, мои, Натху…

Мальчик кивком подтвердил: да, так и было.

– Во время бегства мы перехватывали радиопередачи, сообщения по гиперу, чужие эмоции… Наверняка я зацепил то, что обещал не трогать! Еще раз прошу меня извинить. Случай уникальный, но меня это не оправдывает.

– Я удивлен. – Брамайн тщательно подбирал слова. – Нет, я изумлен.

– Чем? Нарушением обещания?!

– Тем, что вы сохранили рассудок в этом хаосе, шри Сандерсон. Если вы видели, если вы переживали то же, что и я… Ваши извинения приняты. Вы сделали все, что смогли, и даже больше. Я вам благодарен.

Гюнтер чувствовал: это не просто вежливость. Благодарность и уважение отчетливо сквозили в эмоциональном спектре аскета.

– К тому же, шри Сандерсон, вы сумели вскрыть и собственную память. Там были и ваши воспоминания, так?

– Ментальный резонанс, – пробормотал Гюнтер. Мысли путались, клонило в сон. – Общность переживаний. Я на это не рассчитывал… Да, я тоже помню наш полет.

Он действительно помнил. А ну-ка еще разок, велел Гюнтер-медик Гюнтеру-невротику. Соберись, тряпка! Пробежавшись заново по вскрывшемуся участку воспоминаний, кавалер Сандерсон вздохнул с облегчением. Кажется, мы никого не пришибли во время суматохи. Война! Не спровоцировало ли их бегство сражение между помпилианцами и брамайнами?! И, как следствие, полномасштабную войну?! Два боевых флота, готовые открыть огонь…

Чем дело кончилось?!

– Ваш успех, шри Сандерсон, впечатляет. Даже принимая во внимание, что он частичный…

– Частичный?! – вскинулся Гюнтер.

– Мы теперь помним, как оказались здесь. Но мы не помним, что произошло в бункере. Момент выхода в большое тело – он от нас скрыт по-прежнему.

Правота террориста била под дых.

– Вынужден с вами согласиться. Боюсь, для этого потребуется повторная операция. Блок внутри блока? Что-то настолько шокирующее, что мозг возвел двойной периметр защиты?

Гюнтеру вспомнился Саркофаг на Шадруване.

– Повторная операция? – Брамайн пожал плечами. – Вы за нее возьметесь?

– Только не сейчас!

– Разумеется.

Улыбка тронула губы аскета, и все недавнее чувство вины, все робкие намеки на возможность взаимопонимания сгорели в пламени ярости. Тварь, ты еще и улыбаешься! Убийца, похититель детей! Нашел себе личного врача?! Угомонись, вмешался Гюнтер-медик. Ты не в себе, у тебя стресс. Гюнтер-невротик не внял голосу разума. Врач? Будет тебе врач! Целая бригада врачей! Психиров высшей квалификации! Уж Тиран ради такого случая расстарается! А кавалер Сандерсон с удовольствием подскажет, к кому лучше обратиться. Вскроют как миленького, без всяких условий. Хочешь узнать, что случилось в бункере? Вскрытие покажет!

Мы – коллант, вспомнил Гюнтер-медик. Брамайн сказал, что мы – коллант. Гюнтер-невротик злобно ухмыльнулся. Брамайн вдобавок сказал: друг от друга нам никуда не деться…

– Не пора ли домой, Натху?

– Домой?

Похоже, подобная мысль до сих пор не приходила мальчику в голову. Гюнтер с удовольствием отметил, как напрягся сукин сын брамайн. Тревога, растерянность, возбуждение зверя, почуявшего засаду, – букет эмоций, исходящих от аскета, шибал в голову лучше вина. Ты все понял, Вьяса? – мысленно спросил Гюнтер, следя, как террорист подвигает ближе искрящий трезубец. Ты же все понял, да? Давай, приятель, разорви связь. Останься здесь или попробуй сбежать. Выбор за тобой: погибни, но не сдайся! Мы погибнем оба? Или только тот, кто не последует за Натху? Выпасть в малое тело, найти смерть в космическом вакууме…

Не боюсь, понял Гюнтер. Отбоялся на сто лет вперед.

От брамайна тоже не веяло страхом.

– Домой, Натху. Куда же еще? Там хорошо, безопасно, уютно…

Он хотел добавить «сытно», поглядел на раздувшийся живот сына и передумал. Вместо этого Гюнтер отправил Натху мысленный образ дома, щедро раскрашенный эмоциональным позитивом и пахнущий соленым лещом, – так начался наш с тобой контакт, помнишь, Натху?

– Безопасно? – переспросил питекантроп. – Дом – значит безопасность?!

Мальчик словно пробовал слово на вкус.

– Да! – Гигант вскочил на ноги. – Домой!

Подхватив булаву, он припустил к горизонту, туда, где двигались зубцы часового механизма – бродячие утесы.

– Натху? Стой!

Откуда и силы взялись? Проклиная все на свете, выкрикивая слова, слабо предназначенные для детских ушей, Гюнтер рванул за сыном.

V.

– У меня был такой же, – сказал Кешаб Чайтанья. – Точно такой же, только серый.

В руках антис держал плюшевого медведя.

– Почему серый? – заинтересовался Тиран.

Интерес был поддельный. Плевать Тиран хотел на всех медведей Ойкумены. Враг, отметил он. Враг сильный, враг непобедимый. Враг ценный, раз сам пришел ко мне. Такие враги, случается, полезней друзей.

Кешаб пожал плечами:

– Не знаю. Меня не спрашивали.

– В смысле? Родители купили?

– Я рос в антическом центре. После первого старта меня изолировали. Это общее правило, я – не исключение. Медведь достался мне в наследство. Игрушки в центре переходят от одного маленького антиса к другому, пока не истреплются или не сломаются. Брамайны – раса бедная, экономная. Желать новую игрушку, свою собственную, а не чью-то, желать страстно, плакать по ночам, не имея возможности удовлетворить желание… Что это, по-вашему?

– Страдание, – честно ответил Тиран.

– Правильно, страдание. Закон существования нашей расы. Страдание повышает энергоресурс. В случае с антисами это не играет особой роли, но такова традиция. Я удовлетворил ваше любопытство, шри Бреслау?

– Вы знаете, кто я?

– Знаю.

Великан огляделся с таким видом, словно изучал не детскую комнату, а камеру для пыток.

– Значит, вы держали мальчика здесь?

– Здесь.

Тиран обиделся. Чувство обиды было острым и внезапным, словно нож под лопаткой. Да, погром. Игрушки на полу, кровать не застелена. На блюде – огрызки яблок. И что? После всего, что случилось, – идеальный порядок. Могло быть хуже, гораздо хуже.

Он представил, насколько все могло быть хуже, и содрогнулся.

– Вы жили в лучших условиях? Я имею в виду, после того, как вас… Ну, вы поняли.

Кешаб кивнул:

– Я понял. После того, как меня изолировали?

– Да.

– Нет, я жил гораздо скромнее.

– Вас боялись?

– Кто?

– Окружающие. Сотрудники антического центра.

– Почему меня должны были бояться?

– Взлет. Второй взлет, «горячий старт», и всем вокруг каюк.

Шило на мыло, оценил Тиран. Шило на мыло – вот цена моих перемен. Я сидел на одной термоядерной бомбе. Сидел, трясся. Теперь сижу трясусь на другой бомбе. Если уж эта рванет…

Кешаб опустился на пол рядом с кроватью, скрестил ноги. Кое-как расправил пестрое одеяло, взял в руки край простыни – тот, что обгорел.

– Второй взлет? «Горячий старт»?

Тиран указал на почерневшую ткань:

– Мальчик взлетел аккуратно. Иначе я бы с вами не разговаривал.

– Чепуха. – Великан мял простыню в пальцах. – Мальчик взлетел неаккуратно. Здесь что-то произошло, я пока не понимаю что. Вы зря его боялись, шри Бреслау. Мальчик вообще бы не взлетел, если бы…

Кешаб замолчал.

– Я вам ничего не скажу, – предупредил он после долгих размышлений. – Ничего. Если вы рассчитываете получить от меня информацию, касающуюся воспитания антисов…

– Я вам тоже ничего не скажу, – согласился Тиран. – Я имею в виду – ничего лишнего. Считайте, что мы квиты. Выходит, мальчик не взлетел бы, если бы не налет? Выходит, я зря трясся? Забавная тавтология: не взлетел бы, если бы не налет… Вы уже сказали достаточно, господин Чайтанья.

Рывок – и простыня треснула.

– Извините. – Не вставая, Кешаб поклонился. – Нервы.

– У всех нервы. Извинения приняты, продолжаем беседу. Ларгитас – планета богатая, на новую простыню мы как-нибудь наскребем. Зачем вы спустились к нам? Что вам от меня надо?

– Я хочу знать, что здесь произошло.

– Что произошло? Ваши ублюдки вломились в мой бункер. Ваши ублюдки расстреляли моих людей…

– Не называйте их ублюдками, – попросил Кешаб.

Щека великана задергалась, оттягивая нижнее веко. Казалось, антис подмигивает Тирану, намекая на общую тайну.

– Не называйте, пожалуйста. Мне больно это слышать.

– А как прикажете их звать? Героями? Нет проблем! Ваши герои спровоцировали старт мальчика. Как? Героически! За идиота меня держите, да? Чем можно спровоцировать антиса на выход в волну?! Чем, если, по вашим словам, мальчик доброй волей не взлетел бы?

Тиран выставил указательный палец, прицелился в гостя.

– Ба-бах! И Натху уже не в детской, с медведем в обнимку. Натху на орбите Ларгитаса, в открытом космосе. А ваши приятели – нет, не герои, герои к этому времени уже горят синим пламенем! – ваши распрекрасные дружки-антисы…

Тиран поперхнулся. Дружки-антисы?

Память взорвалась свежайшим, с пылу с жару, воспоминанием: овчарки обнюхивают клочок земли за забором, на опушке леса. Собаки лают, скулят, киноид-модификант докладывает: «Здесь сидел человек. Возможно, координатор атаки. Полагаю, его доставили и эвакуировали по воздуху. Надо поднять записи спутникового наблюдения…».

И дальше: «Первый определен как Натху Сандерсон, второй имеет характерный спектр брамайнского антиса…».

Тиран задохнулся. Никого не пришлось доставлять по воздуху, никого не понадобилось эвакуировать. Если Кешаб запросто спустился ко мне, что помешало бы другому брамайнскому антису сделать то же самое? Еще до атаки на бункер, а? Он спускается, ждет и, едва Натху взлетает, рвет с места по горячему следу. Так даже проще, чем ждать на орбите, проще и надежнее. Взрослый, сильный, опытный антис! Он хватает ребенка под мышку, как сделал бы я, доведись мне ловить молокососа на игровой площадке, и уволакивает на Чайтру. А Кешаб камнем на голову валится на Ларгитас. Операция прикрытия: «Я вам ничего не скажу, я хочу знать, что здесь произошло…» Дальше – тишина, гробовое молчание. Пройдет год, три, пять, и брамайны объявят, что изловили Натху в окрестностях Слоновьего Хобота, посулили бочку варенья, корзину печенья и новые коньки – и уговорили вернуться на благословенную родину. Мы ничего не докажем, хоть лоб себе разбей. Кто, говорите, напал на бункер? Брамайны? Записей нет, а свидетели – сплошь ларгитасцы. Адвокат заявит: «Они поют с голоса своих властей! И потом, откуда уверенность, что напали именно брамайны? Почему не люди, загримированные под моих сорасцев? Например, вехдены – не всякий отличит брамайна от вехдена, тем паче во время сражения. Тела налетчиков сгорели? Точно, вехдены – трупы Хозяев Огня после смерти сгорают дотла!» И будут судейские крючки упражняться в казуистике…

– Хорошо. – Он присел на кровать, напротив Кешаба. Даже так их головы находились, считай, на одном уровне. – Подведем итоги. Мы потеряли мальчика. Один-ноль в вашу пользу. Ваши товарищи увели Натху на Чайтру. Два-ноль. Вы – здесь, притворяетесь, будто ни сном ни духом. Три-ноль, если я вам поверю. Я вам не верю, значит по-прежнему два-ноль. Ларгитас проиграл этот матч. У Чайтры есть гимн? Можете исполнить. Я даже встану ради приличий.

Усталость давила на плечи. Вставать не хотелось. Хотелось откинуться назад, лечь и закрыть глаза. Сегодня Ян Бреслау убил человека. Все когда-то случается впервые. Он не знал, что это будет так тяжело.

– Два-ноль, – повторил Кешаб.

Отпустив злосчастную простыню, антис снова взял медведя. Медведя бил нервный тик, плюшевый зверь страдал дегенерацией экстрапирамидной моторной системы. Ну конечно же, вина за тремор лежала на медведе! Кто в здравом уме предположил бы, что у Злюки Кешаба, владыки космоса, могут трястись руки?

– Два-ноль, шри Бреслау. Как по мне, так один-ноль, но вы мне все равно не верите. Хотите отыграться? Матч не закончен, у вас в запасе есть пара штрафных бросков. Их доверяют игроку, который пострадал от нарушения правил. Вы же убеждены, что брамайны нарушили правила? В отношении вас?

– Издеваетесь?

– Ничуть. Ваш первый бросок – антис. И второй бросок – антис. Двое взрослых антисов, сопровождавших мальчика при взлете. Двое ларгитасских антисов, несмотря на спектр. Они увели ребенка прочь, спасли от нашей засады. Следовательно, они – антисы Ларгитаса, без вариантов. Я не надеюсь узнать от вас, кто они. Вряд ли вы раскроете мне секрет их появления. Я просто хочу, чтобы вы знали: мне все известно. Моя родина узнает об этом сегодня, чуть позже. Вьюха и Капардин легки на ногу, они вскоре будут дома. Но вернемся от брамайнских антисов к ларгитасским. Итак, двое ваших антисов сопровождали Натху при повторном взлете. Из этого я делаю вывод, что они готовили мальчика после инициации, готовили, понимая, что делают и для чего. Если угодно, прикидывайтесь дурачком, отказывайтесь, опровергайте. Вам меня не обмануть. Ваши броски кладут в корзину два увесистых мяча, и это меняет картину мира.

– Вы сошли с ума? – спросил Тиран.

Великан кивнул:

– Да. В смысле – мне об этом уже говорили. Если вам интересно, меня в придачу сочтут изменником.

– Сочтут? Вы хотели сказать: считают?

– Сочтут, и очень скоро.

– Что за бред!

– Я же предупредил вас: Вьюха с Капардином легки на ногу.

Тиран глубоко вздохнул и закашлялся.

– Ваше безумие заразительно, – произнес Ян Бреслау, когда кашель прошел. – К счастью, у меня иммунитет. Профдеформация, слышали о такой? Вы уверены, что я лгу. Я уверен, что лжете вы. Тут у нас ничья. Одно мы оба знаем точно: шайка самоотверженных героев явилась сюда незадолго до вас. Их целью был маленький мальчик. У каждого героя была наготове конфетка, которую он планировал всадить мальчику в лоб. Или в сердце? Куда надо стрелять, чтобы наверняка?!

Медведь перестал трястись.

– Антиса нельзя убить. Угрозы смерти не было.

– Скажите это мальчику! Не сомневаюсь, он придет в восторг.

– Вы держали его в плену. Мы хотели его освободить!

Тиран саданул кулаком по одеялу. Красные и синие ромбы, орнамент на ткани, будь они сделаны из стекла, разлетелись бы острыми брызгами.

– Чем ваш плен лучше нашего?

– Плен? Мы возвращали его домой!

– Да, мы тоже так думали. Два дома, как две лошади, рвут чудо-ребенка на части. Я циник, я считаю, что это в порядке вещей. Ойкумена такая, какая есть. Я циник, потому что родился обычным человеком. Но вы-то антис!

– Что это меняет?

– Все! Я бы понял, если бы вместо героев явились вы. Юного антисеныша надо воспитывать? Готовить? Учить?! Почему вы не предложили свои услуги?!

– И вы бы их приняли?!

– Не знаю. Да, мы бы не поверили в ваши добрые намерения. Но у нас нет возможности вас прогнать. Нет возможности отказать вам в доступе к ребенку. Для вас не существует стен и запоров. Почему вы не пришли раньше убийц? Почему хотя бы не попытались?!

– Я брамайн! А вы ларгитасцы…

– Вы антис. И мальчик – антис. Со временем мы бы утратили шанс держать его взаперти. Он стал бы свободен, как и вы. Проклятье, вам это не приходило в голову? Взрослый Натху сам выбрал бы себе дом. А может, жил бы на два дома. Но вы не пришли. Вместо этого ваш дом прислал героев с конфетами. Вы что, действительно верили, что после залпа из конфетниц и силового захвата на орбите мальчик полюбит вас всем сердцем? Вы украли его, но где гарантия, что однажды он не вернется обратно? Туда, где он был счастлив рядом с отцом?

– Рядом с отцом?!

– Гюнтер Сандерсон – эмпат высшей квалификации. Поверьте, он умеет делать детей счастливыми. А у вас даже плюшевые медведи из вторых рук! Страдание повышает энергоресурс. Но я ничего не слышал о том, чтобы страдалец испытывал симпатию к причиняющим страдание. Нет, вру, слышал. В случае с психопатами и извращенцами все обстоит именно так.

– Замолчите!

– Вот тебе! – Тиран ткнул в собеседника кукишем. – Не нравится? Слетел на наш насест как ни в чем не бывало? Философствуешь? А у меня трупы во дворе! И у тебя трупы, только они сгорели, а тебе плевать! Явился, значит слушай! Или взлетай, взлетай «по-горячему», и покончим с этим…

Он пропустил момент, когда Кешаб исчез. Человеческие органы чувств лишены возможности уследить за взлетом антиса. Лишь плюшевый медведь со звуком, похожим на стон, упал на пол. Бедняга барахтался между гребнями волн, тонул в белых завитках искусственной овечьей шкуры. Шансы выплыть для медведя стремились к нулю.

На тумбочке стоял армейский всестихийник: модель в масштабе один к ста сорока четырем. Лететь к медведю на помощь он не спешил. Ойкумена такая, какая есть, тут Ян Бреслау был прав.

Контрапункт. Надо добавить, или Мы спасем Папу!

Глядя вокруг: чувство юмора умирает первым. Потом этот зомби встает из могилы, бродит меж людей и выедает им мозги. Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка

Первым Тумидуса встретил ягуар.

Пятнистая кошка лежала на пороге, войти в бар можно было, только переступив через Катилину. Таких героев нашлось немного – бар пустовал, не считая Марка: Тумидус-младший пил пиво за дальним столиком, у парапета. Да, еще бармен – судя по лицу бедолаги, тот пребывал в смятении чувств. Кто знает, от чего бармен мучился больше – от вынужденного отсутствия клиентов или от желания удрать куда подальше.

Присев на корточки, Тумидус потрепал Катилину по спине. Ягуар заурчал, став похожим на биотрактор, затем издал хриплое шипение. Ласка была по нраву хищнику, ему не нравился запах чужого дыхания.

– Правильно, – сказал ягуару Тумидус. – Надо добавить. Я тоже так считаю.

И шагнул к стойке.

– Если ты, – предупредил он бармена, – скажешь, что мне уже хватит, я возьму тебя в рабство. Уяснил?

Взять кого-то в рабство консуляр-трибун не мог. После первого взлета в составе колланта он утратил эту возможность, природную для всех уроженцев Великой Помпилии. Но Тумидус справедливо полагал, что бармену это неизвестно, а угроза – всегда угроза.

– Ваш коллега. – Бармен указал на Марка. – Вы знаете этого офицера?

Тумидус кивнул.

– Он грозил мне той же перспективой. Вы как-нибудь определитесь, а? Я не могу быть рабом сразу двоих. Или могу? Я не силен в помпилианской физиологии.

– Можете, – объяснил Тумидус тоном, не терпящим возражений. – Смешайте мне что-нибудь покрепче. А ему – пива. В смысле – еще пива. И на сегодня покончим с рабством.

Бармен вздохнул:

– На завтра. Без трех минут полночь, пока я подам ваш заказ, наступит завтра.

Тумидус подумал.

– Завтра не существует, – сказал он. – Сегодня всегда сегодня.

– Так точно, генерал. – Бармен расцвел белозубой улыбкой. – Надеюсь, вы генерал философических войск?

Когда дядя подсел к племяннику, то сразу понял, что фраза «в смысле – еще пива» имеет самое широкое значение. Пиво Марк не пил, пивом Марк полировал все, что выпил перед этим. «Что-нибудь покрепче» туда входило в ассортименте. Комплекс неполноценности, отметил Тумидус-старший. Чувство собственной ущербности, иррациональная вера в превосходство окружающих над собой. Я знаю, что пьян, но молодежь кроет нас, как бык овцу.

– Присвоили внеочередное звание? – спросил он. – Уволили в запас?

Марк допил стакан. Марк налил по новой.

Дяде Марк пива не предложил.

– С горя? – настаивал Тумидус. – На радостях?

– На радостях, – откликнулся племянник.

Радости в его голосе было меньше, чем в похоронном венке.

– Чему радуемся?

– Я обезраблен. – Марк поднял голову. Под глазами молодого офицера залегли густые тени. – У меня больше нет рабов.

– Заклейми новых, – посоветовал Тумидус, прежде чем понял, о чем идет речь. – Стой! Ты обезраблен? Ну да, конечно…

Ты кретин, уведомил он самого себя. Прими и распишись. Нет, хуже – ты подонок. Папу спасал? Спасал. Марка на спасение подписал? Подписал. Ты припахал мальчика в коллант, а что случается с нами, помпилианцами, в коллантах? Ты так увлекся его баснями про астланство, так обрадовался внезапному подарку судьбы, что забыл о главном признаке своей собственной расы. Вся Ойкумена дрожит перед волками Помпилии. Мы выжигаем клейма в мозгах, душах и сердцах. Кем бы ни был заклейменный раб, свободы ему больше не видать. Безвольный придаток, энергоресурс хозяина, раб теперь не человек – приложение к трансформатору, ходячая батарейка, периферия симбиоза. Но стоит волку Помпилии шагнуть в космос, войти в состав коллективного антиса, и о рабах можно забыть навсегда. Ты, считай, кастрировал парня. Выпей с ним на радостях, сукин сын…

– У меня больше нет рабов, – повторил Марк, делая глоток. Пиво потекло ему на грудь. Это случилось не в первый раз, китель был мокрым насквозь. – Великий Космос, я уже и не надеялся. Дядя, я твой должник. Прикажи мне залезть на парапет и прыгнуть вниз – прыгну, клянусь мамой, прыгну…

Бред, отметил Тумидус. У мальчика пьяный бред. Или это у меня пьяный бред?! Он представил всех рабов Марка, собранных в одном месте. Вот мальчик взлетает в космос, поводки, связывающие его с рабами, натягиваются, рвутся… В разыгравшемся воображении консуляр-трибуна рабы, получившие свободу, благодарно махали Марку платочками. Чепуха, какие платочки? Рабов сразу же перехватили надсмотрщики, распределили по другим хозяевам. Это накатанная схема в случае смерти хозяина… Смерть? Неужели каждый взлет антиса, индивидуального или коллективного, – своего рода смерть? Тогда получается, что каждое возвращение из волны в материю – своего рода рождение?

Метафизика. Будь ты проклята, метафизика!

– Никуда не лезь. – Он кивком поблагодарил бармена, принесшего коктейль, и вторым кивком отправил бармена прочь, за стойку. – Никуда не прыгай. Марк, давай по порядку. Ты обезраблен?

– Да.

– Это точно?

– Точней не бывает.

– Ты пьешь из-за этого?

– Да.

– На радостях?

– Да.

– Это сарказм?

– Нет.

– Выпьем?

– Да.

Коктейль оказался неожиданно горьким – то, что требовалось Тумидусу в данный момент.

– Еще раз, – попросил он. Конфликт с Советом антисов внезапно показался ему пустяком, не заслуживающим внимания. – Ты обезраблен?

– Не начинай, – отмахнулся Марк. – Вот как ты думаешь: я астланин или помпилианец?

– Астланин. Ты же сам сказал, что астланин?

– Ну сказал.

– И по космосу пешком бегал, и татуировки…

– Татуировки! – Племянник скорчил убийственную рожу. – Плевать я хотел на татуировки! У меня были рабы, а теперь их нет! Вот в чем дело, вот где праздник…

– Какой праздник?! – взорвался Тумидус. – Какой, к чертям собачьим, праздник?!

– Ты еще по морде мне дай, – предложил Марк. – Дядя, кто теряет рабов, взлетев в колланте?

– Помпилианцы.

– Я взлетел и потерял. Кто я?

– Помпилианец.

– Вот! А ты: пешком, татуировки… Я помпилианец! Натуральный обезрабленный помпилианец! Волк Великой Помпилии. Я волк!

Марк завыл, напугав бармена до икоты. В восторге от хозяина, вскочил Катилина – зашипел, зафыркал. Зверь бы зарычал, да ягуары лишены этого таланта.

– Ты что? – изумился Тумидус. – Ты считал, что ты больше не помпилианец? А как же служба?

Кретин, напомнил он себе. При чем здесь служба?!

– Считал, дядя. Ты даже представить не можешь, как я это считал! Ты сдохнешь, если представишь. Я еле сдерживался, чтобы не брать в рабство первых встречных. Это доказывало мой расовый статус. Я нахватал рабов столько, что еле удерживал эту орду на поводках. Так едят, не в силах остановиться. Набирают вес, сидят сиднем, жирные бегемоты, пыхтят, но жуют, жуют…

Марк говорил медленно, с преувеличенно четкой артикуляцией, следя за построением фраз. Так говорят люди, контролирующие каждый свой шаг. Так они говорят, когда напиваются до зеленых чертей.

– Как только я видел кого-то, не принадлежащего к нашей расе, мне хотелось взять его в рабы. Это психоз, господин консуляр-трибун, острый психоз. Я мучился, боялся срывов, заработал бессонницу. Я старался не встречаться ни с кем, кроме наших. Представляешь, я подумывал о самоубийстве! Если бы не дочь…

Если бы не дочь, отметил Тумидус. Другой бы вспомнил про жену.

– И вот, – Марк помахал стаканом, расплескивая пиво, – я помпилианец! Это точно, как в аптеке. Я помпилианец, мой статус подтвержден раз и навсегда. Я помпилианец, – это слово молодой офицер произносил по складам, наслаждаясь каждым звуком, – и я больше никого не могу заклеймить. Не надо сдерживаться. Не надо мучиться. Можно расслабиться. Можно спокойно видеть вудуна, брамайна, варвара, гражданина Тилона, Хиззаца, Борго…

– Только не Борго! – вырвалось у Тумидуса.

– Почему?

– Их нельзя видеть спокойно. Веришь?

– Хорошо, – согласился Марк. – Сожжем Борго кварковыми торпедами. В остальном, дядя, я прав. И ты еще спрашиваешь, почему я счастлив? Я бы расцеловал тебя, да боюсь, ты неправильно поймешь. Лучше я оплачу твою выпивку.

Рабство, подумал Тумидус. Мальчик счастлив. Рабство. Мальчик. Папа Лусэро. Рахиль Коэн. Не надо мучиться. Нейрам Саманган. Можно расслабиться. Скандал. Мальчик. Рабство. Папа. Что-то я упускаю. Что? Оно лежит на поверхности, просто я пьян, я не вижу…

– Рабство! – завопил он на весь бар. – Ну да, рабство!

Бармен помахал ему полотенцем.

– Решили? – спросил бармен. – Так чей я буду раб?

– Ничей, – объяснил ему Марк. – Ты будешь свободный человек на свободной планете. Я просто изобью тебя в хлам. Ты что, не видишь, что у клиента пиво закончилось?

Чудо из чудес, Тумидус-младший был само дружелюбие.

– Рабство, – упорствовал Тумидус-старший. – Рабство и освобождение. Марк, ты гений!

– Я гений, – согласился племянник.

– Мы спасем Папу!

– Мы спасем Папу, – согласился племянник. – А как мы спасем Папу? Мы, гении, все тугодумы.

– Двадцать лет назад, – сказал Тумидус. – Это случилось двадцать лет назад. Ты тогда прогуливал школу, доводя учителей до белого каления, а имперская безопасность рыдала вот такими, – он показал какими, – слезами, ожидая, пока у тебя сойдут прыщи и вырастут мозги. Моя галера стояла на Террафиме, в Эскалоне. Дыра дырой: пророки, фанатики, титулованные козлы с тупыми шпажонками…

Марк наклонился вперед. Взгляд племянника сделался трезвым, твердым и неприятным. Тумидус узнал этот взгляд. Так смотрел он сам два десятка лет назад, так смотрел он и сейчас, когда чуял свежий след добычи. Консуляр-трибун не видел себя со стороны в такие минуты, но ошибка исключалась. Семейное сходство, господа!

– Я знаю, чем славится Эскалона, – бросил молодой офицер. – Дальше!

Глава девятая. Травма рождения, или Не бойтесь, я быстро расту.

I.

Впереди рысили криптиды.

Спруты резво перебирали щупальцами, сильными и упругими, – ни дать ни взять восьминогие кони из фольклора докосмической эры. Ага, подумал Гюнтер. Зря, что ли, большинство флуктуаций континуума носит имена мифических чудовищ! Сказка – ложь, да в ней намек… Предки не умели летать к звездам, но менталы среди них рождались. Мало ли что они могли увидеть под шелухой, чтобы после рассказывать соплеменникам у костра страшные байки. Запечатлеть в виде примитивных плоских рисунков. Вышел же я сам в детстве на контакт с Региной ван Фрассен, обретавшейся за тридевять парсеков от Ларгитаса.

Невозможно, ты миф, пшик, обманка.

Поначалу Гюнтеру нестерпимо хотелось оглянуться. Узнать: последовал брамайн за Натху или предпочел смерть? Он терпел, сколько мог, а возле бродячих утесов террорист догнал отряд. Пристроился сбоку, выровнял темп и дыхание. Теперь брамайн бежал вместе со всеми, демонстративно не глядя на кавалера Сандерсона. Гюнтер отвечал ему взаимностью.

«До-мой! До-мой!» – стучали копыта сатира. По камням. По кочкам. По сухой растрескавшейся глине.

Домой!

Пейзажи разворачивались незнакомые. На бегу Гюнтер еще раз прокрутил в голове восстановленный отрезок памяти и окончательно уверился: к земляничным полям они добирались другой дорогой. Натху, мальчик мой, тебе известен иной путь? Ты спешишь к очередной червоточине, которая выведет нас прямиком к системе Ларгитаса?

До-мой! До-мой…

Бег длился, копилась усталость. Местность становилась все более унылой. Каменистая равнина, выжженная отсутствующим солнцем, простиралась до горизонта – сколько хватало глаз. Из-под копыт Гюнтера взлетали облачка ржавой пыли. Каждое отзывалось в ушах диссонансными аккордами. Кое-где из земли торчали чахлые кустики неведомых колючек. В их скудной тени прятались рогатые ящерицы. Одна метнулась прочь – лиловый росчерк на малахите. Гюнтер удивился: почему лиловый? Почему малахит?! Зелени вокруг не наблюдалось. Небо, пятнистое и блеклое, как линялая шкура леопарда, провисало все ниже. В шкуру заливали воду, и она выпячивалась пузырем. От одного взгляда на это небо начинался зуд под лопатками, словно там прорезались крылья.

Мог ли Натху заблудиться?

Он нашел в себе силы поднажать. Когда Гюнтер поравнялся с Натху, сын покосился на отца, но ничего не сказал. Некоторое время Гюнтер молча бежал рядом. Дыхание сбилось, во рту царил вкус копченого мяса. Что за ерунда? Причуды галлюцинаторного комплекса?

– Натху! Куда мы направляемся?!

Питекантроп на бегу пожал плечами:

– Домой.

– На Ларгитас?

– Домой, – повторил Натху с раздражением.

Казалось, взрослый мужчина в десятый раз объяснял ребенку элементарные вещи.

– Домой – это куда? Какое место для тебя дом?

С явной неохотой гигант остановился. Развернулся к отцу, навис мрачным изваянием. Их окружили криптиды, за спрутами маячил брамайн. Деланое безразличие аскета могло обмануть кого угодно, только не кавалера Сандерсона. Да и черт с ним, с брамайном! Сейчас Гюнтера куда больше волновало поведение Натху.

– Дом, – мальчик насупился, – это безопасность. Ты сам сказал, да.

Похоже, он считал вопрос исчерпанным.

– Да! – заторопился Гюнтер. – Дома безопасно. Там друзья, там нас ждут. Отведи нас на Ларгитас!

Идиот, сказал Гюнтер-медик Гюнтеру-невротику. Слово «Ларгитас» для мальчика – пустой звук, абстракция. Вот, держи. Гюнтер извлек из памяти образ детской комнаты и отправил его сыну. Образ усиливался деталями: они с сыном играют, Натху впервые делает попытку улыбнуться. Желтая кислота лимона. Вкус соленого леща. Тепло уюта.

«Дом. Нам туда…».

– Нет!

Булава взлетела и рухнула, впечаталась в растрескавшуюся почву. Земля под ногами содрогнулась, к небу взлетел столб пыли. Гюнтер отшатнулся, с трудом подавив желание… Броситься наутек? Завизжать от восторга, как девчонка?!

«Да что со мной такое?!».

– Не дом! Нет!

– Почему?

– Беда! Опасность!

– Да почему же?!

– Нападают! Убивают! Боль! Страх! Не дом!

От волнения речь Натху заметно ухудшилась.

– Успокойся, малыш, – примиряющим жестом Гюнтер выставил перед собой ладони. На всякий случай он накрыл сына облаком умиротворения. От ментальных усилий у него началась изжога. – Там все закончилось. Больше никто не нападет. Не сделает больно. Я буду с тобой…

– Ты со мной! – Натху успокоился. – Дома ты со мной, да. Мы идем домой.

– Куда? Куда ты хочешь идти?

– Туда!

– Ты знаешь это место?

– Знаю!

Питекантроп энергично кивнул.

– Можешь показать? Как я тебе?

– Зачем? Ты тоже знаешь!

– Ты все-таки покажи. Пожалуйста.

В следующий миг Гюнтера с головой накрыла ментальная волна.

– Пошли, ларги. Купишь мне вашей чудо-травки. Будет интересно, обещаю!

Движение.

Движение – пространство. Движение – время.

Пахнет фиалками и сбежавшим молоком. Кто пахнет? Что пахнет?

Свет из окна. Он пахнет.

Капля пота стекает на щеку. Грохочет. Грохочет.

Она внизу. Двигается. Движение – черный хлеб.

Он на ней. Двигается. Минута – ля-бемоль.

Фиолетовый бемоль. Полтона. На ощупь – яичница.

Смех.

Взрыв мокрый, взрыв разлетается брызгами.

Крик.

Крик – туман над клумбой с лилиями…

– Нет, Натху! Нет!!! Только не туда!

Крик аукнулся в носу ароматом корицы.

– Туда, – набычился питекантроп. – Домой.

– Ты не знаешь, где это!

Знает, с ужасом осознал Гюнтер. Он знает!

Пыль из-под копыт – диссонансы. Бегство ящерицы – лиловый росчерк на малахите. Взгляд в небо – зуд под лопатками. Сбитое дыхание – вкус копченого мяса. Удар булавы – восторженный визг. Ментальное усилие – изжога. Крик – корица…

Кретин, заорал Гюнтер-медик, срывая глотку. Ослеп? Оглох? Утратил способность логически мыслить?! Те же симптомы, что и от «путанки»! Только слабее, вразброс. Где растет «путанка»? На Шадруване, возле Саркофага. Так куда мы направляемся? Неужели Шадруван уже близко?!

– Натху! Как ты нашел дорогу сюда?! Ты же не знаешь…

– Знаю! Знаю!

Кретин, повторил Гюнтер-медик. Ты бывал на Шадруване? Вот мальчик и считал у тебя путь вместе с воспоминаниями о своем зачатии. Иди на хрен, взвыл Гюнтер-невротик. Какое считал?! Я и сам этот путь не знаю! Корабль просто доставил меня к месту назначения…

Ага, ухмыльнулся Гюнтер-медик. Спроси у парня, как находят дорогу в космосе антисы? Флуктуации?! Он тебе порасскажет…

– Не надо, – жалобно попросил кавалер Сандерсон. – Не ходи туда.

Натху растерялся, дрогнул. И вновь насупился:

– Надо. Домой.

– Я тебя не пущу!

– Безопасность. Надо.

– Не пущу! Я тебе отец или кто?!

С отчаянием самоубийцы Гюнтер шагнул к сыну. В руках кавалера Сандерсона возникла раковина – так папаша, гневаясь на дерзкое чадо, хватается за ремень. Криптиды грозно зашевелились, в лицо Гюнтеру пахнуло мускусом и лавандой. Новичок задирает хвост на вожака? Стая готовилась преподать наглецу основы коллективной дисциплины. Вроде бы, предположил Гюнтер-невротик, у волков вызов принимает сам вожак? Бьется с претендентом один на один? Или это у горилл? Волки, гориллы, буркнул Гюнтер-медик. Синие киты! У криптидов, дружок, дело обстоит иначе: «Один за всех, и все за одного!».

«Папаша, – ласково подсказали из прошлой, считай, райской жизни, где были пациенты и не было антисов. – Вы плохой мальчик, папаша. Я вами недоволен. Эх, папаша…».

К горлу подкатила волна тошноты. Раковина? Паника?! Что ты можешь противопоставить существам, для которых чернейший в мире негатив – лакомая пища? Накормишь их до отвала? До смертной икоты?! Кубло извивающихся щупальцев сомкнулось вокруг него. В недрах клокочущей массы блестели сапфировые блюдца глаз. Щелкали роговые клювы. Каждый запросто мог отхватить Гюнтеру руку или ногу.

Кошмар, оценил Гюнтер-невротик. Кошмар, согласился Гюнтер-медик.

Громовой рык обрушился с небес. В глаза плеснуло ослепительной синью. По телу прошла волна озноба, волосы на ляжках и предплечьях встали дыбом, будто наэлектризованные. Запах эвкалипта ворвался в ноздри, во рту возник железистый привкус. Криптиды замерли. Казалось, они угодили под разряд парализатора. Натху рявкнул еще раз, взмахнул для острастки булавой, и спруты попятились.

Живой круг распался.

– За мной, – бросил Натху Сандерсон через плечо.

Гюнтер Сандерсон молча припустил следом, стараясь не отстать. «Эх, папаша, – выстукивали копыта. – Вы плохой мальчик, папаша…».

II.

Космос здесь выглядел больным, порченым. Бархатная чернота поблекла, подернулась мглистой дымкой, словно неподалеку горели торфяники. Сравнение пришло из фильма, который Гюнтер смотрел в детстве. На миг он даже ощутил запах гари. Нет, это были шутки разыгравшегося воображения. Сквозь мглу едва пробивался тусклый свет звезд, сочась грязноватой сукровицей.

Красное смещение? Что-то иное, противоестественное? Может, и правда красное смещение: светила в ужасе торопятся прочь, подальше от гиблых краев. Кавалер Сандерсон и так был не силен в астрономии, а сегодня он ни за что не смог бы поручиться. Из-под шелухи он вообще боялся выглядывать наружу. Риск вывихнуть себе мозги космическими пейзажами, чрезмерными для обыденного мышления, пугал до смерти.

Боялся, но все же выглядывал.

Галлюцинаторный комплекс не радовал. Выжженная глина сменилась грязно-желтым песком. Здесь, в пустыне, отказывались расти самые неприхотливые колючки. Ящерицы тоже исчезли. Слежавшийся песок – до самого горизонта. Да и горизонта как такового не было: небо и пустыня сливались в жиденькую кашу. По редким барханам тянулись бесконечные волнистые разводы, сползали вниз, устраивали брачные игры. От них перед глазами начинали летать мушки: быстрее, еще быстрее.

Мерещилось: разводы живые, хищные.

Ноги налились свинцом, каждая весила тонну, не меньше. Из легких вырывался надсадный хрип. Вдох – и жаркий сухой воздух наждаком дерет горло. Выдох – и грудь сдувается воздушным шариком, который проткнули спицей. Мошкара, туманящая взгляд, зверела, угрожала слепотой. Эффект приближения к Шадрувану? Путаница раздражителей и реакций? Изнеможение, упадок сил?

Острый вкус имбиря во рту – вот это точно Шадруван, фаг его заешь!

Мысли в голове ворочались тяжко, со скрипом, подобно заржавевшим шестерням древнего механизма. Упрямец, осел, как ни назови, кавалер Сандерсон продолжал вращать приводную рукоятку мыслительного процесса. Путаница. Трава «путанка». Она растет возле Саркофага. Сейчас, в пути, реакция на раздражители сбивается без всякой травы, хотя до Саркофага они явно не добрались. Чем ближе, тем забористей. В космосе, в физической реальности Ойкумены, такого эффекта нет. Гюнтер специально проверял, переключая восприятие. Три раза? Четыре? Не важно. Что же получается? «Путанка» адсорбирует аномальные свойства галлюцинаторного комплекса в окрестностях Саркофага? Передает их при курении?

Иного объяснения Гюнтер не видел.

Рост путаницы ощущений по мере приближения к Шадрувану может служить для Натху путеводной нитью. Вроде запаха, что усиливается по мере приближения к его источнику. Малыш, ты идешь, как ищейка по следу?

Проклятье, завопил Гюнтер-невротик. За каким чертом мой сын прется на Шадруван?! Почему он вбил себе в голову, что его дом – там? У тебя и правда мозги заржавели, с грустью вздохнул Гюнтер-медик. У ребенка выраженный архаический психоз! Регрессивное единство, симбиотическая фаза, прямо по учебнику. Синдром возвращения в материнскую утробу. Туда, где ему было комфортно, безопасно, уютно. Все потребности удовлетворялись автоматически: питание, выделение отходов жизнедеятельности… Никаких внешних угроз, никакого насилия. А потом – травма рождения. Холод, голод, неуют. Тело тяжелое, глаза слепит. Все надо делать самому: есть, пить, облегчаться…

Все самому, раздраженно прервал его Гюнтер-невротик. Дальше! Не тяни резину!

Дальше, развивал идею Гюнтер-медик, инициация, первый взлет – тоже, если задуматься, новое рождение, связанное с насилием. Что потом? Бункер, сражение, шок. Контакт с психикой террориста, которого застрелил Тиран. Чужая смерть как своя, классическая реакция антиса – уход в волну. Повторный выход в большое тело – против воли, вопреки желанию. В подсознании мальчика этот шок наложился на травму рождения, первый источник страха и тревоги слился со вторым и третьим. Ты же слышал, что он кричал? «Нападают! убивают! караул!» Место, где ему было хорошо, его предало. Целая клумба неврозов расцвела на почве конфликта между стремлением вернуться в состояние дородовой гармонии и воспоминанием об ужасе выхода в негостеприимный мир. Теперь Натху хочет обратно, во чрево матери, – укрыться от невзгод этой безумной Ойкумены.

Но-но! Гюнтер-невротик запротестовал, вспомнив, что и у него как-никак имеется медицинское образование. В таких случаях пациент закукливается. Обрывает связи с внешним миром, принимает позу зародыша, не реагирует на раздражители…

Это при аутическом развитии синдрома, уточнил Гюнтер-медик. А у Натху симбиотическая фаза. Для нее характерна куда большая активность. Если еще принять во внимание биографию мальчика, тот факт, что он антис и сейчас находится в большом теле…

И что? Гюнтер-невротик все еще сомневался. Материнская утроба для него – Шадруван?!

Почему бы и нет, горько рассмеялся Гюнтер-медик. Натху взял из твоей памяти эпизод своего зачатия. Уловил путаницу раздражителей и реакций – ту, которая спутала ему инициации, к которой он привык в космосе, среди флуктуаций. Теперь мальчик считает, что вернуться в комфортное состояние, спастись от угроз он сможет только на Шадруване. Там, где все началось, где все привычно и правильно…

Короче, в утробе любимой мамочки.

И ты хорош, попрекнул свое альтер эго Гюнтер-невротик. Кто ему подсказку дал? Кто «леща включил»? Выстроил парню ассоциативную цепочку! Ну хорошо, допустим. У Натху архаический психоз. Он стремится на Шадруван. А эти-то куда ломятся, словно им там стол накрыли? Тоже во чрево разогнались?

И впрямь, криптиды заметно оживились. Теперь они неслись вперед, не обгоняя вожака лишь из чувства стайной субординации.

Бывают ли синдромы у флуктуаций континуума? Гюнтер-невротик хотел поделиться этим чисто академическим интересом с Гюнтером-медиком, но не успел, потому что с размаху ткнулся физиономией в песок, горячий и колючий.

Падение, а может, вопрос, оставленный без ответа, заставил кавалера Сандерсона расхохотаться. Песок перед глазами, аквамариновая щекотка по всему телу – что может быть смешнее?! Натху со спрутами быстро удалялись, но это нисколько не волновало Гюнтера. Он лежал ничком, давясь от безудержного хохота. Песчинки взлетали миниатюрным смерчиком, при вдохе они набивались в рот, пищали на зубах, словно выводок испуганных мышей, и это лишь добавляло Гюнтеру веселья.

– Папа, что с тобой?

Он не заметил, когда Натху вернулся.

– Упал. – Смех ушел, оставив во рту медное послевкусие. Гюнтер развел руками, загребая горячий песок, как пловец воду. – Видишь? Я упал.

– Вставай, папа. Тебе помочь?

Спасибо, я сам, хотел сказать Гюнтер. Но при попытке встать ноги подкосились, и Натху едва успел ухватить отца за плечи, не давая вновь растянуться на песке.

– Я устал. Я очень устал, – бормотал Гюнтер, кулем обвиснув в могучей хватке сына. – Мне надо отдохнуть. Надо что-нибудь съесть. Иначе не дойду.

Это была чистая правда. Она дарила надежду, что сын одумается, повернет обратно – туда, где найдется пища и место для привала. Волновому или галлюцинаторному, телу кавалера Сандерсона требовалась подзарядка, и Натху не мог этого не видеть.

Гигант нахмурился. Вне сомнений, он собирался идти – да что там идти! – бежать дальше. Непредвиденная задержка его раздражала. Бросит, подумал Гюнтер. Не бросит. Бросит. Он гадал, мысленно отрывая от воображаемого цветка лепестки. Выпало: не бросит. Уже хорошо, по крайней мере, смерть от распада колланта нам не грозит. Что это, привязанность? Любовь? Сыновний долг? Долг вожака?

И как тут насчет смерти от истощения?!

Натху кивнул в такт своим раздумьям. Придерживая отца волосатой лапищей, он принялся осматривать горизонт из-под козырька свободной ладони. Булава, вспомнил Гюнтер-невротик. Куда подевалась твоя булава, сынок? Туда же, куда девается твоя раковина, хмыкнул Гюнтер-медик. Раковина – часть тебя, твоя ментальная сила, воплощенная способность действовать. Ее не обязательно все время выставлять напоказ, как и булаву нашего мальчика.

Равнодушный к отцовской шизофрении, Натху угрюмо сдвинул брови: осмотр горизонта результатов не дал. Питекантроп с шумом потянул носом воздух, раздул ноздри, принюхиваясь. Без предупреждения он с легкостью вскинул отца на плечо – и рванул с места в карьер.

Мальчик несся гигантскими прыжками, вздымая из-под ног тучи песка. При каждом шаге Гюнтера основательно встряхивало. Сумасшедший бег отдавался в ушах разухабистой мелодией «Заводной девчонки» – этот синт-поп-шлягер прошлым летом достал кавалера Сандерсона до печенок. Вися вниз головой, Гюнтер испытывал жесточайшие муки. Желудок подкатил к горлу, грозя вывалиться через рот. Кругом прыгали сволочи-барханы. Глаза налились кровью, мир стал красным, затем пунцовым.

Нет, не мир.

Бугорок, воспаленный прыщ на серо-желтой шкуре. Он рос, превращая сперва в сочный, налитой фурункул, затем в холм. Гюнтер видел его не все время – только тогда, когда Натху на бегу оборачивался, чтобы посмотреть, следует ли за ним стая. Кавалера Сандерсона мотало, словно тряпку, и взгляду его открывалась дальнейшая перспектива. Раз, другой, и холм, приблизившись, распался на составляющие: кактусы, пустынные лилии, пальмы, заросли тростника, высокая трава…

Все растения были ядовито-красными.

Оазис.

III.

Космос, Великий Космос.

Им клянутся те, кто не верит в богов или не верит богам. Есть люди, которые все свое доверие, сколько ни есть, вручили его святейшеству прогрессу и их преподобиям технологиям. Вот они и восклицают, столкнувшись нос к носу с непостижимым: «Великий Космос!».

Космос помалкивает. Он даже не слышит.

Громче кричите, неверные!

Впрочем, те, над кем реют многочисленные боги в ассортименте, от истериков-громовержцев до циничных владычиц любви, тоже найдут, как им почтить тебя, великий равнодушный космос. Брамайны найдут тебе и создателя, и хранителя, и разрушителя. Брамайны для всего находят сотню причин и тысячу обстоятельств, поэтому, наверное, кролики завидуют их темпам размножения. Вехдены скромнее, они обойдутся двумя персонами, один из которых творит тебя, о космос, а другой творит такое, что первому приходится латать дыры и подтирать тряпкой воду на полу. Гематры сегодня скажут «двадцать три», завтра «сорок два», а по субботам помянут число «пи», иррациональное и трансцендентное, и тоже будут по-своему правы. В конце концов, если о Творце гематры говорят «тринадцать», то чем хуже «сорок два»?

Главное, высказываться с уважением.

Ты не знаешь границ, Великий Космос. Границы – фетиш обитателей Ойкумены. Мы режем тебя на дольки и ломтики, метим территорию мочой и кровью, чернилами и столбами. Например, границу ларгитасского сектора сейчас обозначает фрегат «Сканда», входящий в состав Второго Чайтранского флота.

Простите, входивший.

Причастие прошедшего времени.

Вращаясь вокруг своей оси, утратив управление, «Сканда» медленно дрейфует вдоль границы, вычерчивает ее контур. Кажется, что фрегату поручили официальную демаркацию, согласованную в кабинетах высокими договаривающимися сторонами. Гиблое дело, мертвый фрегат. Пробоины в бортах. Вакуум в отсеках. Язвы в броне. Стыковочный шлюз выгорел дотла. Покойники кувыркаются в невесомости. Экипаж танцует багурумбу – «танец бабочек», праздник конца изнурительных работ на плантациях жизни.

Следом за «Скандой», как цыплята за курицей, движется стайка кораблей поменьше. Мертвецы провожают своих мертвецов. Живые оттягиваются назад, перестраивают порядки. Живым не до убитых.

– «Агни» – штабу! Срочно!

В капитанской рубке флагмана вспыхивает голубое окно: рамка гипера.

– Генеральный штаб на связи! «Агни», что там у вас?

– Докладываю: были атакованы ларгитасскими антисами. Один опознан, это Натху Сандерсон…

– «Агни», вы сошли с ума? Вы хотели сказать: Натху Джутхани?

– Не знаю, какой он Джутхани, но вел он себя как натуральный Сандерсон! Он атаковал наш флот при поддержке двух взрослых антисов, предположительно ларгитасских. Их волновые слепки отсутствуют в реестре Шмеера – Полански…

– Откуда у Ларгитаса антисы?!

– Вырастили в колбе! Слепили из дерьма! Из генно-модифицированного!

– Коммодор, у вас истерика?

– «Агни» – штабу! Повторяю: были атакованы ларгитасскими антисами. Открыли ответный огонь. Выполняя боевую задачу отсечь группировку антисов от основных сил противника, накрыли залпом авангард флотилии Ларгитаса…

Партнер «Сканды» по танцу – фрегат «Торнадо». Пробоины в бортах. Вакуум в отсеках. Башня снесена. Обшивка в клочья. Мертвецы кувыркаются, раскрывают друг другу объятия. Ноги согнуты в коленях, словно трупы собираются отбить кломпендансен – сельскую чечетку.

«Торнадо» сопровождает похоронная процессия: два корабля энергоподдержки, разбитые в хлам. Мертвецы провожают своих мертвецов. Чужих мертвецов проводят чужие.

– «Вихрь» – штабу! Срочно!

Вспыхивает новое голубое окно: рамка гипера.

– Адмирал Ван Фрассен на связи! «Вихрь», что там у вас?

– Докладываю: пытались задержать брамайнских антисов. Один опознан…

– Вьюха? Капардин?!

– Опознан Натху Сандерсон. Двигался под конвоем двух антисов. Волновой слепок одного соответствует стандарту расы Брамайн. Слепок другого…

– Ваши действия?

– Будучи уверены в похищении и силовом захвате Натху Сандерсона, открыли огонь по антисам конвоя. Одновременно с нами Чайтранский флот открыл огонь по Сандерсону и нашим кораблям. У нас потери…

– Брамайны открыли огонь по Сандерсону?!

– Так точно, адмирал.

– Где мальчик? Что с ним?

– Мы его потеряли.

– Он погиб?!

– Не могу знать. Мы его потеряли в прямом смысле слова…

Танец на троих: за жестянками Чайтры и Ларгитаса плывет галера помпилианцев. Пробоины в бортах. Язвы в броне. Энергоотсек вывернут наизнанку, полторы сотни рабов хвостом тянутся за галерой, ныряют в волнах космоса. Тела – лед, глаза – полыньи во льду. Легко умирать, отдав свободу галерным реакторам. Даже не понимаешь, что уже мертв.

– Консуляр-трибун Салестерна – штабу! Срочно!

И вновь голубое окно:

– Первый консул Помпей на связи! Салестерна, что там у вас?

– Докладываю: брамайны без предупреждения открыли огонь по кораблям Ларгитаса. Счел необходимым поддержать союзников согласно обязательствам…

– Причина атаки?

– Агрессивное поведение трех антисов.

– Брамайнских?

– Не могу знать. Один опознан, это Натху Сандерсон. Ларгитасцы утверждают, что мальчик был похищен брамайнами. Брамайны отрицают. Напротив, они утверждают, что все три антиса ларгитасского происхождения…

– Все три? Ларгитас что-то скрывает от нас?!

– Не могу знать.

– Приказываю: в бой не вступать. Сохранять нейтралитет до особого распоряжения.

– Даже в случае повторной атаки?

– Если брамайны будут поддержаны своими антисами, выполняйте союзнические обязательства. Если Ларгитас будет поддержан своими антисами, отведите флот в нейтральную зону. Повторяю: ждите особого распоряжения…

Космос, Великий Космос.

Тебе ведь наплевать, правда?

IV.

В оазисе течет река, алая как кровь.

Цветом странность реки не исчерпывается. Возникая из ниоткуда, в сетчатом багрянце тростника, она исчезает в никуда, теряясь в зарослях пунцовой опунции. В крови радостно плещутся криптиды. Плавные изгибы щупальцев взлетают над поверхностью, чтобы скрыться в глубине и возникнуть снова, тремя метрами дальше. В реке водится рыба, спруты устроили за ней охоту.

Горакша-натх меняет восприятие. Это дается ему с трудом: большая часть сил и внимания уходит на регуляцию энергобаланса. Все время надо подправлять настройки и тонкие связи волнового тела. С момента выхода в волну это получалось у йогина рефлекторно, теперь же он вынужден поддерживать баланс сознательно. Проблемы начались в дороге, когда цельность иллюзорной реальности начала давать сбои. Песок под ногами всхлипывал, от усталости хотелось петь, расцветка неба вызывала похотливые желания. При виде оазиса рот наполнился приторно-сладкой слюной, а в ушах зазвучали переборы струн. Внешние искажения оставили гуру равнодушным, но они затронули и самого йогина. Настройщик-невидимка подтягивал колки вины[19] по имени Горакша-натх, приходилось то и дело вмешиваться, гнать шарлатана прочь, восстанавливать прежнее выверенное звучание.

Мир стремительно терял полярность и объем. Двумерные карикатуры, состоящие из черточек и кружочков, тащились по безжизненной плоскости. Первичная Ойкумена не просто осталась за кадром – чудилось, что она сгинула без остатка, со всей ее физикой, химией и астрономией. Каждый миг хотелось выглянуть туда, где ты родился жалким комком плоти, убедиться, что у этой монеты сохранилась не только решка, но и орел. Страх смерти, дурной советчик, нашептывал: малое тело? Мир его праху, дружок. Теперь ты – волновой призрак без якоря. Дунет ветер, тебя понесет по волнам и разобьет о скалы…

Так умирают антисы, думает гуру. Наверное, так умирают антисы.

Сравнение дышит безумием.

Страх перерастает в панику. Горакша-натх не выдерживает, выныривает из-под шелухи. Это стоит йогину остатка сил. Благой Рудра, хвала тебе! Вроде бы космос еще существует. Он полон вязкого тумана, сквозь него едва просвечивают угольки звезд. Один горит ярче других – костер в тумане. Ближайшая звезда? Туман клубится, редеет, оборачивается пустыней. Уже и не разобрать, был ли космос на самом деле.

Течет река, алая как кровь. В реке пирует стая.

– Вы готовы к повторению операции?

Голос шри Сандерсона сух и колюч. Звуки ледяными пальцами хватают гуру за шиворот. Козлоногий ракшас, каким здесь выглядит ларги, забрался в колючие заросли опунции. Давясь и чавкая, он набивает рот плодами, что совершенно не мешает ему говорить. Плоды имеют вкус горького миндаля, несвойственный опунции. Горакша-натх уже успел их попробовать.

Горечь иллюзии, содрогается йогин.

– Раздумали доставлять меня на Ларгитас?

Ракшас сдвигает брови:

– Будь моя воля…

– Будь ваша воля, я бы уже давал показания в службе безопасности Ларгитаса. Нет, не давал бы. Ваши коллеги-телепаты выпотрошили бы меня, не спрашивая разрешения. Наше с вами сотрудничество в сравнении с этим – цветочные стрелы бога любви.

Шри Сандерсон кусает губы, глядит исподлобья:

– Вы готовы или нет?

– Надеетесь, что вам снова повезет? Ментальный резонанс? Общность переживаний?

– Черт вас дери! Готовы или нет?!

– Готов. Условие прежнее.

Вместо ракшаса беседу продолжает его раковина. Звук превращается в кулак и бьет гуру в висок.

V.

Мириады назойливых мошек. Зудят, скребут лапками, роятся в извилинах мозга. Вгрызаются глубже, еще глубже. Мочи нет, как хочется выковырять и передавить этот гнус.

Размозжить голову о камень?

В прошлый раз ларги работал аккуратнее. Устал? Раздражен? Решил досадить ненавистному брамайну? Сосредоточься, велит себе Горакша-натх. Отрешись от страданий. Они – благо, они увеличивают ресурс. Убей злость. Она туманит зеркало дхармы. Успокойся… Благие намерения звонко лопаются, и сознание рушится в собственные недра, словно хибара нищего после взрыва газового баллона.

Страха больше нет. На страх нет ни сил, ни времени.

Что есть? Бункер.

Бункер, где держали Натху, распахивается перед йогином. В свое время Горакша-натх точно так же распахнул подземную цитадель перед людьми субедара Марвари. Хитросплетения переходов и комнат, неоновое свечение силовых кабелей, мерцание линий связи, пульсация волноводов…

Аура дотягивается до минус одиннадцатого уровня. Дальше – тьма, неизвестность. Расширенная до предела, аура включает участок поверхности вокруг бункера. Кто притаился, замер за облысевшими кустами?

Да, гуру-махараджа, это ты.

Не называй меня так, говорит йогин йогину. Между нами нет отношений наставника и последователя. Наши отношения иные: здесь и там, прошлый и нынешний, зритель и участник.

Хорошо, соглашается прошлый. Видишь? Группа Марвари уже пробилась на минус восьмой. Кипит бой. Маруты сражаются с мумиями в бинтах силовой брони. Помню, кивает нынешний. Я распахиваю дверь, гнет свое участник. Видишь? Марвари в коридоре. За дверью прячется ракшас в облике хищной жабы – телепатка-ларги…

Время застывает. Нет, движется. Ползет со скоростью тени от гномона солнечных часов.

– Ваша работа?

Вопрос задает шри Сандерсон.

Гуру не удивлен. Нынешний не удивлен, потому что ждал появления отца Натху. Прошлый не удивлен, потому что занят. Прошлый бьется насмерть с Сандерсоном-прошлым, факиром с дудкой. Бьется чужими руками, но это не важно.

– Вы про дверь?

– Да. – Шри Сандерсон сгорает от нетерпения. – Это вы открыли дверь?

– Я.

– Каким образом? Вы хакер?!

Йогин улыбается, слыша изумление телепата:

– Можно сказать и так. Я расширил свое энергополе на большую часть вашего бункера. Так я управлял техникой, потоками энергии, информацией…

Шри Сандерсон потрясен. Шри Сандерсон молчит. Собственный талант кажется шри Сандерсону чем-то естественным, обыденным. То ли дело чужие таланты!

Смотри, вмешивается йогин-прошлый. Помнишь? За спиной Марвари вспухает болотный пузырь. Он лопается, из него, как в замедленной съемке, взмывает в воздух собакоголовая обезьяна. Повисает на плечах Марвари, впивается клыками в шею…

Прошлый беспощаден. Смотри, кричит он. Вспомни, как ты всем сердцем желал оказаться внутри собственной ауры! Охотником с черным трезубцем, марутом – да хоть червем-костогрызом! Лишь бы оторвать проклятую обезьяну от субедара, размозжить ей голову о стену. Вспомнил?!

Да, молчит гуру-нынешний.

Факир замахивается дудкой на обезьяну. Факир кричит, в гневе топает ногами.

– Мы хотели одного и того же, шри Сандерсон? Оттащить мальчика от субедара?

– Выходит, так. – Судя по интонации, отец Натху пожимает плечами. – Я вцепился в сына, связал наши разумы вместе, но не смог оторвать его от жертвы. А надо было просто блокировать моторику Тирана. Не успел. Не сообразил. Опоздал…

Призрак за дверью поднимает лучевик. Тиран, отмечает гуру-наблюдатель. Призрак получил имя: Тиран. У этих ларги очень странные имена.

– Где ваша злость? – спрашивает Горакша-натх. – Раздражение? Ненависть?! Вы спокойны, как истинный йогин. Я, кстати, тоже. Перед началом операции все было иначе.

– Моя персональная методика, – поясняет шри Сандерсон. – Присутствие внутреннего наблюдателя при сеансе терапии. Пациент никого не видит, но все время чувствует, что за ним наблюдают. Это сдвигает реакции, выравнивает эмоциональный фон. Смещает акценты психоза… Я пользовался этим в работе с трудными подростками.

– Спасибо за комплимент, – улыбается гуру.

На дульном срезе лучевика разгорается маленькое солнце.

Йогин-участник напоминает о себе. Видишь, требует он ответа. Да или нет?! Да, соглашается гуру-наблюдатель. Я вижу двоих в одном: призрак готов метнуть молнию, мужчина в дорогом костюме жмет на спуск лучевика.

– Это я еще помню, – комментирует шри Сандерсон. – Дальше начнется terra incognita. Вы готовы, Вьяса-джи?

– Готов.

Молния или луч – смерть летит, бредет, ползет по воздуху к Марвари. Похоже, время обернулось улиткой. Тело Натху не здесь, отмечает гуру-наблюдатель. Мальчик этажом ниже. Тут, под шелухой, он действует как флуктуация. Опыт охоты со стаей: Натху сосет из Марвари энергию, чувства, жизненные соки. Когда луч пронзит субедара, Натху всосет его смерть. Для антиса смерть – инициирующий импульс.

Луч достигает цели.

Нестерпимый жар наполняет ауру йогина. Кажется, что Горакша-натх, прошлый или нынешний, проглотил сверхновую звезду. Но сказывается опыт: сейчас реакции гуру столь же быстры, как и у юного антиса. Баланс, регуляция тонких каналов…

– Что вы делаете?

– Перераспределяю энергию внутри ауры.

– Великий Космос! Это грандиозно!

Семьдесят две тысячи каналов тонкого тела кипят от жара. Все мастерство «йоги освобождения» плохо справляется с антическим напором. Туманится разум, плавится сознание. «Тело, достигая совершенства, – бормочет в ухо наставник гуру, давно скончавшийся от старости, – становится прочнее самого прочного и тоньше самого тонкого…».

Смерть хлещет душу кнутом, веревкой с узлами. Йогин бессилен отделить себя от Натху, а Натху глотает чужую смерть. Давится, делает своей, бьется в судорогах предчувствия. Выплескивает наружу, щедро делится с изощренной аурой брамайна. Сейчас смерть превратит гуру в кровавые клочья, а мальчик взлетит. Мальчик взлетит в небеса, а его отец, факир в пестром, заклинатель змей…

– Что вы делаете, шри Сандерсон?!

– Перерабатываю его боль, его ужас. Негатив в позитив.

– Как?!

– «Смерть – это шаг в небеса. Ты уже расставался с малым телом. Не бойся, ты вернешься, и снова взлетишь, и снова вернешься. Я с тобой, не бойся, я буду ждать…» Ну, примерно так.

– Благородство, шри Сандерсон. Сострадание. Я почтительно припадаю к вашим лотосным стопам…

– Это лишнее. Я всего лишь очень хочу жить. В смысле – хотел.

Единая энергосистема. Два сцепившихся разума в оболочке ауры третьего участника. Реактор-антис качает энергию. Наладчик-брамайн занят стабилизацией. Эмпат-конвертор меняет формат паразитных гармоник страха. У антиса формируется комплекс ощущений, возникающих при выходе в волну. Эмпат переживает эти чувства как собственные, фиксирует в подробностях. Транслирует брамайну, даже не замечая, что творит. Силы эмпата на пределе, сосуды в мозгу готовы лопнуть от напряжения, но брамайн превращает страдание в накопление ресурса, распределяет, сбрасывает опасный избыток.

Периферия, соглашается гуру-прошлый. Жалких искусственных каналов бункера хватает лишь на миг, но йогин направляет избыток энергии туда, сжигая нервы обезумевшей техники, и это дает шанс всем троим.

Пульс выравнивается, звучит мощно, ритмично.

– Взлет!

– Оm·кār ādināthāya namah․…

Пауза между здесь и там. Между твердью и космосом, материей и волной.

* * *

– Шри Сандерсон, вы – венец эволюции вашей расы. Я опрометчиво полагал, что триумф Ларгитаса – какой-нибудь супердвигатель. Нет, технологии – майя, иллюзия. Ваш путь отказа от внутреннего энергоресурса приводит к появлению телепатов.

– Готов ответить вам тем же, Вьяса-джи. Вы – венец эволюции вашей расы. Я опрометчиво полагал, что ваш триумф – зарядить какой-нибудь супераккумулятор. Нет, чепуха. Ваш путь – способность накрыть своей аурой любую энергосистему, слиться с ней воедино. Убежден, что у гематров или вехденов тоже найдутся мастера, подобные вам.

– Вы правы, шри Сандерсон. И все-таки мы оба ошибаемся.

– В чем?

– Венец эволюции – антис. А мы с вами только взбираемся на эту вершину по разным склонам.

– Почему не взобрались? Разве мы не на вершине?!

– Вы искуситель. Вы дразните меня мечтой.

– Антическая инициация. Первая смерть, второе рождение. Что, если Натху нас инициировал? Даже не сам Натху, а его взлет?! Тесная связь разумов, общность энергетической оболочки, ваше искусство распределения, мой талант сопереживания…

– Я всю жизнь мечтал стать антисом. Знаете, что я чувствую сейчас?

– Что?

– Я боюсь.

– Я тоже. Мы пережили фактическую смерть наших тел. Неудивительно, что мозг заблокировал этот стресс. Юных антисов тоже трясет от одной мысли о повторном взлете.

– Да, смерть. И воскрешение в волне.

– Вьяса-джи, но если мы движемся в одном направлении… Мы, техноложцы и энергеты. Неужели на вершине мы утратим различия? Станем антисами? А может, просто людьми?! Такими, какими нас задумала природа?

– Искуситель – знаток дхармы? Попроси вы у меня серьги – и я бы вам не отказал.

– Какие серьги?!

– Не важно. Я бы отдал вам лучшее из того, что имею.

VI.

– Бежим!

Гром? Нет, это Натху кричит.

– Папа, за мной!

Вопль сына выдернул Гюнтера из чужой памяти – прямиком в ад.

Оазис на глазах превращался в кровавый водоворот. Вода в реке, тростник, кактусы, земля и трава – все сделалось зыбким, пришло в движение. Просело, закручиваясь против часовой стрелки, проваливаясь в тартарары. Вращение, поначалу медленное, с каждой секундой ускорялось. В центре оазиса образовалась воронка, в нее ухнул замешкавшийся криптид. Беспомощно извиваясь, мелькнули щупальца, и жадная пасть поглотила беднягу.

– Прочь! Прочь отсюда!

Ловушка, на бегу понял Гюнтер. Западня. Вряд ли западня была намеренной: у «мигающей» червоточины, выходившей прямиком к черной дыре BHE-2719-24, класс «извечных», не могло быть никаких намерений. Гибелью грозило природное явление, не знавшее страстей, а не чья-то злая воля. От этого смертельная опасность аномалии не уменьшалась ни на йоту.

Ноги вязли в песке. Раскаленный воздух обжигал кожу, кипел в легких. Небо давило на плечи, гнуло к земле. А они все бежали к мглистому горизонту, туда, где пустыня и небо сливались в туманный кисель.

Оазис скрылся из глаз.

Гибельное притяжение черной дыры должно было ослабнуть, сгинуть без следа, но легче не становилось. Пространство сплющивалось, размазывало беглецов, как масло, ровным слоем по пустыне. Отнимало третье измерение, превращало в тени. Видимость упала до десятка шагов. Спотыкаясь, они брели сквозь мглу, борясь с физическим сопротивлением пустоты.

Любая попытка выглянуть из-под шелухи в космос грозила обмороком. А может, космоса больше не было. Пространство? Время? Забудьте! Из двух реальностей стае оставили одну – вторичный эффект Вейса, галлюцинаторный комплекс.

Мгла поредела. Давление истаяло. Небо обрело краски. Песок сменил цвет с желто-серого на красновато-желтый. Барханы стали выше. Исчезли бесконечные разводы, от которых рябило в глазах. Вернулись колючие кусты и редкие пучки травы, сухой и жесткой, как проволока.

Впереди высились развалины, погребенные под завалами песка.

* * *

Первой напала коза.

Они уже подходили к руинам, когда бешеная коза молнией вылетела из развалин. С разбегу тварь врезалась в передового криптида, наподдав бедняге рогами, – так, что спрут чавкнул, уподобясь пудингу, по которому ударили кулаком, и колышущейся грудой улетел прочь. На достигнутом коза не остановилась. Крутнувшись на месте, она лихо взбрыкнула, словно норовистый жеребец. Копыта задних ног пришлись второму криптиду в клюв, разинутый для атаки. Клюв хрустнул, спрут охнул, подгибая щупальца, и дал деру на полусогнутых. Сейчас флуктуация до боли напоминала пьяницу, улепетывающего на карачках от агрессивного приятеля.

Щупальце третьего, самого ловкого криптида хлестнуло козу по спине. Коза заорала дурным голосом, не имеющим ничего общего с привычным козьим меканьем. Скорее уж вопль напоминал сипение разъяренного варана, у которого отбирают добычу. Щупальце хлестнуло снова, угодив по козе, нет, не по козе, совсем не по козе, и близко не лежало…

Три метра роста. Стройное, изящное тело. Длинная шея. Жуткие когти передних четырехпалых лап. Морда вытянута, как у скаковой лошади, пасть распахнута. Блестят кривые клыки. Блестят глаза с вертикальным змеиным зрачком. Горло дергается, из пасти рвется грозное:

– С-с-с!

Флуктуация ударила в третий раз.

Первой напала коза.

Прямоходящий ящер, который еще недавно был козой, выскользнул из-под удара с грацией профессионального танцора. Щелкнули клыки, криптид охнул, булькнул, сдал назад, баюкая разорванное щупальце. Ящер задрал голову к облакам, издал боевой вопль, тряся обвисшей кожей на шее. Морда твари была перемазана кровью спрута, голубой, как небо.

«Зараза! – ужаснулся Гюнтер. – Он нам всю стаю перебьет!».

Скорость движений ящера приводила в трепет. Двое криптидов чесанули прочь, но с равным успехом черепаха могла бы убегать от страуса. Ящер буквально сожрал расстояние между ним и беглецами. Взметнулись тонкие птичьи, на вид хилые лапы. Когти полоснули крест-накрест, и ящер завизжал от разочарования: не сбавляя хода, спруты присели с ловкостью цирковых гимнастов, уйдя из-под разящих кинжалов. Криптидов занесло на повороте, вокруг флуктуаций поднялось облако пыли. Желто-ржавое, оно внезапно брызнуло темными нитями, черными с радужным отливом. Чернота распространялась по облаку с убийственной неотвратимостью гангрены. Влетев с разбегу в клубящийся ежевичный кисель, ящер на миг превратился в невидимку. Когда же он снова выскочил на свежий воздух, монстр чихал, кашлял, мотал башкой. Кажется, у него возникли проблемы со зрением, а может, и с нюхом.

Воспользовавшись удачей, стая насела на врага. Даже те, кто пострадал от рогов и копыт, даже бедолага с разорванным щупальцем – все кинулись в бой, и это оказалось ошибкой. Криптиды толкались, мешали друг другу. Ящер же не только бегал быстро – приходил в себя он еще быстрее. Юркий, стремительный, монстр танцевал в гуще стаи, уворачивался от клювов и щупальцев, провоцировал врагов на столкновение. Когти и клыки трудились без устали. К ним присоединился хвост: подсечка следовала за подсечкой. Будь спруты двуногими, вроде их противника, давно бы уже валялись на песке. На счастье криптидов, галлюцинаторный комплекс снабдил флуктуации восьмеркой гибких конечностей. На суше криптиды себя чувствовали не хуже, чем в воде. Хвост ящера всего лишь выводил осьминогов из равновесия, заставлял качнуться в самый неподходящий момент. Умелый боец, ящер выжимал из этого преимущества все соки: вспарывал мантии, бил по глазам, отрывал присоски. Едва в окружении возникла брешь, он без промедления ринулся туда, вышел на оперативный простор – и свобода действий, к которой ящер так стремился, едва не стала для него ловушкой.

Земля содрогнулась.

Изогнувшись, как умеют только рептилии, ящер чудом увернулся от верной смерти. Натху издал гневный рев и снова замахнулся булавой. Там, куда пришелся первый удар, в грунте зияла вмятина, как от падения метеорита. Сообразив, где прячется победа, криптиды шустро сдали назад. Пока ящер воевал со стаей, вожак не имел возможности махать булавой. Занятый схваткой, скованный в отношении маневра ящер был куда более удобной мишенью. Вмешайся Натху раньше – прихлопнул бы его как муху, а вместе с ним пару-тройку членов стаи. Такой размен выглядел для вожака неприемлемым.

Булава опустилась на ящера, но из-под булавы выскочил барс.

Коза, ящер, барс – у стража развалин имелся не только умопомрачительный комплект обличий, но и десяток-другой жизней про запас. Только у одного барса, как у любой добропорядочной кошки, их было девять. Булава взлетала и падала, падала и взлетала. Барс припадал к земле, выгибал спину, уворачивался. Пустыня мало-помалу превращалась в лунный пейзаж, усеянный язвами кратеров. Натху ревел, топал, подпрыгивал, зависая в воздухе дольше, чем это считалось бы нормальным для такого гиганта, и бил, лупил, колотил. Тщетно – при всей своей невероятной силе питекантроп напоминал медведя, воюющего с комаром. Как и стая, медведь был изнурен дорогой, голоден, раздражен. Медведя мучили болезненные воспоминания и дурные предчувствия, а драка случилась так некстати…

Трехликий страж был у себя дома, на своей территории. Он не ведал страха, не знал усталости. Чувствовалось, что ему не впервой встречать незваных гостей.

– Om! Tryambakam yajāmahe sugandhim pusti vardhanam!..[20].

Барсу повезло. Изогнувшись дугой, вытянув для равновесия толстый пушистый хвост, кошка чудом разминулась с черным трезубцем. Еще чуть-чуть – и острия вонзились бы барсу в бок. Если бы в Ойкумене проводили конкурс для тех, кто меньше всего похож на йогина, лишенного страстей, этот брамайн с легкостью стал бы победителем. Куда и делся прежний, склонный к философии аскет? Как страж руин менял облики, так божество, даже находясь в жалком теле аватары, меняет имена. На место Рудры Благого, знатока восьмидесяти четырех тысяч разнообразных асан, пришел Пашупати[21], Хозяин Зверей, – беспощадный охотник, гроза лесов.

– Urvārukamiva bandhanān mrtyor muksīya mā’mrtāt!..

Барс доживал последние секунды. Ни одна из личин не спасла бы его от трезубца. Ящер с его талантами, пожалуй, сумел бы сбежать, но пуститься наутек оборотню не позволяла гордость. Трезубец разил без устали. Острей бритвы, наконечники сыпали мелкими, как разряды шокера, молниями. На барсе уже начала тлеть шерсть. Кое-где выступила кровь, сочась из порезов. Пока еще сталь приходила вскользь, но близился миг, когда жало или молния глубоко вопьются в уязвимые места. Шкура леопарда на плечах брамайна ясно говорила о том, что барс не первый, чья судьба – пойти охотнику на плащ.

– Om! Tryambakam yajāmahe…

Отвечая молниям трезубца, развалины полыхнули иной молнией. Фигура человека, сотканного из огня, взлетела над стенами, над щербатыми краями, изъеденными временем, и по крутой параболе ушла в зенит. Казалось, в руинах сломали печать на древнем кувшине, чье горлышко было залито смолой, – и могучий джинн, кипя от ярости, перебродившей за века заточения в чистый спирт бешенства, вырвался на свободу: рушить дворцы и уничтожать армии.

Путь джинна завершался в том месте, где находился брамайн. Снаряд летел точно в цель, но снаряду не дали закончить полет. В самом начале спуска джинна встретила булава: Натху промахнулся, но ветра, поднятого булавой, хватило, чтобы живой огонь сдуло в сторону.

– Убью! – внятно пообещал гигант.

Барс обернулся ящером, готовясь атаковать замешкавшегося брамайна. Джинн оттолкнулся от земли, вновь набирая высоту. От них, стража-оборотня и огненного человека, несло удушающей вонью страха. Вонь забивала нос и горло, крала дыхание, подменяя его судорогами. Страх перерос в ужас, ужас – в панику. Криптиды сбились в кучу, настежь распахнули кожистые воронки на осьминожьих головах. Спруты не ведали боязни, но еда, вкуснейшая в мире еда сыпалась на них дождем, и стая не могла противиться разыгравшемуся аппетиту. Сейчас криптидов можно было брать голыми руками. Натху побагровел, на шее его вздулись синие канаты жил. Мальчик из последних сил боролся с паникой. Перейди он в режим существования, к которому привык за годы беготни по космосу, – и паника обернулась бы для Натху Сандерсона такой же едой, как и для стаи. Но тогда он тоже кинулся бы к пиршественному столу, забыв обо всем, и в первую очередь – о необходимости драться.

Насилие, пела паника тонким голосом флейты. Плен. Смерть. Насилие, откликалось все существо мальчика. Плен. Смерть. Вон отсюда, пела паника. Нет, отзывался мальчик. Нельзя.

«Нет» переплавлялось в «да». «Нельзя» – в «дозволено». «Дозволено» – в «необходимо».

Не слушай ее, вмешалась раковина в руках сатира. Заткни уши, сынок. Нет, лучше я сам заткну тебе уши. А еще лучше – я заткну ей глотку.

И когда паника возразила наглецу, усиливая звучание, превращаясь из флейты соло во флейтовый секстет, когда она плеснула в раковину пригоршню жгучего яда, из раковины в ответ поднялась такая паническая волна, что весь предыдущий ужас сгорел бы со стыда.

«Страх – врожденное оружие эмпата. В первую очередь это безусловный страх, естественная реакция на силовой прорыв. Он отыскивает болевые, уязвимые точки агрессора, основываясь на жизненном опыте взломщика, и выводит нападающего из строя. Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте».

* * *

Гюнтер сделал шаг вперед.

Столкновение эмпатических волн отзывалось в мышцах спонтанными реакциями. Его тянуло, словно на веревке. Верхний регистр флейты иглой вонзался в перламутровое чрево раковины. Басы раковины накрывали флейту, топили, тащили на глубину.

Второй шаг. Третий.

Навстречу ему из развалин шла женщина.

Женщина с флейтой?

– Там сначала был цирк. Арена, трибуны… Но цирк быстро занесло песком. Я никогда раньше… Она подошла, и кошка тоже, и мальчик из огня. Мы поговорили, и все. Она сыграла мне на флейте. Это же ничего, если мы поговорили?

– Ты молодец. Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

– Я потом хотел еще раз – туда. Не получилось. Она предупреждала: это случайность. И велела искать способы. Только способы должны искать вы. Мне еще рано. Вы ищите, вы хорошенько ищите. А если у вас не получится… Не бойтесь, я быстро расту.

Кавалер Сандерсон опустил раковину.

– Здравствуйте, госпожа Ван Фрассен, – произнес он в мертвой тишине. – Вы меня не помните? Я Гюнтер Сандерсон, вы купировали мне инициацию. И потом приходили, в интернате. То есть это я был в интернате. А вы были здесь, так? Ну, теперь мы оба здесь.

Регина Ван Фрассен уронила флейту.

Контрапункт. Жизнь и смерть, или Блюз обслуживающего персонала.

Мы путаем старость и дряхлость. Именно поэтому дряхлые юнцы так любят высмеивать могучих стариков. Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка – Знаешь, мвензи[22], мне повезло в этой жизни, Ты знаешь, мвензи, мне повезло в этой жизни, Я всех краше и всех умней, Я обслуживаю богатых парней, Они пьют и едят и думают обо мне: «А не подкатиться ли нам к этой шиксе?» Нет, белый бвана, мы не плечевые, Да, белый бвана, давай чаевые, Да и нет, нет и да, И еще улыбка, тащись, мудак.

– Ты? Не знаешь?!

– Да. – Папа обиделся. – Да, я не знаю, что случилось с Нейрамом.

На острых, обтянутых кожей скулах играли каменные желваки. Еще недавно это было бы страшно. Сейчас Тумидусу хотелось встать и уйти, но он не мог. «Что ты имел в виду, говоря о рабстве? – спросила издалека Рахиль, возрождая скандал на заседании Совета антисов. – Ладно, молчи. Я об этом ничего не знаю и не хочу знать. У каждого из нас есть моменты, о которых лучше не напоминать…» Я напомню, пообещал ей Тумидус. Я так напомню, что чертям станет тошно.

– Двадцать лет назад, – уточнил консуляр-трибун. – Я думал, ты в курсе.

– Да хоть сто! Я что, сторож вашему Нейраму?

– И он тебе никогда не рассказывал?!

– Нейрам Саманган, – Папа Лусэро превратился в чиновника, записного бюрократа, подчеркивая официальность заявления, – не делится со мной подробностями своей личной жизни. Я не вхожу в число его близких друзей. Не уверен, что у него вообще есть близкие друзья.

– А у тебя? – спросил Тумидус.

Карлик смерил помпилианца взглядом:

– У меня? – Белые, лишенные зрачков глаза блестели, отражая свет месяца. – К сожалению, есть. К моему, понимаешь ли, глубочайшему сожалению. С такими друзьями я, похоже, никогда не сдохну.

– Не сдохнешь, – пообещал Тумидус. – Кстати, тебя не смущало, что Нейрам выглядит младше своих лет?

– Я слепой, – напомнил Папа.

– Не морочь мне голову! Знаю я, какой ты слепой! Смущало или нет?!

– Нет.

– Почему?!

– Нейрам ходит в качалку. Ходит? Да он, по-моему, из нее не вылезает! Качайся я столько, сколько Нейрам, я выглядел бы моложе своих внуков.

Они сидели на крыльце: Лусэро Шанвури и оба Тумидуса, старший и младший. Серпик месяца висел над ними, как гильотина, выбирая, на чью шею обрушиться. В ночи бродили тени, слабо отличимые от тьмы. Тени подслушивали, шептались, спорили. Тени делали ставки на жизнь и смерть. Жены спали, дети тоже спали. Лишь у забора, привалясь широкой спиной к доскам, перебирала струны гитары любимая, старшая жена Папы. У многоженцев в фаворитках ходят младшие, бойкие на передок супруги, но карлик и здесь отличился: синий шарф любимицы носила старая толстая женщина, чьи отекшие с возрастом ноги прошли долгий путь рядом с Папой Лусэро, этим обожаемым тираном и самодуром вне конкуренции. Хриплым контральто любимая жена пела «Блюз обслуживающего персонала»:

– Знаешь, мвензи, моя смена подходит к концу, Ты знаешь, мвензи, моя смена подходит к концу, Я виляю попой, я на каблуках, Я несу тарелку в обнаженных руках, И парни себя чувствуют на облаках: «А не заказать ли нам еще по пивцу?» Нет, белый бвана, мы не плечевые, Да, белый бвана, давай чаевые, Да и нет – значит все равно, И еще улыбка, тащись, говно.

– Ты в курсе, что Нейрам был рабом? – напрямик спросил Тумидус. – Он не всегда ходил в качалку. Я застал его в Эскалоне, в помпилианском квартале. Нейрама считали овощем – все, кроме наших. Мы, волки Помпилии, называем таких роботами. Если раба выкачать, выжать до капельки, он превращается в робота. Говоря научным языком, уровень субъективной свободы такого раба достигает в процессе энергетической эксплуатации неотторжимого естественного минимума…

– Состояние робота, – подключился Марк. Похоже, он прогуливал в школе не все уроки, а может, восполнил пробелы в военном училище, – является финальной точкой либертатной деградации. Векторное пространство степеней субъективной свободы свертывается…

Папа ткнул в молодого офицера кукишем:

– Волки? Дятлы вы, а не волки! Тарахтите почем зря! Нейрам был рабом? Кому вы это втираете?! Антиса нельзя взять в рабство. Если ты, братец волк, сунешься к антису со своим клеймом… Знаешь, что будет? Пш-ш-ш!

Руками он показал, что значит «пш-ш-ш»: раз – и сгорел.

– Нейрама не клеймили. – Тумидус понял, что надо запастись терпением. Тот еще подвиг: с терпением у «братца волка» всегда было плохо. – Ему подсунули запись арт-транса с психическим состоянием робота. Трансляция прямо в мозг, с фиксацией этой, как ее? Финальной точки либертатной деградации. Пш-ш-ш – и ты раб со справкой!

– Я не спрашиваю, откуда тебе это известно. – Папа поджал губы. – Я спрошу другое: Нейрам разрешал тебе делиться такими секретами? Это подло, белый бвана. Я – скверный человек, это подтвердит вся местная шпана. Но даже для меня это слишком. Я не хочу тебя слушать.

Тумидус взял его за плечи:

– Ты будешь слушать. Если ты заткнешь уши, я буду писать у тебя на лбу. Если отвернешься, я зайду с другой стороны. Если попробуешь уйти, я велю Марку держать тебя силой. Взлететь ты все равно не сможешь, значит деваться тебе некуда. Подлец я или ангел, я буду спасать тебя до самой последней минуты. Не получится? Тогда я скажу себе, что моя совесть чиста, и выпью на твоих поминках. Моя совесть подлеца, изменника, торговца чужим грязным бельем – она чище спирта, и хватит об этом.

На миг Тумидус обрадовался, что Папа Лусэро – не Нейрам Саманган и даже не похож. Возьми он за плечи Нейрама, и тот, здоровенный как саблезубый тигр, оторвал бы Гаю Октавиану Тумидусу лапки с крылышками, словно назойливому жучку.

– Ты будешь слушать, – повторил он и начал рассказ.

Двадцать лет как ветром сдуло. Курортная Китта обернулась архаической Террафимой; район, где жил буйный антис Папа Лусэро, – помпилианским кварталом Эскалоны. Двор стал гладиаторием, пансионатом семейного типа, где жили рабы, свободные наполовину. Их называли семилибертусами– тех, кто выступал на «арене», в ток-шоу для хозяев выворачивал себя наизнанку, демонстрировал скелеты в шкафу, публично выдавливал моральные прыщи, уверяя, что его жизнь – дерьмо, только дерьмо, и ничего, кроме дерьма. Каждый честный рабовладелец мог видеть: раб не человек, раб – ничтожество, тварь дрожащая. Раб не годится ни на что путное, кроме как заряжать энергией аккумуляторы Великой Помпилии. На нижних этажах гладиатория в отдельных камерах держали роботов; пустые батарейки, способные только драться друг с другом, роботы утратили связь с окружающим миром и нуждались в регулярном уходе семилибертусов. Одним из роботов был Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден, в чьих мозгах плескалась отрава психологического рабства. Диверсия, спланированная женщиной столь же коварной, сколь и несчастной, увенчалась успехом. Юлия Борготта…

– Юлия Руф, – исправился Тумидус. – Фамилию она сменила позже, выйдя замуж. Дочь Тита Макция Руфа, имперского наместника на Квинтилисе. Бонийский университет, доктор социостратегии. Она записала психическое состояние робота на плесень куим-се, как пишут фильмы арт-транса. Записала и спровоцировала Нейрама стать реципиентом этой записи.

– Я думал, что знаю Юлию, – пробормотал карлик. – Продолжай.

Двор снова стал гладиаторием. Лючано Борготта, наполовину свободный раб Гая Октавиана Тумидуса, кормил с ложечки полностью лишенного свободы робота Пульчинелло. Кормил, ухаживал, подарил смешное прозвище. Когда Борготта оказался в космосе, на борту корабля, носящего имя «Нейрам» – у судьбы есть чувство юмора! – Пульчинелло последовал за кормильцем, не понимая, что делает. Робот всего лишь хотел есть. «Горячий старт» – и робот ушел в космическое пространство, оставив позади себя развалины Эскалоны. Сила вернулась к антису, сила, но не разум. Разум вернется позже, когда…

– Я думал, что знаю Борготту, – пробормотал карлик. – Кормил Нейрама с ложечки? Нейрам взлетел за порцией каши?! Продолжай. Честно говоря, я не представляю, что могло вернуть разум бедняге.

– Война, – ответил Тумидус.

– Война? Ты шутник, бвана. Война сводит с ума.

– Наш флот вошел в сектор вехденов. Великая Помпилия поддержала михрянских сепаратистов в их стремлении к государственности. В ответ кей Ростем I пригрозил поднять в космос Второй гвардейский флот вехденских ВКС. Это не остановило бы наши эскадры, но их остановил Нейрам. В мозгу антиса эта битва наложилась на прошлую, в которой он принимал участие: Нейраму было восемнадцать лет, когда он разбил нас под Хордадом. Он взлетел с Михра, думая, что взлетает с Хордада; стресс – и здравый рассудок вернулся к вчерашнему роботу. Здравый рассудок и свобода. Нейрам расплатился амнезией, утратив воспоминания о периоде своей жизни между битвами. Амнезией и возрастом: вернувшись из большого тела в малое, он восстановился юношей, каким воевал под Хордадом. Качалка? Нет, Папа, он выглядит так молодо вовсе не из-за качалки…

– Я думал, что знаю жизнь, – пробормотал карлик. – Слепой дурак! Я и смерти-то не знаю.

Тени толпились вокруг. Пела блюз старая женщина:

– Знаешь, мвензи, я устала, я иду домой, Я так устала, мвензи, я иду домой, Саксофон лабает тяжелый бред, Парни курят траву и смотрят мне вслед, Я везучая курва, тут спору нет, Как же мне везет, ах ты боже ж мой! Нет, белый бвана, мы не плечевые, Да, белый бвана, давай чаевые, Да и нет, от угла по прямой, И еще улыбка, тащусь домой.

– Я найду робота, – пообещал Тумидус. – Я достану плесень куим-се и ванну для записи. Если понадобится, я найду оператора, имеющего опыт. За шкирку приволоку! Тебя нельзя взять в рабство, Папа? Мы повторим эксперимент с Нейрамом. Ты станешь роботом, рабом, полностью лишенным свободы. А потом мы отыщем для тебя подходящий стресс. Раз – и ты взлетаешь…

«Горячий старт», вспомнил он. Нейрам взлетел за ложкой каши – и пол-Эскалоны обратилось в руины. Если Папа, сделавшись роботом, взлетит «по-горячему»… Тумидус отчаянно замотал головой. Остатки хмеля выветривались с ужасающей быстротой, и это было плохо, очень плохо. Трезвость оглушала, лезла с непрошеными советами. Нет, чепуха! Нейрам – это Нейрам, а Папа – это Папа. Робот или нет, Лусэро Шанвури не причинит вреда окружающим людям. Если учитывать все накладки, которые только возможны, и шагу вперед не сделаешь. Будешь топтаться, взвешивать, жевать сопли…

– Ты взлетаешь, – твердо заявил он, – а возвращаешься уже молодым. Ты, главное, не умирай, пока я не раздобуду все это. Я быстро, ты только не умирай…

– Ты достаешь плесень и ванну, – вмешался Марк. – Оператора приведу я.

– Живого, – напомнил Тумидус-старший. – И без тяжких телесных.

Он хорошо знал своего племянника.

– Волки, – ласково протянул Папа. – Волчары зубастые.

Карлик обнял помпилианцев за плечи. Это было неудобно, с Папиным-то ростом, но все сделали вид, что так и надо.

– Белые бваны, мудрые бваны. Добрые! Робота из меня делать будут. Ладно – плесень. Ладно – ванна. Оператор. Где вы стресс раскопаете? Мне же стресс нужен, иначе не взлечу. Славный такой стресс, чтоб до печенок пробрало! А не взлечу, так и не омоложусь.

Тумидус стряхнул Папину руку с плеча:

– Стресс ему! Стресс – твоя забота. Обнаглел вконец: дали кашу, дайте и ложку! У тебя что, в жизни не было подходящих стрессов? Если меня начнут убивать, ты не взлетишь, да?

– Не взлечу, – грустно сказал Папа.

– Даже помочь не взлетишь?

– Даже помочь. Пусть тебя убивают без моей помощи.

– Думай! Ради чего ты бы из гроба восстал?!

– Кровь, – внезапно произнес Марк. – Вот зараза!

– Что кровь? Где кровь?

– Вот. – Молодой офицер выставил указательный палец. С пальца на ладонь текла черная струйка. – Гвоздь торчит в крыльце. Давайте заколочу, мне не трудно.

– Кровь! – завопил Тумидус. – Ну конечно же Кровь! Папа, ты помнишь?

Карлик с подозрением уставился на консуляр-трибуна.

– Ты должен помнить! – ликовал Тумидус. – Кровь, система Астлантиды. Антисам нельзя выходить в Кровь. А ты вышел, вылетел из корабля. Вспомнил? По нам выпустили ракету с ядерной боеголовкой. Ты вышел в космос и проглотил взрыв. Мой коллант еще вытаскивал тебя обратно…

– Ну, – осторожно согласился Папа. – И что?

– Ракета. – Тумидус уже прикидывал варианты. – Ракету я достану. Марк, стрелять придется с Китты. Справишься? Корабль – не проблема. Одолжу галеру у кого-то из наших. Для стресса нужно, чтобы ты нас спасал. Не меня, а нас. С коллантариями я договорюсь. Значит, мы взлетаем, Марк шарашит по нам ракетой. Ты, Папа, – робот, тупой баклажан, но нам угрожает гибель. Ты летишь, глотаешь взрыв, мы тебя вытаскиваем. Ты восстанавливаешь малое тело по матрице инцидента под Астлантидой. Вот это стресс! Всем стрессам стресс! Когда это было?

Он стал загибать пальцы, считая. Марк сосал пострадавший палец, придерживая его большим, и Тумидус взял эти пальцы в расчет:

– Точно, двенадцать лет назад. Маловато, но сойдет. Значит, ракета, галера, коллант…

И потух:

– Нет, пустое. О главном забыл…

Папа кивнул:

– Главное – это я. А я не соглашусь. Я хочу жить, но не такой ценой. Если стресс не сработает, если я не вылечу навстречу ракете – вы все погибнете. Прости, добрый бвана, даже для меня это слишком.

– Ты-то согласишься, – отмахнулся Тумидус. – Тебя я заставлю. Ракетчики не согласятся. Ракету с плоскости не запустишь, нужна пусковая шахта. Захват шахты – реально, но проблематично. Заменить на залп плазматоров? Нет, стресс надо воспроизводить максимально точно. На плазматоры ты можешь и не взлететь. Взять ракету на галеру, вывести наружу уже после взлета… Диспетчеры засекут. Вышлют перехватчик, сорвут всю операцию.

– В тюрьму сядем, – подсказал Папа.

– А тебе что? Ты робот, ни капли свободы. Тебе хоть тюрьма, хоть курорт – все едино. Ты, значит, робот…

Тумидус вздохнул:

– Тоже, кстати, вариант. У Нейрама, когда он заразился, первым делом отключился выход в волновое состояние. Смерть? Старуха с кремневым топором? Роботу без разницы: жизнь, смерть. Значит, роботом и ты не взлетишь. Смерть придет, а ты не взлетишь. Умрешь спокойно, без мучений. И держать тебя не придется…

– Нет, – твердо произнес Папа Лусэро. Впору было поверить, что стресс, изобретаемый Тумидусом, уже состоялся и Лусэро Шанвури чудесным образом помолодел. – И думать не смей, приятель. Умереть рабом? Нет, лучше в мучениях, но свободным.

Старая женщина вывела блюз на репризу. И карлик затянул, нарочито гнусавя:

– Знаешь, мвензи, мне повезло в этой жизни, Ты знаешь, мвензи, мне повезло в этой жизни…

Эпилог.

– Следуйте за мной, прошу вас.

– Да, конечно.

Сколько же здесь коридоров, думал Седрик Норландер. Фантастика! Снаружи здание сякконского консульства не казалось таким уж просторным. Напротив, оно производило самое скромное впечатление: два этажа, окна закрыты расписными ширмами, по карнизам крыши – смешные завитушки. Впечатление усиливалось оградой в рост высокого человека, сделанной из пожелтевшего от времени бамбука. До груди бамбучины лежали горизонтально, вплотную друг к другу, а выше – в виде косой решетки. Зная сякконцев, помешанных на традициях, можно было предположить, что бамбук везли на Ларгитас с Сякко, и не просто везли, а стартовали в шестой день месяца Любования Луной, и не просто с Сякко, а с побережья Тендокай, из священной рощи Икута-но-Мори, где до сих пор обитают духи со скверным характером и волосами до коленей.

Снаружи – лаковая шкатулка для шпилек, в тесноте, да не в обиде, и вот нате вам: коридор за коридором! Налево, направо… Хорошо хоть секретарша попалась симпатичная. Одетая в длинное платье, волочившееся за ней по полу, провожатая семенила мелкими шажками, ставя ноги практически на одной линии. Центр ее, так сказать, тяжести, обтянутый тканью цвета венозной крови, изящно двигался в ритме ходьбы, привлекая внимание. Шикарная задница, оценил Седрик. У меня такой никогда не было. В смысле, у моих подружек не было. Узнать, что она делает вечером? В смысле – не задница, а секретарша…

Не боишься? – спросил он себя. И честно ответил: боюсь. Собеседования боюсь, да, а в остальном – храбрей храброго.

Он действительно не боялся, что его фривольные мысли станут достоянием общественности. Еще в интернате, сдавая экзамен по социализации, Седрик попал на такую жестокую подставу, что пси-блоки, ограждающие разум Норландера от непроизвольных выхлопов и случайных проникновений, превратились в броню. Даже если секретарша – телепат, даже если кто-то сейчас сканирует гостя, укрывшись в одной из комнат, – дудки вам, а не мечты здорового молодого человека, которому ничто человеческое не чуждо.

– Вечером я занята, – не оборачиваясь, уведомила секретарша. – И завтра тоже.

– Что? – растерялся Седрик. – Я ничего такого…

– Все интересуются. Не сразу, после собеседования. Поэтому я предупреждаю заранее, для экономии времени и сил. Если все пройдет удачно, Норландер-сан, мы можем обсудить четверг, после семи часов.

– А если неудачно? – вырвалось у Седрика.

– Тогда вы вряд ли захотите меня видеть. Я буду напоминать вам о негативных переживаниях. Это плохой стимул для развития отношений. Кстати, я сякконка только на четверть, по бабушке. Родилась на Ларгитасе, училась в том же интернате, что и вы.

– В «Лебеде»? Я бы знал!

– Я старше вас на шесть лет. Будь я чистокровная сякконка, я бы с вами не заговорила. Все, пришли. Вторая дверь налево.

Пропустив Седрика вперед, секретарша быстро скрылась за поворотом. Чувствуя себя молокососом, которого на глазах у сверстников отрихтовала старшеклассница, Седрик сделал пару глубоких вдохов, возвращая спокойствие. Скверное начало для собеседования – лелеять обиду! Четверг, после семи часов? Будем надеяться, это не пустые слова.

Седрик подергал дверь. Заперто?

– Потяните в сторону, – подсказали из кабинета. – Она на роликах.

Вспыхнув от смущения, Седрик сделал, как ему было велено.

Кабинет пустовал, если говорить о мебели. На полу лежали циновки, плетенные из тростника. Седрик не удивился бы, узнав, что они набиты рисовой соломой. Ручная работа, в сети магазинов «Дары Сякко» каждая такая циновка стоила целого состояния. Ближе ко входу расположился столик из некрашеного дерева – низенький, по колено. На столике ждала своего часа посуда: чайничек для лилипутов и две чашечки для фей, живущих в цветах.

– Присаживайтесь. – Хозяин кабинета стоял у окна, спиной к Седрику. – Велеть, чтобы вам принесли стул?

– Спасибо, не надо.

– Седрик Норландер?

– Да.

– Т-психолог при молодежной сборной Ларгитаса?

– Да, хоккей с шайбой.

Седрик остался стоять. Несмотря на приглашение, ему казалось, что будет неправильным сесть первым.

– Вы соискатель обучения на Сякко?

– Да, я подал заявление в прошлом месяце.

Хозяин кабинета обернулся. Седрик увидел плоское лицо с высокими скулами. Узкие глаза без двойного века. Черные волосы. Тонкие губы. Уши с аккуратными мочками.

– Яей, – подсказал сякконец.

– Что?

– Яей. Так называется мой тип внешности. Если вы будете учиться на Сякко, вам не повредит разбираться в наших реалиях. Хотя это и не обязательно. У вас есть поручитель?

– Есть.

Седрик знал, что на Сякко в ходу личные рекомендации. Кто-то, уже прошедший сякконскую школу, должен был прилететь на Сякко с соискателем и поручиться за него. Еще Седрик знал, что все, кто учился на Сякко, становятся внештатными сотрудниками службы Т-безопасности Ларгитаса. Это его не смущало, напротив, радовало. Смущало его другое: никого из молодых менталов, пожелавших учиться на Сякко, не вызывали в консульство на собеседование. Все решалось на Сякко, после прилета соискателя. За что ему выпала такая честь, Седрик не знал.

– Кто это?

– Нильс Коре.

– Главный психолог Министерства спорта и туризма?

– Да.

Зачем он спрашивает, подумал Седрик. Наблюдает за моей реакцией?! Размышляет о чем-то своем?! Вызов в консульство внезапно показался Норландеру дурным знаком.

– Садитесь, – повторил сякконец, делая шаг к столику. Опустившись на колени, он продолжил движение, сев на пятки и выпрямив спину. – Я уже оценил вашу деликатность. Садитесь, Норландер-сан, нам есть о чем поговорить.

Дублировать позу сякконца Седрик не рискнул. Перед походом в консульство Норландер-сан усердно тренировался, и все равно: пять минут, максимум семь, и ноги немели, как у паралитика. Встать потом было затруднительно. Соглашаться на стул тоже нельзя: может ли соискатель возвышаться над тем, кто решает его судьбу?

Седрик сел, скрестив ноги. Кимоно, отметил он, глядя на сякконца в упор. Смотреть иначе как в упор не получалось: слишком маленьким было расстояние между двумя мужчинами. Два или даже три кимоно, одно поверх другого. Верхнее – темно-синее, с матовым узором. На плечах – накидка, схваченная шелковым шнуром. Над сердцем – герб: золотой скорпион в черном круге.

Скорпион?

Краем уха Седрик слышал о Скорпионах сякконского клана психиров. Так, обрывки, сплетни: что-то вроде службы Т-безопасности, охраняющей менталов от насилия со стороны обычных людей. Зачем Скорпиону понадобилось лететь на Ларгитас для беседы со скромным господином Норландером?!

Дурной знак, уверился Седрик.

– Чаю? – предложил Скорпион. – Вы пьете зеленый?

– Спасибо, пью.

Чай пах рыбой. Седрик пожалел, что не отказался.

– Я читал вашу анкету. – Скорпион сделал крошечный глоток и зажмурился от удовольствия. – Вы образцовый кандидат, Норландер-сан. Разрешите представиться: Кагава Джиро. В переводе это значит «второй сын благоухающей реки». – Скорпион улыбнулся. – Мы помешаны на традициях, это знает вся Ойкумена.

Седрик поклонился:

– Рад знакомству, Кагава-сама.

– Не называйте меня так, – попросил Скорпион. – Я вижу, что вы подготовились к разговору, и все же не надо. Между нами нет столь большой разницы в социальном статусе. И уж тем более вы не священник, а я не божество. «Кагава-сан», этого будет достаточно.

Он сделал второй глоток. Седрик последовал его примеру. Чашка вмещала не больше трех глотков, и Седрик дал зарок, что новой порции не возьмет.

– Превосходный чай. – Скорпион закрыл глаза. – Превосходная анкета. Превосходный поручитель. Вы – счастливчик, Норландер-сан. Я бы рискнул побиться об заклад, что Сякко с радостью примет вас, но сперва мне надо кое-что уточнить. Могу ли я рассчитывать на вашу откровенность?

– Разумеется.

– В анкете есть раздел «Травмы и отклонения». Мы с вами хорошо знаем, о чем там идет речь. Уж конечно, не о переломах запястья или сексуальных пристрастиях! Также мы знаем, что врать при поступлении в храмовые школы Сякко – недопустимый риск.

– Я не врал! – обиделся Седрик.

– Да, вы написали правду, и это делает вам честь. Итак, в девять лет вы обратились к интернатскому врачу с жалобой. Вас мучили видения, так?

– Так. Это нормально для…

– Я вас не обвиняю. Я хочу знать содержание ваших видений.

– Я кратко изложил в анкете…

– Я хочу услышать это от вас.

– Там был город. Древний город: развалины, занесенные песком. Из развалин ко мне выходила женщина с флейтой. Просила передать…

– Что? Кому?

– Не знаю. В этот момент я разрывал контакт. Доктор прописал мне недельный курс специальных препаратов, и видения прекратились.

– А у других?

– В смысле?

– Вы уникум или у ваших сверстников случались аналогичные видения? Напоминать вам о риске лжи я считаю излишним. Вы – честный человек, вы скажете правду. Тем более что правда ничем не грозит вашим одноклассникам. Вам она может обеспечить кое-какие льготы, но напоминать об этом я тоже считаю излишним. Уверен, вы будете откровенны без дополнительных мотиваций.

Тиран, вспомнил Седрик. Тиран задавал такие же вопросы.

– Да, – кивнул он. – Случались.

– Руины? Женщина с флейтой?

– Да.

– Еще чаю?

– Да, спасибо.

Чай пах рыбой, но Седрику хотелось пить.

– Последний вопрос. – Скорпион наклонился вперед. – Вы позволите мне снять энграмму этого воспоминания? Я опытный специалист, я сделаю это без малейших последствий для вашей психики.

– Энграмму?!

– Да. В обмен на ваше любезное согласие я уполномочен предложить вам бесплатное обучение на Сякко, в Третьем храме. Более того, вам будут платить стипендию. Что скажете, Норландер-сан?

– Что я скажу?

Седрик залпом осушил чашку.

– На таких условиях, Кагава-сан, вы можете прихватить заодно и мои воспоминания о потере невинности. В качестве бонуса, а? Кому еще из моих сверстников вы предложили аналогичный вариант?

– Никому. – Скорпион пожал плечами. – Здесь нет дискриминации или протекционизма. Вы единственный, кто подал заявление и заполнил анкету. Последний вопрос: Гюнтер Сандерсон входит в число тех, кого посещала женщина с флейтой?

– Входит. Кажется, он тоже единственный.

– В смысле?

– Единственный, кто дослушал просьбу флейтистки до конца.

– Откуда вам это известно?

– От Гюнтера. Мы были друзьями, он поделился со мной.

– О чем просила флейтистка?

– Она послала Гюнтера к адъюнкт-генералу Бреслау. Просила передать, что не сердится. Велела искать способы.

– Способы чего?

– Не знаю. Бред, правда? Я так и сказал Гюнтеру: бред.

– А он? Он вам ответил?

– Не помню уже. Вроде бы нет. Нас позвали на ужин, мы и пошли. Восстановить этот эпизод? Если что, я готов вспомнить.

– Спасибо, не нужно. Говорите, вам тогда было по девять лет?

– Мне – девять. Гюнтеру – десять. Когда вы снимете энграмму?

– Сейчас. Вы готовы?

– Готов.

– Расслабьтесь, Норландер-сан. Я буду очень осторожен. Медленно снимайте защиту. Куда нам торопиться? Столько лет ждали, подождем еще немного. У таких дел нет срока давности. В конце концов, это же не сериал, зритель не требует от нас скорейшего продолжения…

* * *

Оставшись в кабинете один, Скорпион долго стоял у окна.

Ширма из крашеных дощечек, расписанных фениксами и павлинами, разъехалась в стороны, открывая вид на внутренний дворик. Здесь в прошлом году разбили карэсансуй – сухой пейзаж, или сад камней, как называли его ларгитасцы. Ландшафтных дизайнеров специально привезли с Сякко для этой цели. Камней было девять, все вулканического типа: три лежачих, два изогнутых, четыре «статуи». Основное пространство засыпали галькой и белым песком, после чего граблями вычертили подобие водной ряби. Окно кабинета служило идеальной точкой обзора – с северной стороны, чтобы солнце в зените не слепило глаза. Деревьев в саду не росло – истинный карэсансуй должен напоминать о смерти, а дерево, как ни крути, символ жизни.

Да, смерть. Главное дело, ради которого Кагава Джиро во второй раз прилетел на Ларгитас. Скорпион не солгал Седрику Норландеру – его действительно звали Кагава Джиро. Он не солгал и в остальном, что обещал. Ложь в данной ситуации была, во-первых, неуместна, во-вторых, постыдна и, наконец, опасна. Такой сильный эмпат, как молодой господин Норландер, мог обнаружить следовые реакции лжи, и тогда все сорвалось бы.

– Здравствуйте, Регина-сан, – шепнул Скорпион. – Давно не виделись.

Выбирая Скорпионов для возмездия, старейшины клана всегда доверяли новое дело тому, кто был лично знаком с потерпевшим. В случае выбора между двумя исполнителями предпочтение отдавалось знакомству в достаточной мере, такому, чтобы в памяти Скорпиона остался ясный образ объекта, но не слишком близкому, и уж тем более не любви, дружбе или родственным связям. Даже у самого стойкого человека тесные узы, отягощенные болью потери, могут затуманить холодное зеркало разума и спровоцировать безрассудное желание мстить как можно быстрее.

Образ объекта. Желательно во время ментальных действий для фиксации почерка – индивидуальных кси-характеристик. Диспетчеры космодромов и навигаторы кораблей, все, кто имеет дело с пролетающими мимо антисами, сказали бы: волновой слепок. Образ женщины с флейтой, позаимствованный из памяти Седрика Норландера, полностью соответствовал образу госпожи Ван Фрассен.

Ошибка исключалась.

– Да, Регина-сан. Я вас помню.

– Женщина с флейтой. Регина-сан, вы приходили к этому мальчику?

Я помню, мысленно повторил Скорпион. Тридцать два года назад. Сякко, берег пруда. Девушка-абитуриентка, гражданка Ларгитаса. Вторая девушка, подруга первой. Схватка под шелухой: два на два, вернее, двое на дюжину. Старшекурсники Третьего храма свято чтили традицию унижать новеньких[23]. Варвары говорят: проверка на вшивость. Сякконцы говорят иначе: вынуть моллюска из раковины. Как ни говори, смысл один. Яцуо Кавабата, тебя я тоже помню. Ты усердствовал больше других, переходя границы допустимого. Ты и позже шагнул за черту – криминал, измена клану, грязный путь борекудан[24], смерть. Впрочем, речь не о тебе. Речь о Регине Ван Фрассен, которую ты возненавидел с первой минуты. Я видел ненависть в твоих глазах, когда ты очнулся после удара наставника, прервавшего потеху. Я дышал твоей ненавистью, слушал ее как музыку, пил как грязную воду. Твой однокурсник, я был скромным свидетелем. Благодаря твоей ненависти, Яцуо Кавабата по прозвищу Бритва, ментальный образ Регины Ван Фрассен намертво впечатался в мою память.

– Павильон Шести Сомнений. Регина-сан, после того поединка наставник пригласил вас в Павильон Шести Сомнений. Меня никто никуда не приглашал, но сейчас я тоже в павильоне. Шесть сомнений, сто, тысяча. Вы мне сочувствуете?

«Там был город. Древний город: развалины, занесенные песком. Из развалин ко мне выходила женщина с флейтой…».

– Женщина с флейтой. Регина-сан, вы приходили к этому мальчику? Вы приходили к этим мальчикам?! Им было по девять-десять лет…

Он быстро подсчитал в уме. Госпожа Ван Фрассен являлась ученикам специнтерната «Лебедь» около пятнадцати лет назад. Возможно, это случалось и раньше. В любом случае Седрик Норландер и Гюнтер Сандерсон вступали с госпожой Ван Фрассен в телепатический контакт спустя пять лет после даты ее официальной смерти.

– Она послала Гюнтера к адъюнкт-генералу Бреслау. Просила передать, что не сердится. Велела искать способы.

– Способы чего?

– Не знаю. Бред, правда? Я так и сказал Гюнтеру: бред.

– Его нельзя наказывать, – произнес Скорпион вслух. Голос звучал твердо, словно Кагава Джиро убеждал кого-то, обладавшего не только упрямством, но и властью. – Пока мы не разберемся во всем до конца, господина Бреслау наказывать нельзя. Мы должны выяснить степень его участия. Мы должны выяснить, воскресают ли мертвецы. Мы должны выяснить, какие способы надо искать. Нас ждет трудный путь. Надо торопиться, мы и так опоздали с выходом.

За окном раскинулся карэсансуй – сухой пейзаж. Девять камней, но с любой точки обзора зрителю открывались восемь, не больше. Девятый камень оставался невидимкой.

Сноски.

1.

См. роман «Ойкумена. Книга 1. Кукольник» – первый роман эпопеи «Ойкумена».

2.

См. роман «Дикари Ойкумены. Книга 1. Волчонок» – третий роман эпопеи «Ойкумена».

3.

См. роман «Urbi et orbi, или Городу и миру. Книга 1. Дитя Ойкумены» – второй роман эпопеи «Ойкумена».

4.

Чтоб я сдох! (южный диалект овакуруа).

5.

Проклятье!

6.

Марвари (фамилия субедар-майора) на языке брамайнов означает также редкую породу лошадей небольшого роста, предназначенную для военных действий. Марвари верные и храбрые в бою. Отличительный признак породы – уши особой формы, сложенные в виде сердечка.

7.

Буквально «пьющий кровь». Разновидность ракшасов.

8.

См. роман «Ойкумена. Книга 2. Куколка» – первый роман эпопеи «Ойкумена».

9.

Оживленно.

10.

Живо.

11.

Быстро.

12.

Скорый темп (буквально «весело»).

13.

Умеренно.

14.

Очень живо.

15.

В темпе марша.

16.

Очень быстро.

17.

Широко.

18.

Оживленно.

19.

Вина – старинный щипковый музыкальный инструмент. Среди брамайнов-музыкантов распространена Рудра-вина – громоздкая, с парой больших резонаторов, выполненных из особой разновидности тыквы и соединенных грифом с прикрепленными к нему ладами.

20.

«Мантра великого победителя смерти». Обращение за помощью к Трехглазому Господу более чем уместно в случае столкновения с трехликим противником.

21.

Пашупати – одно из имен Рудры.

22.

Подруга (южный диалект овакуруа).

23.

См. роман «Urbi et orbi, или Городу и миру. Книга 2. Королева Ойкумены» – второй роман эпопеи «Ойкумена».

24.

Борекудан – банда, мафия. Сякконские преступники не любят этот термин, поскольку он носит презрительный оттенок.

Книга третья. Сын Ветра.

Пролог.

– В каком состоянии находилось ваше тело до вашего рождения?

– Вещество, из которого я теперь состою, было рассеяно в воздухе, воде, и почве.

– Значит, до рождения вы были мертвы?

– По всей вероятности.

– Но раз вы были мертвы, а теперь ожили, то стало быть, вы воскресли из мёртвых?

– Выходит, что так. Все окружающие нас люди суть воскресшие из мёртвых.

– Как вы думаете, можете ли вы снова ожить после смерти?

– В той же точно форме это невозможно. Но в другой форме весьма естественно.

– Но ведь это произойдёт через миллионы лет!

– Не беда! Времени в природе сколько угодно. Чувствовать и сознавать время вы не будете: миллионы лет пройдут, как одно мгновение, и вам покажется, что после смерти вы немедленно родились.

Константин Челковцев, «Грезы о земле и небе».

– Детка, чего ты ломаешься?

И правда, подумал Боров. Чего она ломается?

– Еще рыбы?

– Да, – согласилась Мирра.

Её действительно звали Миррой. И фамилия похожая: Шухайни. Она даже паспорт показала: всё сошлось. Паспорт мог оказаться подделкой, на Тилоне подделывали всё, включая генный код, но Боров чуял: сегодня ему повезёт. Вчера он этого не чуял, и правда – молодая брамайни Мирра Чакраварти оказалась внутриутробным транссексуалом Миррином Чакравартином. Напившись, Миррин разоткровенничался, и Боров постарался распрощаться с ним как можно быстрее. Для цели, которую ставил перед собой старший механик Вандерхузен, транссексуал не подходил. Даже готовый на все – нет, не подходил.

Завтра утром «Вкусняшка» стартовала на Шадруван. Надо было спешить.

– Вот, смотри: сет на двоих. Барабулька, цаца, сардины…

– Сам ешь свою барабульку! Мне лосося со спаржей в грейпфрутовом соусе. И устрицы «Белый жемчуг»…

Зараза, вздохнул Боров. Вслух, разумеется, он ничего не сказал, боясь спугнуть удачу.

– Официант!

Серокожий тилонец возник у столика: сама услужливость.

– Лосося даме! Со спаржей. И устриц…

– Что будете пить? К лососю я бы порекомендовал розовое игристое. Оно придаст рыбе элегантности…

– Фрак надень! – не сдержался Боров. – На лосося.

– Простите, зачем?

– Для элегантности. Мне барабульку с цацей.

– Целый сет? На одного?!

– Ты меня видишь?

– Вижу, сэр. Вы правы. Записываю: на одного.

– И ячменной водки!

– У вас отличный вкус, сэр.

– Ты лапочка, – фыркнула Мирра, когда официант сгинул. – Ночью храпишь?

– Нет.

– Ты дважды лапочка, ларги́. Так на чём мы остановились?

На лососе, чуть не брякнул Боров. Ресторан «Мама Акула» был ему не по карману. Чтобы сводить сюда Мирру, старший механик Вандерхузен занял сперва у Глиста, а потом, скачав в вирте меню с ценами и картинками, у всей бригады механиков. Ему занимали с радостью. Во-первых, он всегда возвращал долги, а во-вторых, это было меньшее, чем члены экипажа «Вкусняшки» могли расплатиться с Боровом за спасение своих драгоценных задниц. Капитан вернул ему приставку «старший», что означало повышение жалованья, вернул отдельную каюту – черт возьми, капитан бы тоже занял герою деньжат, рискни Боров обратиться к капитану с такой просьбой.

– Мы грузимся осьминогами, – напомнил Боров, ковыряя салат. Зелень он ненавидел. – Каракатицами, гребешками, всякими гадами. Завтра старт. Я беру тебя на борт.

– Где я прячусь? – деловито поинтересовалась Мирра.

Вопрос выдавал большой опыт. А аппетит, с которым молодая брамайни прикончила свой салат и отобрала у Борова его остатки – большой голод. Похоже, с физическими страданиями в жизни Мирры царил полный ажур, а значит, и с накопленной энергией. Поначалу Боров пригласил девушку в «Бычка-чувачка», кушать говяжьи стейки – и выслушал целую лекцию на тему страданий. Если верить Мирре, грязным пожирателям коров светили безрадостные перспективы: и при жизни, и после. «Само имя коровы указывает, что ее нельзя убивать. Как же назвать того, кто способен ее убить? Бесспорно, тот, кто убивает корову или быка, совершает отвратительное злодеяние!..».

К убийству лосося девушка отнеслась с пониманием. К убийству спаржи – тоже.

– Всё официально, чин чинарем. Прятаться не придётся.

– Врёшь!

– Честное слово, с гарантиями.

– Ты не пожалеешь, ларги! Я толкачиха с большим ресурсом.

И Мирра, на миг оторвавшись от еды, со значением колыхнула грудью. Да, согласился Боров. Ресурс исключительный, спору нет.

– Спишь ты у меня, – развивал идею Боров. – Это не обсуждается.

– Сколько человек в каюте?

– Я один. С тобой – двое.

– Врёшь!

Реакция брамайни не отличалась разнообразием.

– Говори сразу: сколько? Если больше трех, я пас.

– Двое. Ты да я, да мы с тобой.

– Темнишь, ларги́?

– Детка, чего ты ломаешься?

– Я?

Ну да, подумал Боров. Она не ломается. Она не верит.

– Извини, детка. Это я так, по привычке.

Мирра скорчила потешную гримасу:

– По привычке? Ты давай, выкладывай. Какие у тебя еще есть привычки? Хотелось бы узнать до свадьбы, а то после хлопот не оберешься!

– Расчленёнка, – глупо пошутил Боров. – Ещё моюсь редко.

– Чепуха! Я тебя вымою, золотце. С мыльцем, с шампусиком. Я тебе такую головомойку устрою – закачаешься! И расчленюсь, если что. Ручки сюда, ножки туда, головку отдельно. Потрошки на супчик! Любишь супчик с потрошками?

Болтливая, отметил Боров. Щебечет. Ладно, привыкну.

– Спим в отдельной каюте, – он налил Мирре вина. – Работаешь полсмены, больше не надо. Я бы совсем освободил тебя от работы, но ребята не поймут. Станут задавать вопросы, дойдет до капитана. Оно нам надо?

– Не надо, – согласилась Мирра.

– По прилету выгружаемся, дня три сидим на станции. Я нахожу тебе подходящего телепата…

– Кого?!

Вино попало Мирре в дыхательное горло. Из глаз брамайни брызнули слёзы, девушка зашлась кашлем.

– Телепата.

– Что значит: подходящего?!

– Молодого. Ну, они там все молодые, других не держат. Красивого. Если что, сама выберешь.

– И что он будет со мной делать?

– Мысли читать, – буркнул Боров. – У тебя же есть мысли?

– Есть одна.

– Вот её он и прочтёт. Детка, что ты обычно делаешь с красивым молодым парнем?

– А, так ты сутенёр…

Мирра успокоилась. Ситуация свернула в привычное русло – и тут же плеснула на берег кипящей волной:

– Я сутенёр?! – Боров побагровел. – Детка, я твой выигрышный билет! Слушай и не перебивай: мы находим тебе телепатика…

– Ну, находим.

– Ты идешь с ним на пару дней…

– Ну, иду. Мне шестьдесят процентов от заработка!

– Никакого заработка! Ты идешь с ним бесплатно. Не переживай, я всё компенсирую. Ты пьёшь таблетки для зачатия…

– Что?!

– Таблетки, – Боров достал из кармана упаковку. – Для зачатия.

– Чьё производство? Борго? Хиззац?!

– Ларгитас.

– Ого! – Мирра присвистнула. – Хорошо, я обзавожусь ребёночком. Что дальше?

Официант принес лосося и барабульку. Расставив еду, он щелкнул пальцами – и откуда ни возьмись объявились вино с водкой. «Мама Акула» умела удивить клиентов. Мирре официант налил первой – на донце бокала. Дождавшись, пока девушка попробует и кивнет, официант налил игристого до краев, так, что шапка пены чудом удержалась наверху.

Боров потянулся к графину и налил себе сам. И выпил сам, и по второй налил. Нервы что-то расшалились, да.

– Мы фиксируем зачатие, – сказал он, когда официант ушёл. – Это обязательное условие.

– Где мы его фиксируем?

– На станции прекрасный медблок. Он укомплектован квалифицированным персоналом. Детка, наша медицина – лучшая в Ойкумене.

– Ты сказал, три дня. За три дня мне никто не поставит точный диагноз.

– Двенадцать часов. Я выяснял: наши гинекологи определяют, есть зачатие или нет, через двенадцать часов после полового акта. В благоприятных случаях – через шесть часов с половиной. Зигота формируется, становится бластоцистой… Ты знаешь, что такое зигота?

– Нет.

– Я тоже. Так написано в инструкции к таблеткам. Короче, фиксируем и улетаем. Останавливаемся здесь, на Тилоне. Ты…

– Я высаживаюсь? Лапочка, ты псих. Ты хочешь продать моего ребеночка на органы? А, поняла! Ты хочешь шантажировать молоденького телепата! Мне шестьдесят процентов! Ну ладно, сорок…

– Никакого шантажа. Ты никуда не высаживаешься, ты остаешься на борту. Я обращаюсь к капитану с просьбой зарегистрировать наш брак…

Мирра кашляла долго, надсадно. Смуглое лицо девушки приобрело синюшный оттенок, из носа потекло. Боров даже забеспокоился. Еще задохнётся! Наверное, косточка в глотке застряла.

– Брак? – тихо спросила она, когда вновь обрела дар речи.

– Брак.

– Законный?

– Законный.

– Ты, небось, и колечко приготовил?

– Небось.

Сарказм вопроса обидел Борова. Он полез в карман и достал коробочку из красного бархата в виде сердца. Откинул крышку, показал Мирре тоненькое колечко белого золота. В розетке блестел темно-синий сапфир.

– Сейчас не дам, – предупредил он. – Только на обратном пути: здесь, на Тилоне. После фиксации зачатия. Как моя жена, ты оформишь вид на жительство. Жить будешь на Ларгитасе, со мной, там же и родишь. Ребенка я усыновлю…

– Зачем?

– Ну да, конечно. Ты права, детка. Ребенок родится моим, по закону. Телепат не считается, он так, погулять вышел. От экспертизы мы откажемся. Они не могут, если без разрешения…

– Потом ты меня выгонишь?

– За кого ты меня держишь?! Мы будем жить долго и счастливо. Ты слыхала про антиса? Про первого ларгитасского антиса?

– Слыхала.

– Ты в курсе, что я, считай, его отец?

– Ты Сандерсон? Ты же говорил: Вандерхузен!

– Я Вандерхузен. Это я познакомил Гюнтера Сандерсона с Миррой Джутхани. Я их познакомил, а они сделали антиса. Мы с тобой сделаем второго. Я знаю рецепт, я им свечку держал! В каком-то смысле…

– Рецепт?

– Брамайни-автостопщица. Станция на Шадруване, рядом с Саркофагом. Случайная связь с телепатом. Поняла?

– И это всё?

– Нет, не всё. Ещё травка.

– Какая травка?

– Неважно. Ты куришь?

– Курю.

– Вот и покуришь перед сексом. Я тебе сверну косячок, ты и покуришь. Ты вообще понимаешь, как тебя назовут? Мать второго ларгитасского антиса! А если первого не поймают, наш сын выбьется в первые. Да мы утонем в деньгах! Лосось на завтрак, устрицы на обед! Ты откуда родом, с Чайтры?

– Нет, с Пхальгуны.

– На Пхальгуне тебе памятник поставят. И на Чайтре поставят. В ножки поклонятся, лишь бы ты вернулась. А мы им: накось выкуси! А мы на Ларгитасе, на всем готовеньком! Антисовы папа с мамой, понимать надо! Детка, ну что ты ломаешься?

– Я?

Мирра встала. На глазах девушки блестели слёзы.

– Ноги буду мыть, – твердо произнесла она. Взгляд её прояснился: взгляд истинно верующей, обращенный на Мать Шриджу, божество удачи. – Ноги тебе буду мыть и воду пить. Если сделаешь, как сказал, я на тебя молиться стану.

– Вина! – заорал Боров. – Еще вина! И водки.

Никогда он не был так счастлив, как сейчас.

Часть первая. Три планеты, не считая четвертой.

Глава первая. Со всем подобающим почтением, или С мёртвых спрос невелик.

I. Чайтра.

Вызов настиг Бхимасену в самый неподходящий момент.

Утонув в вытертом бархате любимого кресла, генерал запустил на визоре спортивный канал и отключился от презренного тварного мира столь качественно, что иным йогинам стоило бы поучиться у него медитации. В правой руке – бокал кокосового бренди двенадцатилетней выдержки. В левой – ароматная сигара «Гуркха». Курил генерал редко, но в сигарах толк знал.

Сизыми облаками дым уплывал к вентиляционным решёткам.

Ойкумена – растревоженное осиное гнездо. Чайтра – котёл, булькающий на огне. Космос – театр военных действий. Карусель боевых флотов: Брамайнское Содружество, Ларгитас, Великая Помпилия. Секретариат Совета Безопасности Лиги – помойная яма. Как из каскадного излучателя, в секретариат СБЛ всаживались официальные заявления и ноты протеста, одно за другим. Тучи сгущались, недвусмысленно громыхая. Разряды молний сверкали всё ближе…

Но какое значение это имело в данный момент?

Сегодня транслировался финал планетарного чемпионата по Калари-паятту. Ярый поклонник древнего боевого искусства, генерал не собирался его пропускать. Пусть хоть вся Ойкумена накроется чёрным тазом или медной дырой! – так говорил его восьмилетний внук, путая эпитеты. В юности Бхимасена увлекался Калари-паятту, но увы – служба, годы, семья, дела… Он до сих пор втайне стыдился, что забросил тренировки – и рьяно болел за молодых спортсменов, словно пытался компенсировать этим собственную измену истинно брамайнскому единоборству.

Двое жилистых бойцов в набедренных повязках – киноварь против малахита – уже вышли на утоптанную арену храма Калари. Они начали сходиться, когда сквозь восторг зрителей и пафос комментатора до генерала, словно из иной вселенной, долетел голос жены:

– Рама, тебя вызывают!

Генерал еле слышно выругался.

– Рама, это срочно! Красным мигает. Ответишь?

Бхимасена и сам расслышал требовательное вибрато уникома. Сигнал набирал силу, пять-шесть секунд, и он накрыл собой весь дом. На кухне в панике задребезжала посуда. Срочно? Ничего подобного! Высший государственный приоритет. Вызов такого класса генерал получал третий раз в жизни. Первые два раза это не принесло ему ничего хорошего.

Тазом или дырой, финал накрылся. Потом можно посмотреть в записи, но…

– Генерал Бхимасена слушает!

Миг, и он вытянулся по стойке «смирно».

– Так точно! Вылетаю немедленно!

* * *

Аэромоб стремительно рухнул вниз. Если бы не компенсаторы инерции, генерала и пилота расплющило бы в лепёшку. Древние ремни безопасности, имейся они в машине, разрезали бы обоих пополам. С высоты белокаменная громада дворца походила на облако, спустившееся отдохнуть. Сверху облако золотили лучи жаркого чайтранского солнца. Падение, захватывающее дух, еле слышное подвывание антигравов, торможение – мгновенное, почти неощутимое – и дворец Майясабха вознёсся, навис над головами во всём своём подавляющем великолепии.

Выпустив шесть колёс, аэромоб перешёл в наземный режим и мягко коснулся пластифицированного нанобетона. Последний километр он проехал по подъездной аллее: в зоне безопасности дворца любые полёты были запрещены. Нарушителей сжигали из плазматоров без предупреждения. Исключение делалось только для личного транспорта махараджи.

Покрытие светло-розового цвета: идеально ровное, чуть шершавое. Живая изгородь по обе стороны аллеи. Благоухание соцветий: белых, пурпурных, алых. Генерал всякий раз забывал название этого растительного гибрида, выведенного ботаниками Чайтры по указанию Аурангзеба XXII Справедливого. Кроме декоративных, гибрид обладал целым рядом свойств, которые не афишировались: полезных – или, напротив, вредных и опасных, это с какой стороны посмотреть. На середине пути ряды одинаковых, словно клонированных пальм – каждая семь метров в высоту, и ни на палец выше – сменились рядами семиметровых араукарий-близнецов. Приближались арки и нефы, колонны и скульптуры, барельефы и резные панели стен. Бхимасена ясно видел их: крыша аэромоба была прозрачной. Генерал нервничал. За одно посещение Майясабхи, памятника архитектуры и зодчества, чуда из чудес Ойкумены, иной турист продал бы душу. Генерала красота дворца не успокаивала ни в малейшей степени. Он бы с удовольствием уступил своё место идиоту-туристу.

Караул замер у входа, следя, как гость поднимается по широким ступеням: муха на пхальгунском белом мраморе. Поправляя тюрбан, генерал украдкой скосил глаз на часовой браслет, вытатуированный на запястье. До назначенной ему аудиенции оставалось шесть с половиной минут. Генерал очень надеялся, что его ждёт сопровождающий, что шести минут им хватит, чтобы пройти (пробежать?!) по лабиринтам дворца до тронного зала махараджи.

Опоздал? Бросить его под ноги слонам!

Почистить зубы и воспользоваться дезодорантом он не успел. Явиться к махарадже, благоухая перегаром бренди и табака? Определённо не лучшая идея. Но заставить махараджу ждать – идея и вовсе самоубийственная.

– Генерал? Следуйте за мной.

Субедар-майор дворцовой стражи вёл его бесконечными коридорами. Мрамор, яшма, лазурит. Золочёные светильники холодной плазмы. Бхимасена почти физически ощущал, как утекает время его жизни. Металлодетектор. Четыре проверки личности: папиллярный идентификатор, сканирование сетчатки, комплексная антропометрия, блиц-анализ потожировых.

– Его величество ждёт вас.

Ждет, вздрогнул генерал. Ждёт?! Земля мне пухом!

– Вы проводите меня в зал?

– Нет.

Высокие двери распахнулись перед ним.

Тронный зал украшали орнаменты и мозаика благородных коричневых тонов. Панели были инкрустированы кусочками зеркал, создавая эффект звёздного неба. В нишах журчали искусственные водопады, стекая по рифлёным стенам. Двадцатиметровая ковровая дорожка цвета венозной крови, с золотой каймой по краям, упиралась в возвышение, на котором стоял трон. Шагая по дорожке, Бхимасена знал, что находится под прицелом десятков камер и сканеров – и доброй дюжины стволов в руках лучших снайперов Чайтры. Шестерка гвардейцев личной стражи махараджи замерла вдоль стен. Их вполне можно было принять за искусно раскрашенные статуи. Меж гвардейцами стояли придворные со знаками царской власти: опахала из буйволовых хвостов, луки, мечи и желтые зонтики.

Три шага до подножья трона.

– Ваше величество! – Бхимасена опустился на колени, коснулся лбом ковра. – Генерал Бхимасена по вашему повелению прибыл.

Пауза. Тишина.

– Встаньте, генерал.

Встав перед троном навытяжку, он осмелился взглянуть на повелителя всех брамайнских миров. Этикет это дозволял, если не смотреть в упор. Махараджу генерал видел лишь однажды – когда ему, в числе других офицеров миротворческого контингента брамайнских ВКС, вручали Орден Благих Дел I степени за операцию на Астлантиде. Тогда махараджа предстал перед отличившимися офицерами в парадном мундире верховного главнокомандующего. Сегодня Аурангзеб XXII облачился в голубой шёлк. Золотой пояс блестел кровью рубинов. В центре чалмы, прямо надо лбом махараджи, ослепительно сиял знаменитый бриллиант Раджеш.

Лицо владыки приводило в трепет. Жёсткие скулы и подбородок, крючковатый нос. Тонкая полоска усов, брови сведены к переносице. Серо-стальные глаза глубоко запали. Бхимасена был не робкого десятка, но от взгляда махараджи его пробрал озноб.

– Мы вами недовольны, генерал, – дрогнули сухие губы.

Бхимасена молчал. Говорить ему не разрешили.

– Ваша операция с треском провалилась! Мало того, что мы не получили нашего антиса, теперь нам даже неизвестно, где он. Совет духовных лидеров прислал нам закрытое письмо. Пока закрытое, – махараджа отчётливо выделил слово «пока». – Ознакомьтесь, генерал.

В воздухе возникла сплюснутая голосфера. Поползли строки текста:

«Со всем подобающим почтением и заботясь исключительно о благе и процветании расы Брамайн, Совет духовных лидеров доводит до Вашего высочайшего сведения:

1. Как нам стало известно из заслуживающих доверия источников, юный брамайнский антис Натху Джутхани, аватара божественного Марути, был уведен с Ларгитаса в неизвестном направлении двумя неопознанными антисами, чьи волновые слепки отсутствуют в атласе Шмеера-Полански.

2. Нынешнее местонахождение Натху Джутхани неизвестно.

3. Ни ВКС Брамайнского Содружества, ни наши антисы не смогли – или не захотели помешать этому повторному похищению. Более того, никто даже не попытался следовать за Натху и его конвоирами, чтобы выяснить, куда они направляются. Гибель наших собратьев в ходе случившегося военного столкновения оказалась бессмысленной и напрасной.

4. Судя по имеющимся у нас сведениям, можно с большой степенью вероятности утверждать, что исследования техноложцев Ларгитаса увенчались успехом, и созданные ими антисы отконвоировали Натху Джутхани в неизвестном направлении, чтобы помешать его возвращению на родину.

5. Совет духовных лидеров глубоко опечален как всеми этими фактами, так и полным бездействием светской власти.

6. Совет духовных лидеров настоятельно рекомендует предпринять незамедлительные и самые решительные меры:

А) По скорейшему выяснению методики, с помощью которой техноложцам Ларгитаса удалось создать своих антисов, дабы использовать это бесценное духовное знание во благо расы Брамайн;

Б) По скорейшему обнаружению и возвращению на родину Натху Джутхани.

7. Совет духовных лидеров хорошо понимает, что способы достижения этих целей могут быть самыми различными: от широкомасштабного военного конфликта до переговоров и мирного сотрудничества. Любой из способов, который приведёт в итоге к нужному результату, будет признан Советом духовных лидеров приемлемым и оправданным.

8. Совет духовных лидеров хорошо понимает, что обнародование вышеприведенных сведений было бы сейчас преждевременным. Однако никакую тайну невозможно хранить вечно. Если в самое ближайшее время не будут предприняты решительные и результативные меры по вышеназванным пунктам, утечка информации станет весьма вероятной, что может привести к нежелательным народным волнениям и иным потрясениям. Совет духовных лидеров не только стремится к духовному развитию расы Брамайн, но и желает процветания и стабильности всем мирам Брамайнского Содружества. Именно поэтому мы считаем своим долгом предупредить светские власти и Ваше Величество лично о возможных нежелательных последствиях промедления в этом исключительно важном деле.».

Над подписями стояла голографическая печать СДЛ: хорошо знакомое каждому брамайну стилизованное изображение чакры-гла́за на фоне звёздного неба, каким его можно видеть с экватора Чайтры.

Подтекст послания был ясен даже не искушённому в иносказаниях генералу. «СДЛ не потерпит святотатства и оскорблений от техноложцев. Как власти допустили, что великое духовное знание, по праву принадлежащее брамайнам, оказалось в распоряжении грязных ларги́?! Если власти Содружества и махараджа лично неспособны к решительным действиям, священный гнев брамайнского народа всегда к услугам Совета духовных лидеров. Нынешние власти обленились? Найдутся другие мантрины, а то и другой махараджа – те, что станут более чутко прислушиваться к чаяниям народа.».

На Аурангзеба XXII Справедливого за последние семь лет покушались дважды. Кто поручится, что в третий раз заговорщикам не улыбнется удача? Зона безопасности, охранные системы, личная стража – ничто не поможет, если удар будет нанесён из ближайшего окружения правителя.

– Мы великодушны, генерал. Мы даём вам ещё один шанс.

Бхимасена пал на колени.

– Мы не требуем от вас невозможного. Нас интересует результат. Скорейший результат! Ситуацией с Ларгитасом и их предполагаемыми антисами, – махараджа сделал акцент на слове «предполагаемыми», – займутся другие. Ваше дело – Натху. Найдите его! И поторопитесь.

Генерал ударил лбом о ковёр.

Ну конечно, владыка не требует невозможного! Всего лишь надо отыскать пропавшего антиса на просторах Ойкумены. Раз плюнуть! Вы ведь руководите антическим центром, генерал? Значит, эта работа для вас!

– Вы всё поняли?

Это было разрешение говорить.

– Так точно, мой повелитель! Благодарю за высочайшее доверие. Будет ли мне позволено задать вопрос?

– Вам это позволено.

– Каким образом Совет духовных лидеров получил столь оперативную информацию о провале операции?

– Серьги, генерал.

– Серьги?

– Кое-кто из духовных лидеров сведущ в политике. Наши гуру, да продлятся их дни, меняют знаки посвящения на ряд полезных услуг от молодых офицеров. Серьги йогина, благословения, священные шнурки. Это очень хороший товар, если покупатель молод, глуп и честолюбив. И это очень хорошие офицеры, они не медлят с докладом. Если надо, они не ждут милости от богов, а пользуются гиперсвязью.

– Я не понял…

– И не надо. Действуйте!

Взмахом руки махараджа завершил аудиенцию.

Стараясь не кряхтеть, Бхимасена встал и попятился к выходу. Генеральская спина была мокрой от пота. Слоны откладывались, но вряд ли надолго.

II. Саркофаг.

– Извините, вы модификант?

– Нет, я под шелухой.

Разговор напоминал беседу умалишённых. Человек, задавший вопрос – жилистый, загорелый мужчина – изобразил лицом удивление. Мимике ларгитасского посла позавидовал бы иной актёр. Не знай Гюнтер, сколько лет Николасу Зоммерфельду, он с равным успехом мог бы дать ему и шестьдесят, и все семьдесят пять – в зависимости от выражения лица и угла освещения.

Ровесник своей жены, доктора Ван Фрассен, Зоммерфельд в этом году отметил пятьдесят седьмой день рождения. Чепуха по меркам Ойкумены, в особенности – Ларгитаса, но выглядел посол скверно. Кожа обветрилась, покрылась морщинами, худоба граничит с измождением. Шаровары зелёного шёлка, рубаха подпоясана кушаком, жилет с вышивкой, колпак с меховой оторочкой – при сабле и кинжале, Зоммерфельд походил не на дипломата высокого ранга, а на бандита из костюмного исторического фильма.

Левую руку, затянутую в перчатку из тонкой кожи, он держал скованно. Повреждение нерва? Тогда зачем ему и сабля, и кинжал?

– Под шелухой? Что вы имеете в виду?

– Я – ментал. Эмпакт. Это значит…

– Эмпат активный. Я знаю, что это значит. Моя жена – ментал. Универсал высшей квалификации.

– Да, конечно. Я – кавалер пси-медицины.

– Диссертация?

– Готовлю баронскую…

Напротив стояло высокое зеркало в резной раме: золочёные переплетения листьев и виноградных лоз. Гюнтер взглянул на себя и чуть язык не проглотил. В зеркале отражался кавалер пси-медицины, гражданин просвещённого Ларгитаса: рогатый, мохноногий, парнокопытный. Козёл козлом. Кем еще мог счесть его посол, кроме как модификантом?

– Увы, – Гюнтер развел руками. Уши полыхали двумя кострами. – Таков мой облик в галлюцинаторном комплексе, он же вторичный эффект…

– Спасибо, я в курсе.

– Короче, в нём я сейчас и нахожусь. Собственно, мы все в нём находимся.

– В вашем галлюцинаторном комплексе?

– Не в моём! – подступило раздражение. Гюнтер еле сдержался, чтобы не нахамить послу. – В нашем общем. На изнанке бытия, если угодно. Разве госпожа Ван Фрассен вам не говорила?

Посол кивнул:

– Говорила. Но это всего лишь её гипотеза.

– Считайте, что гипотеза госпожи Ван Фрассен полностью подтвердилась.

– И как же тогда выглядит…

Зоммерфельд на миг замялся, подбирая слова:

– Как выглядит в обычной реальности он?

Посол указал на подпиравшего стену мрачного Натху. Макушка юного антиса на восемь сантиметров не доставала до потолка комнаты. Булава занимала весь угол целиком.

– В обычной реальности он мальчик четырёх лет.

В путаницу с возрастом сына Гюнтер решил не вдаваться. Зоммерфельд всё равно ему не верил, так какая разница?

– А он?

Указать на брамайна, невозмутимо восседавшего в углу, посол не решился. Лишь красноречиво посмотрел в его сторону.

– Мудрые разговаривают без посредников, – сообщил Горакша-натх, делая вид, что не имеет в виду никого конкретно. – На другой грани вселенской иллюзии мой облик не слишком отличается от здешнего. Разумеется, я не ношу на поясе кобру, а на плечах – шкуру. Но в целом…

Кобра зашипела на посла: чего уставился? Аскетов не видел?

– Но почему тогда все мы, – шипение кобры Зоммерфельд проигнорировал, – я, моя жена, сотрудники посольства, местные… Почему мы выглядим как обычно? Если мы находимся в галлюцинаторном комплексе, как вы утверждаете?

Гюнтер вздохнул:

– Это долгая история, господин посол. Объяснения потребуют времени. Желаете, чтобы я всё рассказал вам прямо сейчас? Или подождем, когда соберутся все?

– Вы правы, не стоит повторяться. Подождём остальных. А сейчас извините, вынужден вас оставить. У меня есть обязанности. Пожалуйста, не покидайте этой комнаты до моего возвращения.

– Мы под арестом?

– Ни в коем случае. Это моя просьба, и она касается вашей безопасности. Дверь не заперта, ваша свобода при вас. Еду вам принесут сюда. Санузел за той дверью.

Посол вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчка не последовало: похоже, гостей и правда не заперли. Гюнтер откинулся на спинку продавленного кресла. Кресло встало на задние ножки, молодой человек чуть не упал на спину. Восстановив равновесие, он обвёл взглядом комнату. И это – посольство Ларгитаса, богатого и просвещённого? Драпировка стен – варварская роскошь! – выцвела, полиняла, а кое-где и протёрлась. Кресла знавали лучшие времена. Дверь скрипит. Ни визор-центра, ни узла связи, ни пультов управления светом, климатизатором, прозрачностью окон. Может, это они туземцев берегут, а? От цивилизационного шока?!

О цивилизационном шоке Гюнтер читал. Хорошо, туземцы. Но ведь в здании живут ларгитасцы! В запустении, упадке! От Ойкумены их отрезали, куча времени прошла, но порядок-то поддерживать можно? Аккуратист от природы, кавалер Сандерсон отказывался принять такое положение вещей.

– Хватики. Их хотят съесть?

После драки, закончившейся знакомством, Натху впервые подал голос. В голосе мальчика звучало беспокойство. Гюнтер расслышал и угрозу: «Пусть только попробуют!».

– Что за ерунда? – изумился Гюнтер. – Никто не станет есть твоих хватиков!

Натху промолчал, но было видно: мальчик не слишком доверяет гарантиям отца. Потянувшись и хрустнув могучими плечами, он направился к окну. Сгорбился, опёрся о подоконник. Кресло жалобно застонало, когда Гюнтер выбрался из него и встал рядом с сыном. Кончики рогов едва доставали до плеча Натху.

Растут дети, да.

С той стороны окна на кавалера Сандерсона смотрел город. Здания, украшенные резьбой и барельефами. Плоские крыши. Ажурные арки мостов. Выветрившиеся скульптуры: львы держали в пасти человеческие головы, кони пытались взлететь. Далёкие башни, купола: храмы? дворцы? Фонтан на площади не работал. Всё, как и посольство, носило на себе следы упадка и запустения, всё было изгрызено зубами разрухи. Обшарпанные стены, штукатурка местами обвалилась, часть барельефов сколота. Мутные бельма давно не мытых окон. Гниёт палая листва. Ветер гонит по брусчатке грязные обрывки. Кожа? бумага? ткань? Людей не было, а те, что изредка появлялись, спешили шмыгнуть в какой-нибудь переулок. Гюнтер толком не успевал их рассмотреть.

Госпожа Ван Фрассен, мысленно воззвал Гюнтер. Что здесь у вас происходит? Он смотрел из окна на город, пыльный и безрадостный, а видел пустыню, руины, химеру с тремя телами. Видел огненного человека и женщину с флейтой.

* * *

– Гюнтер Сандерсон? Это действительно вы?

Со второй попытки Регине Ван Фрассен удалось подобрать флейту. Женщина сжала её в руках так, словно это было последнее сокровище, которое у неё собирались отнять.

– Да, госпожа Ван Фрассен. Извините, я сегодня плохо выгляжу.

Губы женщины тронула улыбка: сухая, нервная. Время, проведенное под Саркофагом, не пощадило Регину. Гюнтер помнил её по той последней встрече, да ещё по снимкам, которые, бывало, разглядывал, мучаясь бессонницей, не в силах избавиться от нервного напряжения после рабочего дня. Да, она должна была постареть за эти годы, но не так же! Тонкие руки флейтистки загрубели под солнцем неприветливого мира. Лицо изрезали морщинки – мелкие, как следы песчаных бурь на выветренном камне. Некогда каштановые, а ныне пепельные волосы были коротко острижены и убраны под круглую, расшитую бисером шапочку. Длинный, до колен, жакет блестел тёмным малахитом. Лиловые мужские шаровары заправлены в сапоги из мягкой кожи. На поясе – длинный прямой кинжал в ножнах, украшенных серебром.

– Значит, я всё-таки была права!

– Простите, вы о чём?

Это сон, сказал себе Гюнтер. Я стою под Саркофагом, в яйце, которое двадцать лет били-били, не разбили. Стою в компании сына-антиса, террориста-брамайна и стаи криптидов. Беседую с доктором Ван Фрассен, мир её энергичному праху.

– О том, что вокруг – вторичный эффект Вейса. А нашу, привычную реальность от нас отсекло.

– Что отсекло?

– Не что, а кто, кавалер Сандерсон. Вы кавалер или уже барон?

– Кавалер, – Гюнтер зарделся.

– Это я её отсекла, кавалер. Иначе мы бы все погибли. Впрочем, тогда я не вполне понимала, что делаю. Просто очень жить хотелось… Вы пришли за нами?

Ну конечно! Они тут целую вечность лет ждали, что за ними придут! Взломают Саркофаг, вытащат, вернут домой… Уже и надеяться перестали, и вдруг появляемся мы – посланцы из внешнего мира!

– Мне очень жаль, госпожа Ван Фрассен.

– Регина. Просто Регина, без госпожи.

– Мне очень жаль, Регина. Мы всего лишь беглецы. Мы здесь случайно, – Гюнтеру больно было произносить эти слова. – Ох, простите! Я не представил моих спутников.

Этикет, думал он, знакомя доктора с сыном и брамайном. Нормы приличия. Я цепляюсь за них, как за последнюю ниточку, что связывает меня с привычной жизнью. Хрупкая опора, но уж какая есть.

– Артур Зоммерфельд, – представила доктор человека-из-огня, когда пришёл её черед проявить вежливость. – Мой сын.

– Зоммерфельд?

– У него фамилия отца. Артур, он некоторым образом джинн. Вы только не удивляйтесь, хорошо? Здесь происходит много необычного.

Артур к тому времени окончательно перестал полыхать. Лишь под кожей кое-где рдел жар, подобно углям под слоем пепла. Ровесник кавалера Сандерсона, атлетически сложённый – Гюнтер ощутил укол зависти – Артур был полностью обнажён и нисколько этого не стеснялся. Смотрел он на Натху, и только на Натху, словно они остались вдвоём на целой планете. Натху отвечал джинну таким же мрачным взглядом.

– Я не удивляюсь.

Гюнтер запоздало осознал, что не соврал ни на йоту. Похоже, лимит удивления был исчерпан.

– Фрида, моя химера.

Фрида сменила ипостась на козью, но при этом продолжала по-кошачьи тереться о ноги хозяйки. Пришельцы химеру не интересовали.

– Беглецы? – доктор Ван Фрассен нервно сжала флейту. – Я не стану спрашивать, от кого вы бежите. Меня больше интересует, как вы сюда попали?

– В целом, из космоса. Мы двигались под шелухой. Извините, я сам всё это плохо понимаю.

– Из космоса?

В отличие от Гюнтера, доктор ещё сохранила способность удивляться.

– Да. То, как вы нас видите – это, в сущности, наши волновые тела. Понимаете, мой сын некоторым образом антис.

– Антис? Сегодня день сюрпризов!

– Я, мой сын и этот брамайн… Мы некоторым образом, – чудно́й оборот привязался накрепко, – коллант, коллективный антис. А может, просто коллектив из трех антисов, мы ещё не проверяли.

– Коллектив, значит. А эти тоже с вами? В коллективе?

Госпожа Ван Фрассен указала на криптидов. Стая опасливо жалась позади Натху.

– Криптиды?

– Как вы их назвали?

– Криптиды. Флуктуации континуума, если не ошибаюсь, первого класса. Хищные, но симпатичные. Вы не волнуйтесь…

Флейтистка улыбнулась:

– Я не волнуюсь. Вы тоже мне симпатичны, Гюнтер. Вы так мило вешаете лапшу на уши! Антисы? У нас, техноложцев, не рождаются антисы. Кстати, флуктуации не могут спускаться на планеты. Прочесть вам курс начальной космобестиологии?

Я ей завидую, подумал Гюнтер. Для неё всё разложено по полочкам: могут, не могут.

– Да, вы правы, – он шагнул к женщине. – Мы невозможны. А отсечь физическую реальность от галлюцинаторного комплекса – возможно? Одним ментальным усилием, а?!

– Уели, – честно призналась флейтистка. – Тут вы меня уели, кавалер, спору нет. Значит, флуктуации? Вы уверены?

– Абсолютно!

Госпожа Ван Фрассен зашлась хохотом.

– Флуктуации! – с трудом выговорила она между приступами смеха. – А мы-то, мы, дураки дурацкие… Мы же их едим!

III. Ларгитас.

– О чем я думаю? – спросил Фрейрен.

Линда пожала плечами:

– О том, что я говорю правду? Это было бы лучшим вариантом.

Без труда, в течение доли секунды, она могла бы узнать, о чём думает Зигмунд Фрейрен, начальник отдела внутренних расследований службы Т-безопасности. Могла бы, несмотря на блокаду, защищавшую рассудок Фрейрена. Как ментал, Линда Рюйсдал была вдесятеро сильнее любого начальства. Черт возьми, она была сильнее еще тогда, когда мелкой соплюшкой училась в интернате, а Фрейрен ходил в старших инспекторах, не претендуя на высокие посты. В те годы его главной обязанностью было изъятие детей-телепатов из семей, а также давление на родителей, оказывавших безрассудное сопротивление.

Чтение мыслей руководства? Без разрешения, оформленного надлежащим образом?! В Т-безопасности это деяние квалифицировалось как уголовное преступление с отягчающими обстоятельствами. Рискни Линда, соверши роковую ошибку, и ей было бы гарантировано пожизненное заключение в спецтюрьме для узников, обладающих ментальными способностями. Трехразовое полноценное питание, спортзал, видеотека, прогулки, камера-одиночка (ионный душ, санутилизатор, средства гигиены) – и, вишенкой на торте, ежедневные инъекции «Нейрама плюс». Кси-контроллер двенадцатого поколения применяли к телепатам-преступникам сразу же по вынесении приговора. «Нейрам» подавлял кси-ритмы мозга, ослабляя ментальную деятельность до безопасного минимума. У телепатически одарённых детей, не прошедших курс социализации, он снижал шанс воздействовать на окружающих – в шутку или всерьёз, неважно. Сроки приёма «Нейрама» рассчитывались интернатскими медиками для каждого пациента индивидуально, иначе ребёнок рисковал впасть в каталепсию. Взрослым, если речь шла о Т-преступниках, срок ограничивали только сроком пребывания за решёткой. Препарат с отметкой «плюс» не имел побочных действий в виде каталепсии. Инструкция утверждала: безопасен для постоянного применения. Тот факт, что двадцать восемь процентов заключенных, ходивших под «Нейрамом плюс», лишались рассудка уже в первый год заключения, а ещё девять процентов находили способы покончить с собой, списывался на конфликт тюремных реалий с хрупкой психикой менталов.

– Вы мне не верите? – спросила Линда.

Фрейрен отмахнулся:

– Верю. Вам я верю целиком и полностью. Но я человек, и вы человек. Людям свойственно ошибаться, впадать в крайности, принимать желаемое за действительное. Обвинение, выдвинутое вами против господина Бреслау, слишком серьёзно, чтобы мы удовлетворились слепой верой.

– Чего вы хотите?

– Сбросьте мне вашу энграмму. Я сам ознакомлюсь с воспоминанием.

– Вы даете разрешение на контакт наших разумов?

– Даю.

Огромная рука потянулась к сенсорной панели. Палец лег на красный огонёк. Красный сменился зелёным, но этим панель не удовольствовалась – из нее выдвинулась мини-камера на гибком стебельке-манипуляторе. Лицо Фрейрена, круглое как луна, отсняли в шести различных ракурсах, после чего камера убралась в гнездо.

Прозвучал зуммер: разрешение зафиксировано.

– Ну? – нетерпеливо буркнул Фрейрен.

Сформировав чувственный образ, Лина отпасовала его начальству.

На полу вздувается глянцевый волдырь, вздувается и лопается.

– Натху, стой! – кричит кавалер Сандерсон. – Назад!

Из пузыря наружу прыгает мальчик. Отца мальчик не слушает.

Не слушается.

– Вернись в детскую!

Понял, вопит Натху во во всю мощь своего разума. Понял! Не боюсь!

– Натху! Вон отсюда!

– Ну, допустим, – пробормотал Фрейрен. – Смотрим дальше.

– Этого вам мало?!

– Мало.

Давит, отметила Линда. Как всегда. Он иначе не умеет.

Давить Фрейрену было чем – его габариты приводили неискушенного зрителя в трепет. Свитер из серой шерсти с красными оленями, который связала ему Линда на позапрошлый день рождения, туго обтягивал тушу гиппопотама. Под свитером Фрейрен скрывал пояс с антигравитационными поплавками – иначе он не сумел бы сделать и шага. Согласно распоряжениям медиков, пояс облегчал вес Фрейрена на треть, чтобы мышцы – а главное, сердце! – окончательно не отвыкли справляться с нагрузкой. Оставшихся двух третей хватало, чтобы Фрейрен начинал пыхтеть, пройдя от стола к двери.

В юности он был борцом, в зрелости напоминал борца, утратившего форму. Сейчас же форма развеялась как дым, а от борца не осталось и напоминания. Диета? Физкультура? Медикаментозная коррекция? Хирургическое удаление жира? Бесполезная трата времени и сил. Врачи по сей день спорили, какой вид гипоталамического синдрома вызывает такие резкие нарушения метаболизма. Линда уверяла себя, что её собственный лишний вес не связан с проблемой Фрейрена – ей вовсе не хотелось с годами превратиться в неподъемную груду жира.

Впрочем, взгляд начальства оставался острым, а голос – звучным и требовательным.

– Смотрим дальше, – повторил Фрейрен.

…пузырь лопается, исторгает из себя обезьяну. Ловкая, быстрая, с собачьей головой, обезьяна скалит острые клыки. Прыжок, и зверь повисает на плечах брамайна, словно голодный самец-бабуин на детёныше антилопы. Металл наплечников лопается под напором хищных челюстей. Хлещет кровь, кипящая от чувств, мыслей, переживаний, но наземь падают разве что редкие капли.

Обезьяна пьёт, давится, глотает.

– Это не ваше воспоминание.

– Да, не моё.

– Где вы его взяли?

– Я подцепила эту заразу во время свалки. Полагаю, это энграмма одного из налётчиков. Не сомневайтесь, всё было именно так. Вот моё персональное воспоминание. Я специально начала с чужой энграммы, чтобы вы имели возможность сравнить.

С минуту Фрейрен молчал, изучая два воспоминания: личное и подхваченное. Минута – это очень, очень долго. Линда не знала, как толковать такую задержку – в свою пользу или наоборот. Дерзкая и насмешливая со всеми, включая любимого мужа, в присутствии Фрейрена она терялась, хотя и старалась не подавать виду. Только Регина Ван Фрассен, школьная подруга, умела держать Фрейрена на расстоянии – единственный человек, которому Линда завидовала в этом смысле.

– Это ничего не доказывает, – наконец произнесло начальство.

– Смеётесь?

– Я абсолютно серьёзен.

– Мальчик был под шелухой во время нападения на бункер!

– Он антис.

– Антисы опускаются под шелуху только во время взлёта! Это означает выход в большое тело!

– Он и взлетел.

– Позже!

– Это всего лишь ваши домыслы. Мы не знаем, как взлетают антисы. Мы о них вообще ничего не знаем. Возможно, процесс старта способен затянуться по внутреннему времени. Что же до времени внешнего, его и так прошло очень мало.

– Он сосал эмоции жертвы! Он эмпат!

– Вам могло померещиться. Адреналин – штука коварная.

– Хорошо, мне померещилось. А брамайну? Я не зря скинула вам обе энграммы. Брамайну тоже померещилось?!

– И это возможно. Но даже если вы правы… Сосал эмоции? Мальчик несколько лет прожил в стае флуктуаций. Да, он сосал человеческие эмоции, и не только эмоции. Последствия нам известны. Если он начал выход в большое тело, если пошёл на взлёт – почему бы ему не вернуться к старым привычкам? Нет, энграммы ничего не доказывают.

– Мальчик – ментал! Он был менталом всё время, которое провёл в бункере!

– И ни разу не раскрылся перед вами?

– Я не отслеживала…

– А перед отцом? Кавалер Сандерсон – сильный эмпат. У него большой опыт работы с трудными подростками.

– Я уверена, что отец знал. Знал и скрывал.

– С мёртвых спрос невелик.

– А с живых?

– Для обвинения такого уровня энграмм недостаточно.

– Вы должны потребовать, чтобы память господина Бреслау принудительно отсканировали. Вскроются факты…

– Предположим, я добился принудительного сканирования. И оно показало, что Ян Бреслау ни сном ни духом не знает о ментальных способностях Натху Сандерсона. Мы голословно обвинили адъюнкт-генерала Бреслау, начальника особого отдела научной разведки. Как это скажется на моей карьере? На вашей?!

Фрейрен наклонился вперед:

– А если нас обвинят в измене? В шпионаже?! Скажут, что обвинение было уловкой? Что целью сканирования было похищение ряда государственных тайн с целью переподажи их врагу? Брамайнам, например?! Да голова Бреслау просто нафарширована этими тайнами! Комиссар Рюйсдал, вы готовы рискнуть?!

У Линды затряслись руки. Ты зашла слишком далеко, сказала она себе. Подруга, ты в опасных краях. Тут водятся драконы. Мальчик сбежал, его вряд ли поймают. Кавалер Сандерсон погиб. Что у тебя есть, кроме твоего слова и комплекта сомнительных воспоминаний? В ответ по тебе шарахнут из самых тяжёлых орудий. В ход пойдёт всё: компромат, провокации. Отступить? Да, пожалуй. Отступление – наилучший выход…

Всё существо Линды Рюйсдал, вся её буйная натура противилась такому решению. Мастер работать с чужими эмоциями, Линда с трудом управлялась со своими собственными.

Взвизгнул зуммер служебного коммуникатора. Срочно, поняла Линда.

– Обождите, я быстро…

Фрейрен включил конфидент-поле. Линда видела, как шевелятся его губы, отвечая на вызов, но не слышала ни слова. Смешно, конечно: от ментального вторжения конфидент-поле не защищало. Два пожизненных вместо одного? Линда с трудом сдержала истерический смешок. Она бросила все, оставила подопечного в бункере, точнее, в наскоро оборудованном лагере-муравейнике, которым стал бункер после атаки брамайнов; рванула к Фрейрену, не думая о последствиях, уже в дороге отправила заявку на срочную встречу… Стоп! Ты оставила Бреслау, подруга! Оставила на произвол судьбы, забыв о своих обязанностях. Словно наяву, Линда увидела Скорпиона, идущего по лагерю. Если наемный убийца клана Сякко решит навестить Бреслау в ее отсутствие, никто не сможет остановить сякконца. Голова подопечного нафарширована государственными тайнами? Подопечный оставлен без защиты?!

Три пожизненных. Четыре. Десять.

Смертная казнь слишком гуманна: раз, и всё. Ты рассчитывала дожить до глубокой старости, Линда Рюйсдал? Боялась располнеть сверх меры? Так, что никаких оленей не хватит тебе на свитер? Ты состаришься и располнеешь за решеткой, под вечным «Нейрамом плюс». Тебе подберут оранжевый комбинезон по размеру. И покончить с собой тебе не дадут, уж поверь! Останется лишь надеяться на безумие. Двадцать восемь шансов из ста? Не самый плохой вариант…

– Конец связи.

Фрейрен отключился. Конфидент-поле растаяло, начвнур, как звали Фрейрена сослуживцы, пристально глядел на Линду. Взгляд его ясно говорил, что разговор состоялся, и комиссару Рюйсдал было уделено в разговоре должное внимание.

– Вы знакомы с доктором Йохансоном?

– Да.

– Вы в курсе, что он – один из постоянных экспертов Бреслау?

– Да. Дело яхты «Цаган-Сара», охота на Отщепенца…

– Вы в курсе, что доктор Йохансон контактировал с кавалером Сандерсоном?

– Да. Я видела их встречу.

– Лично?

– Нет, трансляцию.

– О чём они беседовали?

– О мальчике. Кавалер Сандерсон пичкал сына позитивом. Они с доктором Йохансоном обсуждали состав эмоциональных коктейлей. Состав, дозировку… Кавалер Сандерсон отмечал прогресс в поведении ребёнка.

– Какой?

– Раньше мальчик отвечал отцу изменением позы. Со временем его реакции стали естественней. Сбросить вам воспоминание?

– Не надо. Во время их встречи вы были рядом с Бреслау?

– Разумеется. Мы находились в его кабинете.

– Он вам предлагал подслушать разговор Йохансона с Сандерсоном? Я имею в виду ментальный план?

– Да.

– Вы ему отказали?

– Что за дичь! – взорвалась Линда. Нервное напряжение требовало выхода, и она пустила направленный взрыв по безопасному каналу. – Вы прекрасно знаете, что я ему отказала! Любой на моем месте отказал бы!

– Извините, – буркнул Фрейрен. – С языка сорвалось. Вы ответили отказом, в этом у меня нет сомнений. Я прошу еще раз извинить меня. Но уже не за то, что оскорбил вас подозрением. Я прошу прощения совсем за другое…

– За что же?

– За то, что не поверил вам сразу. Мальчик – ментал, вы были правы.

– Вам звонил доктор Йохансон? – догадка, едва возникнув, превратилась в уверенность. – Он рассказал вам, о чем они говорили с Сандерсоном на ментальном уровне?!

Фрейрен отрицательно мотнул головой. Блики от лампы дневного света играли на бритом черепе начвнура. Сейчас Фрейрен напоминал святого, страдающего водянкой.

– Нет, мне звонил не Йохансон. Мне звонил Ансельм Лонгрин.

– Реаниматолог?

– Да. Он тоже входит в команду экспертов Бреслау.

– Лонгрин – ваш осведомитель?

– Ну почему сразу осведомитель? В молодости Лонгрин прошел обучение на Сякко. Как вам известно, все менталы Ларгитаса, получившие сякконское образование, являются внештатными сотрудниками службы Т-безопасности. Об этом их предупреждают еще до отлета на Сякко. Те, кто не соглашаются…

– Никуда не летят, – съязвила Линда.

– Именно так. Никуда не летят. А те, кто летит, прилетают нашими внештатниками.

– Что сообщил вам Лонгрин?

– Что доктор Йохансон изучал параллели между спектрограммой антиса, находящегося в большом теле, и ментограммой телепата, находящегося в активном состоянии. Он разослал другим экспертам ряд спектрограмм разных антисов, коллантов и флуктуаций…

– Он разослал им волновые слепки фагов?!

– Доктор не сказал коллегам, чьи это слепки. Он солгал, заявив, что это вообще не слепки, а ментограммы, записи деятельности мозга разных людей и животных. Все спектрограммы, кстати, были из открытых источников. Так что формально Йохансон не разгласил никаких секретов. Для достоверности он подмешал туда ряд настоящих ментограмм ларгитасских телепатов, включая свою собственную.

– Что сказали эксперты?

– Эксперты, в том числе и Лонгрин, ни на минуту не усомнились, что во всех случаях имеют дело с ментограммами. Кретины! Им даже не пришло в голову проверить источники записей! Волновой слепок антиса они отметили как мозг, обладающий сильными ментальными способностями, но с отклонениями от нормы. Волновой слепок колланта – как коллективное сознание группы менталов слабого уровня. Слепки флуктуаций классифицировались как нечеловеческая мозговая деятельность.

– Ваш честный парень Лонгрин тоже не стал проверять?

– Нет. Он реаниматолог, а не следователь прокуратуры. Но тут, на наше счастье, доктор Йохансон не выдержал. Ему захотелось признания, аплодисментов. Он встал в позу и сообщил коллегам о сути розыгрыша. Согласно гипотезе доктора, сходство антисов и менталов принципиально, что открывает нам новое понимание эволюции. Лонгрин проникся величием момента и пересмотрел список заново, уже внимательней…

– И что?

– В списке присутствовали ментограмма Гюнтера Сандерсона и волновой слепок Натху Сандерсона. Лонгрин опознал слепок мальчика – как эксперт Бреслау, он работал с ним ещё тогда, когда Бреслау только ловил парня в открытом космосе. Ментограмму Сандерсона он тоже опознал, несмотря на анонимность. Затем сложил факты один к одному: доктор Йохансон работает с юным антисом, доктор встречался с кавалером Сандерсоном по просьбе Сандерсона, у доктора проснулся живейший интерес к сходству антисов и менталов…

– Это шаткие доказательства.

– О, вы заговорили совсем как я! Да, шаткие, если сами по себе. Но вкупе с вашим заявлением, подкрепленным рядом воспоминаний… Это совсем другое дело, комиссар. Если я выясню, что Бреслау действительно скрыл от нас факт ментальной одаренности ребёнка, что Натху Сандерсоном должна была заниматься не научная разведка, а Т-безопасность…

Глаза Фрейрена сверкнули чёрным огнём:

– Скорпион?

Начвнур привстал. Казалось, он сбросил тридцать лет и сто пятьдесят килограммов, готовясь вновь выйти на борцовский ковёр.

– Господин Бреслау тысячу раз пожалеет, что им занялся я, а не Скорпион.

Десять пожизненных отменяются, поняла Линда. Начинается славная потасовка. Радуйся, подруга. Гиппопотам на твоей стороне, о большем нельзя и мечтать.

IV. Саркофаг.

– Ваш обед.

В дверь со скрипом протиснулся бородач неопрятного вида. Спецовка вылиняла до белизны, ветхие штаны с заплатами на коленях – одежда висела на бородаче, как на вешалке. То ли она была с чужого плеча, то ли мужчина катастрофически похудел за последние годы. В руках он держал поднос с грубыми керамическими мисками. Над мисками стоял густой пар. На краю подноса лежала низенькая стопка лепёшек.

Ровно три лепёшки, по числу мисок.

Опустив поднос на столик посреди комнаты, бородач с неприятным любопытством оглядел присутствующих и молча удалился. Гюнтер подтащил к столику кресло, но стол оказался слишком низким, а кресло – слишком продавленным. Махнув рукой на приличия, кавалер Сандресон уселся прямо на пол.

– Натху! – позвал он. – Иди обедать.

Натху с сомнением взглянул на угощение, шумно потянул носом.

– Еда, – констатировал мальчик.

Одним махом он опрокинул в рот содержимое своей миски. На горле дёрнулся огромный кадык, и Натху целиком запихал в рот лепёшку, после чего вернулся к окну. Брамайн унёс свою порцию в угол, где пристроился у другого столика – совсем миниатюрного, две ладони от пола.

Гюнтер остался в одиночестве.

Суп был овощной, жидкий, с редкими бледными кубиками какого-то корнеплода. Картошка? Спасибо, хоть пряностей не пожалели. Гюнтер макал в суп чёрствую лепёшку, кусал, хлебал… Стейк, думал он. Слабой прожарки. Отбивная. Шницель. Тушёнка. Мяса хочу! Увы, судя по рассказу доктора Ван Фрассен – да и по виду ларгитасцев, включая господина посла – с питанием под Саркофагом дело обстояло скверно.

«Флуктуации? – сказала Регина. – А мы их едим!».

Выходит, криптиды – не первые волновые порождения континуума, которые забрели сюда? Выходит, раньше обитатели Саркофага не догадывались, что это флуктуации? До чего должны дойти люди, чтобы начать есть неведомых монстров?!

– Что такое колланты? – спросила его доктор Ван Фрассен, когда они шли от руин к городу.

Ну да, сообразил кавалер Сандерсон. Она же была на Шадруване, когда Ойкумену облетело известие об эпохальном открытии: создании первого коллективного антиса! Она ничего не знает! Гюнтер задумался, что это значит – выпасть из Ойкумены на целых двадцать лет? Для него это была почти вся сознательная жизнь.

– Рассказывайте, – доктор правильно оценила его задумчивость. – Сколько успеете. Без системы, подряд, что вспомните. Я внимательно слушаю.

И он заговорил. Колланты, рождение Натху, противостояние Ларгитаса и брамайнов… «Ты давал подписку! – рявкнул издалека разгневанный Тиран. – Это государственная тайна!» Тайна? Подписка? Гюнтер едва не расхохотался. Идите в задницу, милейший господин Бреслау! Атака на лабораторию, бегство на Шадруван – рассказ длился, пока перед ними не выросла стена из тёсаного камня.

Высокие ворота были заперты.

– Ваши криптиды, – доктор Ван Фрассен остановилась. – В посольстве есть подземный ангар. Сейчас им не пользуются. Запрём криптидов там.

Гюнтер кивнул. Идея жить со стаей в одной гостевой комнате – а даже в двух! – его не вдохновляла.

Женщина что-то выкрикнула на незнакомом языке, громко и повелительно. Лязгнул метал, за стеной раздался натужный скрежет. Ворота начали медленно открываться.

– В посольство пойдём через Конюшенные ряды, – предупредила Регина. – Там сейчас никто не живёт. Чем меньше людей вас увидит, тем лучше.

За воротами ждали шестеро дикарей в конических шлемах, обмотанных тряпками, и мятых латах поверх стёганых халатов. Таращась на пришельцев, дикари судорожно сжимали копья. Не было нужды прибегать к эмпатии, чтобы понять: стража разрывается между двумя желаниями – броситься наутёк и пригвоздить гостей к створкам ворот. Сдерживало их лишь присутствие флейтистки.

Она права, вздохнул Гюнтер. Чем меньше людей нас увидит, тем лучше.

– Не беспокойтесь, они вас не тронут. Я сказала, что вы со мной. Ах да, забыла представиться, – доктор печально усмехнулась. – Аль-Сахира Химаятан, к вашим услугам.

– Аль-Сахира?

– Волшебница-Охранительница на унилингве, официальный титул. Идите за мной и не отставайте.

Потянулись переулки и закоулки. Мелькнула меж домами площадь с неработающим фонтаном. К посольству они вышли «с тыла». Чёрный вход открыл дворник из туземцев, как сперва решил Гюнтер. Дворник оказался чрезвычайным и полномочным послом Зоммерфельдом. Муж? Из биографии доктора Гюнтер в своё время прочёл всё, что смог найти в открытых источниках. Доктор Ван Фрассен не была замужем. И детей у неё не было. Посол с доктором зарегистрировали брак уже здесь, на Шадруване, но фамилию доктор оставила девичью. Артур, джинн он или кто – сын Зоммерфельда от первой жены. Судя по всему, Регина усыновила мальчика, потерявшего мать.

Гулкий ангар под зданием посольства. Четверка аэромобов, мохнатых от напластований пыли. Машинами не пользовались лет десять, если не больше. Натху стоило немалого труда загнать криптидов в ангар. Потом мальчик не хотел оставлять «хватиков» одних. Потом…

…Ложка скрежетнула по дну миски. Эхом прозвучал голос молчавшего доселе брамайна:

– Утратить надежду – утратить всё.

– Что?

– Они отчаялись. Мне жаль их. «Смущение, отчаяние, волнение – тот, кто свободен от этих пороков, свободен воистину!».

Цитата, понял Гюнтер. Когда что-то говорил брамайн, ему сразу хотелось возразить.

– С чего вы взяли?!

– Вот, – брамайн обвёл рукой комнату. Провёл пальцем по столику, продемонстрировал Гюнтеру грязный след. – Допустим, автоуборщик сломался. Иссякли аккумуляторы. Но ведь можно взять веник и подмести? Так делают те, кто надеется. Те, кто опустился на дно, не убирают за собой.

Скрипнула дверь.

– Все собрались, – объявил посол Зоммерфельд. – Идёмте.

* * *

– Позвольте представить вам наших гостей из внешнего мира…

Я в зоопарке, сказал себе Гюнтер. В вольере для экзотических зверей, по другую сторону силового барьера. На кавалера Сандерсона, не испытывая ни малейших стеснений, глазели три десятка человек. Именно столько собралось в зале для совещаний. Роль вольера выполнял стол президиума, за который и усадили гостей. Натху сесть не захотел – опасался за хлипкую на вид мебель. Мальчик опять подпирал стену, нависая над залом, и недружелюбно пялился на посетителей импровизированного зоопарка.

Посетители отвечали ему взаимностью.

Мужчины и женщины. Исхудавшие, осунувшиеся. Затрапезные комбинезоны и спецовки техников. Костюмы и платья, давно вышедшие из моды на Ларгитасе. Цветастые варварские одежды. Шаровары, рубахи, кафтаны, накидки. Оружие: ножи, кинжалы, сабли.

У двоих – лучевики.

В первом ряду, напротив кавалера Сандерсона, сидел Артур Зоммерфельд. Нет, не голышом. Ещё по дороге в город парень вытащил из-под приметного валуна шаровары и вышитую безрукавку. Обувь и головные уборы Зоммерфельд-младший, похоже, не признавал. Когда Артур вспыхивает, пояснила доктор Ван Фрассен, одежда на нём сгорает. Он раздевается загодя, если знает, что придётся зажигать. Случается, ходит нагишом по улицам – местные привыкли, джинну прощается многое.

– …Горакша-натх с планеты Чайтра, – закончил представление господин посол.

– Какого фага?!

– Что здесь делает грязный энергет?!

– Откуда они взялись?!

– Это они, что ли, пришли снаружи? Вот эти?!

– Они издеваются?!

– Спасательная экспедиция? Это паноптикум!

– Тише! Дамы и господа, тише!

Густой баритон посла накрыл зал. Возгласы смолкли, остался лишь глухой ропот.

– Наши гости ответят на все ваши вопросы. Нет, это не спасательная экспедиция. Тише, я сказал! Вы хотите получить ответы?

– Они люди?! – выкрикнули сзади.

– Люди, – доктор Ван Фрассен выступила вперёд. – Такие же, как мы с вами.

Кажется, послу не понравилось вмешательство жены, но он тактично не стал ей мешать.

– Так наши гости выглядят в галлюцинаторном комплексе. До их прихода я уже излагала вам свою гипотезу, не правда ли?

– Бред!

– У нас что, у всех галлюцинации?!

– Я телепат, и вам это хорошо известно, – в голосе доктора прорезался металл. – Я знаю, что такое галлюцинаторный комплекс, и знаю, что говорю. Кавалер Сандерсон – мой коллега, ментал. Я купировала ему инициацию на Ларгитасе. Уважаемый Горакша-натх – энергет высокой квалификации. Натху Сандерсон… Да-да, именно он – антис. Антис, зачатый отцом-ларгитасцем. Мне надо объяснять, кто такие антисы?

Зал потрясённо молчал.

– Они пришли из космоса. В волновых телах, как вы их сейчас и видите. В обычной реальности они выглядят как мы с вами. Но мы с вами – не в обычной реальности. Облики наших гостей – лучшее тому подтверждение.

Тишина. Лишь жужжала и билась о стекло одинокая муха.

– Они пришли…

Женщина из второго ряда, бледная до полупрозрачности, походила на тень. Ей не хватило воздуха завершить фразу. Она сглотнула и закончила:

– Они пришли за нами?

– К сожалению, нет, – вернул себе инициативу господин посол. – Наши гости попали к нам случайно.

– Но они же прошли! – бородач, принесший гостям еду, вскочил на ноги. – Прошли сюда! Значит, есть путь! Они смогут вывести нас отсюда!

Во взгляде бородача горело столько ожидания, что у Гюнтера защемило сердце. Проклятье! Ну почему он?! Почему именно он должен отнять у этих несчастных вновь затеплившуюся надежду? Отобрать, разбить вдребезги, разорвать в клочья?

Гюнтер встал. Оперся руками о стол. Впервые на его памяти выражение «все затаили дыхание» соответствовало действительности буквально.

– Мы едва не погибли, когда шли сюда, под Саркофаг. Я не знаю, сумеем ли мы вернуться обратно. Боюсь, нам никого не вывести за собой. Если вы не могли пройти пустыню раньше, не сможете и сейчас. Простите меня, я – дурной вестник…

– Саркофаг?! Он сказал – Саркофаг?!

– Они нас похоронили!

– Не можете вывести? Убирайтесь!

– Какого рожна вы здесь?!

– От них будут проблемы!

– Убирайтесь!

– Большие проблемы! Попомните мои слова!

– Два монстра и грязный энергет! Вон!

В руках Гюнтера возникла раковина. Накрыть зал паникой? Пусть бегут прочь? Какая-то озлобившаяся часть кавалера Сандерсона, о существовании которой Гюнтер и не подозревал, страстно желала этого. Монстр? Будет вам монстр!

– Дамы и господа! Постыдитесь!

Доктор Ван Фрассен стояла рядом с Гюнтером, вся – натянутся струна. Пальцы доктора нежно оглаживали серебряную флейту, в точности так же, как пальцы кавалера Сандерсона гладили тёплый перламутр раковины. У ног женщины сидела Фрида в барсовой ипостаси – откуда и взялась? – и умывалась розовым языком.

Вопли смолкли. Люди подались назад. В глазах собравшихся плескался ужас, как если бы раковина с флейтой уже сыграли в унисон. Публика с удовольствием сбежала бы с этого концерта, но каждый понимал: вскочить с места означает привлечь к себе особое, персональное внимание женщины с флейтой и козлоногого сатира, похожих больше, чем мать и сын.

– Спасибо за понимание, – поблагодарила доктор в мёртвой тишине. – Рада, что мы поняли друг друга.

Раковина, отметил Гюнтер. Она исчезла.

– Очень вкусный суп, – Натху лениво перебросил булаву с одного плеча на другое. – Хочу добавки!

Гюнтер решил, что сын научился говорить тонкими намёками. Но в зале, похоже, слова ребёнка поняли буквально.

– Сейчас! Я принесу!

Бородач-разносчик снова вскочил. Губы его тряслись:

– На кухне осталось…

Протолкавшись меж рядами, он бегом бросился к дверям – и те распахнулись перед ним, как если бы сработал датчик движения. Автоматика кое-где ещё действует, подумал Гюнтер – и ошибся. В дверях возникло золотистое сияние. Не сумев вовремя остановиться, бородач врезался в него и отлетел, как от стены, с размаху сев на задницу.

Двое воинов в золочёных доспехах, начищенных так, что больно смотреть, встали по обе стороны двери. Синхронно ударили в пол древки алебард, чьи лезвия тоже были отполированы до зеркального блеска.

– Проблемы! – охнул кто-то. – Я же говорил…

Размашистым шагом в зал вошёл смуглый красавец в бордовом кафтане до пят. Широкий кушак украшали тяжёлые золотые кисти.

– Светоч вселенной, опора трона…

Голос у красавца удался на диво: зычный, раскатистый.

– Могучий Кейрин-хан, да продлятся дни его вечно, оделяет вас милостью своего посещения! Падите ниц!

На унилингве глашатай изъяснялся без акцента.

Великий Космос, безмолвно воскликнул Гюнтер. Что происходит?! Его просвещённые соотечественники, не мешкая, укладывались на пол лицом к двери. Лишь посол Зоммерфельд, доктор Ван Фрассен и спокойный как статуя Артур опустились на колени. Ища поддержки, Гюнтер повернулся к Натху с брамайном. Мальчик с интересом наблюдал за происходящим, в глазах брамайна интереса не было.

В них светилось равнодушное понимание.

– Сейчас войдёт раджа, – пояснил Горакша-натх со знанием дела. Казалось, что последние двадцать лет он провёл на Шадруване. – Местный правитель. Падите ниц, если не хотите осложнений.

– Ни за что!

– Зря. Вы находите это оскорбительным? Я – нет.

– Ложитесь! – злым шёпотом велела доктор Ван Фрассен. – Не создавайте лишних сложностей!

– Рекомендую прислушаться, – кивнул брамайн.

Без малейшей неловкости он простёрся на полу. Похоже, у него имелась в этом большая практика.

За дверью послышались шаги.

Контрапункт. Вернутся не все, или браво, маэстро!

Кувыркался у нас на манеже один коверный. Смешной, фактурный, всем хорош. И случилась у него удачная реприза, просто убойная. После этого он каждую новую репризу сравнивал с тем успехом – так ли смеются, иначе ли, лучше, хуже, ярче, бледнее… Пропал коверный. Он больше не смешил, он сравнивал, ходил по манежу с линейкой. К чему это я? Да так, смотрю по сторонам. (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Вниманию встречающих рейс номер 31/16-бис Тилон – Китта! Выгрузка пассажиров и багажа окончена, пассажиры проходят таможенный и пограничный контроль…

Самба Бимбири-Барамба, лейтенант рубежной стражи Китты, пребывал в наилучшем расположении духа. Во-первых, вчера ему дала длинноногая Венди, из-за чего он категорически не выспался; во-вторых, Венди обещала дать ещё раз – сегодня, после смены. Обещания Венди стоили дешевле пареной репы, это подтверждала целая армия конкурентов Самбы, но мало ли? Репы Самбы не парил, он даже не знал, какова она в постели, эта репа. Вдруг повезёт! Отчего бы и не дать, если Самба из тренажёрки не вылезает, и бицепс у Самбы, и дельты, и грудак. Как поёт известный задохлик, рэппер Суббота: «Бабы уважают бицепс, нету бицепсу цены, я ж скажу вам: «Задолбитесь, пацаны!..» А в-третьих, и это главное, позавчера Самба сорвал на крысиных боях славный куш. Хватило на вчерашнюю Венди, хватит и на сегодняшнюю, которая после смены, если не обманет, и на бутыль красного с сигарой.

Жалованье в конце месяца, так что выигрыш очень кстати.

– Ваш паспорт, баас.

На старичка он обратил внимание ещё тогда, когда старичок топтался на жёлтой линии. Последний в очереди, нет, предпоследний. За старичком ждал лопоухий парень лет двадцати: серая кожа тилонца, вялый рот маменькиного сынка. Рыхлый животик свисал за поясной ремень, бицепсы – горе горькое. На фоне парня старичок выглядел живчиком, эдаким профессиональным бодрячком. Спинка ровная, плечи вразлёт, губы в улыбчивую ниточку. И наряд попугайский: сюртук цвета темной лазури, оранжевая рубашка в пальмах. Воротник наружу, поверх сюртука. Сказать по правде, Самба и сам не знал, чем заинтересовал его старик. Припудрился, машинально отметил Самба. Даже нарумянился. Видать, цвет кожи нездоровый.

А взгляд и вовсе больной.

В какие-то мгновения казалось, что старичок еле держится на ногах. Вот сейчас шлёпнется на коленки, повалится набок, захрипит – и давай, лейтенант Бимбири-Барамба, оформляй смерть при въезде на территорию. Но мгновение пролетало стрелой, дед-попугай выпрямлялся, улыбался, и в улыбке его ясно читалось: «Нет, мальчики! Я ещё спляшу на ваших могилах!» От жёлтой линии к стойке, за которой сидел Самба, он прогарцевал на манер игривого жеребчика – и воззрился на Самбу, словно не понимал, кто перед ним.

– Ваш паспорт, баас, – повторил Самба.

Жеребчик, подумал он. Если жеребчик, то деревянный, на шарнирах. Старик до чёртиков напоминал марионетку, которую ведёт на нитях неопытный кукольник. Слишком резкие движения, слишком дёрганая моторика. Сидит на лекарствах? Наркотиках? Бывают такие пилюльки, от которых суставы током прошибает. Волнуется? Что-то замыслил? Вряд ли. Террорист, ухмыльнулся Самба. «Лев Пхальгуны» на пенсии.

И едва удержался от смеха.

На поясном крюке лейтенанта шевельнулась табельная мамба. Двухметровый аспид изогнулся дугой, точёная головка всплыла над стойкой. Большие не по-змеиному глаза уставились на пассажира. Раскрылась пасть, являя зрителям пару длинных, очень острых клыков на верхней челюсти. Паспорт, намекала мамба. Люди ждут, не задерживайте.

– Да ладно тебе, – старичок наклонился к мамбе, уставился в упор. Десять сантиметров отделяло его от ядовитой молнии. – Иди спи, подруга. Я сейчас, я быстро.

Обалдев от восторга, Самба глядел, как змея сматывается обратно на крюк – и проморгал момент, когда перед ним лёг паспорт старичка. Подождёт, решил лейтенант в адрес парня-тилонца. Парень сгорал от нетерпения, кусал губы, сжимал кулаки, но Самба твердо вознамерился поболтать с весёлым старичком. Что-то тревожило Самбу, какое-то смутное предчувствие, но это могло быть и результатом недосыпа.

– Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих, – вслух прочёл Самба, раскрыв паспорт. – Вы что, все въезжаете на Китту? По одному паспорту?

Старичок расцвёл: шутка пришлась ему по вкусу.

– Все, обязательно все! Но знаете, что я вам скажу…

Он присмотрелся к беджу на груди Самбы:

– Вот что я вам скажу, офицер Бимбири-Барамба, – старичок так вкусно прокатил многочисленные «р-р», так ловко выговорил зубодробительное обращение, что рот Самбы расползся в ответной усмешке. – Въезжаем-то мы все, а вернутся не все. Нет, не все, это я вам гарантирую.

– Кто останется, баас? Карл? Мария? Родерик?

– Полагаю, что Карл, офицер.

– Если свыше полугода, Карлу придется обратиться в миграционную службу.

– Нет, офицер. На полгода Карл даже не рассчитывает.

– Это хорошо, баас. Это правильно. Костюмчик у вас – загляденье. Где брали?

– На Тилоне. Да и у вас, офицер, форма что надо.

Самба расправил плечи. Изумрудным отливом сверкнул шёлк рубашки с короткими рукавами. Червонным золотом – пуговицы на груди. Серебром – россыпь значков. Белым золотом – восьмиконечные звёзды на погонах рубежника.

– Приложите ладонь к идентификатору.

Старичок протянул руку к портативному идентификатору. Упадёт, решил Самба. Рухнет пластом от простого движения. Нет, не упал, выпрямился. Достал без проблем. Стоит, подмигивает. Шутка, значит. Как можно было подумать, что он упадёт? Поклёп на дедушку!

Будь старичок вудуном, как Самба, лейтенант решил бы, что этот человек одержим чужим Лоа. Ну, или зомби – свежий, недавно поднятый, ещё в сравнительном уме. Под контролем хунгана, разумеется. Хотя нет, у зомби идиосинкразия на документы: рвут в клочья…

«Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих,» – появилось на табло. Паспорт активировался, над ним всплыл голографический шарик из аксарской бирюзы – киттянская виза. Самба на табло не смотрел. Виза его тоже не заинтересовала: информация в расширенном объеме подавалась на биолинзы-симбионты офицера. Самба читал историю полётов господина Эмериха, зафиксированную в чипе паспорта. Въезды-выезды… Самба читал, и челюсть его отвисала, превращая рот в разинутую пасть мамбы, только без клыков.

– Великий Космос! Ну вы и полетали, баас!

– Да, – без ложной скромности согласился старичок. – Я полетал отменно.

– Ваши документы, баас Эмерих, – Самба протянул паспорт старичку. – Добро пожаловать на Китту.

– Благодарю.

Следующим был парень-тилонец. По паспорту Пьер Ма́львин, контактный имперсонатор. Младший невропаст антического центра «Грядущее». На лацкане значок: две руки, золотая и чернёная, сцеплены в твердом рукопожатии. И опять Самбе мерещилось, что парень еле держится на ногах, отвечает невпопад, выглядит болезненно. Точно недосып. Венди, потаскушка, что ты сделала с офицером Бимбири-Барамбой? А ведь и бицепс, и дельты, и грудак! Ладно, вид доходяги – не повод для отказа во въезде. Тем паче во въезде на курорт. Отдохнет, поправится, окрепнет.

– Ваши документы, баас Мальвин. Добро пожаловать на Китту.

– Благодарю.

За тилонцем никого не было. Намечался перерыв минут на двадцать, до прилета лайнера с Хиззаца.

* * *

– Всё, Пьеро. Отпускай.

– Нет, маэстро. Вы сперва сядьте. Вот скамеечка.

– Отпускай, говорю. Что я, без тебя не сяду?

– Без меня вы не сядете. Без меня вы упадёте. Зря вы сбежали из больницы, ей-богу, зря…

– Хорошо, сажай меня. Смотрю, ты сегодня в ударе. Чисто работаешь…

– Ну вас к чёрту, маэстро. Старый льстец.

– Малыш! Как ты разговариваешь с живой легендой?

– Вот и хорошо, что с живой. Лежали бы в больнице, я бы не беспокоился. Таскай вас на закорках, через полгалактики…

– Ну, сел. Отпускай.

– Лекарство выпейте. Без меня у вас руки трясутся.

– Дай воды.

– Вот.

– Налей в стаканчик. Вон автомат с газировкой, там есть. Что ты мне, в самом деле, бутылку с соской… Я тебе кто? Я тебе маэстро или массовка за три гро́ша?

– Вы мне, маэстро, горе и наказание. За грехи мои тяжкие. Зря я вас послушался. И вы зря сбежали из больницы, правду говорю…

– Хватит причитать! Отпускай.

– Уже.

– Кому ты врёшь, малыш? Я таких, как ты, ем без соли на завтрак. Кто мне мелкую моторику корректирует? Кто спину держит? Какая беспардонная сволочь, а? Отпускай, не то вырвусь.

– Давайте хоть до места доедем.

– Не переживай, Пьеро, доедем. Отдохну немного, и в путь. Я встану, ты меня подхватишь. А сейчас отдохни, понял? Не хватало мне еще тебя на себе воло́чь!

– Ага, вы доволочёте. Нет, доволо́чите. Довлечёте? Не знаю, как, но вы сейчас не в форме. Вы, маэстро…

– Я маэстро! Маэстро Карл! Дитя, ты оценил мой пафос?

– В полной мере.

– Всё, шутки в сторону. Доведёшь меня до места и отпустишь насовсем.

– И вернусь на Тилон?

– И вернёшься на Тилон.

– Хороший вы человек, маэстро, а в людях ни бельмеса ни смыслите. На какой Тилон? Нет уж, дудки, я вас не оставлю…

– Оставишь. Там будет, кому меня подхватить.

– Вы про синьора Борготу?

– А что?

– Синьор Борготта тоже очень хороший человек. Ну, иногда. Он у нас на втором курсе зачёт принимал. «Подпись в контракте или устное заявление, трижды удостоверяющее согласие на контактную имперсонацию, не связанную с насилием, не влекущую за собой…» Забыл, блин. «Невропаст не может работать с куклой, если кукла не согласна.» А на этом он меня завалил: «Если в памяти клиента отсутствует исходный материал, то имперсонатору не с чем работать. Мы можем улучшить походку матросу, сошедшему с корабля после кругосветного плавания, но не можем поднять мертвеца и заставить плясать вприсядку…». Два раза пересдавал.

– Про мертвеца – это я.

– Что – вы? Вам плохо? Вы умираете?!

– Цитата, Пьеро. «Не можем заставить мертвеца плясать вприсядку» – это я говорил синьору Борготте, когда учил его искусству невропаста. А он, подлец, запомнил и теперь торгует как своим. Если бы ты знал, как я этому рад…

– А я – нет. Зря я про мертвеца вспомнил. Синьор Борготта не практикует. Все знают: из него боль невпопад лезет. Клиенты жалуются… Вот подхватит он вас, вы сразу коньки и откинете.

– Боль? Я старый человек. Боль – моя подружка, к ней я привык. Мы с ней спим в одной постели, а по утрам танцуем танго…

– Браво, маэстро. Что-то вы очень бодрый. Это не к добру.

– Да что же ты меня все время хоронишь?

– Хоронить не хороню, а прилечь бы вам не мешало. Эй, извозчик!

– Я здесь, бвана! Здесь!

– Где ты здесь, когда ты там? Лети поближе…

– Лечу! Не сомневайтесь, прокачу с ветерком! Сорок экю в любой конец! Семьдесят пять в два конца! Сто в три! Куда летят красивые бвана?

– Красивые бвана летят в гости к Лусэро Шанвури. Знаешь такого?

– К Папе Лусэро? Великий Джа! Вы знаете Папу?

– Красивые бвана знают Папу.

– Папа вас пригласил на проводы?

– Как тебя зовут?

– Г'Ханга.

– Не твое дело, Г'Ханга. Можешь обождать у ворот. Если Папа меня не пригласил, он меня выгонит. Тогда семьдесят пять в два конца, до космопорта. А вот если не выгонит, ты возьмешь с нас двадцать экю.

– Тридцать пять из уважения к почтенному возрасту бвана!

– Двадцать один.

– Наличными?

– Перечисление с подтверждением. И карточку я тебе не дам, не надейся. Бвана всё сделает сам. Иначе твоя колымага сломается на полпути. И ты отправишь нас пешком, со всем уважением к моему почтенному возрасту.

– Нет, красивый бвана. Моя колымага не сломается. И я возьму с вас только тринадцать экю. Папа Лусэро уходит от нас, Г'Ханга знает. Тех, кого пригласил Папа, я отвез бы и бесплатно. Но с меня берут местовое, потом взнос Кривому Бакуме…

– Двадцать один экю. И не спорь со мной, с таким красивым бваной! Пьеро, подхватывай меня.

– Г'Ханга подхватит бвану! Как пёрышко!

– Не надо. Пьеро это делает лучше тебя.

– Всё, маэстро. Можете вставать.

Глава вторая. Два раза под ноги слонам, или Вы пойдёте со мной.

I. Чайтра.

Шанс, брошенный махараджей, как подачка, с высоты трона – отравленный подарок. Разжалуй владыка генерала в рядовые, лиши наград и персональной пенсии, отправь в отставку, в ссылку, в тюрьму – Бхимасена вздохнул бы с облегчением. Худшее уже случилось, он отстранён. Всё остальное теперь – не его забота. Гора с плеч!

Мечты, мечты…

Ищи антиса в открытом космосе! Куда увел Натху ларгитасский конвой?

Прямо из аэромоба Бхимасена связался по закрытому каналу с генералом Аккинени, шефом отдела спецопераций брамайнской разведки. Это Аккинени предоставил ему группу Марвари для высадки на Ларгитасе. Я хватаюсь за соломинку, вздохнул Бхимасена. Лакшми, Подательница Благ, дай хоть какую-то зацепку!

Аккинени выслушал запрос, не перебивая. Обычно сдержанный, как все разведчики, сейчас он не дал себе труда контролировать собственную мимику. Из сурового, но вполне человеческого, лицо Аккинени превратилось в маску Парджаньи, божества грозовых туч.

– Я вас правильно понял? – свистящий шёпот походил на шипение разъярённой змеи. – Вы отправили моих лучших людей на самоубийственное задание. Мои люди погибли. Задание провалено. Первое – героизм, второе – позор. И теперь вы имеете наглость снова просить у меня помощи?

Дело было не только в гибели группы Марвари. Как причастный к операции, Аккинени получил разнос от своего командования. И вот, не успело отзвучать эхо начальственного гнева, объявляется действительный виновник случившегося – и как ни в чём не бывало лезет с вопросами. Есть от чего прийти в бешенство!

Я дам ему фору, решил Бхимасена. Фору в два удара.

– Группа Марвари погибла не напрасно. Чтобы в этом убедиться, мне нужна информация. Это не просьба, генерал. Это служебный запрос. Если хотите, я могу оформить его официально, в письменном виде.

– Информация по этому делу проходит под грифом «секретно».

– У меня есть допуск. Вам это известно.

– Есть у вас допуск или нет, я не обязан предоставлять информацию всяким штатским!

Аккинени был прав. Формально персонал антического центра не числился по ведомству Министерства Обороны. И всё равно это было оскорбление – учитывая, что Аккинени прекрасно знал истинное положение дел.

Два удара, отметил Бхимасена. Достаточно. Теперь моя очередь.

– Разумеется, не обязаны. Мне так и передать его величеству?

– Кому?!

– Его величеству махарадже. Чьё повеление я, по-вашему, сейчас выполняю? Итак, генерал Аккинени отказывается содействовать исполнению высочайшей воли? Когда я улетал из дворца, в парке выгуливали слонов.

Долгая пауза. Минута, не меньше, чистого удовольствия. В глазницах громовержца ярились молнии. Вот-вот вырвутся на волю, извергнутся из голосферы, испепелят наглеца вместе с аэромобом и пилотом.

Ничего, обошлось.

– Я жду официальный запрос, – сухо бросил Аккинени.

И отключился.

– В антический центр, – велел пилоту Бхимасена, сняв конфидент-поле.

Аэромоб заложил лихой вираж над городом. Хорошо, что машина следовала на высоте первого особого воздушного эшелона, который практически пустовал. В толчее шести нижних гражданских эшелонов такой манёвр с гарантией привёл бы к аварийному столкновению.

* * *

Отправив запрос, он позвонил домой.

– Извини, дорогая, сегодня я дома не ночую. Служба, сама понимаешь.

Откинувшись на спинку кресла, генерал как бы невзначай продемонстрировал интерьер кабинета за спиной. Видишь, любимая? Я правда на работе, а не…

В кабаке? В стрип-клубе? В казино?

В наркопритоне?!

Чтобы представить Раму Бхимасену в компании обдолбанных торчков, надо было обладать незаурядным воображением. Ладно ещё, в кабаке…

Старая игра. Жена и так ему верила, но ей было приятно, когда муж деликатно предлагал любимой супруге убедиться самой. В последние месяцы он сутками пропадал на службе – и то, что Бхимасена каждый раз звонил, предупреждал, что задержится, примиряло Сумати со служебными авралами мужа.

«Это не надолго, верно? Рано или поздно всё закончится, да? Надо просто ещё немного потерпеть. Рама, ты со всем в итоге справишься. Ты справлялся всегда.».

Сумати верила в него больше, чем он верил в себя.

В тот момент, когда терминал булькнул, возвещая о прибытии первого пакета информации от Аккинени, генерал вспомнил об ещё одном важном деле. Менее важном, чем поиски Натху, но имеющем для Бхимасены большое, а главное, личное значение.

Во дворце он был слишком взволнован. Лишь сейчас, отдышавшись, генерал наконец собрался с мыслями и осознал, что ответил махараджа на его вопрос. Молодые офицеры с йогинскими серьгами в ушах. Те, для кого слова учителя значат больше, чем слова присяги или приказ командира. Генерал вспомнил собственного секретаря – тот недавно обзавёлся йогинскими серьгами высокого посвящения, будь они прокляты.

Однако секретарь при всём желании не мог передать кому-либо информацию, которой сам не обладал. Подробности операции на Ларгитасе и последующих событий в космосе парню неизвестны, в этом генерал был уверен. «Пользуются гиперсвязью,» – сказал махараджа. Значит, осведомитель принимал в операции непосредственное участие и отправил сообщение с одного из уцелевших кораблей.

Своей службы внутренних расследований в антическом центре не было – до сих пор в ней не возникала надобность. Зато у ВКС таких служб имелось в достатке: флотская контрразведка, отдел специальных расследований военной полиции, служба внутренней безопасности – выбирай любую! Другой бы на месте генерала заколебался, но для Бхимасены выбор не составил труда. С Лочаном Карнадом они приятельствовали ещё в юности, когда выходили на арену храма Калари в набедренных повязках. Лочан, если слухи не врали, тренировался по сей день, несмотря на свою службу в ОСР военной полиции. А может, благодаря этой службе.

Генерал потянулся к коммуникатору.

– Ученики-йогины? – Лочан прищурился, словно глядел в прицел. – Совет духовных лидеров? Это сильно осложнит дело.

Ещё бы, подумал генерал. Отправь его величеству такое послание кто угодно другой – и слоновьи ноги уже раскатали бы дерзкого ровным слоем по площадке для казней. Но трогать подвижников из СДЛ не решался даже верховный правитель всех брамайнских миров. Что уж говорить о военной полиции?

– Найти крота-серьгоносца не проблема, – вслух размышлял Лочан. – Отсечь ему доступ к сколько-нибудь важной информации – тоже. Проблема в другом. Что с ним делать дальше?

Бхимасена заставил себя улыбнулся, хотя в ушах его стоял звон погребального колокола. В эту улыбку генерал вложил всё то, что не мог произнести вслух.

– Для начала его надо просто найти. И ничего с ним не делать. Уши, украшенные серьгами? Они всегда могут пригодиться – особенно в комплекте с длинным языком и доступом к гиперсвязи.

– Замечательно! – Лочан просто пылал от энтузиазма. Актер он был плохой, с изнанки проступал черный, как смола, сарказм. – И с какой стати я должен быть пешкой в твоей игре? Только не говори, что это моя работа!

– Я сообщаю об утечке секретной информации. Утечке с боевого корабля в зоне военных действий. А старший следователь ОСР и ухом не ведёт?

– А что есть у старшего следователя? Слова постороннего, формально штатского – уж извини! – лица. Слова, ничем не подкрепленные. Насколько секретна эта информация? Когда она была передана? Кому? Откуда ты вообще знаешь об утечке?!

Генерал молчал.

– Если бы речь шла о передаче Ларгитасу или Помпилии сведений, имеющих военное значение, – добивал старого друга Лочан, не брезгуя запрещёнными приёмами, – я был бы обязан отреагировать даже на устное заявление. Но речь идёт о фанатиках из СДЛ…

Он взял паузу, давая собеседнику понять: Лочан Карнад не слишком щепетилен в вопросах веры.

– Здесь воняет, Рама. Есть состав преступления, нет – влезать в это дерьмо мне не хочется. Впрочем, если поступит официальное заявление, с указанием источника информации – я буду обязан дать делу ход. Но ты ведь не собираешься идти официальным путём, верно?

– Верно. Я пойду другим путём.

На руках оставался последний козырь. Ходить с него, да ещё и повторно, означало звать на подмогу палача, готового отрубить тебе голову. Впрочем, если он не получит результат в ближайшее время, голова его так или иначе слетит с плеч.

– Сегодня, – скучно произнёс генерал, – я имел аудиенцию у его величества.

С запрещёнными приёмами он тоже был знаком не понаслышке.

– Личную аудиенцию? – поинтересовался старший следователь.

Он спрашивал так, словно ступал по минному полю,

– Личную. В тронном зале Майясабхи.

Правда, подумал Бхимасена. Правда, ты – жирное мясо. Тебя можно приготовить и подать по-разному.

– Сукин ты сын, – вздохнул Лочан.

Он сник, ссутулился, признавая своё поражение. Я не хочу этим заниматься, читалось на его лице, во взгляде, в безнадёжной позе. Я очень не хочу этим заниматься. Но навлечь на себя гнев махараджи я не хочу ещё больше. Он что-то тебе поручил? Тебе для этого понадобился я? Что ж, я всё сделаю. Но больше никогда меня ни о чём не проси!

Так теряют друзей.

Генерал прикинул, сколько у него есть времени. Три дня? Пять? Неделя? Топор занесен, и когда он обрушится на повинную шею, известно лишь богам. Но если Совету духовных лидеров донесут, что некий генерал Бхимасена роет носом космос в поисках Натху, что этот достойный человек вот-вот выйдет на след… Святые наставники вполне могут намекнуть его величеству, что они кровно заинтересованы в результатах. А значит, не стоит спешить. Площадка для казней – не лучшее место для Рамы Бхимасены, способного вернуть явленное брамайнам чудо.

К такому намёку махараджа прислушается.

Мой секретарь, вспомнил Бхимасена. Является ли он осведомителем СДЛ? Нужна гарантия, стопроцентная уверенность. Когда речь идёт о жизни и смерти, ни один процент не бывает лишним.

– Поторопись, – бросил он Лочану, уже не играя в добрые отношения. – Я жду звонка в любое время суток. В любое!

* * *

В чёрных глубинах космоса вспыхивали и гасли миниатюрные солнца, превращаясь в сверхновые. На миг выхватывали из первозданного мрака фрагменты кораблей: развороченный борт, боевая башня кувыркается в пространстве, словно оторванная голова чудовища…

Генерал дал замедление. Он хотел разглядеть антисов, пронёсшихся сквозь ад сражения. Теперь шары плазменных взрывов вспухали не торопясь – огненные пузыри, выдуваемые ребёнком-исполином. Увы, полёт троицы антисов в сопровождении стаи криптидов всё равно занял чуть больше секунды. Размазанный сполох промчался меж сражающимися армадами – и сгинул без следа, ухнул в червоточину, открывшуюся перед ним как по заказу.

Вот уж точно, что без следа.

Аккинени прислал всё: записи сражения, полёта антисов, расшифровки, наложения, волновые слепки. Рапорты, отчёты, заключения экспертов… На что ты надеялся, генерал? Что могло ускользнуть от внимания лучших спецов военной разведки?!

Он ещё больше замедлил воспроизведение. Отрегулировал приближение, пустил запись снова. В глубине сферы, гася искры далёких звёзд, начал раскрываться провал червоточины. Из провала всплыл радужный пузырь. Бхимасена подался вперёд, едва сдержав вопль: неужели?! Он что, первый это увидел?!

– Генерал!

В пузыре возник молодой щёголь. Сюртук с вышивкой по бортам, тюрбан с большим искусственным сапфиром. Младенческая гладкость щёк полыхала румянцем, аккуратная полоска усов тряслась. Проклятая червоточина! Она обманула генерала, родив голосферу экстренной связи. Щёголь был Бхимасене хорошо знаком: Камал Тхакур из отдела связей с общественностью.

– Что тебе?! – рявкнул генерал.

От досады он чуть не разрыдался.

– Мне? Вам, шри Бхимасена! Нам!

– Кому это – нам?!

– Всем нам!

– Да говори же!

– В-вы… в-вы лучше с-сами…

Бойкий на язык Камаль – иных в «связно́м» отделе не держали – заикался. Сфера затуманилась, опасно раздулась, готова лопнуть – и взорвалась катастрофой.

– Натху, мой мальчик!

Мирра Джутхани билась в истерике. Женщину сотрясали рыдания, переходящие в конвульсии. Моталась из стороны в сторону голова – казалось, шея Мирры не выдержит, голова оторвётся, полетит кувырком в угол. Взлетало смоляное облако волос, падало на мокрое от слёз лицо, липло к щекам. Двое крепких мужчин в форме с трудом удерживали хрупкую женщину. К ним на помощь уже спешил третий.

– Натху! Спасите! Спасите его!

Втроём охранники справились с Миррой. Подхватили, потащили к кровати. Женщина дёргалась и брыкалась, её отчаянный визг ультразвуковым сверлом вонзался в уши генерала. Ей почти удалось вырваться, босые ступни заелозили по полу, пытаясь нащупать опору. Левая напоролась на осколок разбитой вазы с фруктами. Хлынула кровь, но Мирра этого даже не заметила.

– Натху! Он пропал! Его не-е-е-ет!!!

Инъекция транквилизатора вырубила безутешную мать – как подозревал Бхимасена, ненадолго. В сферу вернулся Камал.

– Когда это записали?

– Сутки назад.

Камала трясло, но заикаться он перестал, сбросив груз ответственности на начальство.

– Как она сейчас?

– Всё так же.

– Спит? Кричит?!

– Едва приходит в себя, начинает биться в истерике.

– Идиоты! Почему сразу не сообщили?!

– Они думали – само пройдёт. У неё уже бывало…

– И понадобились сутки, чтобы забить тревогу?!

– Они пытались с вами связаться. Вы были вне доступа. Тогда они вызвали первого, кто попался под руку.

– Тебя?!

– Меня.

Камал беспомощно развёл руками. Весь его вид говорил: «А что я? Никто и звать никак. Не врач, не эксперт, не начальник. Выдернули, заставили приехать…».

– Ты сейчас там? Никуда не уходи!

– Вы…

– Я уже еду. Лечу!

Только Мирры-истерички ему сейчас не хватало! Если информация о том, что мать Натху окончательно слетела с катушек, просочится в прессу – Чайтра вскипит, и не только Чайтра. Властям потребуется козёл отпущения. И кто же окажется этим козлом? Кто допустил, не уследил, не обеспечил?! Глава антического центра, кто же ещё!

Два раза под ноги слонам! Три!

Десять!!!

Генерал ссы̀пался по лестнице, прыгая через три ступеньки, чего не делал, кажется, со времён училища. В кармане вибрировал, ворочался коммуникатор. «Шри Рачапалли» – лаконично сообщил определитель номеров.

Кто такой?! Ах, как некстати…

– Другой йогин? Опытный наладчик энергосистем? Бог, демон, кто угодно?!

Гуру смеётся:

– Вы согласны пожертвовать кем-то другим, но только не мной? Благодарю, я тронут. В любом случае, трое достойных йогинов слишком стары для такой миссии. Двое, насколько я знаю, ушли в длительную медитацию… Я бы не советовал тревожить их. Шри Рачапалли? Нет, он не согласится…

Некстати, вздрогнул генерал. Кажется, я еще не понял в должной мере, насколько этот звонок некстати. Письмо Совета духовных лидеров, адресованное махарадже. Подписи под этим письмом. Третий сверху: шри Рачапалли. Кажется, он тоже из ордена натхов, как и Вьяса-джи: подвижник, аскет…

Бхимасена замедлил шаги. Включил конфидент-поле, перевёл связь в защищённый режим. Сделал пару глубоких вдохов, словно собрался нырять за жемчугом – и коснулся сенсора ответа. У йогинов имелась по крайней мере одна добродетель, которая отсутствовала у его величества: терпение.

В голосфере возник седой морщинистый кузнечик. С одинаковым успехом шри Рачапалли могло быть девяносто, сто двадцать и сто пятьдесят лет. Кузнечик благостно улыбался. От его улыбки генерала пробрал озноб. Кто ты, спросил Бхимасена себя. Кто? Мелкая мошка, для которой кузнечик – истинный тигр?!

– Добрый день, шри Рачапалли.

Признаться, генерал плохо соображал, утро сейчас, день или вечер. Не ночь – и ладно.

– Намасте[1], шри Бхимасена! – кузнечик сложил лапки у груди, прижав ладони друг к другу. – Умоляю простить меня за беспокойство. Я знаю, вы человек занятой. И всё же: не уделите ли вы мне, недостойному, капельку вашего драгоценного времени?

– Разумеется, шри Рачапалли. Я вас внимательно слушаю.

Генерал выровнял шаг, стараясь восстановить дыхание. Первый этаж. Следующие два пролёта вели в подземный гараж. Парковать аэромобы под землёй – не самая удачная идея, на первый взгляд. Но учитывая безумную толчею в воздухе, по городу зачастую было удобнее передвигаться в наземном режиме.

– Я неточно выразился, – кузнечик с огорчением заморгал. – Речь идёт о личной встрече, если вы снизойдёте к скромному йогину.

– Это настолько важно?

– О, это лишь мелкий камешек на пути нашей жизни. Но камешек на дороге, камешек в сандалии и камешек в дыхательном горле имеют разное значение.

Бешеные жеребцы – приказ махараджи, свихнувшаяся Мирра и ласковый кузнечик – разрывали генерала на части. Он искренне пожалел, что не имеет трёх лиц и шести рук, как.

У демона Херуки-Кровопийцы – тогда было бы проще воевать на три фронта.

– Завтра, – он предпринял ещё одну попытку. – Завтра вас устроит?

– Кто ведает, что случится с ним завтра? – нараспев продекламировал кузнечик. – О, такой человек воистину обладает даром прорицателя.

Печаль в голосе аскета была приправлена еле заметным сарказмом.

– Если вы по поводу известного нам обоим письма в вышние сферы, – манера речи кузнечика оказалась заразительной, – то можете не беспокоиться. Я уже занят поисками Натху. В том числе прямо сейчас, сию минуту.

Генерал лгал и не морщился. Раз уж появилась возможность намекнуть СДЛ о своей полезности – грех ею не воспользоваться.

– Что письма? Прах! – кузнечик был искренне огорчён. – Речь пойдёт о человеке, чьи стопы – лотосы, а голова касается небес. О нашем духовном брате, светоче дхармы.

– О ком?!

– О досточтимом Вьясе Горакша-натхе. О нём – и о вас, шри Бхимасена.

Я еду к кузнечику, понял генерал. Без вариантов.

II. Саркофаг.

Человек был одет во всё чёрное.

Злодей из дешёвого фильма, подумалось Гюнтеру. Длиннополый кафтан струился вниз потоком расплавленной смолы. Шаровары цвета угля заправлены в аспидные сапоги. И правда аспидные – из змеиной кожи. На голове тюрбан в тон кафтану. Левый край, как лоскут близкой ночи, спадает на плечо. Абсолютно чёрное тело, сказал бы физик. Нет, не абсолютно: серебро застёжек, серебро шитья на поясе. Ножны кривого кинжала также инкрустированы серебром. Седая борода аккуратно подстрижена. Лицо скуластое, обветренное. Морщины… Сколько ему? Шестьдесят? Семьдесят? На этом проклятом Шадруване никогда не угадаешь, сколько кому лет.

Лежать на полу, вытянув руки вперёд, было унизительно. А с козлиными ногами, у которых коленки выворачивались не по-людски – так и вовсе неудобно. Шея затекла, при любой попытке повернуть голову рога кавалера Сандерсона громко скребли по ближайшему креслу. Замри, велел себе Гюнтер. Свело шею, загривок, плечи, боль вцепилась в мышцы….

– Дозволено встать, – объявил глашатай.

Тайком разминая холку, Гюнтер косился на чёрного человека. Кейрин-хан? Светоч вселенной? Судя по всему, тиран ещё тот, куда там нашему Тирану!

Не интересуясь мнением кавалера Сандерсона на свой счёт, Кейрин-хан обвёл взглядом настороженно притихший зал, повернулся к возвышению президиума. Тишину нарушало сопение, обещавшее перейти в натуральный храп. Натху, вздрогнул Гюнтер. Укладывание на пол мальчик воспринял как новую игру – и с энтузиазмом последовал примеру взрослых. Но юный антис так умаялся за день, что его мгновенно сморил сон.

Лицо Кейрин-хана напоминало маску, аллегорию Равнодушия. Казалось, он каждый день имеет удовольствие наблюдать сатиров и смуглых бродяг с кобрами вместо поясов. Взгляд его запнулся лишь о беспечно дрыхнувшего Натху.

Хан моргнул.

– Встань, джинн, – произнёс он.

Унилингвой, универсальным языком Ойкумены, он владел не хуже глашатая. Двадцать лет жизни в Саркофаге, бок о бок с ларгитасцами, превратили туземцев в записных полиглотов.

К ужасу Гюнтера, сын и ухом не повёл. Когда усталый мальчишка засыпает, его из пушки не добудишься. А когда усталый мальчишка – детина слоновьих габаритов, то и ядерный взрыв не поможет!

За правым плечом хана образовался глашатай.

– Величие хана, – обстановку красавец отслеживал чутко, – сразило могучего джинна наповал! Он не смеет подняться!

Хан едва заметно кивнул – не соглашаясь, а просто делая отметку: объяснение удовлетворительное, тема закрыта. Без суеты Кейрин прошёлся вдоль президиума. Пришельцы? Экспонаты на выставке, которую посещаешь по протоколу. Скука царила в глазах хана. Если Кейрин и притворялся, то делал это мастерски.

Едва заметное движение руки, и глашатай вновь набрал в грудь воздуха:

– Всем покинуть зал!

Ларгитасцы устремились к выходу. Никто не хотел задерживаться в обществе чёрного ни на секунду дольше необходимого. Продолжая изучать пришельцев, хан повторил вялый жест.

– Вам дозволено остаться! – растолковал глашатай.

Господин посол, чрезвычайный и полномочный, в число облагодетельствованных не попал. Зоммерфельд вышел последним, словно капитан, что покидает гибнущий корабль. За ним удалился глашатай, следом вышли охранники в золочёных доспехах – и плотно закрыли за собой двери. В том, что они сторожат снаружи и явятся по первому зову повелителя, можно было не сомневаться.

Кейрин-хан упёрся взглядом, словно ладонью, в грудь Гюнтера:

– Радуйся, колдун.

Он выждал с минуту, позволяя колдуну обрадоваться как следует.

– Тебе я окажу милость.

Колдун? Пускай, мысленно согласился Гюнтер. Рядом с волшебницей Ван Фрассен быть колдуном не зазорно. Он ждал продолжения. Кейрин-хан, похоже, тоже чего-то ждал.

– Молю о снисхождении, – нарушила затянувшуюся паузу доктор Ван Фрассен. – Простите нашего гостя. Он прибыл издалека и не знает этикета. От благодарности у него пропал дар речи.

Хан едва заметно кивнул. В точности как глашатаю: я услышал.

– Издалека? – узкая ладонь погладила рукоять кинжала. – Он твой земляк, чародейка?

– Да, о великий.

– Вы знакомы?

– Я знала его в детстве. Потом мы не виделись.

– Каким именем ты звала его?

– Гюнтер Сандерсон.

– Интересный облик, – ладонь убралась с кинжала, обвела в воздухе контур кавалера Сандерсона. – Почему ты никогда не являлась мне в таком, чародейка?

Доктор Ван Фрассен не нашлась, что ответить. Но хан уже утратил интерес и к ней, и к прочим обликам рогатого скота, крупного и мелкого.

– Милость, – напомнил он, возвращая Гюнтеру свое внимание. – Я одарю тебя покровительством. Тебе дозволено поступить ко мне на службу. Завтра ты передашь мне амулет, дающий власть над твоим джинном.

Хан снова замолчал. Он ждал ответа, поклонов, восхвалений. Но в голове Гюнтера царил полный сумбур. Амулет? Джинн? Власть? Что за вздор несёт чёрный?!

– Благодарю за высокое доверие, – запинаясь, вымучил молодой человек. Поверить в то, что Гюнтер своими губами произносит эти слова, было невозможно. – Прошу прощения, но у меня нет никакого амулета. Я бы с радостью…

– Хорошо, – с отменным равнодушием согласился Кейрин-хан. – Если амулета нет, ты его сделаешь. День в твоём распоряжении. Завтра в это же время ты отдашь амулет мне.

– Но позвольте…

Отвернувшись, словно Гюнтер превратился в бессмысленную струйку пара, Кейрин-хан направился к выходу. Доктор Ван Фрассен и Артур, как по команде, опустились на колени. Машинально Гюнтер сделал то же самое, что с его нынешними ногами оказалось непросто. Пасть ниц? Вон, брамайн так и сделал. К чёрту! Перебьётся. Хан даже не смотрит.

Натху шумно перевернулся набок и захрапел.

Двери открылись сами – глашатай не дремал – и закрылись за спиной чёрного.

– Что это было? – осведомился Гюнтер, вскакивая.

III. Ларгитас.

– Вы пойдёте со мной, – сказала Линда Рюйсдал.

Тиран не ответил.

Он глазел по сторонам, словно не понимал, куда попал. Это Линда уезжала, а Тиран оставался, так что глазеть ему было вроде бы не с руки. Линда на всякий случай тоже огляделась. Лагерь, разбитый по внешнему периметру бункера, атакованного брамайнами, напоминал разворошенный муравейник. Люди сновали туда-сюда, обмениваясь нервными репликами. Их стало больше, их стало существенно больше, чем помнила Линда, а забор, окружавший территорию, вырос вдвое. Строители укрепляли его термосиловыми плитами, а энергетики шустро сновали поверху, ставя эмиттеры силового поля. Складывалось впечатление, что лагерь готовится к обороне. Нет, к осаде, потому что за шатрами-времянками разгружались три фуры с продовольствием и аппаратурой неизвестного назначения.

– Идиоты, – буркнул Тиран. – Машут кулаками.

– В смысле? – не поняла Линда.

– После драки. Кешаба они не остановят, а в остальном… Кому мы сейчас нужны?!

– Вы пойдёте со мной, – с нажимом повторила Линда. – Немедленно.

– Куда? – без интереса спросил Тиран.

– Вас хочет видеть Фрейрен.

– Зигмунд?

Меньше всего комиссар Рюйсдал могла предположить, что Ян Бреслау и Зигмунд Фрейрен знакомы, да еще так, чтобы звать друг друга по именам.

– На кой я сдался вашей службе внутренних расследований? – Тиран был весь недоумение и сарказм. – Фрейрен подозревает, что я латентный телепат? У меня скоро инициация?!

– Не вы, – отрезала Линда. Сегодня у нее не ладилось с чувством юмора. – Не вы, а ваш подопечный. У нас есть подозрения, что вы знали о ментальных способностях Натху Сандерсона. Знали и скрыли это от Т-безопасности. Между прочим, это серьёзное преступление.

– Чепуха, – отрезал Тиран.

– Фрейрен мне тоже сперва не поверил. А потом согласился с моими доводами, – комиссар Рюйсдал не стала уточнять, что Фрейрена убедили не её доводы, а звонок осведомителя. – Вы представляете, что это такое: переспорить Фрейрена?

– О да! – Тиран рассмеялся. – Вы умеете убеждать, комиссар.

Линде не требовалось ослаблять защитные барьеры мозга, чтобы почувствовать эмоциональную ауру Бреслау. Спокойствие, хладнокровие, любопытство. Это была аура смертника, который взошёл на эшафот, встал у плахи – и вдруг осознал, что хуже уже не будет, и угрожать ему нечем. Это мне не нравится, отметила Линда. Это мне совсем не нравится.

– Вы возвращаете мне веру в людей, – Тиран по-мальчишески сунул руки в карманы. – В какой-то миг земля под моими ногами зашаталась. Мне показалось, что рухнули столпы, на которых стоит Ларгитас. Теперь я вижу, что Ларгитас незыблем. Мы возводим забор вокруг ограбленного места. Ловим ветер в поле. Ищем виноватых, перекладываем ответственность на соседа. Устраиваем, как видите, грызню научной разведки и Т-безопасности. Каким был решающий довод?

– Что?

– Какая последняя соломинка переломила спину недоверию Фрейрена?

Осведомитель, подумала Линда. Он не должен знать об осведомителе.

– Вы привлекали менталов, – она подошла к Тирану вплотную. Со стороны могло показаться, что комиссар Рюйсдал хочет снять пушинку с лацкана собеседника. – Вы наняли команду молодых менталов, когда ловили Отщепенца. Менталы не ловят антисов. Вы уже тогда знали об особенностях Натху Сандерсона. Знали и молчали.

Этот довод она придумала только что. И очень гордилась придуманным. Жаль, в разговоре с Фрейреном такой великолепный аргумент не подвернулся Линде под руку. Ничего, успеется. Она должна Фрейрену, вот и расплатится. Когда комиссар покидала кабинет начвнура, Фрейрен бросил ей в спину: «Вы прилетели ко мне. Это значит, что вы оставили Бреслау без присмотра?» Да, согласилась Линда. Какой присмотр, если бункер охраняется сверху донизу? И похолодела, сообразив, о чём говорит Фрейрен. «Вы оставили его без присмотра, – беспощадно давил отставной борец. – Что, если прямо сейчас за ним явился Скорпион?! Он явился, а вас нет.» Линда молчала. Что она могла ответить? Что торопилась, летела со всех ног? «Вы мне должны, – бросил Фрейрен, словно по лицу ударил. – Когда я узнал, что вы самовольно покинули территорию бункера, я выслал к Бреслау парочку своих мозгокрутов. Вряд ли их пустят за ворота, но у забора они погуляют. На это их допуска хватит. Там не слишком большое расстояние для силового контакта…» Проглотив комок, застрявший в горле, Линда вышла в коридор, взяла истерику за глотку и задушила. Истерика сопротивлялась, удушение заняло больше времени, чем Линда предполагала.

– Не стану спорить, – кивнул Тиран.

– Разумеется, не станете. Это потому что я права.

– А что, если я закричу? Побегу? Окажу сопротивление?

Тиран улыбнулся:

– Кликну охрану?!

Гори оно всё огнём, решила Линда. И сделала то, о чём мечтала с первой минуты, когда только увидела этого человека. Скорпион обвинил Яна Бреслау в убийстве доктора ван Фрассен, и комиссар Рюйсдал, назначенная обвинённому в телохранители, поверила Скорпиону всем сердцем. Это он, Ян Бреслау, убил её подругу детства. Это он, и даже если он вывалит целый куль оправданий, Линда ему не поверит. Скорпион – ладно, это как сложится, а Линда – никогда. Гори оно всё огнём, сейчас комиссар позволит себе мельчайшее из желаемого и не пожалеет о содеянном.

– Окажете сопротивление? – удивилась Линда.

Тиран поднял руку и почесал нос. На лице адъюнкт-генерала Бреслау отразилось чистейшее, как спирт, изумление. Нос Тирана не беспокоил, он и забыл, что у него есть нос. И тем не менее, чесал, тёр, драл ногтями. Два пальца ухватили кончик носа, сильно дёрнули. Тиран открыл рот, но не издал и звука. Лицо его побагровело, но краска быстро сошла.

– Ваши двигательные центры, – объяснила Линда. Она старалась не показать, насколько ей сейчас хорошо, и понимала, что Тиран читает её, как открытую книгу. – Я их захватила. Сейчас я вас отпущу и мы пойдём к воротам. Вы пойдёте сами, без сопротивления. Вы не станете кричать, бежать, звать охрану. Если вы попытаетесь, помните: я действую намного быстрее, чем ваше тело. Будь вы молодым спортсменом, цирковым акробатом, бойцом спецназа – это ничего не изменило бы. Малейшее побуждение сопротивляться, и я верну контроль над вами. Вы меня поняли? Если да, моргните.

Тиран моргнул.

– Это потому что я права, – повторила Линда.

– Это потому что вы предвзяты, – возразил Тиран.

Он почесал нос, теперь уже по собственному желанию, и подмигнул Линде:

– Вы тоже обвиняете меня в гибели Регины Ван Фрассен?

– Я? – задохнулась Линда.

– Не отрицайте. Я не телепат, но вы сейчас были чертовски похожи на него.

– На кого?!

– На Скорпиона. Прямо из одной банки вылезли. Вы точно не обучались на Сякко?

Глядя на потрясенную Линду, Тиран вздохнул:

– Это дурная пьеса. Вы взяли паузу? Значит, сейчас моя реплика. Что вы скажете насчет экспертизы? Я обвиню вас в несанкционированном вторжении в мой мозг. У вас есть разрешение? Пауза длится, то есть нет. В вашем ранге это убийственное обвинение. Я потребую ментальной экспертизы, она подтвердит вторжение, насилие, принуждение…

– Ничего подобного, – Линда чувствовала, как её сходство со Скорпионом растёт с каждой секундой. Черт возьми, это нравилось комиссару Рюйсдал. – Экспертизу проводят менталы. Ни один ментал Ларгитаса не станет ссориться со службой Т-безопасности. Эксперты подтвердят, что ни один нейрон вашего девственного мозга не пострадал в результате общения со мной.

– И они подпишут ложный акт?

– Хоть десять. Вы хотели реплику? Извольте, теперь ваша очередь.

– Я рад, – Тиран сиял. В его радости не пряталось и капли наигрыша. – Столпы Ларгитаса несокрушимы. Приятно видеть, что мы с вами – одного поля ягоды. Ладно, ведите.

– Вы идёте доброй волей, – напомнила Линда.

– Доброй, недоброй, но иду.

Кулак Тирана завибрировал. Нет, не кулак. Кулак был в кармане брюк, в кулаке был зажат коммуникатор. Это он вибрировал, что ясно демонстрировала вздрагивающая ткань брюк.

– Извините, комиссар. Я быстро.

Тиран поднёс коммуникатор к лицу:

– Бреслау на связи. Что? Одну секунду…

Он пожал плечами, словно оправдываясь перед Линдой, и включил конфидент-поле. Линда видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни слова. Она могла бы подслушать мысли Бреслау, снять разговор прямо из краткосрочной памяти, но этого не требовалось. Если Бресау виновен, вся его память будет в распоряжении Т-безопасности. Если обвинения будут сняты, ни к чему усугублять конфликт.

Он виновен, сказала Линда себе. Виновен, тысячу раз виновен.

– Вас понял, – конфидент-поле отключилось. – Идёмте, комиссар.

Они прошли через лагерь к воротам. На контрольно-пропускном пункте их остановил дежурный охранник. Новую смену прислали, пока Линда беседовала с Фрейреном – широкие плечи, холодные глаза, повадки хищного зверя.

– Только вы, комиссар, – предупредил охранник. – Господину Бреслау запрещено покидать территорию объекта.

– Почему? – растерялась Линда.

– Господин Бреслау находится под домашним арестом. Меня предупредили минуту назад.

– Разве это его дом?!

– Сейчас – дом. Прошу прощения, сэр! Если вы не знали…

– Я знал, – безмятежно откликнулся Тиран. – Говорите, минуту назад? Три минуты назад я беседовал с генералом Ван Цвольфом. Он уведомил меня об аресте.

Охранник подобрался:

– И вы собирались покинуть объект?

– Вольно, сержант. Я всего лишь провожал комиссара Рюйсдал. Комиссар, отойдём на пару слов?

– Вы! – зашипела Линда, едва они оказались вне досягаемости ушей охраны. – Вы знали! И промолчали? Вы сволочь, Бреслау! Вы что, полагаете, я не справлюсь с этими стойкими оловянными солдатиками?

Тиран присел на скамейку у забора:

– Справитесь, вне сомнений. Но тогда экспертам придётся подписывать минимум три акта. На меня и двух часовых. А это в три раза больше ответственности за лжесвидетельствование. В три раза больше риска. Кроме того…

Он прищурился:

– Комиссар, неужели вы считаете, что менталы есть только на Ларгитасе? Я потребую независимой экспертизы, и Ван Цвольф поддержит меня. Что на это скажет Т-безопасность? Идите, вы свободны. Это я под арестом, а вы вольная птица. Если явится Скорпион, я передам ему от вас привет.

Новая пауза, взятая Линдой, была втрое дольше предыдущей.

– Нет уж, – пальцы комиссара шевелились, будто Линда вязала пуловер или душила кого-то. – Я останусь здесь, с вами. И немедленно свяжусь с Фрейреном. Вы в наших руках, Бреслау. Мы держим вас за яйца, что бы вы ни думали по этому поводу.

– За яйца, – задумчиво протянул Тиран. – В иной ситуации я бы обрадовался. Вы привлекательная женщина, комиссар. Если вас разогреть, вы просто бомба.

IV. Саркофаг. (Двадцать лет отчаяния).

А было так.

Когда Скорлупа, стеной окружавшая город, стремительно вознеслась в поднебесье и сомкнулась монолитным куполом – она продержалась считаные секунды, после чего растворилась в воздухе без следа. Уникальный феномен видели многие ларгитасцы. Кое-кто – вот радость! – даже успел заснять его на видео. Местные же не заметили ничего: Скорлупы для них не существовало и раньше. Для горожан мир всего лишь мигнул, словно в глаз Всевышнего, милостивого и милосердного, попала соринка.

Но Всевышние не моргают без тайного смысла.

За две недели в город не пришёл ни один караван. Поначалу грешили на разбойников Ахмад-бея, обнаглевших вконец. Кейрин-хан, недаром звавшийся Опорой Трона, уже собрался возглавить отряд в две сотни сабель, дабы положить конец бесчинствам зарвавшихся «волков пустыни», когда на заре у городских ворот объявились три десятка усталых оборванцев с оружием. Взмыленные лошади едва переставляли ноги. Нет, люди Ахмад-бея и не думали брать город штурмом. Подобное было «волкам» не под силу, даже соберись их вдесятеро больше. Вперёд выехал угрюмый крепыш, голый по пояс, со свежим рубцом через всё лицо – и воздел над головой длинную пику. Пику венчала голова Ахмад-бея. Рот бея был разинут, наружу вывалился синюшный, облепленный мухами язык. Убедившись, что стража увидела всё, что требовалось, разбойники спешились, сложили оружие и уселись перед воротами – смиренно ждать своей участи.

Разумеется, их допросили. Некоторых – с пристрастием. Все показания сходились: устав караулить добычу на тракте ан-Джублан, «волки пустыни» двинулись прочь от города, намереваясь выйти к оазису аль-Амал Алакхир – и далее к предгорьям хребта Маркан-Су, где рассчитывали вдоволь поживиться в тамошних селениях, мирных и зажиточных. Но чем глубже они продвигались в пустыню, тем тяжелее ступали кони, сильнее наваливалась духота, царившая вокруг. Вместе с запасами воды таяли силы самих «волков». Воздух превратился в мглистую муть, больше всего похожую на забродившее абрикосовое сусло. Небо давило на плечи, а оазис всё не появлялся, хотя до него было не более дня пути. Люди шептались, что аль-Амал Алакхир, иначе Последнюю Надежду, сожрал шайтан, прокляни его Творец от кончиков рогов до кисточки хвоста.

Пала третья лошадь.

Начался ропот: «Наваждение! Колдовство! Возвращаемся!» Бешеный Ахмад-бей лично зарубил вожака недовольных, рыжебородого Рашида, и отправил вперёд дюжину следопытов на лучших конях, велев шайке становиться лагерем. К утру следопыты не вернулись. Не вернулись они и к полудню, хотя трудно было определить время: солнце утонуло в ржавчине, лишь по недоразумению звавшейся облаками. Казалось, что вокруг свирепствует песчаная буря.

Буря?!

Ветер стих. Ни дуновения.

Бунт, короткий и кровавый, вспыхнул, когда Ахмад-бей приказал собрать второй отряд следопытов и отправить их на поиски пропавших. Верные бею оказались в меньшинстве, их перебили за считаные минуты. Сам Ахмад стоял насмерть, зарубил четверых, но на пятом его сабля сломалась, и бей лишился головы. Шайка повернула обратно. В город они поначалу не собирались, намереваясь добраться до спорных территорий вокруг Долины Источников, где для ватаги лихих рубак всегда найдётся подходящее дело. Увы, полтора дня пути на восток, и «волки пустыни» утонули в уже знакомой им ржавчине и мути – безжизненной, беспросветной.

Припасы кончались. Лошади падали одна за другой. Ни еды, ни воды, ни добычи. Попытав счастья на севере – с тем же печальным результатом – разбойники скрепя сердце решили сдаться на милость шаха. Милость была им явлена: «волков» оставили в живых – заклеймили, вырвали ноздри и продали в рабы состоятельным горожанам. Троим же и вовсе повезло: их прилюдно высекли кнутом на площади и определили в городскую стражу под начало десятника, прозванного Кишкодёром за кротость нрава.

Не прошло и недели, как выжившие позавидовали убитым.

Очень скоро показаниям разбойников нашлось подтверждение. Вернулись жалкие остатки каравана, направлявшегося в земли султана аль-Хаддада. Бесследно исчезли два отряда пограничной стражи. Земледельцы окрестных деревень наперебой сообщали о духоте и мгле, окутавшей поля, из-за чего урожай чах и засыхал на корню. Население этих деревень мало-помалу бежало в город, где и оседало у родственников. Отряды, посланные на разведку, большей частью не возвращались. Те, что возвращались, докладывали в один голос: в полутора днях пути от города начинается колдовская мгла, гибельная и непроходимая, и сколь далеко она простирается – никому не ведомо, а Создатель знает лучше.

Ларгитасцы – шестьдесят четыре человека – оставив исследовательские лагеря, собрались в посольстве и выжидали. Поначалу царила уверенность: родина не бросит их в беде! Надо лишь дождаться, когда ВКС Ларгитаса объявятся в системе Шадрувана в силе и славе, в сопровождении учёных и спасателей, во всеоружии науки и техники, лучшей во всей Ойкумене. Не могут же эскадры адмирала Шармаля вечно висеть на орбите? Да и не станут гематры вступать в бой с ларгитасским флотом. Расчёт адмирала был верен, момент Шармаль выбрал удачный, но бомбардировка сорвалась, ситуация изменилась, гематрам придётся отступить…

* * *

– Регина, что вы такое говорите? Шармаль, эскадры, гематры… Какая ещё бомбардировка?!

Чай давно остыл. Перестоявший, едва тёплый отвар горчит, но кавалер Сандерсон не в силах остановиться, пока не опустошает чашку до дна. Во рту пересохло, словно это он, а не доктор Ван Фрассен рассказывал историю Шадруванской катастрофы.

– Бедный маленький Гюнтер… Ничего, что я так?

– Почему это я бедный? Почему маленький?!

– Узнаю наши спецслужбы: первым делом – всё засекретить. Думаете, почему закрылась Скорлупа? Вернее, почему я её закрыла?

– Вы говорили: вам очень хотелось жить. Неужели гематры…

– Адмирал Шармаль уничтожил наши спутники и корабль на орбите. Потом он вышел на связь с посольством и объявил: «Наземный «цирк», окруженный тем, что вы называете Скорлупой, подвергнется бомбардировке. Все живое в «цирке» будет уничтожено. Все материальные объекты будут уничтожены. «Цирк» будет заражен радиацией, исключающей нахождение человека даже в спецсредствах защиты.».

Речь адмирала доктор Ван Фрассен цитирует дословно. Попроси Гюнтер, и она, наверное, поделилась бы с ним энграммой двадцатилетней давности.

– Но почему?!

Взмахнув рукой, Гюнтер опрокидывает чашку. Та глухо ударяется о пластифицированный нанобетон. Слабый звук отдаётся в ушах грохотом взрывов. «Все живое будет уничтожено. Все материальные объекты будут уничтожены. «Цирк» будет заражен радиацией…».

Они сидят во внутреннем дворе посольства. В ржавой мгле низкого неба умирают светлячки – огоньки редких звёзд, а может, и не звёзд.

– Я узнала лишнее. Узнала, додумалась – не важно. И имела неосторожность это озвучить.

– Лишнее?!

– Тоже хотите знать? Это в крови у таких, как мы. Не боитесь угодить под бомбы?

– Не боюсь, – с мальчишеской резкостью произносит кавалер Сандерсон.

И запоздало, чувствуя, как горят от стыда уши, понимает: да, правда. Не боюсь.

* * *

…дни складывались в недели, недели – в месяцы. Помощь не приходила.

– К чёрту! – заявил Бернард Кауфман, руководитель экспедиционной группы. – У нас есть техника! Мы пройдём через эту мглу, чем бы она ни была. Подадим сигнал нашим кораблям на орбите, если отсюда сигнал не проходит. У вездехода запас хода – тысяча километров. Герметичная кабина, дублирующая система навигации, бак для воды на сто литров. Турель с лучевиком, лёгкое бронирование – это вам не лошади с верблюдами! Кто со мной?

На рассвете из ворот посольства выехал вездеход с экипажем из трёх человек. Цивилизационный шок? Запрет демонстрировать туземцам чудеса технического прогресса? Плевать! Переживут как-нибудь. Посол Зоммерфельд вяло пытался отговорить Кауфмана, но и сам в глубине души жаждал действовать, а не сидеть и ждать у моря погоды.

Вездеход не вернулся.

Горячие головы требовали отправить спасательную экспедицию. Их остудили: «Кого? Куда? У нас нет лучшего транспорта и более совершенных средств защиты. Потерять еще троих? Пятерых? Вы этого хотите?!» Спасатели для виду согласились – и решили угнать аэромоб, чтобы самовольно вылететь на поиски.

Им помешали монстры.

Конечно, монстры. А кто ещё? Никому и в страшном сне не приснилось бы, что на планете, в мире косной материи, есть шанс столкнуться с флуктуациями континуума.

Через площадь с криками бежали горожане, объятые ужасом. За ними по пятам ломилось косматое чудище: гибрид медведя и исполинской обезьяны. Без быка-производителя, судя по кривым рогам, тут тоже не обошлось.

– Дэв! – вопили несчастные. – Спасайтесь, в городе дэв[2]!

Стража отважно заступила монстру дорогу. Монстр смёл стражу вместе с их щитами, пиками и саблями. Кого-то ухватил поперёк туловища, откусил голову и довольно захрустел лакомством. «Ни хрена себе!» – вырвалось у спецназовца по прозвищу Груша, выскочившего на крыльцо посольства. С неожиданным для его комплекции проворством Груша вскинул к плечу лучевик «Шершень» и, не дав себе труда прицелиться, надавил на спуск. По такой крупной цели не промахнулся бы и слепой. Разрядом полной мощности «Шершень» прожигал композитную броню среднего танка, а рогатого людоеда превратил в чадящую гору мертвечины за две секунды.

– Есть ещё желающие? – поинтересовался Груша.

Словно отвечая ему, над крышами мелькнула исполинская тень.

– Рух! – горожане спешили укрыться в арках домов. – Рух!

Запрокинув лицо к небу, Груша повёл стволом, но крылатая тварь уже была над двором посольства. Фасад здания скрыл её от стрелка.

– Скунс, во двор! – орал Груша в переговорник. – Красный код!

Он бежал по коридорам здания. Он знал, что опоздает.

Со двора навстречу пикирующему чудовищу ударила огненная комета. Из земли – в небо. Отсветы её были хорошо видны сквозь окна. «Скунс! – возликовал Груша. – Успел!» Но это был не Скунс, второй и последний из бойцов спецназа. В тот день Артур Зоммерфельд, мальчик шести лет от роду, впервые вспыхнул.

Вспыхнул – и взлетел.

Позже выяснилось: монстров было пятеро. Дэв, птица Рух и троица гулей[3], как назвали их местные. Горожане честно признались, что раньше таких не видели. И продолжили свой зубодробительный бестиарий: алмасты, эмеген, дарганы… Вроде вашего, да! В дарганы, кем бы они ни были, горожане зачислили Фриду: приняв облик ящера, химера с завидным аппетитом пожирала располосованное когтями тело некрупной – едва ли больше человека – голой твари с устрашающей мордой гиены. Гуль, не гуль – этого красавца Фрида прикончила сама и теперь насыщалась законной добычей. Ещё двух подняли на копья воины шаха. Дэва сжёг из лучевика Груша. Что же до птицы Рух…

На птицу тварь походила мало, скорее на птерозавра. В левом кожистом крыле зияла рваная дыра с обугленными краями: живая комета по имени Артур прожгла крыло насквозь. Умер птерозавр не от этого: при падении он сломал шею. Вокруг трупа в задумчивости бродил голый закопченный мальчик. Для местных отныне и навсегда – огненный аль-ма́рид[4], джинн-защитник города.

К чести Кейрин-хана, Опора Трона быстро разобрался в ситуации и принял меры. Город отрезан от обитаемого мира? Из колдовской мглы приходят чудовища? Значит, надо уберечь город и окрестные поля с виноградниками – единственный источник пищи. Что у нас для этого есть? Юный джинн – раз. Волшебное оружие чужаков – два. Чародейка с её зубастым дарганом – три и четыре. А с мелочью вроде гулей справятся лучники с копейщиками.

Земледельцы напуганы? Отказываются выходить на поля? Ищут убежища за городскими стенами?! Неделя показательных порок на площади. Шахский фирман[5], сулящий лодырям мучительную казнь. И вот уже декхане трудятся в поте лица, отдавая все силы борьбе за урожай. На расстояние дня пути высланы дозорные, налажена система сигнальных костров. По подсказке чужаков к ним добавился гелиограф, повысив оперативность связи. Бойцов спецназа и чародейку обязали сражаться с монстрами, не щадя живота своего. Колеблются? Раздумывают?! Содействие в обмен на поставки продуктов в посольство. Голод не тётка, решение принято. Участие аль-марида в отражении нападений? Ввиду малолетства джинна оставить на усмотрение его отца. Послу Зоммерфельду приватно намекнули: участие Артура будет всячески поощряться, неучастие же весьма разочарует пресветлого шаха, а также Кейрин-хана лично.

Разочарует и огорчит.

Опытный дипломат, посол Зоммерфельд услышал всё, что требовалось. Поначалу, желая уберечь юного джинна от бахвальства и опрометчивых поступков, отец всякий раз выезжал на битву вместе с сыном. В итоге Зоммерфельд снискал славу доблестного воина, но лишился левой руки, сражаясь со злобным вишапом[6]. Скрепя сердце, он стал отпускать Артура на битвы в сопровождении чародейки, а позже и самостоятельно. По сей день он ни разу не пожалел вслух о таком решении, хотя лицо его выдавало глубокие страдания.

Увы, расходные биоматериалы в посольском медцентре подошли к концу. Регенератор барахлил, вырастить послу новую руку не удалось. Пришлось довольствоваться примитивным механическим протезом, да и тот с годами поизносился.

Кейрин-хан правил, что называется, железной рукой, чья хватка была куда крепче, чем у протеза Николаса Зоммерфельда. Опора Трона всех пристроил к делу – и сумел-таки наладить жизнь в отрезанном от мира и осаждаемом чудовищами городе. Сельское хозяйство, охрана стен и земельных угодий, своевременное обнаружение и уничтожение непрошеных гостей, развитие полезных ремёсел… В этой системе нашлось место и обитателям посольства. Ежедневно ларгитасцы учили разным премудростям выделенных ханом писцов, звездочётов, врачей и кузнецов. Языки и математика, механика и медицина, история и политика Ойкумены – в ход шло всё, что удавалось хоть как-то адаптировать к местной архаичной картине мира. Крохи могучих знаний, накопленных Ларгитасом, звучали для шадруванцев откровением. Гелиограф, водяные насосы, улучшенные технологии ковки и литья, лекарства из трав и минералов, знания по анатомии и навыки хирургии – пусть и на самом примитивном уровне, всё пришлось как нельзя кстати.

О себе Кейрин-хан тоже не забывал. Женив молодого полуслепого шаха Хеширута на собственной дочери, хан дождался, когда та родит наследника трона. За год хан убедился, что мальчик здоров и жизни внука ничто не угрожает, после чего шах Хеширут умер от заворота кишок, а Кейрин остался Опорой Трона уже при внуке. Кто-то недоволен таким политическим раскладом? Одного зарезал грабитель, пробравшийся ночью в дом, другой отравился тухлым мясом, третьего без свидетелей подстерёг и сожрал гуль….

Больше желающих изменить расклад сил и откусить свою толику власти не нашлось.

Ларгитасцы в дворцовые интриги не вмешивались. У них имелись свои, более насущные проблемы. Регенератор сдох, заканчивались медикаменты. Выходили из строя механизмы и электроника: истирались прокладки и подвижные сочленения, ломалась механика, перегорали платы. Количество запчастей на складе стремилось к нулю. Отказывали сантехника и водопровод, забивались фильтры. Реактор тлел в экономном режиме. Наглухо садились аккумуляторы, исчерпав лимит циклов перезарядки. Лучевики превратились в куски металла – дубина, и та удобнее. Всё чаще члены маленькой ларгитасской общины полагались на сабли и кинжалы, предусмотрительно выменянные у туземцев ещё в первый год изоляции…

Жизнь превратилась в кошмар, в галлюцинацию психопата.

«Ограничения, – говорила Анна-Мария Ван Фрассен, тогда ещё Рейнеке, без малого шестьдесят лет назад, и слушал ее капитан-лейтенант Теодор Ван Фрассен, понимая, что эта женщина – его судьба. – Если мы говорим о подлинном, фундаментальном счастье, его условия определяются одним-единственным словом: ограничение.» Запертые в Саркофаге ларгитасцы сполна вкусили этого научно обоснованного счастья. Ограничение в пространстве. Ограничение в свободах. Ограничение в потребностях. Ограничение в возможностях. Ограничение в продолжительности жизни. Голод. Разруха. Угроза внешняя и внутренняя. Деспотизм властей. Болезни. Ранняя смерть. Лоск цивилизации, самой просвещённой из цивилизаций Ойкумены, сползал со вчерашних граждан Ларгитаса, ныне – узников Саркофага, как дешёвая позолота. Под ним обнаруживалась грубая, скверно обработанная поверхность с опасными заусенцами: тронь – поранишься.

Да и был ли он, этот лоск?

* * *

– Галлюцинаторный комплекс, – даже в темноте, ничего не видя, Гюнтер понимает, что доктор Ван Фрассен улыбается, – так же реален, как Ларгитас или Октуберан. Не фантом, не иллюзия, не продукт специфической деятельности мозга. Объективная реальность, данная нам в ощущениях. Энергеты, антисы, сильные менталы вроде нас с вами – все используют энергию разницы потенциалов между двумя реальностями. Термопара, конденсатор… Подберите любую аналогию, какая вам больше нравится. Это открытие ставит жирный крест на теории расового превосходства техноложцев над энергетами, якобы подверженными шизофреническому расщеплению сознания. Ущербными скорее оказываются техноложцы, которым доступна лишь одна из двух сторон медали.

– Но это же колоссальный козырь для энергетов! Почему же гематры…

– Это козырь, но это ещё и оружие. Если эффект Вейса – не специфическое свойство психики энергетов, не патология, тогда в действие вступают законы физики. А это уже область компетенции нашей замечательной ларгитасской науки. Вы в курсе, что до закрытия Скорлупы на Шадруване гибли энергеты? Не в курсе? Я так и думала. У этой информации высший уровень секретности. Отсечение одной из двух реальностей приводило их к энергетическому голоданию и быстрой смерти. Если бы «эффект Шадрувана» удалось воспроизвести искусственно…

– Оружие против энергетов. И только энергетов.

– Гематры просчитали это раньше других. Просчитали – и приняли меры.

Оружие, думает Гюнтер. Из-за оружия доктор Ван Фрассен закрыла Саркофаг, спасая себя и других. Оружие падало сверху; оружие таилось внутри. Сабли, кинжалы. Лучевики. Бомбы. Плазматоры. Межфазники. Наплевать и забыть. Такого оружия, какое дала бы Ларгитасу разгадка здешней тайны, ещё не знала Ойкумена.

– Но Горакша-натх – энергет! Мой сын – антис. Оба сейчас здесь, под Саркофагом, и не испытывают особых неудобств. Ну, не больше, чем другие.

– Вы прошли сюда под шелухой. Вы уже находились в реальности галлюцинаторного комплекса, когда проходили через Скорлупу. В ней вы и остались – другой здесь просто нет. Скоро у брамайна, у вашего сына – и у криптидов – возникнут проблемы с энергетической подпиткой. Это не смертельно, но весьма неприятно. К нам с вами, как к менталам, это тоже относится в полной мере. Поверьте, я знаю, что говорю! Нахлебалась за двадцать лет, полной ложкой… Берегите силы, не расходуйте их попусту. Мы здесь на голодном пайке, восстанавливаться придётся долго…

– Кстати, о голодном пайке. Надо бы проведать криптидов, – Гюнтер встаёт, разминает затёкшие ноги. – Проведать и покормить.

В ответе доктора Ван Фрассен звучит горечь:

– Чем? Еды не хватает для людей.

– Тем, что они любят больше всего.

– Человечиной?

Годы под Саркофагом окрасили чувство юмора женщины в чёрный цвет.

– Вроде того, – соглашается кавалер Сандерсон. – Идёмте.

Контрапункт. Трусы̀ цвета хаки, или Семейные, в горошек.

Ну-ка сядем, старики, Со своими стариками, Разломаем хлеб руками, Выпьем всё, что есть в стакане, Всем запретам вопреки. Молодых не пригласим, Пусть гуляют, молодые, Посидим в табачном дыме, Вскинем головы седые, Кто не сед, тот некрасив. И затянем, старики, Так, что горла станет жалко. Нам ли спорить за державу, Если мясо с пылу, с жару, Если к пиву окуньки? Вениамин Золотой, из сборника «Сирень» (издание дополненное и переработанное к тридцатипятилетию со дня первой публикации)

Двор был полон тьмой и движением.

Ночь не принесла прохлады.

Они сидели на крыльце: раздетые, в одних трусах. Гай Октавиан Тумидус – в армейских хлопковых, цвета хаки, Лючано Борготта – в семейных, синих в мелкий белый горошек. Единственный в Ойкумене консуляр-трибун Великой Помпиии, в чьём подчинении не было легионов – и завкафедрой инициирующей невропастии в антическом центре "Грядущее", единственном центре Ойкумены, где занимались не индивидуальными антисами, а коллективными.

– Как в старые добрые времена, – сказал Борготта. – Только мы с тобой.

– Добрые, – кивнул Тумидус. – Нашел, о чём напомнить.

– Ну, нашёл.

– Сволочь.

– От сволочи слышу. Рабовладелец.

– Был. Твоими молитвами.

– Вот и славно.

– Тише. Разбудишь.

– Я и так тихо…

Во мраке сновали жёны и дети Папы. Стирали бельё в тазах, взгромоздив ёмкости на шаткие колченогие табуреты. Развешивали постирушку на верёвках, натянутых от забора к дереву, от дерева к карнизам крыши. В земляной печи, зарыт в горячий песок под костром, выпекался арбут – ячменный хлеб с квашеным молоком и топлёным козьим жиром. Девочка лет десяти, шёпотом напевая скабрезные куплеты, чистила гору морских окуньков. Гора уменьшалась со скоростью выхода челнока на орбиту. Рядом рос курган чищеной рыбы, обещая сравняться с первоначальной горой. Разбросанная вокруг чешуя серебрилась в лунном свете. За забором, на улице, играли мальчишки.

Всё происходило в мёртвой тишине. Ну хорошо, не в мёртвой – в живой. Шарканье подошв, кряхтенье, скрип ножа, зацепившего жабры. Удары босых пяток о землю. Бульканье воды. Куплеты. В сравнении с обычным гвалтом, царившим во дворе Папиного дома, эту тишину можно было счесть удивительной. Тиран и деспот, антис и карлик, обожаемый и проклинаемый Папа Лусэро наконец заснул, забылся хрупким тревожным сном – и любой член семьи скорее откусил бы себе язык, чем разбудил бы старика.

– Я вызову мобиль, – сказал Борготта, не двигаясь с места. – Пусть отвезёт меня в отель. Ещё немножко посижу и вызову.

– Не здесь, – предупредил Тумидус.

– Знаю. Я вызову мобиль с соседней улицы. Скажу, чтобы сел на площади, у фонтана. До фонтана три квартала, шум двигуна никого не потревожит. Полетишь со мной?

– Нет.

– Ну да, конечно.

После истории с неудачным взлётом пассколланта, когда тяжеленный Папа едва не угробил своих спасителей, Тумидус покинул отель «Макумба» и переселился в дом Папы Лусэро без объяснения причин. Это оказалось кстати – не прошло и пары дней, как Папа обезножел. С постели он не вставал, ходить не мог, и Тумидус носил карлика на руках – в туалет, на помывку, на двор, подышать свежим воздухом. Лезли жёны, уверяли, что отлично справятся с тщедушным супругом – гнал поганой метлой, не стесняясь в выражениях. Проклинал всех, кто опаздывал на проводы – с точки зрения Тумидуса, Папа обещал уйти с минуты на минуту, а без Рахили и Нейрама, антисов сопровождения, это могло обернуться бедой. Ничего, успокаивал его Папа. Ерунда, всё в порядке. Я здесь, я обожду. Ты уж поверь, белый бвана, без них я и с места не двинусь. Ты и так не двигаешься, ворчал Тумидус. Ты, старый грубиян! Давай, пошли меня по матушке! Зачем, недоумевал Папа. Зачем, передразнивал его Тумидус. Чтобы убедиться: ты живой, обычный. Папа вспоминал почтенную мать Гая Октавиана Тумидуса в неприличном контексте, и консуляр-трибун успокаивался на какое-то время.

На очень короткое время.

Звонил наместник Флаций. Тумидус ждал, что наместник потребует возвращения в «Макумбу», и был готов воспротивиться, но Флаций обошёл скользкую тему стороной. «Война, – сказал наместник. – Боюсь, у нас война. Знать бы ещё, с кем мы в конфликте, а с кем в союзе! Ладно, Гай, не берите в голову. Мне вы всё равно не поможете, а я вам только помешаю.».

Боюсь, отметил Тумидус. Железный Флаций сказал: боюсь. Похоже, ситуация складывалась чрезвычайная. А может, железо пошло ржавчиной.

– Как в старые добрые времена.

– Ты уже говорил.

– Ну и что?

– Ну и ничего.

Перебравшись к Папе, Тумидус ждал головной боли от многочисленного семейства антиса. Человеконенавистник, Тумидус своим девизом сделал команду: «Больше двух не собираться!» К его изумлению, орда женщин и детей приняла его, как родного. Кормили, поили, любили. Суровый помпилианец прекрасно обошёлся бы без этого «любили», но ему не оставили выбора. От предложенных сексуальных услуг он отказался наотрез, мотивируя отказ дружбой с Папой. Его заверили, что секс только укрепит дружбу. Тумидус объяснил, что не спит с чужими женами, и уж тем более с чужими дочерьми в доме их мужа и отца. Женщины пришли в большое волнение. Тумидуса учили и лечили, укоряли и подбадривали. Взывали к совести помпилианского Лоа. Изгоняли из помпилианца злых духов, читали лекции по гигиене интимной жизни, проводили сеансы экзорцизма и психоанализа. Отчаявшись, прибегли к крайним мерам. Однажды Тумидус проснулся посреди ночи в отведенной ему комнате, обнаружив в своей постели трех энергичных особей женского пола. С трудом отбив атаки фурий, он пошел на уступки – разрешил спать рядом, благо места хватает, но чтобы тихо и ни-ни!

Утром выйдя во двор, Тумидус выяснил, что его называют не иначе как «могучим слоном», а трём фуриям завидуют лютой завистью.

– Ты ему рабство предлагал? – спросил Борготта, почесав живот. – Если он раб, он умрёт спокойно. Когда нет свободы, умереть – раз плюнуть. Как если бы и не жил. Договорились бы с кем-нибудь из ваших, у кого клеймо сильное. Папа сейчас такой, что его и в рабы можно взять. Ну, наверное.

– Предлагал.

– А он что?

– Отказался. Хочет умереть свободным.

– Дурак.

– Кто, Папа?

– Нет, я. Дурак, что спросил. Мог бы и сам догадаться.

– Что ты предлагаешь?

– Ничего.

– Врёшь. Я за версту чую, когда у тебя свербит. Я чую, и меня бросает в холодный пот.

– Откуда ты знаешь это слово?

– Какое? Свербит?

– Нет, верста.

– Степашка научил. Степан Оселков, твой ученик, космос ему пухом.

– Да, Степашка. Жаль парня.

– Идею давай. Выкладывай.

– Это не идея. Это так, гипотеза.

– Час от часу не легче. Рожай, не тяни.

– Помнишь, как я тебя корректировал? Во время выступления в училище?

– Такое не забывают. Помирать буду, вспомню.

– Так вот, насчёт помирать. Если взлететь нельзя, остается только помирать. Задача – умереть спокойно, без антических эксцессов. В рабы Папу нельзя. Телепаты с антисами не работают, боятся. Да и нет у меня знакомого телепата. У тебя есть?

– Откуда?

– Телепат отпал. Кто остался?

– Великий Джа? Папа вроде бы верующий.

– Я остался, болван. Я, невропаст. Контактный имперсонатор. Слабое воздействие с троекратного разрешения клиента. Значит, агрессии нет, Папа меня не сожжёт.

– Он сейчас и мухи не сожжёт.

– Тебе хорошо говорить, ты своей задницей не рискуешь. А вдруг? Итак, я подключаюсь к Папе – добровольно, ненасильственно. Дальше два варианта…

– Знаю я твои варианты.

– Нет, не знаешь. Первый: я корректирую взлёт, выход в большое тело. Если я тебя, кретина, выучил на оратора, неужели я антиса на антиса не откорректирую? Разберусь, что куда, потяну за ниточки…

– Бомба и рванёт.

– Нам и надо, чтобы рвануло. Взлетит в силе и славе…

– А если не в силе? Не в славе?! Взлетит, как тогда, с моим коллантом. Взлетит и давай падать. А рядом никого, чтобы поддержать.

– Может, связь сохранится? Он там, на орбите, я здесь, во дворе.

– Дотянешься? Вряд ли.

– Предположим, дотянусь. Откорректирую, подкручу колки́. Если что, посажу на Китту.

– Риск.

– Риск.

– Большой риск.

– Большой.

– Ты что-то хочешь сказать? Я же вижу, что хочешь.

– Я уже работал с антисом. Двадцать лет назад. И ничего, живой.

– Живой.

– И антис живой. Летает.

– Ты работал с Нейрамом Саманганом, когда Нейрам был рабом. Нет, хуже: роботом, живым овощем. Его личная свобода была зачищена в ноль. Ты тоже был рабом – в ошейнике, с половиной свободы. Чёрт побери! Я лично вернул тебе эту половину. Будь вы с Нейрамом свободны оба…

– И что?

– Свобода всегда конфликтна. Уверен, вы бы сцепились рогами. Это рабство на всё согласно, а свобода лезет на рожон. Короче, я против.

– А кто тебя спрашивает? Утром я поговорю с Папой.

– Я против. Помнишь, как ты меня корректировал? Во время выступления в училище?

– Такое не забывают. Помирать буду, вспомню.

– Вот-вот. Ты транслируешь боль. Непроизвольно, неконтролируемо.

– Не всегда.

– Риск. Ты сделаешь Папе больно, и вы оба сгорите к чёртовой матери. В случае горячего старта сгорим все, понял?

– Не дави, рабовладелец. Надо же что-то делать?

– Хорошо, приняли как рабочую версию. В порядке бреда. А если взлёт не срастётся?

– Я помогу ему спокойно умереть. Это второй вариант.

– Откорректируешь?

– Да.

– Прямо во время агонии?

– Да.

– Ты когда-нибудь работал с умирающим? Кто-нибудь работал?

– Нет.

– Риск. Колоссальный риск. Кукла на верёвочках? Такая кукла раздавит кукольника. Страх смерти – слишком сильная эмоция для корректуры. Вы, невропасты – мастера слабых воздействий. Тут нужен мощный телепат, специализирующийся на чувствах.

– Телепаты с антисами не работают, боятся.

– Да, ты говорил.

– Я справлюсь. Если совсем не уберу – ослаблю. Вдруг хватит?

– Это ты у меня спрашиваешь?

– Это я размышляю вслух. Тебя спрашивать – себя не уважать.

– Нельзя. Ты транслируешь боль.

– Да, ты говорил. Когда я в колланте, боли нет. В большом теле Королева Боль не даёт мне аудиенции. Или трансформируется во что-то иное, безвредное. Боль приходит, когда я и клиент – в малых телах, данных от рождения.

– Если ты рискнёшь снимать страх смерти, вы с Папой будете в малых телах. Если рискнёшь помогать ему со взлётом, в начале контакта вы опять же будете в малых телах. Самое время для твоей Королевы Боли.

– Ты прав. Чтоб ты скис со своей правотой!

– А другого невропаста у нас нет.

– Других невропастов хоть пруд пруди.

– Пруд – сколько угодно. Всех утопить, и праздничный салют. Нам нужен такой невропаст, который знает, как умирают антисы. Рассказывать об этом кому попало мы не имеем права. И тот, который знает, должен еще согласиться на смертельный риск.

– Я согласен. Но мне нельзя.

– Тебе нельзя. Даже если ты и согласен.

В небе вспыхнула звезда. Чахлая, тусклая, она снижалась, распадаясь на две, три – бортовые огни аэромоба. Чихнул двигун, каркнул хриплым басом, умолк.

– Тихо! – зашипела малышня, игравшая на улице. – Папа спит!

– Живой, – с облегчением выдохнул кто-то. – Раз спит, значит, живой. Пьеро, мы успели! Пьеро, сукин ты сын, слышишь? Успели!

– Ругаетесь, – отметил невидимый Пьеро. – Значит, вы тоже живой.

– Отпускай меня!

– Дудки, маэстро. Не отпущу.

– Отпускай. В этот дом я войду сам.

– Маэстро! – шёпотом завопил Лючано Борготта, вихрем слетая с крыльца. – Маэстро, я вас убью! Вы что, сбежали из больницы?

– Сбежал, – подтвердил гость-полуночник.

Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих стоял в воротах.

Глава третья. Чрезвычайная ситуация, или Нарушитель будет казнён.

I. Чайтра.

Вызывать пилота он не стал.

Задав координаты Обители Четырёх Лотосов, где ждал его кузнечик Рачапалли, Бхимасена пронаблюдал, как без лишней спешки распахивается пасть подземного гаража, как выходит на волю серо-графитовая «Шакунтала» – и предоставил автоматике самой прокладывать оптимальный курс. Мало кто отваживался доверять автопилоту в столичном безумии транспортной толчеи, но генерал надеялся на системы навигации и безопасности «Шакунталы» – более продвинутые, чем у гражданских аэромобов. Жесточайший цейтнот, каждая секунда на счету – в конце концов, гибель в авиакатастрофе не худший вариант.

Нет, совсем не худший.

Конфидент-режим. Защищённая линия. Вызов.

– Доктор Пурохит? Это срочно!

Слушать возражения доктора он не стал:

– Что? Все остальные дела подождут!

На коммуникаторе Пурохита, врача антического центра, конфидент-режим включился принудительно, вне зависимости от желания и действий доктора. Как начальник центра, генерал имел доступ к такой функции на устройствах своих подчинённых.

– Храм Девяти Воплощений! Немедленно! И чтоб никому ни слова! Вы меня поняли, доктор? Вы меня хорошо поняли? Докладывать мне, и только мне!

Рядом, по правому борту, отчаянно взвыл двигун. Ржавый рыдван, чудом державшийся в воздухе, впритирку разминулся с «Шакунталой». Дребезжание, лязг, от колымаги отвалился кусок обшивки размером с мужскую ладонь – кувыркаясь, он полетел вниз. Выругавшись, генерал снова уткнулся в коммуникатор. Пурохит – хороший психолог и опытный психотерапевт. Он умеет держать язык за зубами. Но один он вряд ли справится. У штатного нейрофизиолога был сегодня выходной, но выбора не осталось. Не обращаться же к сторонним специалистам?

Риск огласки нарастал с каждым новым посвящённым.

– Доктор Шукла? Да, я знаю, вы отдыхаете.

И на выдохе:

– У нас чрезвычайная ситуация!..

За километр до Обители небо очищается. Гул транспортных потоков остаётся за спиной, удаляясь и стихая. «Шакунтала» прибавляет ходу. Впору поверить, что вокруг Обители простирается такая же зона безопасности, как и вокруг дворца махараджи. Если так, то святые аскеты сбивают незваных гостей одним лишь взглядом, не прибегая к батарейным плазматорам.

Генерал вспоминает погибшего гуру, с лёгкостью бравшего технику под контроль.

Меня пригласили, напоминает он себе. Я – гость званый. Тревога грызёт печень. Небо, бездонное и безмятежное, тишина и покой производят прямо обратный эффект. Сердце гулко бу́хает в груди, по лбу текут струйки пота, несмотря на включённый климатизатор. Приземлившийся во дворе Обители аэромоб выглядит чванливым франтом среди скромных трудяг – полудюжины древних мускульных орнитоптеров с отполированными до блеска контактными пластинами энергосъёмников на руле. К отбору энергии йогины-летуны прибегали в крайнем случае: когда физические силы иссякали, а полёт нужно было продолжить.

Прежде чем выбраться из машины, Бхимасена утирает пот со лба, делает несколько медленных вдохов и выдохов. Не помогает, но тянуть резину дальше уже неприлично. Повинуясь касанию сенсора, дверца плавно уходит вверх. В салон врывается волна иссушающего жара. Площадка на вершине холма лишена малейшей тени, и безжалостное чайтранское лето имеет возможность проявить себя во всей красе.

Под ногами – глина, утрамбованная до каменного состояния. Пыльные камни ограды дышат седой древностью. Обитель выглядит ровесницей планеты; кажется, что она существует здесь от начала времён. Постройки – из того же грубого камня, что и ограда – больше смахивают на фрагменты горного рельефа, чем на дело рук человеческих. В дальнем конце двора, под единственным деревом – узловатой капитхой с раскидистой кроной – на коврике для медитаций ждёт кузнечик: шри Рачапалли. Перед йогином расстелен второй коврик, для гостя. На низеньком столике – узкогорлый кувшин и две глиняные чашки.

– Шри Рачапалли?

– Ваше превосходительство?

В глазах кузнечика блестят лукавые искорки. Генерал не обманывается этим: от шри Рачапалли он не ждёт добра.

– Достопочтенный Горакша-натх называл меня просто Рама-джи.

– Замечательно! Я с радостью последую по стопам быка среди аскетов. Присаживайтесь, Рама-джи, прошу вас. Принести вам стул?

– Благодарю, не нужно.

В спине хрустит, когда он усаживается на коврик. Ничего, терпимо.

– Воды?

Рот пересох. От воды его бросит в пот. Ну и пусть. В пот его бросит так или иначе – и уж лучше от воды, чем от предстоящей беседы.

– Спасибо, не откажусь.

Вода на диво вкусна и холодна, почти ледяная. Как бы горло не застудить! О чём он думает?! Бхимасена извлекает коммуникатор:

– Если не возражаете, я включу конфидент-поле. И сразу перейдём к делу.

– Могу ли я, недостойный, препятствовать тому, кто следует своей дхарме? Делайте, что велит вам долг, Рама-джи. И разумеется, я буду только рад, если мы с вами как можно скорее прольём свет истины в закоулки, полные мрака.

Мерцающий кокон окутывает обоих.

– От чьего имени вы говорите, шри Рачапалли?

– От имени Совета духовных лидеров. Мой слабый голос – голос всех наставников расы.

– Я весь внимание, гуру-махараджа.

Кузнечик не возражает против такого обращения. В этом он сильно отличается от покойного гуру, и не только в этом.

– Следуя вашей мудрости, Рама-джи, я перехожу к делу. Если вы соблаговолите ответить на три простых вопроса, я буду полностью удовлетворён нашей беседой, а вы сможете немедля вернуться к вашим делам, несомненно важным и срочным. Итак, вопрос первый. Где сейчас находится наш бык среди аскетов, досточтимый Вьяса Горакша-натх?

– Увы, я не могу вам ответить.

– Не можете или не знаете?

– Не знаю.

– Печаль окутала моё сердце. Печаль, как туман в ночи.

В подтверждение сказанного кузнечик горестно вздыхает и замолкает надолго. Пауза, вне сомнений, на вес золота – она дает собеседнику возможность одуматься. Увы, Бхимасена честен: он и впрямь не знает, где сейчас находится гуру. Где, завершив нынешнее рождение, йогины ожидают следующего? На этот вопрос куда точнее мог бы ответить сам шри Рачапалли.

– Тогда, Рама-джи, двинемся дальше по пути познания. Как повёл себя глубокоуважаемый Кешаб Чайтанья, лидер-антис нашей расы, во время известного инцидента в системе Ларгитаса?

Это удар ниже пояса. Что известно кузнечику? Говорил ли он с Вьюхой и Капардином? Если да, что рассказали ему антисы? В любом случае, нельзя даже краем обмолвиться об операции по извлечению Натху с Ларгитаса. С планеты техноложцев взлетели три антиса. Один – Натху, двое других не идентифицированы. Это уже знают многие. Это сообщил СДЛ их «крот». Причина взлёта «кроту» неизвестна. Не должна быть известна!

Кузнечик ждёт.

– Насколько мне известно со слов уважаемых Вьюхи и Капардина, Кешаб Чайтанья повёл себя так же, как и его друзья. Встретив трёх антисов, одним из которых был Натху, он ничего не предпринял. Не решился применить насилие, вступить в бой, загородить путь или последовать за этой троицей. Вьюха сказал: «Антисы не воюют друг с другом».

– Вы не считаете многоуважаемого Кешаба Чайтанью изменником?

Кузнечик знает. Знает о высадке Кешаба на Ларгитас. Вьюха с Капардином были в смятении. От генерала они отправились прямиком к шри Рачапалли. Или к другому гуру – не важно.

– У меня для этого недостаточно данных, гуру-махараджа. Я не привык делать поспешные выводы при недостатке информации.

– Похвально, Рама-джи. Вы – тигр среди генералов. Коллегам следовало бы брать с вас пример. В таком случае вы с легкостью ответите на последний вопрос. Какое отношение имеете вы и Горакша-натх к двум техноложским антисам, взлетевшим с Ларгитаса?

Генерал видит себя заклинателем змей. Кузнечик – кобра. Факир должен играть, играть без устали. Факир должен раскачиваться, завораживая змею движением флейты. Иначе бросок, укус, яд в крови, смерть. Как много людей погибло, недооценив безобидного кузнечика?

– Увы, гуру-махараджа. Мой ответ вас разочарует. Во-первых, нам не известна расовая принадлежность антисов, конвоировавших Натху. Осмелюсь напомнить: один из них имел наш, брамайнский спектр. Мы можем лишь предполагать ларгитасское происхождение конвоиров. И во-вторых, кем бы они ни были… Ни ваш покорный слуга, ни досточтимый Горакша-натх не имеем к ним ни малейшего отношения. Это я утверждаю со всей определённостью. Более того, я теряюсь в догадках: как у Совета духовных лидеров вообще могла возникнуть на наш счёт подобная… м-м-м… Гипотеза? Подозрение?! Уж простите мне моё скудоумие…

Кузнечик молчит. Кивает чему-то своему: я знал, я так и знал. Кузнечик кивает, кобра раскачивается. Готовится к броску. Не увернуться, не защититься. Дыхание сбилось, умолкла флейта…

– Скромность – великая добродетель, Рама-джи. Для человека в ваших чинах – вдвойне, – шри Рачапалли рассуждает, не торопясь. Томительное ожидание неизбежного – худшая из пыток, и гуру-махарадже это доподлинно известно. – Поэтому я отвечу на ваш вопрос, хотя вы и не снизошли до ответов. Откуда возникла наша гипотеза? Совет духовных лидеров дорожит своими братьями. Досточтимый Горакша-натх предупредил нас, что отбывает на Пурниму, и связь с ним может быть затруднена. Неожиданное решение в свете явленного нам чуда, но кто мы такие, чтобы указывать быку среди аскетов, как ему следует поступать? Когда связаться с досточтимым братом и впрямь не удалось, Совет отправил на Пурниму посланца. Стоит ли говорить, что быка среди аскетов там не оказалось? Что община ожидала его прибытия лишь через три месяца?

Кузнечик даже не пытается выглядеть бесстрастным. Морщинистое лицо шри Рачапалли, вся его поза выражают глубочайшее огорчение. Лёд спокойствия под маской бури – полная противоположность другому гуру, что погиб на Ларгитасе.

– Ложь быка среди аскетов глубоко опечалила весь Совет. У нас даже родилась ужасная мысль: что, если бык лгал нам не единожды? И не только нам? Для нас не было тайной его стремление стать велетом, не родившись велетом. Достойная цель, но та страсть, с какой Горакша-натх пытался ее достичь... Она неприемлема для истинного натха. Любая страсть губительна, а столь сильная — в особенности. Страсти туманят разум, толкают к отступлению от собственной дхармы во имя достижения вожделенной цели.

К чему ты клонишь, думает генерал. К чему?! С вкрадчивым шелестом змеиные кольца оплетают Бхимасену. Стягивают руки, ноги, грудь, мешают дышать. Кобры так себя не ведут, не говоря уже о кузнечиках, — это повадки удава. Жарко. Боги, как здесь жарко! Тень капитхи не спасает. Если генерала хватит удар, он будет благодарен судьбе за избавление от пытки вопросами.

— Не секрет, что в последние месяцы бык среди аскетов много общался с вами, Рама-джи. Это не удивляет: его интересовала аватара Марути, а все сведения о мальчике стекались к вам. Широко известная речь нашего брата также не стала для нас неожиданностью. В целом он выразил общее мнение Совета. Но!..

Кузнечик поднимает указательный палец, призывая к вниманию. В исполнении шри Рачапалли этот простой жест смотрится священной мудрой.

— Кое-что бык среди аскетов добавил от себя. «Любым путем, любыми средствами. Никакая цена на этом пути не будет чрезмерной». Помните? После чего Горакша-натх исчезает, а вскоре с Ларгитаса взлетает Натху в сопровождении неизвестных антисов. Возникает закономерный вопрос: насколько близко наш могучий бык подошел к осуществлению своей мечты? На что он ради этого рискнул пойти, если никакая цена на этом пути не будет чрезмерной? Вы сказали «гипотеза», Рама-джи? Пусть будет гипотеза. Допустим, Горакша-натх пошел на сотрудничество с техноложцами Ларгитаса. Допустим, он поделился с ними своими знаниями и умениями. Позволил себя исследовать, после чего результаты исследований были сопоставлены с исследованиями плененного Натху. Допустим, техноложцам при участии быка среди аскетов удалось создать сразу двух разных антисов: брамайнского и техноложского.

— Бред! Чушь! — Генералу не до приличий. — Даже если так, я-то здесь при чем?!

— Допустим, — мерзкое слово жжет огнем, — вы, уважаемый Рама-джи, ему в этом всячески способствовали. Снабдили необходимыми контактами, свели с нужными людьми. Провели тайные переговоры с Ларгитасом. Предоставили материалы возглавляемого вами антического центра, добыли корабль... Вам нравится такая гипотеза?

Пот водопадом заливает лицо. Щиплет глаза. Генерал чувствует облегчение. Страх исчезает. Бхимасена расстегивает воротник мундира, вдыхает полной грудью горячий воздух. Улыбается кузнечику:

— Примите мою благодарность, шри Рачапалли. А я уж боялся, Ойкумена перевернулась. Нет, все по-старому, все как обычно. Интриги, борьба змей под ковром. Поиск виноватых, обвинения в измене... Пусть мир летит в черную дыру, мы и тут успеем вырвать друг дружке кадык. Хвала богам, столпы Чайтры по-прежнему непоколебимы!

Кузнечик молчит. Лицо его непроницаемо. Кажется, я его допек, с весельем приговоренного отмечает генерал. Как минимум удивил. Когда кузнечик «хлопочет лицом», как говорят актеры, в душе он спокоен. И напротив: внешняя отрешенность скрывает душевный ад.

— Вы поминали дхарму, гуру-махараджа. Утверждали, что не станете препятствовать тому, кто ей следует. Я могу заверить вас, что ваша гипотеза ошибочна. Могу в этом поклясться. Мне не составило бы труда развеять ваши подозрения, сообщив вам кое-какие сведения, которыми я располагаю. Но моя дхарма воина не позволяет мне этого сделать. Я давал присягу. Как человек, следующий дхарме жреца, вы меня поймете.

Кузнечик кивает:

— Повторюсь: вы тигр среди генералов, Рама-джи. Ваше следование дхарме достойно уважения. — Кажется, шри Рачапалли вполне искренен. — Но как вы справедливо заметили, у жрецов своя дхарма. Я задал вам вопросы, я жду ответа. Вы мудрый человек, вы найдете возможность ответить, не нарушив присяги и дхармы. Постарайтесь, генерал! Ради блага всех живущих, поторопитесь! Я буду ждать, но я не буду ждать долго. Связывайтесь со мной в любое время суток.

Генерал встает. Генерал прощается.

Генерал идет к аэромобу.

Ради блага всех живущих! Вот же сволочь, думает Бхимасена. Хоть бы точный срок назвал, ракшас его задери! Как же, дождешься от этого насекомого...

II.Саркофаг.

— Сама не верю, что делаю это.

Замок был архаичный, навесной, с толстой металлической дужкой. Гюнтер видел такой впервые, если не считать исторического арт-транса. В руках доктора Ван Фрассен замок громко клацнул, и кавалер Сандерсон испугался, что звук этот поднимет на ноги все посольство. Нет, обошлось.

— Что именно?

— Лезу ночью в ангар, полный хищных флуктуаций, чтобы их покормить. Чем, кстати, вы собираетесь их кормить? Неужели мной?

— В некотором смысле. Не волнуйтесь, и собой тоже.

— Это радует. Я бы сказала, успокаивает.

— Они обожают человеческие эмоции. Для них это деликатес. Собачьи вкусняшки вроде утиных лапок или колечек из баранины.

— Вкусняшки? Собачьи?!

— Их дают собакам после успешного выполнения команды. Вы что, не поощряли вашу химеру?

— Не было нужды. Эмоции какого спектра?

В докторе проснулся профессиональный интерес.

— В принципе, любые. Образно говоря, они любят сладкое, кислое, острое — лишь бы вкус поярче. От страха, который любого заставит бежать без оглядки, они лишь причмокивают и требуют добавки.

— А как же закон сохранения?

Доктор Ван Фрассен включила тусклый фонарик — аккумулятор был на исходе. Навалилась на створку ворот: сервоприводы в ангаре не работали, это Гюнтер помнил еще с прошлого раза, когда загоняли сюда криптидов. Створку заело, молодой человек поспешил прийти женщине на помощь. Створка поддалась, сдвинулась на добрый метр. Изнутри пахнуло затхлой духотой, аммиаком, мускусом. У Гюнтера запершило в горле, он закашлялся.

— Кха-кой еще закх-он сокх-ранения?

— Вы плохо учились в интернате, кавалер? Это же азы. Закон сохранения энергии. Пища — это энергия. Для фагов — в особенности. На сгенерированные эмоции у нас уходит минимум сил. Чем же тогда насыщаются ваши криптиды? Или вы каждый раз выкладываетесь и заставляете себя испытывать настоящие эмоции?

Доктор скользнула куда-то вбок. Бледно-желтый луч фонаря мазнул по серой шершавой стене. В луче мелькнула рука Регины, нашаривающая сенсор. Под низким потолком загорелись в четверть накала «солнышки» холодной плазмы.

— Они не насыщаются. — Гюнтер наконец справился с кашлем. К вони он уже притерпелся. — Это видимость насыщения. Вкусно, но не особо питательно.

— Вы правы. Сушеная утиная лапка — скверный ужин. Что ж, доставайте вашу лапку, пока они не решили закусить чем-нибудь посущественней.

Доктор была права: ангар перед ними вспучился клубками лоснящихся щупальцев. В переплетениях блестели блюдца фосфоресцирующих глаз. Во взглядах криптидов явственно читался голод. Масса шелестела, извивалась, колыхалась, а главное, неумолимо надвигалась на двух людей, заполняя все пространство ангара подобно всходящему дрожжевому тесту или агрессивной биомассе из третьесортного ужастика.

Раковина сама собой возникла в руках Гюнтера. Низкий трубный рокот ужаса наполнил ангар, быстро загустев до паники. Секунда, другая, и живая волна остановилась, замерла в неустойчивом равновесии, чтобы распасться на отдельных криптидов. Через минуту весь пол был покрыт пульсирующими от наслаждения живыми кляксами. Спруты буквально растеклись по нанобетону, развернув слуховые воронки в сторону Гюнтера. Никто не хотел пропустить даже толику лакомой вибрации.

«Присоединяйтесь», — бросил Гюнтер мысленный посыл.

В басовый рокот вплелась мелодия флейты. Лавина эмоций развернулась доброй полудюжиной голосов и подголосков, окрасилась таким количеством тонов и обертонов, что кавалер Сандерсон ахнул:

«Да это же симфония!».

«Фуга, — насмешливо откликнулась доктор Ван Фрассен. — Переходим на позитив: мне трудно закрываться. У вас очень мощный эмо-напор».

Теперь уже вела флейта. Сменив раковину на свирель, Гюнтер держал ритм и в нужных местах вставлял басовые контрапункты. Тихая радость, веселый смех, домашний уют, живительное тепло утреннего солнца, умиротворение, сонная нега...

Уловив запрос, он с готовностью открыл свой мозг для полноценного ментального контакта.

— Все еще в голове не укладывается. — Голос Регины звучал в его сознании чисто и ясно. Если судить по тембру и интонациям, собеседница помолодела лет на двадцать. — У нас в подвале посольства сидят флуктуации континуума. Мы их кормим! Расскажи мне кто такое, и я бы легко поставила ему диагноз. Зато теперь кое-какие странности, похоже, находят свое объяснение.

— Какие именно?

Гюнтеру не было нужды напрягаться и формировать ответный посыл. Сейчас, когда барьеры рухнули, доктор Ван Фрассен, телепат-универсал высшей квалификации, сама легко читала все, что нужно.

— Все началось с моей Фриды...

* * *

(Двадцать лет отчаяния: продолжение).

Все началось с Фриды — карликовой химеры из провинции Оритака.

После первой атаки монстров любимица доктора Ван Фрассен начала куда-то пропадать с раздражающей регулярностью. Поначалу Регина беспокоилась, но химера всякий раз возвращалась сытая и довольная жизнью. В барсовой ипостаси она тщательно вылизывала окровавленную шерсть — ящера кровь не смущала, а коза (вернее, самка горала) в таких ситуациях носу наружу не казала — и заваливалась спать. Охотится, уверилась доктор, с облегчением убедившись, что кровь на Фриде принадлежит не химере. Город жил впроголодь, и тот факт, что зубастая красотка сама добывает себе пропитание, мог только радовать.

Вернувшись из очередной вылазки — должно быть, Фрида отыскала под стенами города тайный лаз, — химера притащила с собой добычу. Как честный зверь, она с гордостью выложила ее на пол перед хозяйкой. Разумеется, добытчица получила всю положенную ей долю восхищения и ласки; что же касается добровольного дара...

— Нет, — в один голос заявили оба биолога посольства. — Никогда такого не видели.

— Никогда, — подтвердили местные.

И сплюнули через левое плечо, отгоняя злых духов.

На вид загадочная тварь напоминала зайца — если бывают зайцы с рогами, острыми кривыми когтями и львиным хвостом. «Вольпертингер!» — хмыкнул Ник Зоммерфельд, припомнив похожего зверька из ларгитасского фольклора. Добычу подвергли всесторонним исследованиям, в ходе которых биологи цокали языками и обменивались возбужденными междометиями, большей частью в неприличном контексте. На следующий день задние ноги вольпертингера пропали. Как выяснилось после быстрого расследования инцидента, вечно голодный техник Ван Смет стащил аппетитные конечности псевдозайца из-под носа у биологов, зажарил и съел с печеной репой.

За техником установили круглосуточное наблюдение. Вопреки надеждам и ожиданиям, техник выжил и даже набрал вес. Съедобен, ахнули биологи, имея в виду вольпертингера. И кинулись ставить эксперимент за экспериментом. Все твари, время от времени посещавшие окрестности города, тоже оказались вполне калорийны и недурны на вкус, а биологи если и пострадали, так разве что от обжорства во имя науки.

В итоге борьба с чудовищами превратилась в промысловую охоту. Увы, Кейрин-хан быстро наложил свою загребущую лапу на все добываемое таким образом мясо. Если поначалу он выделял ларгитасцам их долю, то после некой истории — грустной, но удивительной, достойной, как говорили здешние сказители, быть записанной алмазными иглами в уголках глаз — хан сделал «охотничий приварок» дозволенным лишь семье посла: Нику, Регине и Артуру.

Почему?

Нет, вовсе не из-за снов и видений.

Вначале возникли слухи. Ларгитасцы не придали им значения: мало ли что сочинят невежественные аборигены, живущие в условиях постоянного стресса? Слухами заинтересовалась только доктор Ван Фрассен: воспоминания, яркие сверх меры, и сны, передающиеся от человека к человеку, — это было по ее части. Параллельно с этим у горожан отмечалось кардинальное улучшение памяти — даже глубокие старики-маразматики, которые еще вчера не узнавали детей и внуков, вдруг начали прекрасно, в деталях и подробностях, помнить всю свою жизнь едва ли не от рождения до сегодняшнего дня. Внимание небесной чародейки пугало горожан, они скрытничали, плохо шли на контакт, но в итоге — уговорами, серебром, а где и волшебной флейтой — Регина добилась своего. Доктор воочию увидела чужие сны, так походившие на реальность, дважды зафиксировала факт ментальной передачи — и отметила фотографическую память добровольцев из посольства, согласившихся на обследование. Абсолютная память ментала? Зачатки телепатии? Если это и была телепатия, то крайне ограниченная: люди делились друг с другом отдельными сновидениями, и ничем более.

Все, у кого наблюдался феномен, ели мясо пришлых тварей.

История началась Фридой, продолжилась слухами и снами, чтобы опять вернуться к Фриде. Химеры живут недолго. По человеческим меркам Фриде было уже лет девяносто — что весьма почтенно даже для долгожителей Ларгитаса. Возраст активный, спору нет, но старость все громче стучится в двери. Однако Фрида не только не старела, но, казалось, напротив: молодела с каждым днем. Пока не объявились монстры, все шло естественным чередом. Но с того момента, как химера начала охоту на тварей, Регина стала замечать: любимица выглядит на диво игривой и резвой, особенно в ипостасях барса и ящера-целофузиса.

Коза, впрочем, тоже чувствовала себя отлично.

Что, если действие мяса чудовищ не исчерпывается трансляцией снов? Безукоризненной памятью? Что, если это и есть заветный эликсир молодости?! Тысячелетняя мечта алхимиков, фармацевтов, врачей и ученых?!

— Антический способ метаморфозы. Восстановление телесной матрицы...

— О чем вы, Гюнтер?

— Ваша химера. Здесь, под Саркофагом, только Фрида обладает способностью менять ипостаси. Антис переходит из малого тела в большое, и наоборот. Химера выбирает между ящером, барсом и козой. Все тела малые, но сам механизм перехода...

— Механизм?

— Да, неудачное слово. Пусть будет способ. У местных его нет, для них последствия ограничились психикой. Для ларгитасцев — аналогично. Ваша Фрида — оборотень. Она восстанавливает животные ипостаси, беря матрицы из генетической памяти организма. После диеты из флуктуаций она стала брать их из более молодых периодов своей жизни, как умеют это сами флуктуации.

— Откуда вам это известно?

— Сын рассказал. Мы то, что мы едим. Как тут состаришься, с такой диетой? Химера неразумна, она ничего не знает о смерти. Флуктуации, как я подозреваю, тоже. Мы знаем, и этот страх убивает нас не хуже старости или камня, упавшего на голову.

— Об этом я не подумала.

— У вас было о чем думать, кроме этого.

Слухи, сны, Фрида.

И наконец история подошла к главному: к бойцам.

В посольстве их было двое, модифицированных бойцов спецназа: Груша и Скунс. Подлинных имен не знал никто. Живучесть, выносливость, регенерация, координация движений, скорость реакции, колоссальный опыт силового и огневого противостояния — этим их способности не исчерпывались. Увы, за все приходится платить: срок жизни внутриутробных модификантов был жестко отмерен. Финал неумолимо приближался для обоих. Но быть может, пример Фриды поможет и Груше со Скунсом отодвинуть фатальный день?

Отбросив сомнения, доктор Ван Фрассен обратилась с просьбой к Кейрин-хану. Хан еще не запретил ларгитасцам употребление в пищу мяса тварей, но город сидел на голодном пайке, и подлинный хозяин города, железной рукой правящий за спиной шаха-марионетки, отбирал в пользу высочайшей семьи едва ли не всю заветную добычу. Наверное, Регина могла бы попросить ларгитасцев отдать умирающим спецназовцам жалкую долю, выделяемую для посольства. Да, могла — и после долгих колебаний решила, что уж лучше хан. Обитатели посольства дичали со скоростью, приводившей доктора в ужас. Их желание делиться чем бы то ни было стремилось к нулю и дальше — к отрицательным величинам.

«Зачем?» — спросил хан, славящийся лаконичностью.

Регина объяснила зачем. Она говорила честно, ничего не скрывая, зная проницательность хана и его мстительность по отношению к лжецам. Закончив объяснение, она добавила, что бойцами такого класса не разбрасываются. Особенно в условиях блокады города и регулярных нападений из-за стен. В защите города Груша и Скунс проявили себя наилучшим образом.

«Я подумаю», — кивнул хан.

Он думал три дня. Стоит ли продлевать жизнь могучим воинам? Что перевесит на чашах весов: потенциальная угроза или царственный прагматизм? Победил прагматизм. Захоти чужаки сесть на трон при посредстве своих богатырей, они бы уже это сделали. По крайней мере, попытались бы. Прошение чародейки было удовлетворено, и спецназ получил спецпаек из мяса монстров.

Увы, это не продлило им жизнь.

Оба тихо скончались в отведенный срок, известный им с точностью до минуты. Скунс пережил Грушу на три месяца. Регина провела последние часы у постелей обоих — и оба раза стала свидетельницей маленького чуда. Груша, тяжело раненный незадолго до начала эксперимента, исхудавший сверх меры Скунс — бойцы ушли без боли и страданий, не зная страха смерти, с какой-то особенной тихой радостью. Предсмертные образы, которые они послали доктору перед тем, как угаснуть, были на диво схожи. Ласковый солнечный свет нежно гладит кожу, по телу разливается тепло и умиротворение; и еще — ожидание.

Их ждали. Скунс и Груша возвращались домой, к родным и близким. Туда, куда стремились всю жизнь, где им рады, где все будет хорошо — отныне и навсегда.

Мертвецы улыбались даже тогда, когда их хоронили.

Нет, доктор не сказала об этом хану. Возможно, ему донесли. Возможно, так же умер кто-то из придворных, получавших спецпаек. Или до Кейрина дошли слухи, и он сам провел эксперимент, умертвив подходящего человечка — и внимательно наблюдая, как тот счастливым уходит в лучший мир.

В любом случае факт остается фактом: поставки «охотничьего приварка» в посольство прекратились, за исключением семьи посла. Если Кейрин-хан и не знал таких слов, как «стимулы» и «мотивации», он прекрасно умел ими пользоваться. Слово «символ» он знал наверняка. В частности, символ высочайшей милости, которой при желании могут и лишить. В джинне, чародейке и после хан был заинтересован — да, именно в такой последовательности. Что же до остальных чужаков... Польза от них была мизерной. Знания? Знания хороши, когда их можно воплотить на практике или продать. Практика сузилась до крайности, продажа в условиях блокады исключалась. Военная помощь? Аккумуляторы садились, небесное оружие отказывало, а в рубке на саблях ларгитасцы проигрывали местным воякам. Хан рассматривал чужаков как потенциальных заложников — на случай, если кто-то из означенной троицы возжелает проявить норов. Но заложник, который умирает без мучений, с улыбкой на губах, — плохой заложник. Таким и пожертвовать легко.

Значит, никакого спецпайка. Воля владыки не обсуждается.

Выполняйте все, что я прикажу, без слов уведомил Кейрин-хан, и никому не придется умирать: ни с радостью, ни в мучениях.

* * *

— Через месяц меня вызвали во дворец, — сказала доктор Ван Фрассен, запирая замок на воротах ангара. — Если честно, я удивилась.

— Зачем? — спросил Гюнтер.

Он слышал, как в ангаре недовольно ворочаются криптиды, выходя из эмо-транса. Вкусняшки закончились, а голод никуда не делся.

— Кейрин заставил меня присутствовать при смерти молодого шаха. У хана теперь был внук, наследник престола, и Хеширут стал не нужен. Официально шах умирал от заворота кишок. Думаю, его попросту отравили.

— Не понимаю. Вы-то ему зачем? Засвидетельствовать смерть?!

— Вы действительно не понимаете?

— Абсолютно.

— Великий Космос, как же я вам завидую! Жизнь здесь испортила меня. А ведь и я была такой же наивной девочкой.

Гюнтер обиделся:

— Не так я наивен, как вам кажется. Хан отравил шаха и вызвал вас. Он что, идиот? Вы же могли все понять!

— Нет, Кейрин не идиот. Я могла все понять, для этого меня и вызвали.

— Бред!

— Ничего подобного. Я все поняла правильно и передала другим. Если Опора Трона не моргнув глазом умертвил шаха, отца собственного внука, то мы, пришельцы, для него — пыль, прах, никто. Наши жизни стоят дешевле плевка на дороге. Мы хотим их сохранить? Значит, надо беспрекословно повиноваться хану. А заодно Кейрин продемонстрировал, что умеет быть гуманным.

— Гуманным?!

— В его понимании. Шах тоже ел мясо монстров и умер так же, как Скунс и Груша. Без боли и страха, можно сказать, с радостью. Кейрин-хан бывает очень жесток, но в этом случае он действительно проявил гуманизм.

Гюнтера передернуло. Если таков здешний гуманизм, кавалер Сандерсон предпочел бы жить в менее гуманном обществе. Например, среди людоедов Кемчуги. Те хоть просто едят, без тонких намеков.

— Под конец шах послал мне мысленный образ: энграмму, яркое воспоминание. В детстве Хеширута ослепили. Наши врачи вернули ему зрение, но перед этим я дала юноше взглянуть на мир своими глазами.

— Своими? В каком смысле?

— В смысле, моими. После пяти лет слепоты это был самый счастливый момент в его жизни. Именно его он и переживал, умирая. И поделился счастьем со мной. Знаете, Гюнтер, я ему благодарна. Здесь так мало счастья, и еще меньше людей, способных делиться. Кроме того, он дал мне подсказку, ключ к разгадке.

— Ключ?

На миг Гюнтеру показалось, что он — персонаж из скверной пьесы. Что все его реплики расписаны наперед, и он прилежно произносит их одну за другой, следуя доставшейся ему роли. Скоро упадет занавес, вспыхнет свет, раздадутся аплодисменты. Артисты выйдут на поклон — и этот театр абсурда закончится, можно будет переодеться и отправиться домой.

Ощущение накатило и схлынуло. Духота шадруванской ночи, светляки звезд в низком небе. Двор посольства, ворота ангара. Изнутри скребутся голодные криптиды...

— Я решила взглянуть на ситуацию чужими глазами. — Доктор смотрела в небо: живая иллюстрация собственных слов. — Глазами самой твари. Одну зверушку Фрида притащила живьем, и я прозондировала ее психику. У меня имелся кое-какой опыт...

— Вы зондировали психику флуктуации континуума?!

— Я же не знала, что это флуктуация! Но, думаю, если бы знала — меня бы это не остановило.

— И что вы обнаружили?!

— Вы надеетесь на откровение? Зря, кавалер, зря. Мои изыскания принесли мало пользы. Местные недаром зовут тварей гулями и дэвами. Ничего похожего я раньше не встречала: совершенно иная синаптическая структура, матрицы реакций... Сбросить вам энграмму? Да, еще защитные механизмы — я шла как по минному полю.

— Защита? Как у энергетов?

— В некотором роде. Но когда я вскрыла долговременную память зверушки... Там оно и обнаружилось: яркое переживание. Чистое, незамутненное счастье. Словно этому существу что-то мешало, раздражало, а потом лишнее отсекли. Теперь, когда я знаю, что это флуктуации континуума, многое встало на свои места.

— Что, например?

— У волнового существа тело и психика — единое целое. Но я-то не знала, с чем имею дело! Вместе с плотью мы усваиваем часть их мировосприятия. Они не боятся смерти? Так же умирали Скунс, Груша и шах Хеширут.

— Отсекли лишнее, говорите? Когда мы вошли под Саркофаг, от нас отрезало физическую реальность Ойкумены. Нас сплющило, а флуктуациям отсекло что-то, что мешало им быть счастливыми. Так вот почему криптиды рвались на Шадруван!

— Сплющило?

— В космосе волновые тела огромны. А здесь... Разве мы страдаем гигантизмом? Натху просто очень большой, а мы с вами вообще одного роста.

— За вычетом ваших рогов, — хмыкнула доктор Ван Фрассен. — Уж лучше бы вы были гигантом.

— Почему?

— Тогда Кейрин-хан поостерегся бы вам угрожать.

— Вы про амулет? Для управления Натху? Завтра я объясню хану...

— И не пытайтесь. — Лицо доктора затвердело. — Вы что, не слушали меня? Все мы — его заложники. Если он решит, что вы лжете или упрямитесь, — он начнет убивать.

III. Ларгитас.

«Что бы я делал, будь я директором антического центра?».

Навязчивая мысль стучала в висках, вписывалась в ритм. «Что бы я делал...» — пять размеренных шагов, заложив руки за спину. «...будь я директором...» — шесть шагов с ускорением, постукивая кулаком правой руки в ладонь левой. «...антического центра» — семь шагов вразвалочку, руки висят вдоль тела. И все начиналось сначала: «Что бы я делал, будь я...».

— Вы не могли бы присесть? — сварливо поинтересовалась комиссар Рюйсдал. — У меня уже ноги болят за вами бегать!

— Присядьте, — отмахнулся Тиран. — Вон скамейка.

— Я должна быть рядом с вами.

— Ничего вы никому не должны. Боитесь, что я сбегу?

— Никуда вы не сбежите. Вы под арестом.

— Тогда присядьте и не мешайте мне думать.

— Думать? Вы бегаете, а не думаете!

— У каждого свои бзики, комиссар. Мне хорошо думается на ходу. Вы вяжете свитера и шарфики. Не удивлюсь, если кому-то приходит в голову удачная идея, когда ему вставляют иголки под ногти.

— А вдруг явится Скорпион?!

— Вы не заметите его появление со скамейки?

— Замечу. Даже из-за забора.

— Тогда сядьте и не нудите. Вы запыхались, не хочу, чтобы вас хватанул инфаркт. На мне и так слишком много грехов...

Когда Тиран пошел на десятый круг, огибая рабочий шатер Паука, Линда сдалась. «Что бы я делал...» — и комиссар скрылась из виду. Честно говоря, Ян Бреслау забыл о ней еще на первом шаге — и не испытал угрызений совести. Я разведчик, думал он. Я научный разведчик. Я мыслю как разведчик, ем как разведчик, дышу и хожу в сортир как разведчик. Мне надо отыскать антиса, я ищу его как разведчик. Это бесперспективно, приятель. Антисы по ведомству антических центров, там знают, как их искать. Своего центра на Ларгитасе нет, выпутывайся, как можешь. Должен быть способ, наверняка должен...

Линда появилась и опять скрылась за шатром.

— Да! Что? Бреслау на связи...

Он и не заметил, как выхватил коммуникатор.

— Включите конфидент-поле, — велел генерал Ван Цвольф.

Суровый лик начальства парил в голосфере, обещая шторм. Будь Тиран верующим, принял бы явление Ван Цвольфа за знамение.

— Тут комиссар Рюйсдал, — предупредил Тиран.

— Ну и что? Телепаты не видят сквозь конфидент.

— Зато они видят сквозь черепную коробку. — Тиран нарочно придержал шаги, давая Линде возможность насладиться чужой беседой. — Где гарантия, что она не умыкнет из моей головы энграмму нашего разговора? Вы в курсе конфликта служб?

Линда фыркнула и отвернулась.

— В курсе. — Генерал побагровел. — Тэшники хотят вашу голову, Бреслау.

— Отдайте, — предложил Тиран.

— Вот им!

Лик начальства сменился начальственным кукишем:

— Если вас кто-то и расстреляет, это буду я. Включите конфидент, немедленно!

Тиран окутался голубоватым коконом:

— Уже. Говорите, я слушаю.

— Смотрите, — поправил генерал. — Сначала вы смотрите, говорить будем после.

Первую минуту Тиран ничего не понимал. Запись космического боя? Эпилог, вояки расползаются по углам?! Подбитые корабли, уцелевшие корабли, перегруппировки эскадр... Видео монтировали из обрывков, фрагментов, крохотных эпизодиков, большей частью ужасающего качества. Когда качество улучшилось, стали видны названия кораблей.

— Да, — кивнул Тиран. — Это результат бегства Натху. Не думаю, что он такой уж секретный. Сейчас этим видео располагают три цивилизации: мы, брамайны, помпилианцы. Значит, со дня на день об этом узнает вся Ойкумена.

— А что вы скажете на это?

Вытеснив космос, возник старик-помпилианец в парадном мундире с орденами. Крючковатый нос, льдистый взгляд: если Ван Цвольф был генералом, то старик ходил в маршалах.

— На связи имперский наместник Флаций, — без обиняков начал он. — Судя по заявлениям брамайнов, вы скрываете от нас важные сведения, касающиеся массового производства антисов. В рамках союзнического договора, заключенного между нами, мы полагаем такие действия враждебными и недостойными. Если вы достигли успеха в известном нам деле, вы обязаны были поделиться всей информацией с Великой Помпилией и передать нам сопутствующую технологию. Империя требует объяснений! Если они не поступят в самое ближайшее время или если мы сочтем объяснения неудовлетворительными...

Старик наклонился вперед:

— В таком случае союзнические отношения будут разорваны. Не исключаю, что после этого Ларгитас увидит союз Великой Помпилии и Брамайнского Содружества. Вину за последствия этого шага мы полностью возлагаем на Ларгитас.

Скривились тонкие губы:

— Конец связи.

Это прозвучало словно «конец света». В сущности, так оно и было.

— Вы опровергли ложь брамайнов? — спросил Тиран.

Он уже понимал, что случилась катастрофа, но цеплялся за соломинку. Перед глазами стояла запись: подбитые корабли, уцелевшие корабли, перегруппировки эскадр... Воображение дополнило картинку: вереница трупов, похожих на ледышки, плыла в черной мгле. А грозные армады уже шли от границ системы к планете, спешно воздвигающей из остатков флота пояс хрупкой, а главное, бесполезной обороны. Ларгитасу не устоять против союза брамайнов и помпилианцев. Надо что-то делать, но что?!

Драма замкнутого пространства, думал он, окруженный конфидент-полем, охваченный отчаянием. Дурная пьеса. Дурная пьеса, сказал я комиссару Рюйсдал пять минут назад. Я еще не знал тогда, что это значит: дурная пьеса. Ты жалел, что давно не был с женой в театре? Вспомни, ты очень сожалел — в начале всей этой безумной истории, после заседания экспертной группы по Отщепенцу. Вот тебе театр, придурок. Билеты в первый ряд партера.

Театр военных действий.

— Мы заявили, что передали Великой Помпилии все материалы, — хрипло произнес Ван Цвольф. Чувствовалось, что генерал смертельно устал. — Все без исключения. Исследования, видео с Натху, заключения экспертов... Мы обвинили брамайнов во лжи. В намеренной лжи, с целью разорвать наш союз с Помпилией. Мы...

— Что сказал наместник Флаций? — перебил Тиран.

— Проклятый рабовладелец сказал: «Этого мало». Им нужны неопровержимые доказательства нашего алиби.

— Вы сообщили им, что Натху похитили брамайнские антисы? Что это были Вьюха и Капардин?! — Тиран вспомнил свою беседу с Кешабом Чайтаньей. Плюшевый медведь, пестрое одеяло, обгоревший край простыни. Когда антис улетел, Бреслау лично доложил начальству о состоявшемся разговоре. — Что Кешаб нарочно высадился на Ларгитасе, желая ввести нас в заблуждение?!

— Да.

— И что? Каков результат?

— Результат таков, — генерал вытер платком лоб, — что мы сами сунули голову в петлю. Вот, извольте видеть...

Вернулся старик:

— Ложь! Ложь! Трижды ложь!!!

Наместник был в бешенстве:

— И у вас хватает совести кормить нас такими, с позволения сказать, аргументами? Вьюха? Капардин?! Вы держите нас за идиотов?! Вот, извольте ознакомиться...

В сфере закружилась цветная карусель: волновые слепки антисов.

— Это слепки конвоиров, сопровождавших Натху Сандерсона! — кричал невидимый старик. От его воплей радужный калейдоскоп шел рябью. — Их сняли наши навигаторы с пяти галер! Если угодно, я предоставлю имена навигаторов и названия кораблей, а также точное время фиксации. Элементарное знакомство с реестром Шмеера — Полански дает возможность понять, что эти антисы там не зарегистрированы! В отличие, кстати, от Вьюхи и Капардина, чьи персональные волновые слепки доступны для сравнения последнему кретину Ойкумены! На что вы надеялись? Что мы не проверим слепки?! Ваших консультантов надо уволить за профессиональную непригодность! Сгноить в тюрьме! Расстрелять!..

— Расстрелять, — кивнул Тиран, думая о своем. — Он прав.

— У первого антиса брамайнский спектр. — Крик прекратился. Голос старика стал похож на клекот орла. — Тут мы еще могли бы попасться в ловушку. Ладно, не Вьюха, но какой-то другой антис брамайнов. Но наши эксперты утверждают, что спектр второго антиса феноменален! Таким мог бы быть антис ларгитасцев, если бы у Ларгитаса имелся еще один антис, кроме Натху! Значит, имелся! Имеется! А может быть, и не один! Вы нашли секрет антического производства? Тогда делитесь, как обещали! Иначе...

Он замолчал. Перевел дух.

— Я уже объяснял, что будет в противном случае, — подвел итог наместник Флаций. — Не люблю повторяться. Итак, Великая Помпилия ждет. Но долго ждать она не умеет. Конец связи.

Повисла тишина.

— Ты нас подставил, — произнес генерал Ван Цвольф после долгой паузы. — Бреслау, ты нас в могилу закопал и надпись написал. Я тебе верил, Бреслау. Я тебе верил, как себе. Больше, чем себе! Если ты сказал, что это были Вьюха и Капардин, значит Вьюха и Капардин. Мне и в голову не пришло сомневаться. Моя вина, моя величайшая вина! Никому нельзя верить на слово...

Тиран едва не выронил коммуникатор:

— Я...

Горло сдавило, слова давались с трудом.

— Я лично не видел волновые слепки конвоиров. Не запрашивал экспертизу. Я случайно услышал реплику эксперта: «...второй имеет характерный спектр брамайнского антиса». Услышал и сделал ошибочный вывод. Я был в жесточайшем цейтноте. Да, это меня не оправдывает. Но если бы мне вовремя предоставили всю необходимую информацию...

Руки задрожали. Идея, ножом вспоровшая мозг Бреслау, на первый взгляд выглядела сомнительной. И на второй взгляд, и на третий. Но это был шанс.

— Обождите, я сейчас.

Пальцы бегали по сенсорам уникома. Искали, шарили.

— Вот!

— Я вам ничего не скажу, — предупредил Кешаб после долгих размышлений. — Ничего. Если вы рассчитываете получить от меня информацию, касающуюся воспитания антисов...

— Я вам тоже ничего не скажу, — согласился Тиран. — Я имею в виду, ничего лишнего. Считайте, что мы квиты. Выходит, мальчик не взлетел бы, если бы не налет? Выходит, я зря трясся? Забавная тавтология: не взлетел бы, если бы не налет... Вы уже сказали достаточно, господин Чайтанья.

Рывок, и простыня треснула.

— Нет, не это. Ждите, я быстро...

— Хорошо. — Тиран присел на кровать напротив Кешаба. — Подведем итоги. Мы потеряли мальчика. Один — ноль в вашу пользу. Ваши товарищи увели Натху на Чайтру. Два — ноль. Вы — здесь, притворяетесь, будто ни сном ни духом. Три — ноль, если я вам поверю. Я вам не верю, значит по-прежнему два — ноль. Ларгитас проиграл этот матч. У Чайтры есть гимн? Можете исполнить. Я даже встану ради приличий.

— Два — ноль, — повторил Кешаб.

— Это запись? — потрясенно спросил Ван Цвольф. — Запись вашей беседы с Кешабом?!

— Да!

— Подлинная? Если это подделка, я вас лично задушу...

— Идите к черту!

— Почему вы не пришли раньше убийц? Почему хотя бы не попытались?!

— Я брамайн! А вы ларгитасцы...

— Вы антис. И мальчик — антис. Со временем мы бы утратили шанс держать его взаперти. Он стал бы свободен, как и вы. Проклятье, вам это не приходило в голову? Взрослый Натху сам выбрал бы себе дом. А может, жил бы на два дома. Но вы не пришли. Вместо этого ваш дом прислал героев с конфетами. Вы что, действительно верили, что после залпа из конфетниц и силового захвата на орбите мальчик полюбит вас всем сердцем? Вы украли его, но где гарантия, что однажды он не вернется обратно? Туда, где он был счастлив рядом с отцом?

— Замолчите!

— Вот тебе! — Тиран ткнул в собеседника кукишем. — Не нравится? Слетел на наш насест, как ни в чем не бывало? Философствуешь? А у меня трупы во дворе! И у тебя трупы, только они сгорели, а тебе плевать! Явился, значит слушай! Или взлетай, взлетай по-горячему, и покончим с этим...

— Это может сработать, — пробормотал Ван Цвольф. В сфере застыл стоп-кадр: тумбочка, на которой стоял армейский всестихийник: модель в масштабе один к ста сорока четырем. Казалось, что генерал вещает из кабины игрушки. — Помпилианцы не примут никаких аргументов, никакого фактажа. После накладки с брамайнскими антисами они везде увидят обман. Но эмоции... Бреслау, вы кричали на самого Кешаба? «Слетел на наш насест, взлетай по-горячему...» Я никогда не видел вас таким искренним. Ярость, волнение, губы дрожат... Просто другой человек! И главное: «Вы украли его». Как вы там обвиняли Кешаба? «Силовой захват на орбите, ваши товарищи увели Натху на Чайтру...» Вы говорили с такой уверенностью, что самый отъявленный скептик не обвинит вас в актерстве. Да и какой из вас актер, Бреслау? Вас даже в массовку не взяли бы. Откуда у вас эта запись?

Тиран пожал плечами.

— Откуда? — упорствовал генерал. — После взлета Натху весь бункер был обесточен. Весь бункер, включая личные гаджеты персонала. Все сгорело к долбаной матери. Камеры в детской не работали. На что вы писали разговор? На средний палец?!

— Кешаб застал меня в штабном шатре у Паука. Вы знаете Паука?

— Я знаю Паука.

Судя по тону, знакомство с Пауком не доставляло генералу радости.

— Когда мы выходили наружу... Там стоял ящик со свежими, только что привезенными аккумуляторами. Ящик был открыт. Проходя мимо, я украл одну батарею...

— Украли? — заинтересовался Ван Цвольф. — Нет, правда украли?

— Ну, взял без спросу.

— И Паук не заметил?

— Нет.

— Не верю.

— Как вам будет угодно.

— Чудо? Улыбка фортуны? Рука провидения?

— У меня была трудная юность, — объяснил Тиран. — Вы читали мое личное дело?

— Читал.

— Так вот, там не все записано. Короче, я прихватил аккумулятор и по дороге перезарядил свой уником.

— И Кешаб не заметил?

— Ему было не до того. Он брамайн, а для брамайна ларгитасец, перезаряжающий гаджет, — банальность из банальностей, не заслуживающая внимания. А даже если и заметил, то махнул рукой. Вы уж поверьте, я имею большой опыт контактов с сумасшедшими.

— Вы говорите о Кешабе Чайтанье? О Злюке Кешабе?!

— Да.

— О лидер-антисе расы Брамайн?!

— Не кричите, я вас прекрасно слышу. Да, я говорю о нем. У него мозги разве что не кипели. Маньяк в кризисе, тихий до жути. Я боялся, что он стартанет по-горячему... Ничего, обошлось. Я держал уником в руке и писал разговор. В середине беседы я положил коммуникатор в нагрудный карман, так чтобы объектив смотрел наружу. Карман короче уникома, это было нетрудно. На записи видно, когда я это делаю...

— Вышлите запись мне! Немедленно!

— Уже.

— Что уже?

— Я выслал вам запись еще тогда, когда вы смотрели первый эпизод с разорванной простыней.

— Вы знали, что я заинтересуюсь вашим видео? Отошлю его помпилианцам?! Знали заранее?! Еще до моей реакции?!

Нет, Тиран не мог отказать себе в удовольствии.

— Знал, — кивнул он. — Я хорошо вас изучил, сэр. Лучше, чем себя. Кроме того, как я докладывал раньше, я имею большой опыт контактов с сумасшедшими.

IV. Саркофаг.

Dеjа vu, думал Гюнтер.

Из-за стола президиума кавалер Сандерсон обозревал уже знакомый зал, в котором рассаживались его соотечественники. Посол, Регина, Артур в первом ряду. Натху подпирает стену, словно никуда и не уходил. Впрочем, он действительно не уходил: мальчик проспал в зале для совещаний всю ночь. Завтрак ему принесли прямо сюда.

И ощущения прежние: президиум — вольер для экзотических зверей. По другую сторону барьера — публика.

Чертовски хотелось спать.

— Люди желают знать подробности, — уведомил посол Зоммерфельд час назад. — Двадцать лет мы были отрезаны от Ойкумены. И вот появляетесь вы: ментал-ларгитасец, не похожий на ларгитасца, ваш сын-антис, похожий на...

Посол сделал неопределенный жест и соскочил со скользкой темы:

— И брамайн с Чайтры. Странная компания, не находите? Я уже не говорю о спрутах. Вам, кстати, я тоже не советую заострять на них внимание. У людей накопились вопросы. Согласитесь, они вправе получить ответы. В них теплится надежда...

— Какая?

— Если нашелся вход для вас, найдется и выход для всех.

— Говорите вы, шри Сандерсон. — Горакша-натх сменил одну жуткого вида асану на другую, еще более головоломную. Голос брамайна оставался ровным и спокойным. — К вашим словам они отнесутся с большим доверием. Будь в зале уроженцы Чайтры или Вайшакхи, говорил бы я.

Гюнтер фыркнул:

— Ага! Можно подумать, я для них — светоч истины!

Брамайн пожал плечами, что в его положении было подвигом.

— Вы бы не могли сесть по-человечески? У меня от вас голова кругом идет!

— Я исследую возможности своего тела и духа.

— Завязываясь морским узлом?

— В том числе.

— И как результаты?

— Восемьдесят четыре асаны даны Рудрой Адинатхом обычным людям, — речитативом затянул брамайн. — До выхода в большое тело я знал триста десять. Теперь...

— Что теперь? Триста двадцать?!

— Эта асана — пятьсот двадцать седьмая. Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Кстати, вы мне мешаете.

В сердцах Гюнтер едва не плюнул на пол. Исследователь!

— Когда станете Рудрой, сообщите в письменном виде, — бросил он через плечо. — А я, так и быть, поработаю светочем за нас обоих. Мой язык знает десять тысяч разнообразных асан.

Настало время выполнить обещание.

— Итак, — объявил посол, — наши гости в вашем распоряжении.

— Мы не всеведущи, — уточнил Гюнтер.

Он старался быть ироничным, но в зале никто не улыбнулся.

— Что творится дома? На Ларгитасе?

— Нас бросили?

— Похоронили?!

— Тише, дамы и господа! — Посол воздел руки. — Тише! Не все сразу!

Гюнтер встал.

— Позвольте, я отвечу?

Вопрос болезненный, но не худший из возможных. Ситуация с Саркофагом была ему известна, что называется, из первых рук. Две смены «слухачом», это вам не кот начихал!

— Вас не бросили. Все эти двадцать лет...

Проклятая секретность! Знай он правду раньше... С другой стороны, что бы это изменило? Исследовательская станция. Спутники и корабли на орбите. Многолетние попытки достучаться — или поймать малейший отклик из-под Скорлупы. «Взлом», просвечивание. Зондирование во всех возможных диапазонах. Бригады менталов. Вахта за вахтой.

Нулевой результат.

Его слушали молча. Каменные лица, желваки на скулах. Сжатые кулаки. Слово «Саркофаг» не прозвучало ни разу, но кавалеру Сандерсону все время казалось, что он произносит надгробную речь. Мертвецы слушали, мертвецы злились. Неосознанным движением мертвецы брались за рукояти сабель и кинжалов.

— И это наша хваленая наука?!

— Засранцы!

— Бездельники!

— А теперь они, значит, создали антиса?

— Вместо того, чтобы спасать нас?

Вопрос повис в воздухе, в душной тишине, грозя камнем рухнуть в болото зала. Будь осторожен, велел себе Гюнтер. Этот камень способен превратить болото в океан, а круги по стылой жиже — в цунами.

— Да, Натху — антис. Но он — не результат экспериментов.

— Что же тогда он?

Гюнтер с трудом проглотил это презрительное «что».

— Он — мой сын.

— Антис — сын ларгитасца?!

— Имя! Его имя!

— Оно брамайнское!

— Да, Натху — брамайнское имя. — Гюнтер искренне позавидовал невозмутимости Горакша-натха. Казалось, террорист находится не здесь, а дома, на Чайтре, на другом конце Ойкумены. — Его мать — брамайни. Она дала имя нашему сыну.

— Полукровка?!

— Невозможно!

— Извращенец!

— Позор!

— Он спал с брамайни!

— Сделал ей ребенка!

— Признал этого ребенка!

— Это плевок в чистоту расы!

Не все ларгитасцы бесновались и выкрикивали оскорбления. Многие выглядели ошарашенными, сбитыми с толку. Молча они пытались переварить эту невероятную информацию. Но и возмущенных горлопанов хватало с лихвой. Надежда угасла, над углями курился ядовитый дымок. Он шибал в горячие головы так, что сворачивал мозги набекрень. В таких ситуациях ищут не выход, а виноватых.

— Черт побери вас всех! — заорал Гюнтер в ответ. — Вы что, совсем ума лишились?!

Ему было больно, очень больно. Так бывало в интернате, в начальных классах, когда он еще только учился ставить блоки от наплыва чужих эмоций. Но в интернате он никогда не сталкивался с вторжением такого накала — и такого спектра. Гюнтер стоял голый в окружении мучителей, его обливали крутым кипятком ненависти и отвращения.

— Это же прорыв! Натху — первый ларгитасский антис! Первый в истории! Он увлек нас в волну! Привел сюда! Впервые за двадцать лет к вам кто-то пробился! Хоть кто-то! А вы...

— Вы-то пробились! — крикнули из задних рядов. — Вы пробились, а мы огребаем!

— Толку от вас!

— Одни проблемы!

— Мы думали, они спасатели! А они беженцы!

— Чего от вас хочет Кейрин?!

— Да, чего?!

— Хочет от вас, а расхлебывать нам!

— Зачем ты притащил сюда грязного энергета?!

— Он что, твой родич?!

— Тесть?!

— А если и так?!

В руках возникла раковина. Гюнтеру стоило колоссального труда не накрыть зал волной паники. Это не враги, убеждал он себя. Нет, не враги. Враги, отвечало эхо. Взгляд упал на доктора Ван Фрассен. Тонкие пальцы женщины оглаживали серебряную флейту, демонстрируя близость нервного срыва. Но Регина еще держалась, не вмешивалась. Посол Зоммерфельд был белей мела. У них стресс, без слов выкрикнул Гюнтер-медик, обращаясь к Гюнтеру-невротику. У всех стресс, злобно откликнулся невротик. Они напуганы, настаивал медик. Двадцать лет они проторчали под Саркофагом, под властью этого тирана Кейрина. Видели, как умирают их товарищи. Выжила едва ли половина. Они больны, а ты врач. Надо быть к ним снисходительней...

— Он его еще и защищает!

— Семейка уродов!

— Проблемы! Из-за них у нас проблемы!

— Он врет!

— Лжец!

— А ты что молчишь?

— Да, ты! Я к тебе обращаюсь, обезьяна!

— Язык проглотил, тупой энергет?!

— Господа!

Посол хотел урезонить присутствующих, но голос Зоммерфельда утонул в общем гаме.

— И вы, — Горакша-натх встал; похоже, хваленому терпению йогина имелся предел, — называете себя цивилизованными людьми?

— Обезьяна умеет разговаривать?

— Что ты сказал?! Повтори!

— У вас плохо со слухом?

— У нас хорошо. А у тебя сейчас будет плохо...

Из задних рядов выбрался неопрятного вида долговязый мужчина. Засаленные шаровары, несвежая рубаха, подпоясанная кушаком, — он больше смахивал на шадруванского разбойника, чем на цивилизованного ларгитасца. Долговязый двинулся по проходу, на ходу извлекая из ножен длинную саблю.

— Давай, Каспер!

— Покажи ему!

— Отрежь уши этой обезьяне!

— Господин Мертенс! — возвысил голос посол Зоммерфельд. — Уберите оружие!

Плевать хотел господин Мертенс на приказ посла. С наглой ухмылкой, глядя, как брамайн поднимает черный трезубец, как на остриях, потрескивая, мерцают голубые искры, долговязый играл саблей, готовясь к удару.

Распахнулись двери.

Их было трое: одноглазый крепыш в долгополом кафтане и шапке из черного войлока, расшитой золотом, а с ним — двое стражников с копьями. Крепыш, даром что кривой, сориентировался мгновенно. Знак стражникам, и тот, что слева, ускорил шаг. Подобно бильярдному кию, копье быстро и точно ударило Мертенса в голову. Буян рухнул как подкошенный. Жалобно зазвенела сабля, выпав из разжавшихся пальцев.

Стражник бил тупым концом копья — видимо, тоже был гуманистом.

— Я — Абд-аль-Ваккас, хайль-баши у стремени Опоры Трона, — возвестил крепыш, не удостоив Мертенса вниманием. — По повелению светоча вселенной, величайшего из великих, посольство взято под охрану. Слушайте и не говорите, что не слышали!

Абд-аль-Ваккас выдержал паузу и уточнил, пряча усмешку:

— Для вашей же безопасности. Выход за пределы посольства без личного дозволения Опоры Трона запрещен для всех. Повторяю: для всех без исключения. Нарушитель будет немедленно казнен.

Нимало не заботясь, поняли его или нет, одноглазый развернулся и вышел. Стражники вышли следом, с грохотом захлопнув за собой двери.

Контрапункт Не мешай мне жить, или Три раза «да».

Если ваша неудача никого не радует, вы зря прожили жизнь.

Если ваша неудача никого не огорчает, вы зря прожили жизнь.

Тераучи Оэ. Шорох в листве.

— Папа, встань.

— Я не могу.

— Можешь. Давай, встаем вместе.

Маэстро потянулся к карлику, нащупал пучок моторика. За свою долгую жизнь кукольника, работающего с живыми марионетками, он делал это тысячу раз. Тысячу? Миллион! Корректировал походку, жестикуляцию, мимику. Превращал застенчивую дурнушку в королеву танцпола. Бездарного мима — в посредственного. Спортсмен, утративший кураж, обретал уверенность разбега и прыжка. Банкир, человек в футляре, выбирался из футляра и куролесил на свадьбе дочери. Серая мышка, жертва легиона комплексов, удивляла жениха в постели. И всегда где-то рядом, неподалеку, не привлекая к себе внимания, сосредоточенный и бесстрастный, сидел маэстро Карл, держа в невидимых руках чьи-то нити, собранные в пучок.

У менталов универсалами называют тех, кому доступны и мысли, и чувства объекта. У контактных имперсонаторов, подобных маэстро, универсалами считались те, кто был одновременно и вербалом, и моториком, управляясь с двумя пучками нитей объекта — речью и движением. Маэстро был не просто универсалом. В придачу к мастерству и способностям он обладал талантом и чутьем. Кое-кто утверждал: гений. «Льстецы! — смеялся маэстро. — Для гения я недостаточно психопатичен».

— Встань, Папа!

— Это поможет мне взлететь?

— Нет. Мы просто разминаем фактуру.

— Что мы делаем?

— Не важно. Вставай. Пройдись по двору.

— Я хожу. Великий Джа! Я снова хожу!

— А что тебя удивляет? Тоже мне, нашел причину кричать. Что значит «хожу», если мы собрались летать?

Троекратное согласие из Папы Лусэро выдирали клещами. Он был против всего: помощи, вмешательства, эксперимента. Дайте мне спокойно помереть, требовал он. «Спокойно? — язвили спасители. — Да помирай ты спокойно, мы бы и пальцем не пошевелили!» Это опасно, настаивал Папа. «Не твое дело, — откликался дружный хор. — Мы тут все совершеннолетние и дееспособные. Что хотим, то и творим». Я не согласен, упорствовал карлик. «Отлично, — кивали тираны. — Ты, главное, согласись три раза подряд, а дальше хоть трава не расти, понял?» С логикой у тиранов было плохо, но это никого не волновало. Я же сожгу вас, черти, плакал Папа. «Нас? — Три кукиша вылетели из карманов. Три кукиша устремились к умирающему антису. — Ты? Мы в огне не горим и в воде не тонем. Говори „да“, если жизнь дорога!».

Да. Да. Да.

Гай Октавиан Тумидус, Лючано Борготта, маэстро Карл — они добились своего.

— Теперь садись. Вот здесь, напротив.

— Ты лежи, маэстро. Тебе лучше лежать.

— Я сам знаю, что мне лучше.

— Лежи, говорю.

— Молчи. А то речь откорректирую. Будешь мне дифирамбы петь, дискантом.

— Ты старый человек...

— Я старый человек, Папа. Но я младше тебя. Я просто болен, так бывает. Вся медицина от Ларгитаса до Тилона разводит руками и пожимает плечами. Надо надеяться, говорят они. Ну их к черту! Мне надоело надеяться. Диетический супчик? Покой? Постельный режим? Откуда здесь взяться надежде?

— А сейчас? Что ты делаешь сейчас?

— Сейчас я живу. Вот и не мешай мне жить.

Справившись с пучком моторика, маэстро Карл потянулся дальше, глубже. Движение за движением, большое тело за малым. Волна за спиной у косной материи. У обычного клиента два пучка: вербальный и двигательный. У антиса — три. Работать с движениями плоти, не зацепив третий антический пучок, курирующий выход в волну, было очень трудно. Работать с тремя пучками одновременно — на грани подвига. Для этого кукольник должен был иметь расщепление личности. К счастью, маэстро сразу оставил в покое речь Папы Лусэро, сосредоточившись на двух видах моторики: земной и небесной. Малыш Лючано предупреждал об этих особенных нитях. Толстые, как басовые струны, покрытые наэлектризованным ворсом, они в любом случае привлекли бы внимание маэстро. Всех своих учеников Карл Эмерих звал малышами — от искателя приключений Борготты до нытика Пьеро, невзирая на возраст. Боже, каких трудов стоило выгнать Пьеро из Папиного дома! Отправить в отель, объяснить, что здесь управятся без него...

Каких трудов, каких усилий, и все насмарку. Тишайший Пьер Мальвин, неспособный прихлопнуть муху полотенцем, уперся рогом, встал стеной. Никуда не пойду, объявил он. Без вас, маэстро? В отель? Только через мой труп. Вояка Тумидус уже собрался воплощать последнее заявление Пьеро в жизнь, когда вмешался Папа Лусэро.

«Славный umfana [7], — сказал карлик. — Упрямый как осел. Пусть остается».

Как же так, грянул хор. Как можно?! В неозвученном подтексте звучало: как можно, чтобы посторонний узнал о тайне смерти антисов?

«А что он поймет, ваш umfana? — спросил карлик на секретном совете заговорщиков, когда Пьеро изгнали в дом. — Ну, посидит рядышком. Взлечу — хорошо. Антисы взлетают, обычное дело. Не взлечу — и ладно. Старик совсем расклеился, песок сыплется. Откуда ему знать, что со мной делают? Я ему, между прочим, троекратного согласия не дам».

Горячий старт, напомнил Тумидус. А вдруг?

Жен и детей Папы с утра выперли прочь, дав указание до вечера не возвращаться. Не в пример Пьеро, эти ушли без особого сопротивления — каких-то три часа скандала с битьем посуды, и брысь, горлопанки! Соседей решили не тревожить: Папа заверял, что сил у него осталось мало, с кошкин чих. Если будет пожар, то отсюда и до забора.

«Ну, сгорит. — Карлик пожал плечами, имея в виду Пьеро. — Вместе с любимым учителем. Эй, Борготта, вот ты бы хотел сгореть вместе с любимым учителем? По глазам вижу, что хотел бы».

Иди в жопу, отозвался вежливый Борготта. Я бы и сам не сгорел, и любимого учителя не потащил бы на Китту. Слышишь, маэстро? Остался бы в больнице как миленький. Я тебе не мямля Пьеро...

«Вот, — кивнул Папа. — А мальчик потащил. И следом за ним потащился. Все, конец дискуссии».

Пьеро вернули и объявили решение. Велели благодарить доброго Папу Лусэро и держать язык за зубами. Парень сказал спасибо, чем и ограничился. У Тумидуса возникло подозрение, что парень подслушивал, но озвучивать свои догадки консуляр-трибун не стал. На месте Пьеро он бы тоже подслушивал. Авантюра, вздохнул Тумидус. Авантюра за авантюрой, одна другой краше. Безумства, за которые я, будь я военным следователем, отдал бы всех участников под трибунал. Все больше людей увязают в этой трясине, рискуют жизнью. Отказаться, что ли? Повернуть назад?

Он знал, что не откажется.

— Папа, они мерцают.

— Кто?

— Не «кто», а «что». Нити антического пучка.

— Да? Никогда бы не подумал.

— Кажется, они перетянуты. Надо ослабить. Светятся, вроде когерент-лучей. Вибрируют. Ага, гудят. В соль миноре. — Маэстро не знал, что заговорил отрывисто, короткими фразами, как человек, занятый тяжелой физической работой. Так берегут дыхание при большом напряжении. — Ворсинки дыбом. Эй, красотки! Куда это вы, а?

— Куда? — заинтересовался Папа.

Карлику показалось, что он присутствует при собственном вскрытии. Лежит на прозекторском столе, а маэстро Карл копается в его потрохах. Что это? Печенка. А это? Кишки. А в кишках? Дерьмо, Папа. Чему еще быть в кишках? Нечасто покойнику выпадает счастье обсудить с патологоанатомом себя самого. Еще реже покойник обсуждает с врачом шанс воскреснуть.

С врачом? С чудотворцем?!

— Куда, говорю?

— В безусловку.

— Куда?!

— Уходят в безусловные рефлексы. Глубоко, не дотянуться.

— Ну и не тянись.

— Ну и не буду. Я корректор процесса, а не инициатор. Ты должен попытаться взлететь сам. Слышишь? Сам.

— Я не могу.

— Должен.

— Не получается.

— Пытайся. Пробуй. Действуй.

— Не могу!

— А я не могу запустить процесс с нуля. Я могу только усилить, изменить, скорректировать. Для коррекции мне нужен материал. Делай!

Это было легче сказать, чем сделать. Маэстро видел, каких усилий стоит Папе попытка взлета. Малое тело категорически не желало превращаться в большое. Антические «басы» напрягались, расслаблялись, пульсировали. Они расходились в разные стороны под всевозможными углами, пересекались друг с другом, связывали пучки в чудовищных, невообразимых сочетаниях. Самовольно, без участия куклы и кукольника, включился вербальный пучок. Папа молчал, маэстро нечего было корректировать, но складывалось впечатление, что Лусэро Шанвури вопит во всю глотку, изрыгая проклятия или выкрикивая молитвы. Три пучка нитей — речь, моторика, выход в волну — пытались войти в целостный резонанс и не могли.

Куклу трясло.

— Гай, вы это видите?

— Да. Я вижу.

Тумидус действительно видел, что происходит с нитями куклы по имени Папа Лусэро. Перед самым началом эксперимента, за пять минут до троекратного согласия клиента, маэстро Карл предложил кое-что необычное. В эксперименте не было вообще ничего обычного, но предложение маэстро поставило в тупик всех, и в первую очередь Гая Октавиана Тумидуса. Боевой офицер, человек действия, Тумидус заранее принял на себя полную ответственность за все возможные последствия. В нынешнем спектакле, где ему отводилась роль даже не зрителя, а случайного прохожего, гуляющего за стенами театра, помпилианец чувствовал себя лишним, бесполезным, бессмыслицей во плоти. Это доводило Тумидуса до бешенства. Он кусал губы, грыз ногти, застегивал и расстегивал верхнюю пуговицу рубашки — и едва не прослушал, что говорит ему маэстро.

«Я подцеплю и вас, Гай. — Старый кукольник улыбнулся. — Вы же дадите мне троекратное согласие?».

«Зачем?» — изумился Тумидус.

«Я никогда бы не рискнул на такое с помпилианцем, чье клеймо находится в рабочем состоянии. Иначе список его рабов пополнился бы на одного человека — вашего покорного слугу. Но вы, Гай, — другое дело. Вы не захотите, а главное, не сможете взять меня в рабство».

«И что с того? Зачем вам две куклы?!».

«Вы не догадываетесь?».

«Я никуда не полечу!».

«Вам и не надо никуда лететь. Лететь будет почтенный баас Шанвури. А мы с вами уже летали — я имею в виду, летали в одном колланте. Я, как невропаст, свое отлетал, но речь о другом. Когда я подцеплю вас, будто куклу, часть связей, соединявших нас в колланте, проснется. Во всяком случае, я на это очень надеюсь».

«Вы хотите воспользоваться этими связями как материалом для коррекции Папы?».

«Нет. Я воспользуюсь вами как наблюдателем. Мне не впервой работать с двумя куклами. Тем более что одна будет фактически зрителем. Я усажу вас на краешек сцены и оставлю в покое. А вы смотрите в оба, Гай! Ваши наблюдения нам потом очень пригодятся. Удача или поражение — мы изучим, разберем, сделаем выводы. Даже если мы проиграем сражение, у нас останется шанс выиграть войну».

«Вы точно кукольник? По-моему, вы штурмовой легат».

«Не вижу разницы, Гай. Вы согласны с моим предложением?».

«Вы нарочно устроили цейтнот? Пять минут на такой важный разговор!».

«Вы хорошо разбираетесь в людях. Вы точно не кукольник?».

«Вы прижали меня к стенке...».

«Это правда. Вы согласны?».

«Да».

«Три раза!».

«Да, да, да!».

Да-да-да, откликнулось эхо патетическим вступлением к симфонии, которую еще только предстояло сочинить.

И вот сейчас, сидя на краешке сцены, Тумидус наблюдал, как Папа Лусэро тужится, пытаясь взлететь. Так борются с запором, пришло на ум грязное сравнение, и консуляр-трибун проклял себя за солдафонство. Он видел, как виртуозно работает с нитями, собранными в пучки, маэстро Карл — поощряет, уточняет, вносит мельчайшие, но существенные дополнения. То, что маэстро имел опыт полетов в составе колланта, а значит, отлично знал, что представляет собой большое тело, позволяло кукольнику безошибочно расставлять акценты.

Трудно, подумал Тумидус. Им трудно, но и мне нелегко.

— Динамику марионетки чередуют с покоем. — Два ученика вздрагивали, слыша бормотание маэстро. Пьеро боялся за учителя, а у Лючано Борготты хватало воспоминаний, чтобы вздрогнуть при этих словах. — Нельзя приводить в одновременное движение все ее сочленения. Кукловод нуждается в развитом чувстве опоры...

Опора, подумал Тумидус. Где ты, опора?

Сознание расслоилось, а слоистое восприятие мира всегда давалось ему болезненно — еще со времен десантного училища. Он был во дворе Папиного дома — сидел на крыльце, подобрав под себя ноги. Он был в кукольном театре — следил за маэстро и Папой, мучающимся в непривычной для антиса роли марионетки. Временами он проваливался под шелуху — в те краткие моменты, когда у Папы что-то начинало получаться. Тогда и для Тумидуса начинались метаморфозы — нити, какими их видел маэстро, вибрировали, вибрация рождала смутные образы, но конкретика ускользала из рук, и сквозное действие поворачивало вспять.

Спектакль шел к кульминации — или к провалу.

—

Часть вторая Раб Саркофага.

Глава четвертая. Амулет власти, или Хочу-хочу.

I. Чайтра.

— К ней нельзя.

— Это ты мне?!

Рык генерала мог снести крепостную стену — одним лишь акустическим ударом. Провал операции. Исчезновение Натху. Вызов во дворец махараджи. Визит к кузнечику. Слетевшая с катушек Мирра. Удивительно, что Бхимасена сорвался только сейчас.

— Прочь с дороги!

Начальник караула в чине наиб-субедара побледнел, но с места не сдвинулся. Он продолжал загораживать генералу путь.

— К ней нельзя. У нее съем.

— Что?!!

— Съем энергии. Избыточной.

— И что?!

— Доктор Шукла запретил.

— Что запретил?! Снимать избыток энергии?!

— Входить во время процедуры.

— Где этот Шукла?!

— С ней, в процедурной. И доктор Пурохит с ним.

— Веди!

— Не могу, ваше превосходительство.

— Веди!

— Доктор Шукла запретил. И доктор Пурохит тоже.

— Это приказ!!!

К счастью, Бхимасена был без оружия. Окажись под рукой лучевик — сжег бы начкара на месте. Ярость требовала выхода. На лице генерала ясно отразилось намерение разорвать мерзавца на части — и начальник караула сдался.

— Под вашу ответственность. Прошу за мной, ваше превосходительство.

— Тут все под моей ответственностью!

— Сюда, пожалуйста.

Пыхтя, начкар распахнул тяжелую бронедверь из термостойкого композита. С торца дверь напоминала слоеный пирог. Оттолкнув наиб-субедара, Бхимасена шагнул внутрь. Дверь за ним мягко захлопнулась. Щелкнули замки: один, второй, третий.

— Простите меня, ваше превосходительство. — Голос начальника караула звучал из акуст-линзы внутренней связи. — Я не могу рисковать. Госпожа Джутхани и так не в себе. Если ей станет хуже... Готов понести наказание.

— Открой, ублюдок!

Кулаки замолотили в бронедверь.

— Открывай немедленно!

Начкар не отзывался. Дверь под напором Бхимасены даже не содрогнулась.

— Я приказываю!

Наконец генерал выдохся, осознав тщету своих усилий. Обвел место заточения взглядом: что делать? Глаза налились кровью, все виделось в красном тумане. Искать другой выход? Разнести здесь все вдребезги? Вид генерала не сулил ничего хорошего, и молодой человек в вышитом сюртуке, минутой раньше забившийся в угол комнаты, с мольбой выставил перед собой руки:

— Умоляю, шри Бхимасена! Не надо!

Искусственный сапфир на тюрбане щеголя сверкнул набухшей слезой.

Генерал моргнул. Моргнул еще раз. Мотнул головой, словно отгоняя слепня или дурной сон.

— Камал? Ты?

— Я!

— Что ты здесь делаешь?

— Они меня тоже не пустили!

— Кто?!

— Шукла с Пурохитом. Сиди, говорят, тут...

Проклятье! Жалкие докторишки с подлецом-начкаром! Вы поставили меня, генерала, на одну доску с сопляком Камалом? Бхимасена был готов рвать дверь зубами. Но жгучая щелочь стыда погасила волну ярости, как пена из огнетушителя гасит пламя. Позор! Ты потерял лицо. И перед кем? Перед начальником караула, который выполнял свой долг!

— Они сказали: смотри отсюда, — тараторил Камал. Он видел, что опасный сосед угомонился, и спешил закрепить успех. — Там камеры. Хотите посмотреть?

Не дожидаясь согласия, Камал Тхакур кинулся к пульту системы видеонаблюдения, вызвал голосферу и размашистым движением рук растянул ее на всю стену наподобие смотрового окна.

Мирра Джутхани сидела на коврике для медитаций. Отрешенное лицо, руки-тряпки. Ладони безвольно покоились на контактных пластинах съемного устройства. Панель горела четырьмя рядами зеленых индикаторов. Мигал алый огонек переполнения: тревога! Двое охранников торопливо вставляли в последнее приемное гнездо пятый аккумулятор.

— Они с ума сошли?! Решили ее досуха высосать?!

— Доктор Шукла... он сказал...

— Что он сказал?!

Всем телом Бхимасена развернулся к Камалу.

— Он говорил, — Камал отшатнулся, — что-то насчет транквилизаторов. Циклы возбуждения-торможения... Я не специалист! Спросите у него!

Генерал вновь прилип к смотровому фальш-окну, вслепую нашаривая сенсор включения переговорного устройства. Вокруг него расцветали грозди дополнительных голосфер, моргали индикаторы, возникали и схлопывались акуст-линзы. Бхимасена ничего не замечал: он был поглощен происходящим в окне.

Охранники наконец вставили аккумулятор в гнездо. Панель откликнулась новой цепочкой зеленых огоньков. Вот она сравнялась с предыдущими четырьмя, вспыхнул алый аларм...

— Они ее убьют!

Аларм погас. Медленно, как во сне, Мирра Джутхани начала заваливаться набок. Охранники не дали ей упасть: подхватили, отнесли на кушетку, бережно уложили. Бхимасена разглядел нашлепки дистанционных датчиков на плечах и шее женщины. Все-таки они контролировали ее состояние. Есть надежда, что Шукла с Пурохитом не сошли с ума и не угробили мать Натху.

Что они затеяли?!

— Припадаю к вашим стопам, ваше превосходительство, — ожила над головой акуст-линза. — Сеанс окончен, я отпираю дверь. Готов понести наказание.

Прежде чем выйти, Бхимасена сделал десять глубоких вдохов и выдохов. Он в порядке. В полном порядке. Он спокоен. Он совершенно спокоен, вашу мать!

— Все хорошо, наиб-субедар. Вы действовали по уставу. Или по инструкции, не важно. Сообщите мне ваше имя и фамилию. А также фамилию и звание вашего непосредственного начальника.

Молодой начкар побледнел сильнее, чем тогда, когда генерал намеревался разорвать его на куски. Тем не менее голос его был сух и тверд:

— Наиб-субедар Викрам Баччан. Мой непосредственный начальник — субедар-майор Гупта.

— Я настоятельно попрошу субедар-майора Гупту вынести вам благодарность от лица службы. Да, вы не ослышались: благодарность. Спасибо, что удержали меня. Теперь отведите мое превосходительство в процедурную.

* * *

«Многоуважаемая [...]!

К Вам обращается руководитель чайтранского антического центра „Велет“ Рама Бхимасена. Простите меня за возможную бестактность, но мне очень важно знать, не случалось ли с Вами когда-либо измененных состояний сознания, эмоциональных расстройств или иных нетипичных состояний, связанных с Вашим сыном [дочерью], антисом [...] и предположительно грозящей ему [ей] опасностью? Если нечто подобное с Вами когда-либо происходило, очень прошу сообщить о сопутствующих обстоятельствах и о том, каким образом Вы в итоге вышли из этого состояния. Буду крайне признателен за любой Ваш ответ. Поверьте, это не праздное любопытство.

Еще раз прошу прощения за беспокойство.

С почтением и надеждой на ответ,

Рама Бхимасена».

Генерал перечитал текст. Он никогда не был силен в дипломатии. Кажется, удалось подобрать обтекаемые и безобидные формулировки. По крайней мере, ничего лучшего ему на ум не пришло. Глубоко вздохнув, Бхимасена подключил базу данных «Велета» и запустил программу обработки. Она заполняла пропуски в письмах и оставляла в тексте кого-то одного: сына или дочь с соответствующим местоимением.

Письма предназначались матерям всех ныне здравствующих антисов Ойкумены.

— ...Мы не можем все время держать ее на транквилизаторах!

— Так выведите ее из истерики! Лечите ее!

— А мы что делаем?

— Вы скачиваете энергию в ноль! В гроб ее загнать хотите?!

— Это и есть лечение.

Голос доктора Пурохита был тихим и вкрадчивым. Чтобы расслышать его слова, Шукле и генералу пришлось замолчать и даже дышать не слишком шумно. Бхимасена развернулся к психотерапевту:

— Лечение? В чем оно заключается?

— Это вам лучше объяснит коллега Шукла. Это была его идея, но я ее полностью поддерживаю.

— Я объясню! — Глаза живчика Шуклы загорелись. — Вы, конечно, не специалист, но я постараюсь... Транквилизатор, который ей вводили, оказывает угнетающее воздействие на нервную систему. Он ослабляет эмоциональные реакции: в первую очередь — тревогу, страх, беспокойство, навязчивые мысли. Кроме того, препарат обладает седативным действием, вызывая общее торможение нейронных процессов в определенных участках коры головного мозга. Это приводит к апатии, рассеянности, сонливости...

— Это Мирре и нужно? — перебил врача Бхимасена. — Успокоиться? Выспаться?

Шукла всплеснул руками:

— Ах, если бы все было так просто! Случай госпожи Джутхани сложнее. Как выяснилось, она продолжает страдать даже под действием препарата. Даже во сне! А страдание, как вам известно, ведет к накоплению избыточной энергии. Что, в свою очередь, вызывает возбуждение нейронной активности, сводя на нет действие транквилизатора, что ведет к пробуждению пациентки, а в бодрствующем состоянии ее страдания усиливаются...

— В данный момент, — вмешался доктор Пурохит, — госпожа Джутхани — живой нейроэнергетический генератор с положительной обратной связью. Нервное возбуждение стимулирует усиление страданий и выработку энергии, выработка энергии — усиление нервного возбуждения, и так по кругу...

— Вернее, по восходящей спирали. Транквилизатор лишь замедляет этот процесс. Поэтому я решил применить «метод опустошения», разработанный профессором Упадхьяя три столетия назад. Эта методика не слишком распространена. Ее применяют, когда другими способами невозможно разорвать «положительную обратную связь», как верно выразился мой коллега.

— Разумеется, мы контролируем общее состояние и энергоресурс пациентки. Ее жизни ничто не угрожает.

Через смотровое окно — на сей раз настоящее — Бхимасена глянул на женщину, мирно спящую на кушетке. Даже во сне лоб ее бороздили складки, а уголки губ были горестно опущены. По крайней мере, Мирра не билась в истерике. Наверное, доктора правы. Нельзя же все время держать ее на транквилизаторах?

— Дайте-ка подумать, господа. — Генерал прошелся из угла в угол, двумя пальцами растирая вспотевшую переносицу. — Вы запустили обратный процесс? Откачка энергии уменьшает нервное возбуждение. При этом Мирра начинает меньше страдать, выработка энергии уменьшается...

— Браво, коллега! — просиял доктор Шукла. — Лучше не скажешь!

— Она проснется здоровой? — Иронического «коллегу» Бхимасена доктору простил. — Прекратит истерить?

— Н-нууу...

Шукла замялся:

— Это было бы идеально. Увы, идеалы существуют только в пропаганде. Это длительный процесс. Потребуется несколько циклов...

— Сколько?!

— Затрудняюсь сказать. Важно, чтобы состояние пациентки окончательно нормализовалось. Но я уверен: мы на верном пути!

— В процессе съема излишков энергии, — вмешался доктор Пурохит, — я вошел в галлюцинаторный комплекс госпожи Джутхани.

Он замолчал. Мялся, хмыкал, покашливал. Теребил седую бородку, отводил взгляд.

— Вы и раньше входили в ее галлюцинаторный комплекс! — не выдержал генерал. — Вы увидели что-то новое?

— Скорее не увидел. Как вы помните, в комплексе всегда присутствовал Натху. Взбегал по ступеням к алтарю, взлетал в небо, возвращался...

— Да, я помню. Мне рассказывали. Вы же, в частности, и рассказывали. И что теперь?

— Его там больше нет.

— Нет?!

— Ну, почти нет. Бледная тень. Едва различимый призрак.

— Мирра начинает забывать сына? Больше не представляет его под шелухой? Это ее беспокоит? Нервирует? Сводит с ума?!

— Будь это так, все было бы проще. Хватило бы транквилизаторов и сеансов обычной психотерапии. Я предполагаю, что причина ее паники существеннее. Сработал какой-то внешний фактор, и я боюсь даже предположить какой. Готов допустить, что у нее и правда имелась некая связь с сыном. Теперь эта связь прервалась или почти прервалась.

— Конкретизируйте!

— Увы. — Доктор картинно развел руками. — Тут моей квалификации недостаточно. В Чайтранском исследовательском центре психоэнергетики есть специалисты. Я мог бы связаться...

— Связывайтесь! Немедленно! Можете действовать от моего имени. Но помните о секретности и неразглашении! Со всех, кто будет иметь дело с матерью Натху, мне придется взять подписку.

«Внешний фактор. У нее имелась связь с сыном. Теперь эта связь прервалась».

Верил доктор Пурохит в собственные слова или нет, но генерал ухватился за них, как утопающий за соломинку. Если доктор прав, если это не просто истерика, если и впрямь есть реальная причина... Быть может, ничто не ново под звездами Ойкумены? Что, если подобное уже случалось?

Мы рехнулись, думал он, набирая текст послания к матерям антисов. Мирра, Кешаб, доктора, я, вся галактика сверху донизу. Я — администратор; бывший военный. Что я понимаю в происходящем? Что могу сделать?! А от меня требуют. На кону даже не карьера — моя жизнь. Я тычусь на ощупь, вслепую, наудачу. Что бы я предпринял, будь я кадровым разведчиком? Генерал попытался представить себя на месте Яна Бреслау, ларгитасца, о котором успел собрать материалы в ходе подготовки операции, но писк зуммера прервал его размышления.

Программа подстановки имен и адресов дала сбой. Это была очень простая программа, рассчитанная на среднего, очень среднего пользователя. Когда вместо однозначного варианта она наткнулась сразу на два имени, программа впала в ступор и запросила человеческой помощи.

— Ну да, близнецы, — пробормотал себе под нос Бхимасена. — Гематры Рахиль и Самсон Коэны. Единственные антисы-близнецы из ныне живущих.

На всякий случай генерал сверился с базой. Мать, Элишева Коэн. Жива. Номер уникома... Бхимасена вручную внес имена близнецов в текст письма и запустил программу дальше. Через минуту обработка была закончена. Всплыло системное сообщение:

«Желаете отправить сообщения по гиперсвязи? Да / Нет».

В кармане запиликал уником.

— Да!

Побоку экономию — время дороже!

Прежде чем ответить на вызов, Бхимасена решительно ткнул пальцем в «Да». Он не отказал себе в удовольствии пронаблюдать, как три сотни виртуальных конвертов стаей вспугнутых птиц уносятся в глубину сферы, всасываются в черное жерло служебного гиперканала.

Исчезают.

— Слушаю!

В сфере возник благообразный лик доктора Пурохита.

— Я договорился с профессором Чатурведи из центра психоэнергетики. Они готовы принять госпожу Джутхани на обследование. Конфиденциальность, подписка о неразглашении, трое посвященных — профессор все прекрасно понимает. Он ждет нас через час.

— Отлично. Я выезжаю.

II. Саркофаг.

После ухода хайль-баши они попали в слепое пятно. Их обходили стороной, отводили взгляды, не пытались заговорить. Жить без оскорблений и угроз стало проще, но такое демонстративное игнорирование быстро начало тяготить Гюнтера. Они в своем праве, убеждал Гюнтер-медик Гюнтера-невротика. У них действительно проблемы. Из-за нас, между прочим!

Невротик злобно отмалчивался.

Посольство оцепила вооруженная стража. Внутрь, на территорию, стражники не совались, но взяли под усиленную охрану парадный вход и задние ворота. Патрули прохаживались вдоль стен и фасада.

— В соседних зданиях наблюдательные посты, — предупредила доктор Ван Фрассен. — Резерв наготове, где-нибудь поблизости. Сбежать и не думайте. Никаких шансов.

— Аэромоб? — заикнулся было Гюнтер.

И сник под взглядом Регины.

— Аэромоб, кавалер? Куда вы полетите? В пустыню?! Кстати, в случае побега хан казнит всех оставшихся.

— Тогда зачем нас взяли под стражу?

— В смысле?

— Ну, если нам все равно некуда деваться?

— Чтобы вы были сговорчивее, Гюнтер. Угрозы — намеки Кейрина.

— А казни?

— Это уже не намеки. Это действия, и вам стоит это учесть.

К слову, доктор с мужем и сыном не поддержали бойкот пришельцев. Но у посла прибавилось забот, и он не мог остаться с гостями. Артур слонялся рядом, поглядывал на Натху, на Гюнтера, явно желая о чем-то поговорить, — но стеснялся или осторожничал. Регина на вопросы отвечала, но была мрачнее тучи, и Гюнтер почел за благо не донимать женщину.

Союзниками следовало дорожить.

Натху бродил от окна к окну, выглядывал наружу и горестно вздыхал. Машинально он постукивал булавой по полу, словно хромой — тростью, отчего половицы жалобно скрипели и трещали. Брамайн вновь занялся исследованием возможностей собственного тела. На него старались не смотреть. Особо чувствительных тошнило. Гнетущее ожидание тянулось, мотая нервы на локоть, и Гюнтер даже обрадовался, когда в дверях возник кривой хайль-баши.

— Опора Трона желает вас видеть. — На сей раз хайль-баши был краток. — Тебя, колдун, и тебя, Аль-Сахира Химаятан. Следуйте за мной.

Объяснюсь, сказал себе Гюнтер-медик. Кейрин-хан человек? Человек. Разумный? Разумный. А два разумных человека всегда найдут общий язык.

Гюнтер-невротик только вздохнул:

— Натху, жди меня здесь. Я скоро вернусь.

Мальчик послушался, но без охоты. Не наломал бы дров, с тревогой подумал Гюнтер, идя по коридорам. Уловив ментальный посыл доктора, он снял барьеры.

«Когда войдем, опуститесь на колени».

«Зачем?».

«Надо. Делайте, как я».

«Хорошо».

Почему раньше следовало простираться ниц, а теперь достаточно встать на колени, Гюнтер так и не понял. Варварские ритуалы были выше разумения кавалера Сандерсона. То ли дело научное титулование Ларгитаса! Просто и структурно: кавалер — магистр-ассистент, барон — приват-доцент, граф — адъюнкт-профессор...

— Дозволено встать.

Сегодня был краток не только кривой хайль-баши.

— Ты принес амулет, колдун?

Маленькая комната, чище и опрятнее всех, что Гюнтер до сих пор видел в посольстве. Стекла окна вымыты до блеска. Светло-розовая драпировка стен лишь слегка выцвела. На полу можно обедать — ни пыли, ни сора. Кресло с узорчатым сиденьем, ножки в виде львиных лап. Низенький столик с пустой вазой для фруктов.

Все.

Креслом Кейрин-хан воспользоваться не пожелал. Он стоял рядом, весь в черном с серебром — хищный, властный, строгий. Хан ждал ответа.

— Нет, о великий.

Гюнтер с удивлением выяснил, что делает успехи. Величанье слетело с языка само собой — и ничего, не покоробило.

— Причина?

Хан был искренне заинтересован. Признаков гнева он не выказывал, но все могло измениться в любую секунду.

— Как я и говорил вчера, у меня нет амулета.

— Я повелел тебе его сделать.

— Прошу прощения, о великий, но это не в моих силах.

— Ты слаб?

— Я не умею делать амулеты.

«Осторожнее, — пришел посыл от доктора Ван Фрассен. — Взвешивайте каждое слово!» Регина замерла в двух шагах позади Гюнтера, глядя в пол, но, даже не прибегая к эмпатии, кавалер Сандерсон ощущал исходящее от нее напряжение.

«Я постараюсь».

Диалог не занял и десятой доли секунды.

— Колдун не умеет делать амулеты? Наверное, ты плохой колдун.

— Вы правы, о великий. Я плохой колдун.

— Плохой колдун — хозяин сильного джинна? Как же ты управляешь им?

— Позвольте объяснить...

— Позволяю.

Гюнтер сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду. «И не пытайтесь!» — сказала ему вчера доктор. Сейчас Регина молчала. Нет, он все же попытается — другого выхода ему не оставили. Если Кейрин-хан умен, он поймет.

— Я не управляю Натху при помощи амулета или иного колдовства. Джинн — мой сын. Мой родной сын. Как отец управляет сыном?

— Как? — заинтересовался хан. — Плетью?

— Словами. Говорит, что можно, чего нельзя. Велит что-то сделать или чего-то не делать. Мне казалось, так у всех...

— Не у всех, колдун.

— Тем не менее в наших отношениях с сыном нет никакого волшебства.

С минуту Кейрин-хан молчал, покачиваясь с пятки на носок. Мерно скрипели половицы. Звук был гипнотическим, усыпляющим. Гюнтер не выдержал, моргнул.

— И он тебя слушается?

— Не всегда, — честно признался кавалер Сандерсон. Улыбка хана была ему ответом. — Натху еще ребенок. А дети бывают непослушны.

— О великий, — напомнил хан.

— Дети бывают непослушны, о великий.

— Непослушный джинн. — Кейрин-хан отвернулся от Гюнтера. Он ни к кому не обращался, он размышлял. От его тона мурашки бежали по телу. — Непослушный аль-марид. Нет, хуже: непослушный ифрит. Аль-марид — твой сын, колдунья. Сын колдуна — ифрит [8], в том нет сомнений. Ифриты могучи, но глупы. Их поступки непредсказуемы. Их желания буйны. Это плохо. Опасно.

Хан прошелся по комнате взад-вперед, выглянул в окно. Ифриты глупы, мысленно повторил Гюнтер. Натху — ребенок, его наивность легко принять за глупость. Объяснить это Кейрину? Сейчас Гюнтер уже не был уверен, что хан его поймет.

Ему сделалось зябко, когда Кейрин остановился перед ним.

— Я вижу две стороны монеты, колдун. Ты или искусный лжец...

Пауза повисла топором. Вот сейчас хан кликнет стражу и прикажет отрубить лжецу голову.

— Или ты говоришь правду.

— Я бы не осмелился...

Повелительный жест заставил Гюнтера умолкнуть.

— Допустим, ты честен.

У Гюнтера отлегло от сердца. Так, самую малость.

— Шейх Абу Аббас сказал по этому поводу следующее: «Запрещено убивать джиннов без причины. Так же как не разрешено неоправданное убийство человека, так и убийство джинна без уважительных причин считается запретным. Притеснение в любой форме и в любом проявлении считается запретным. Даже притеснение неверующих джиннов порицаемо и запрещено». Но джинн, который не слушается, не может находиться в моем городе. Он должен либо умереть, либо уйти, либо повиноваться. Повиноваться мне, и не с помощью жалких слов убеждения. Ты не умеешь делать амулеты? Ничего, это простительно. Зато она умеет.

Указующий перст уперся в доктора Ван Фрассен:

— Смотри внимательно, колдун. И ты смотри, чародейка. Смотри и слушай.

Кейрин-хан извлек что-то из-за пазухи, раскрыл ладонь. На ладони хана, словно вырезанной из твердого старого дерева, лежал брелок: серебряная флейта. Миниатюрная копия флейты Регины Ван Фрассен.

— Вот амулет, который дает мне власть над джинном Артуром. Ты ведь знаешь, что это такое, чародейка?

— Знаю, о великий.

Лицо доктора осталось бесстрастным, но по тому, как женщина машинально удвоила ментальные блоки, закрыв свой мозг от любых посягательств, Гюнтер понял: она потрясена. Сбита с толку. Не понимает, что происходит.

Умножить все это на десять, и мы получим кавалера Сандерсона.

— Ты сделаешь такой же для сына колдуна. Если что, пусть колдун тебе поможет. Понадобится ювелир — скажите Абд-аль-Ваккасу. Он пришлет вам мастера. Ювелир сделает амулет — такой, как вы скажете, — а ты научишь колдуна, как наполнить его волшебной силой. Или сделаешь это сама, мне все равно.

Хан помолчал, что-то прикидывая.

— Я милостив. Даю вам три дня. Через три дня амулет должен быть у меня. Это мое последнее слово.

У дверей Кейрин-хан остановился.

— Мне донесли, что вы привели в город живых чудовищ. Где они?

— Здесь, о великий. В подвале.

— Ключ от подвала?

— Он у меня.

Кейрин молча протянул руку, и Регина вложила в нее ключ.

— Любопытно будет взглянуть на них, прежде чем мои люди отправят их на бойню. — Хан задержался на пороге. Больше всего он напоминал коршуна на жердочке. Глаза с желтоватыми белками смотрели на женщину и молодого человека в упор, не моргая. — У вас три дня. Не медлите. Моя милость безгранична, но терпение имеет пределы.

* * *

— Ваш сын аутист?

Все сошлось. Странное поведение «джинна», его молчаливость, чрезмерная фиксация внимания на одном объекте, нелюбовь к обуви и головным уборам, бесстыдное расхаживание нагишом — и болезненная стеснительность, когда нужно заговорить с незнакомым человеком. Целый ряд мелочей: нюансы моторики, мимики, взгляда... Врач, имеющий опыт работы с несовершеннолетними, Гюнтер не касался сознания молодого человека, но сейчас, когда пазл сложился воедино, картина нарисовалась вполне отчетливая.

— Да.

Доктор Ван Фрассен находилась в замешательстве.

— Социализированный?

— В значительной степени.

— За каким чертом вы посадили его на поводок?!

— Я...

— Зачем привязали его к этому тирану?!

— Я не...

— Чего вы добились? Теперь этот дикарь желает, чтобы я проделал то же самое со своим сыном! Вы меня подставили! Всех подставили! Если Кейрин не получит амулет, он начнет убивать заложников — вы сами это сказали! Что вы, черт вас дери, натво... Ай!

Ментальная «пощечина» обожгла сознание кавалера Сандерсона, словно Гюнтер и не был укрыт двойным периметром защиты. До слуха запоздало долетел краткий всхлип флейты.

— Извините.

В голосе Регины не было и тени раскаяния. Лишь необходимая дань формальной вежливости.

— У вас начиналась истерика. Это самый быстрый способ ее остановить. Успокоились? Готовы слушать?

— Как вы это сделали?!

— Потом объясню, если захотите. Но сначала Артур. Вы все поняли верно, кавалер, но неправильно.

От последней фразы Гюнтер впал в секундный ступор.

— Хорошо, я слушаю.

Успокоился, отметил Гюнтер-медик. Я действительно успокоился. Я по достоинству оценил профессиональные навыки доктора Ван Фрассен. Гюнтер-невротик криво ухмыльнулся. Встряска пошла тебе на пользу, буркнул он.

— Давным-давно, — доктор Ван Фрассен зажмурилась; впору было поверить, что она рассказывает сказку, хитрую небывальщину, — я прилетела на Шадруван, чтобы лечить Артура. Ему тогда не было и пяти. Сколько вашему сыну?

— Семь. А может, пять. Все очень сложно.

— Ладно, не важно. Артур был младше. Крайне запущенный случай. Артур сейчас и Артур тогда — это небо и земля, поверьте. Все осложнялось здешним феноменом — Скорлупой. Ларгитасцы не могли ходить сквозь нее, местные Скорлупы не замечали. Артур мог. В Скорлупе он становился недосягаем для нас. Зайди он внутрь, и мы теряли с ним контакт. Однажды его укусила змея... Ладно, это тоже не важно. Короче, я не могла все время находиться при мальчике. Поводок был необходимостью.

— По какой системе? — не утерпел кавалер Сандерсон.

— «Три свистка».

— Способы воздействия?

— Привлечение внимания, наказание, перехват моторики. Тут, правда, имелись свои нюансы... Впрочем, что это я? Ловите!

На сей раз Гюнтер был готов. Поймав запакованную энграмму, он замешкался — и доктор Ван Фрассен кивнула:

— Открывайте прямо сейчас. Так будет проще и понятней.

— И быстрее, — кивнул в ответ Гюнтер.

Он распаковал послание.

...Грохот взрывов перекрывает флейта. Между двумя молодыми людьми стоит ребенок. Артур Зоммерфельд держит отца за руку.

— Посмотри на брелок.

Игрушечная флейта на ладони. Картинка в чужом мозгу — в мозгу Николаса Зоммерфельда: шоссе, взрывы, двое людей от земли до неба и ребенок между ними.

Музыка. Флейта.

— Тебе часто понадобится вызывать Артура из его внутреннего мира наружу. Иначе ничего не получится. Артуру там хорошо, доброй волей он не пойдет. Будь ты телепатом, ты бы выстроил поводок сам. Ничего, я сделаю это за тебя.

— Поводок?

Посол хмурится.

— Я свяжу тебя с сыном напрямую. Флейта — символ, спусковой крючок. Со временем нужда в ней отпадет. Если ты свистнешь один раз, Артур обязательно услышит тебя. Внимание ребенка сразу после вызова сосредоточится на тебе. Ты сможешь объяснить, научить, приказать, наконец.

— А если он не послушается?

— Тогда ты свистнешь во второй раз. И Артур вернется, потому что ему будет больно. Первый раз — вызов. Второй — наказание за непокорство. Ребенка иногда следует наказывать. Особенно такого сына, как твой.

— Если я свистну в третий раз, Артур...

Умрет, думает посол. Умрет?

— Ты глупее, чем я думала. Нет, Артур останется жив. Третий раз даст тебе доступ к мозгу сына. Очень ограниченный, очень краткий — вряд ли больше двух минут. Но в это время двигательные центры Артура частично поступят в твое распоряжение. Ты сможешь шевелить его руками. Бегать его ногами. Донести ложку с супом до рта. Понимаешь?

— Зачем мне это надо?

— Допустим, ребенок стоит на подоконнике. Окно раскрыто. Пятый этаж. Артур вполне способен, уйдя в себя, сделать шаг вперед. Он уверен, что полетит. Третий раз — страховочный трос [9].

— Теперь он и вправду может летать, — улыбнулась доктор Ван Фрассен. Ее глаза оставались сухими, но казалось, что женщина плачет. — И нет, тот брелок — не копия моей флейты. Это моя флейта — копия брелока. Ее мне подарили позднее.

— Вы привязали Артура к отцу?

Он спрашивал очевидное. Требовалось время, чтобы привести мысли в порядок, переварить увиденное. По отношению к чужому воспоминанию слово «увиденное» не подходило, но Гюнтеру сейчас было не до нюансов терминологии. В последнее время он полагал, что это его биография исключительная, в смысле, исключительно дерьмово складывается. Биография Регины Ван Фрассен, даже представленная вот такими фрагментами без начала и конца, поколебала Гюнтера в его уверенности.

— Да.

— Тогда при чем тут Кейрин-хан? Как у него оказался брелок-инициатор?

Доктор пожала плечами:

— Не знаю. Выкрали, наверное. Он приказал, и брелок выкрали. Ник уже лет пятнадцать им не пользовался — не было нужды. Вот и не хватился.

— Выкрали? Но ведь инициатор так не работает!

— А я вам о чем твержу? Конечно не работает.

— Индивидуальная привязка, тонкая пси-настройка...

Под взглядом доктора Гюнтер умолк, не договорив. Ну конечно, она это знает лучше его. Распелся, понимаешь, соловьем, как студент на экзамене, вытянув удачный билет.

— Кейрин-хан этого не знает, — подвела Регина итог. — Для него брелок — волшебный амулет, дающий власть над джинном.

— Но ведь если он его опробует на практике...

— Уже опробовал. Я не знаю точно, но я уверена в этом. Желания хана просты и конкретны. Он хочет, чтобы Артур защищал город от чудовищ? Артур защищает, и весьма успешно. Хочет, чтобы Артур ему не перечил? Артур не перечит. Артур вообще немногословен, как вы успели заметить. Для Кейрина амулет действует.

— Но тогда... Что, если подсунуть ему обычную безделушку? Ракушку, свирельку? Копыто на цепочке?! Я скажу, что это амулет для подчинения Натху: вот, сделал, как вы приказали. Натху тоже не из разговорчивых. А если хан захочет проверить амулет на практике... Я попрошу сына выполнить то, что требует Кейрин.

— В смысле? Кейрин же услышит вашу просьбу! Он деспот, но не идиот!

— Я попрошу так, что он не услышит.

— У вас с сыном связь? — Доктор задохнулась. — Ментальная связь? Обоюдная?

— Да, связь.

— С антисом?! Вы с ума сошли!

— С антисом. Это длинная история, я вам как-нибудь расскажу.

Если останемся живы, чуть не брякнул Гюнтер.

— Хороший план. — Доктор поджала губы, размышляя о чем-то неприятном. Когда взгляд ее падал на Гюнтера, казалось, что она видит его впервые. Нет, она не пыталась проникнуть в сознание молодого человека, но холодок во взгляде доктора заставлял Гюнтера нервничать. — Если только...

— Что?

— Если только Кейрин не потребует от вашего сына убить кого-нибудь.

— Он может?!

— Еще как! Просто чтобы убедиться в послушании джинна. Это вполне в его духе.

— Кого он выберет на роль жертвы?

Ты, сказал Гюнтер-медик Гюнтеру-невротику. Ты что, уже прикидываешь, кем готов пожертвовать ради собственной безопасности?

— Кого? — повторила доктор. — Например, вас.

Гюнтер не успел ничего ответить. Он даже примерить на себя этот кошмар не успел, потому что над посольством загремел гром, а в посольстве поднялся крик.

III. Ларгитас.

«Что бы я делал, будь я директором антического центра?».

«Что бы я делал...» — пять шагов, заложив руки за спину. «...будь я директором...» — шесть шагов с ускорением, постукивая кулаком правой руки в ладонь левой. «...антического центра» — семь шагов вразвалочку, руки висят вдоль тела. И все сначала: «Что бы я делал, будь я...».

И комиссар Рюйсдал на скамеечке, с вязаньем в руках.

Для Тирана опыт контактов с антисами ограничивался историей Отщепенца. Беглеца, поправил себя Тиран. Какой он теперь Отщепенец? Бегает в долбаных тьмутараканях, а ты его лови! Еще в активы можно было занести эксперимент, проведенный не так давно — а кажется, вечность тому назад. Гюнтер с сыном мирно куковали в бункере, Великая Помпилия взасос целовалась с просвещенным Ларгитасом, брамайны топтались на границах системы, не зная, удрать или ввязаться в безнадежный бой, а Яна Бреслау если и интересовало что-то экстраординарное, так этим была трава «путанка». Ладно, ее влияние на обычного человека в целом изучено. Энергет, техноложец, варвар — без разницы. А что вы скажете насчет антисов?!

Тиран подал начальству заявку на эксперимент. На следующий день он получил добро. Само по себе «добро» недорого стоило, в последние дни Бреслау отказа не знал, но вместе с разрешением он получил финансирование.

С антисами Тиран связывался лично. Сперва хотел поручить это своему заместителю, полковнику Госсенсу, но быстро передумал. Среди исполинов космоса были бедняки и богачи, врачи и домохозяйки, домоседы и бродяги и вовсе отребье, не вылезавшее из тюремных камер, — вроде печально известного Папы Лусэро! — но сам титул антиса дорогого стоил. Кроме того, иметь дело Тиран мог только с гематрийскими антисами, чье правительство было в курсе бомбардировки Шадрувана и появления злополучного Саркофага. Вне зоны Саркофага трава не действовала, а зону давным-давно наградили статусом закрытой. Начни Ян Бреслау разговор с представителями других рас, и эксперимент грозил превратиться в разглашение государственных тайн.

Поиск контактов занял минимум времени. Обзвон кандидатов тоже прошел быстрей быстрого. Тиран звонил антису за антисом, мужчинам и женщинам, и предлагал сущую малость: слетать на Шадруван. Там добровольцу вменялось в обязанности выкурить косячок «путанки» и предоставить научной разведке Ларгитаса исчерпывающий отчет о последствиях. За это добровольцу гарантировали единоразовую выплату в размере ста тысяч экю.

Тиран полагал, что первый же антис, кому он позвонит, даст согласие. Он ошибся. Антисы отказывались один за другим. Изнасиловав бухгалтерию Управления, Тиран поднял награду до ста пятидесяти тысяч.

Пустое дело. Антисы отказывались.

Двести тысяч.

Когда он в третий раз связался с Рахилью Коэн, лидер-антисом расы Гематр, Рахиль в третий раз ответила отказом. Но распрощаться на этом она не спешила.

«Мой брат Самсон, — равнодушным тоном, что для гематров было нормой, произнесла Рахиль. — Он нуждается в средствах».

«Сколько?» — поинтересовался Тиран.

В таких вопросах он смыслил не хуже самого могучего-размогучего антиса.

«Триста двадцать тысяч».

«Хорошо».

«Необлагаемых налогом».

«Устроим. В крайнем случае увеличим на сумму налогов. Какова вероятность, что ваш брат в этом случае согласится?».

«Восемьдесят семь целых три десятых процента».

Рахиль не соврала. Когда Тиран связался с Самсоном, братом-близнецом Рахили, тот колебался ровно на двенадцать целых семь десятых процента, после чего дал согласие. Самсон Коэн был человеком обеспеченным, но исключительно плодовитым. После рождения девятого ребенка он решил перебраться в дом попросторнее, а для этого ему не хватало двухсот семидесяти тысяч экю.

Плюс пятьдесят тысяч на мебель и леденцы.

Бухгалтерия взвыла. Тиран поднял среди ночи генерала Ван Цвольфа. В четыре руки они удушили бухгалтерский протест. Аванс в размере половины суммы перечислили Самсону на указанный антисом счет. Самсон лично консультировал бухгалтерию в смысле ухода от налогов. Главбух Управления после этого позвонил Тирану, пьяный в стельку, и признался, что заплатил бы и вдвое больше, — схема, озвученная Самсоном Коэном, не имела цены. Пользуясь ею дальше, бухгалтерия Управления (и лично главбух!) экономили в год уйму денег.

Тиран поздравил главбуха, выключил коммуникатор и вздохнул. Ты — жертва заговора, сказал Бреслау сам себе. Дурак и жертва. Чертовы гематрийские антисы! Они знали, что Самсону нужен новый дом! Знали и тянули резину, повышая ставки, пока ты не созрел, — и тогда уже Рахиль озвучила тебе требования. Вероятность твоего согласия на ключевом этапе они рассчитали еще после первого звонка. Приятно видеть, дружок, что ты добился желаемого результата. И очень неприятно быть игрушкой в чужих руках.

Ладно, проехали.

Получив деньги, Самсон честно улетел на Шадруван. Там ему дали травы, забили косяк, поднесли огоньку — и Самсон сделал первую затяжку. После чего с Тираном по гиперу связался начальник службы безопасности станции, которого назначили куратором эксперимента, и казенным тоном уведомил: после первой затяжки достопочтенный мар Коэн стартовал, то есть вышел в большое тело. Чтоб вы скисли там, в Управлении, читалось в голосе безопасника. Нам еще повезло, что Самсон не стартовал по-горячему! Саркофагу-то плевать, а вот станцию выжгло бы дотла.

Шесть часов Тиран провел как на иголках, не зная, что делать. На седьмом часу ожидания Самсон вышел на связь с Элула. Доклад антиса занял две минуты. Мой организм, объяснил Самсон, воспринял нарушение связей между раздражителем и реакцией как критическое. Угроза, сбой системы. В подобных случаях мы, антисы, уходим в волну. Конец связи, жду оставшуюся сумму.

Стоп, велел Тиран бухгалтерии. Никаких перечислений!

Он перезвонил Самсону. Я ждал вашего звонка, сообщил антис. Гипер дорогой, если вы хотите знать подробности — выясняйте их за свой счет. Со стартом все понятно, прервал его Тиран. С оплатой гипера — тоже. Что случилось после старта?

«Я оказался на орбите Шадрувана. — Самсон был краток, не желая вводить Тирана в расходы. — Вплотную к планете. Под шелухой это выглядело как пустыня».

Вы были на краю пустыни, спросил Тиран. Так?

«Нет, не так. Фактически я уже зашел в пустыню, но недалеко. Оценив обстановку, я вернулся и улетел на Элул. Для связи с вами мне не обязательно было высаживаться на Шадруване».

Вы могли бы пройти дальше? Глубже?!

«Мог бы, но не захотел. Там все пропитано нарушением связей между раздражителем и реакцией. Ближайший аналог: я словно продолжал курить «путанку». С углублением в пустыню эффект усиливался. Это неприятно».

Вы боялись снова уйти в волну?

«Я не мог снова уйти в волну. Я уже вышел в волну».

Вы боялись непроизвольно вернуться в малое тело?

«Это исключено. Такой рефлекс у нас отсутствует. Я просто не хотел углубляться в неприятную для меня область. Ближайший аналог: духота, голод, опасность. Плохая видимость. Вы не платили мне за такие прогулки».

А если заплатим?

«Вы уже заплатили. Я жду, когда придет остаток гонорара. Вы ведь не станете нарушать свои обязательства?».

Не станем. Вы возьметесь зайти в пустыню за дополнительное вознаграждение?

«Нет».

Кто-нибудь из антисов согласится зайти в пустыню поглубже?

«Вероятность согласия гематрийских антисов составляет три целых одну десятую процента. Вероятность согласия антисов других рас составляет ноль целых пять десятых процента».

Почему ноль? Я говорю об антисах других рас.

«Вы не можете с ними связаться и знаете почему. Полпроцента я оставил на всякий случай. Математика математикой, но случаются чудеса».

Это зацепка, отметил Тиран, завершив сеанс связи. Теоретически антисы могут пройти в Саркофаг под шелухой. Пройти, исследовать, вернуться, доложить. Могут, но не захотят, если верить Самсону. Пустыня или что там еще за чертовщина, она им не нравится. Три целых одна десятая процента. Ноль целых пять десятых процента. Вероятно, я бы сумел что-то выгрызть из этих отвратительных цифр. Вероятно, выгрызу в будущем. Сейчас мне никто не позволит отвлекаться от первого ларгитасского антиса. Вот, кстати, и будущее — вырастить Натху Сандерсона лояльным ларгитасцем, а потом, лет через двадцать, отправить через пустыню в Саркофаг. Надеюсь, этот проект будет курировать уже какой-нибудь другой Тиран. А я, на пенсии, ловя форель в горных реках, буду посылать всех в задницу, если ко мне обратятся за консультациями...

IV. Саркофаг.

— Гулять хочешь?

— Ага!

— Пошли.

Артур был немногословен. Это были первые слова, которые он произнес, обращаясь к Натху, после драки в руинах. Мотнув головой, что значило «иди за мной!», он двинулся к выходу из зала собраний.

— Папа заругается, — вслух предположил Натху.

Ему очень хотелось гулять с этим взрослым мальчиком. Слова «юноша» Натху не знал, словосочетания «молодой человек» — тоже. К возрасту окружающих людей он относился своеобразно — обычное дело, если принять во внимание биографию Натху, — и не слишком понимал, почему все придают этому такое значение. Артур и папа были ровесниками, но папа есть папа, а взрослый мальчик предлагал помириться. Ну да, помириться. Ну да, мальчик — Натху ясно видел мальчика, притаившегося в Артуре, и никакие внешние приметы не могли этого отменить.

— Мы тут. — Артур задержался на пороге. — Рядом.

В два шага Натху догнал его:

— Идем!

Здешние коридоры раздражали Натху. Они были рассчитаны на мелюзгу, и юный антис то цеплялся макушкой за светильники на потолке, то обдирал плечи, протискиваясь между стенками. Булаву он волочил за собой по полу, и Артур улыбался, слушая стук и скрежет. А может, взрослый мальчик улыбался чему-то своему.

— Тут рядом? — переспросил Натху.

Артур кивнул.

— Папа меня найдет?

Артур кивнул еще раз.

Найдет, успокоился Натху. В зале, который он оставил, кипела склока: дяди и тети искали виноватых. Склока была вкусной, насыщенной яркими, манящими запахами. Натху едва сдерживался, чтобы не съесть хоть капельку. Здесь, под Саркофагом, он все время испытывал голод. Да, конечно, папа запретил без спросу приставать к людям. Так не делают, сказал папа. Но если голод, то, может быть, так делают? Немножечко?!

От Артура тоже вкусно пахло.

Натху прислушался, пригляделся. Если он и нарушил папин запрет на приставания, то самую малость. Мальчик в Артуре летал. Ну да, точно летал. Это сейчас занимало Артура больше всего, он весь сосредоточился на полете. Внимания Натху он не заметил: был занят или просто не умел замечать такое. Мальчик летал — не сейчас, когда-то, в жизни назад. Так сказали бы криптиды, если бы умели говорить. Воспоминание, сказал бы папа. Чувственное воспоминание.

Еда, сказал бы Натху.

Пользуясь рассеянностью Артура, он проник глубже. Жизнь назад сделалась четче, резче, вкуснее. Руины, узнал Натху. Мы идем по коридорам, а Артур видит руины, где мы с ним дрались. Нет, это не наша драка. Это вообще не драка. Это дальше назад, чем наша драка. Меня там вовсе нет, зато есть тетя Регина. Она есть, но ее почти нет, Артур ее не вспоминает, она размыта, она — призрак, пустое место, живое отсутствие.

Что он вспоминает?

Сполохи в низком небе. Палевый жемчуг, аквамарин, выцветшая бирюза. Рябь теней на песке. Звон хрустальных подвесок. Песчаные волны вздымаются к окнам первых этажей. Фрески осыпались. Проломы в крепостной стене. Башни: четыре рухнули, пятая стоит, грозится шпилем.

Красиво.

— Жаль, меня там нет, — вздохнул Натху.

Артур не слышал. Артур вспоминал. Взрослый мальчик был, похоже, из тех мальчиков, которые большей частью слышат только себя.

Вздохнув еще раз, Натху вернулся в чужое воспоминание. Нехорошо, некрасиво, но там ведь интереснее, чем в коридорах? Я с краешку, объяснил он папе-невидимке. Я же не без спросу? Я сказал ему: «Жаль, что меня там нет!» Я признался, а он промолчал.

Разрешил.

Вспоминательный Артур сидел на стене, свесив ноги. Изо рта и ноздрей его вырывались языки пламени. Ага, уже не на стене — над руинами, на туче голубоватого песка. Летает, отметил Натху. Выходит, он давно летает, с детства. Молодец. Лети выше, выше! Мы же играем, да? Мы уже прямо сейчас играем?! Словно подслушав призыв юного антиса, Артур-прошлый свечой рванулся вверх. С разгону он врезался в карусель сполохов: треск, вспышка.

«Ай! Больно! Хочу-хочу!».

Хочу-хочу, беззвучно закричал Натху, но Артур опять его не услышал, целиком поглощенный своей жизнью назад. Игра удалась на диво: шипели разряды молний, в воздухе кипел запах озона, сполохи превращались в вертлявый щит.

— Хочу-хочу!

«Артур, хватит! — еле слышно донесся голос тети Регины. — Спускайся!» И воспоминание померкло. Кажется, Артур принял какое-то решение, но Натху не стал выяснять какое. Он и без того провинился перед папой.

— Пришли. — Артур распахнул дверь. — Вот.

Внутренний двор посольства когда-то был красив, но сейчас пришел в запустение. Фонтан не работал, воду берегли. Энергию насосов тоже берегли. Каменная чаша заросла колючим вьюнком, металлические части обгрызла ржавчина. Там, где ржавчина оказалась бессильна, металл покрыла грязная плесень. Пластик беседок обвис, прогнулся, в ажурном переплетении крыш зияли дыры. Кусты самшита утратили темно-зеленый глянец, потеряли форму. Чувствовалось, что ножницы садовника давно не прикасались к их ветвям. Дорожки заросли травой, жесткой и рыжей от зноя. Клумбы оккупировал чертополох: седой, жилистый, колючий террорист. В дальнем углу двора, у окна, забранного решеткой, раскинула ветви чахлая, серебристая от пыли олива.

— Нравится? — спросил Артур.

— Нет, — честно ответил Натху.

— Мне тоже. Тебя зовут Сын Ветра?

— Нет. Я сын папы.

— Папу зовут Ветер?

— Папу зовут Гюнтер.

— Охотник сказал, что тебя зовут Сын Ветра.

— Какой охотник?

— С трезубцем. Он сказал, ты аватар их бога.

Натху пожал плечами. Ему было все равно.

— Аватар — это джинн? Правоверный джинн?!

Натху зевнул.

— Марути, Сын Ветра, — упорствовал Артур. — Охотник меня обманул?

Натху повернулся, чтобы уйти. К счастью, Артур сменил тему:

— Играть будем?

— Да.

— Как?

Натху вспомнил Артурову жизнь назад. Сполохи, молнии, хочу-хочу.

— Давай летать?

— Кто выше?

— Ага.

— И ты говоришь, что не Сын Ветра?

Артур смотрел на него в упор, кривя рот. Назвать это улыбкой можно было лишь с большой натяжкой. Окажись на месте Натху кавалер Сандерсон, отметил бы, что Артур приятно удивлен. Складывалось впечатление, что Артур Зоммерфельд, джинн он или кто, замыслил что-то сложное, опасное, трудновыполнимое — и вдруг ему в руки вложили ключ к исполнению желаний.

— Кто выше. — Артур глянул вверх. — Хорошая игра. Чур я первый.

Одежда сгорела в пламени, охватившем молодого человека. От восторга Натху захлопал в ладоши. Он хотел поделиться с Артуром их общей жизнью назад — вспыхивают руины, человек, сотканный из огня, взлетает над стенами, уходит в зенит; ответный взмах булавой, обещание «Убью!», ветер сдувает живой огонь в сторону — но не успел, потому что факел по имени Артур уже был далеко.

Задрав лицо к небесам, Натху следил за Артуром. Все было как в воспоминании: туча голубоватого песка, на которую опирался летящий Артур, карусель сполохов в низком небе. Косматый шар солнца едва проступал из-за облаков, похожих на плесень, укрывшую металл фонтана. У подножия карусели Артур выдохся, свернул в сторону. Туча рассыпалась мириадами песчинок — и джинн, описав крутую параболу, приземлился рядом с Натху.

— Теперь ты. — Артур задыхался. — Давай!

Полет дался ему нелегко. Ха, подумал Натху. Я тебя одной левой.

— Теперь я!

Два шага к фонтану: разбег. Прыжок на кромку чаши.

Толчок.

Второй прыжок: к небу.

«Выше! Я выше! Лучше!».

Солнце — золотой апельсин за тенью бледных ветвей. Сполохи — вертлявый щит. Молнии навстречу. Рядом, вплотную. Щекочут. Царапают. Огненные копья, каждое похоже на Артура. «Сын Ветра? — спрашивают молнии-Артурчики. — Ты правда Сын Ветра?» Правда. Охотник, ты угадал! За каруселью, бешеной змеей, кусающей собственный хвост, — тьма. Кромешная тьма.

Космос. Свобода.

— Выше! Я выше!

Сполохи сплавились воедино. Щит налился красной медью. Выгнулся куполом. Укрепился ребрами жесткости, каждое с земную ось.

— Я выше!

Протяни руку — сорвешь солнце. Выпьешь багряный сок.

Победишь Артура.

— Выше!

Боль обожгла, ослепила. Всем телом Натху ударился о несокрушимую медь купола. Ему показалось, что купол сжался в кулак, схватил, сдавил жертву в жарких объятиях. Дюжина молний хлестнула, сошлась в одной точке, желая вырвать у дерзкого сердце. Прыжок превратился в падение.

Ну уж нет!

— Я Сын Ветра!

Извернувшись кошкой, мальчик руками и ногами оттолкнулся от упругой подушки воздуха, нет, от собственного упрямства.

— Выше! Разобью!

Второе столкновение с куполом едва не стоило ему жизни.

— Выше!

Третий раз. Решающий, как в сказке. Да, третий раз.

— Я! Выше!

От фонтана за Натху следил Артур. Джинн закусил губу, не замечая, что на подбородок стекает кровь. Джинн ждал. Слабейший ждал поражения сильнейшего. Ревновать к могучему — риск. Показывать свою ревность — самоубийство. Значит, надо уравнять шансы. Волшебный меч? Чудесный бич? Заточение в кувшине?! Нет, медный купол неба над Саркофагом. И ангелы Творца с их молниями, преграждающими путь в горние выси. Однажды джинн имел несчастье испытать их гнев на своей шкуре, для Сына Ветра это было в новинку. Он сильнее, думал джинн, чувствуя во рту привкус крови — медный, как искры небес. Это хорошо. По нему и ударят сильнее. С раннего детства запертый в Саркофаге, Артур Зоммерфельд вырос как шадруванец и мыслил как шадруванец. Борясь за существование, отец и мать не имели возможности заниматься образованием сына. Будь Артур настоящим ларгитасцем, продуктом самой просвещенной планеты Ойкумены, кавалером или бароном какой-нибудь зубодробительной науки — он, вероятно, вспомнил бы, что под Саркофагом нет контакта между двумя реальностями: той, которую опрометчиво считали подлинной, и той, которую презрительно называли галлюцинаторным комплексом. Значит, у Натху, запертого в величайшем ограничении вселенной, нет шансов пробить свод, начав существование в двух реальностях одновременно. Мальчишка уже стартовал с Ларгитаса, понял бы джинн, а антис дважды стартовать не может. Мальчишка уже пребывает в большом теле, сплющенном в мертвой хватке Саркофага до малого; ему не выйти в волну еще раз. Питекантроп с дубиной, и никаких тебе волн, лучей и частиц, оставшихся по ту сторону купола.

Дважды в одну реку? Нет, нет и нет.

Будь Артур Зоммерфельд ларгитасцем, он восхитился бы собственным планом. Но к счастью или к сожалению, он мыслил себя джинном. Аль-маридом, защитником города, в чьих жилах вместо крови течет огонь. Он никогда не думал о себе как о недоантисе.

С неба на двор посольства падал могучий ифрит-глупец, угодивший в ловушку. Сын Ветра или кто он там, истерзанный и обессиленный, ифрит лишился чувств. Объятый пламенем Артур взлетел навстречу, собираясь ударить в спину.

Честь? Совесть?

В битвах с чудовищами он узнал тщету этих слов.

Контрапункт Труппа из одной куклы, или Кое-что о бомбах.

Раб громче всех кричит, что он независим.

Тераучи Оэ. Шорох в листве.

Когда заплакал младенец, Тумидус был к этому не готов.

Кукла и зритель, два в одном, он сидел на краешке сцены, обустроенной маэстро Карлом в театре по имени Лусэро Шанвури, следил за мучительными попытками Папы взлететь, и детский плач не вписывался в картину происходящего. За миг до первого всхлипа Тумидус думал о том, что удайся Папе взлет — и они больше никогда не встретятся на поверхности планеты, какую ни возьми из множества планет Ойкумены. Только в космосе, словно две хищные флуктуации континуума, ограниченные волновым существованием.

Ирония судьбы, думал он. Папа, слышишь? Ладно, не отвлекайся. Тебе нельзя будет возвращаться в малое тело. Если ты вернешься, ты больше не взлетишь. Вернешься — умрешь. Твоя антическая память запомнит телесную матрицу в момент последнего взлета, а что у тебя сейчас за матрица? Обезножевший дряхлый старикашка. Не обижайся, Папа, на правду не обижаются. Однажды так скажут и про меня, и про Борготту, и даже про мальчишку Пьеро. Про маэстро так можно сказать прямо сегодня. Ну хорошо, завтра. Он, в конце концов, еще ходит своими ногами. Хотя нет, ходит он с помощью Пьеро. И ты, Папа, сегодня встал при помощи маэстро. Ох, что-то я совсем запутался: кто как ходит, кого как называть, где мы встретимся, если встретимся...

Тут младенец и заплакал.

Тумидус ясно видел хнычущее дитя. Мальчик лежал на руках счастливой роженицы. Комфортабельная палата Родильного дворца № 1 Управления здравоохранения Юго-Восточного админокруга города Нум, планета Октуберан. Тумидус знал точный адрес роддворца, знал он и младенца. Гай Октавиан Тумидус собственной персоной, прошу любить и жаловать. Три часа назад, при отсечении пуповины, повинуясь хватательному альфа-рефлексу, естественному для любого помпилианца, как зевание или кашель, он оторвал у своей матери раба — первого раба, которого маленький Гай заклеймил в момент появления на свет. Освободившись от давления материнского клейма, клеймо новорожденного активизировалось в состоянии стресса — и раб перешел от хозяйки к хозяину, вступив с ним в симбиоз.

Ресурс «детского раба» был исчерпан на семьдесят три процента. Это говорило о том, что малыш родился с сильным, хорошо развитым клеймом.

— Что происходит?

Сказать по правде, Тумидус забыл об эксперименте.

— Что, черт возьми, происходит?!

Маэстро не ответил.

Краем сознания Тумидус отметил, что практически не видит маэстро и Папу. Остались нити, уходящие во тьму безусловных рефлексов антиса, их вибрация и свечение. Осталась связь, объединяющая кукольника и двух кукол. Кажется, маэстро что-то делал с нитями, потому что звук нарастал, а свет усиливался. Остался младенец, нет, уже не младенец. Мелькнула вереница детей, один другого старше, и перед консуляр-трибуном возник крепкий, хорошо сложенный юноша. Напротив него жался к стене насмерть испуганный человек — нет, не человек, а ботва. Зрачки юноши сузились, и ботва превратилась в раба, как ей и было начертано на роду.

Время «детских рабов», переходящих к сыну от матери или отца, кончилось. Приводить к подросткам свободных, не знавших рабства людей начинали с тринадцати лет.

Мой первый раб, подумал Тумидус. Мой первый настоящий раб.

Воспоминание оказалось болезненным.

Свечение нитей. Вибрация нитей. Басовый гул. Тумидус видел себя, клеймящего ботву. Видел юность, молодость, зрелость. Другие моменты жизни отсутствовали — только люди, которых он брал в рабство, только процесс клеймения. Мелькнул и Лючано Борготта, явившийся на борт «Этны» по решению суда. Это длилось и длилось и прекратилось в момент первого выхода в большое тело. Взлет в составе колланта, потеря рабов, модификация клейма. Теперь Гай Октавиан Тумидус видел только взлеты — все, сколько раз он ни взлетал.

Память, подумал он. Это не память, но пусть называется так. Она зафиксировала все мои клеймения — высшие пики проявления сущности рабовладельца. Выпадения под шелуху, возвращения обратно, в физическое тело. Все мои дуэли на клеймах. Она запомнила первый взлет — качественное изменение сути. Все, что я вижу дальше, — повтор за повтором, неотличимые от дебюта. Фиксация матрицы моего тела, выход в волну, возвращение, восстановление тела по матрице. В этом смысле я ничем не отличаюсь от Папы Лусэро, просто я моложе. Будь у меня доступ к ранним матрицам...

— Великий Космос!

Тумидус задохнулся. Будь у него доступ к ранним матрицам, при возвращении он мог бы выбирать, кем ему вернуться. Вчерашним, позавчерашним, годичной давности. Ограничитель стоял на первом взлете, первой фиксации телесной матрицы. Хотя нет, вряд ли. Сыграй судьба в орлянку, вернись Тумидус юношей, задолго до первого взлета, он мог бы заново стать коллантарием — совместимость осталась, а значит, сохранилась бы и возможность коллективного выхода в большое тело. С другой стороны, юноша обладал бы и воспоминаниями подростка. Он не помнил бы, что когда-то — в будущем? прошлом?! — стал коллантарием. Вполне вероятно, что, вернувшись в свои тринадцать лет, Гай Октавиан Тумидус прожил бы новую жизнь почтенным рабовладельцем, не задумываясь о пеших прогулках в открытом космосе. Военным, наверное, стал бы, эта мечта никуда бы не делась, а вот коллантарием...

Ох, подумал Тумидус во второй раз. Что-то я совсем запутался.

— Хватит!

Позже он не раз пытался представить, что случилось бы, не крикни он: «Хватит!» Возможно, крик нарушил что-то в тонкой организации спектакля. Возможно, крик прошел без последствий. Узнать правду Тумидусу не довелось. В любом случае нити вспыхнули подобно театральным софитам, гул превратился в крещендо симфонического оркестра — и Тумидус увидел маэстро Карла и Папу Лусэро.

Целую труппу самых разных маэстро, от ребенка до старика. Целую армаду слепых карликов — от мальчишки, потрясенного своим первым стартом с Китты, до знакомой Тумидусу ходячей язвы, еще вполне дееспособной в смысле выхода в волну. Можно было не сомневаться, что в случае с маэстро Карлом труппа состоит из кукольников в момент контакта с клиентом. С армадой слепых карликов и так все было ясно. В глубине сцены, там, где любое движение тонуло в густой тени, Тумидус едва различил процессию кошмарных пауков, от мелкого, но подвижного до гиганта, способного свести с ума одним взглядом белых глаз. Память или то, что помпилианец условился считать памятью, фиксировала не только малые тела Папы Лусэро, но и большие, какими они представлялись под шелухой, в галлюцинаторном комплексе.

Он увидел кое-что еще, но не успел это осознать.

Видение вспыхнуло, дрогнуло, померкло.

* * *

— Я почти взлетел. Я уже шел на взлет...

Папа плакал.

«Зачем ты закричал?» — услышал Тумидус в его плаче. Карлик не произнес этих слов. Ему и в голову бы не пришло обвинять помпилианца в неудаче. Но Тумидус слышал — в плаче, в шуме ветра, в шарканье подошв Борготты, расхаживающего по двору, — и ничего не мог с собой поделать.

— Бомба, — сказал Тумидус. — Нет, Папа. Ты бы все равно не взлетел.

— Какая бомба? При чем тут бомба?!

— Я не кукольник. Я военный.

— И что с того?

— Я мало что смыслю в куклах. Зато я хорошо разбираюсь в бомбах...

Консуляр-трибун раскладывал по полочкам увиденное в последний миг. Фактически он размышлял вслух.

— Знаешь, как взрывают термоядерные бомбы? С помощью запала. Атомная бомба служит запалом к термоядерной. Она и сама по себе может причинить огромные разрушения, но в данном случае она — прелюдия к разрушениям стократ большим.

— Я не понимаю тебя.

— Сначала происходит детонация заряда-инициатора, находящегося внутри оболочки. Заряд и есть атомная бомба в миниатюре. Результатом детонации становится мощный выброс нейтронов и создание высокой температуры. Это необходимые требования для начала термоядерного синтеза в основном заряде. Атомный запал становится источником материалов, необходимых для синтеза...

— Я не понимаю!

— Я тоже, — присоединился Борготта. — Ты в своем уме?

Тумидус встал:

— Ты бомба, Папа. Ты — термоядерная бомба. Маэстро добрался до твоего запала. Он сумел расшевелить эту атомную бомбу. Наши видения — результат действий маэстро. Вероятно, он даже частично взорвал ее — если о взрыве бомбы можно говорить «частично». Но температура не поднялась достаточно высоко, и выброс нейтронов не достиг критического порога. На «атомных запалах» летаем мы, коллантарии. Во-первых, нас много. Во-вторых, у нас, как у микро-Ойкумены, происходит эффект синергизма. Мощность коллективного антиса заметно больше простой суммарной мощности наших «запалов». Но она все равно меньше, чем мощность природного антиса, имеющего доступ к условному термояду. Твой доступ отменен, Папа. Ты начал взлетать, но ты не взлетел бы. Извини, это правда.

Карлик через силу скривил потешную гримаску:

— На правду не обижаются, да?

— Да.

— Ну, мы хотя бы попробовали?

— Мы попробовали.

— Это удача, что маэстро подцепил и тебя, Гай. Ты так хорошо все объяснил.

— Маэстро объяснил бы все и без меня. Иначе, но объяснил бы.

— Ничего. Он отдохнет и объяснит по-своему. Что нам осталось, кроме объяснений?

— Он не помог тебе взлететь. Может быть, он позволит тебе умереть спокойно? Без мучений? Мы рассматривали и этот вариант.

— Он-то, может, и позволит. Я не позволю. Он и так рисковал, когда...

— Маэстро! — закричал Пьеро. Молодой тилонец кинулся вперед, упал на колени перед крыльцом. — Маэстро, вы слышите меня?

Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих сидел, привалясь боком к дверному косяку. Глаза маэстро были открыты. Он улыбался.

— Это вы! — Во взгляде Пьеро горела ненависть. — Это вы виноваты!

Ветер играл седыми волосами маэстро. «Въезжаем-то мы все, — шептал ветер знакомым голосом. Звук шел издалека, из такого далека, что и не дотянуться. — А вернутся не все. Нет, не все, это я вам гарантирую».

Глава пятая. Найдите моего мальчика, Или Это вариант.

I. Чайтра.

На подлете к храму Девяти Воплощений их встретил бежевый аэромоб-фургон. Мобиль напоминал лося-модификанта — он весь оброс ветвистыми рогами передающих антенн. Бок лося заклеймили логотипом новостного канала «Чайтра сегодня». У генерала возникло скверное предчувствие. Когда за углом обнаружился мобиль «Третьего чайтранского», предчувствие обернулось уверенностью. Кто-то проболтался! Репортеры примчались за информацией. Слетелись мухами на дерьмо! К Мирре их, конечно, не пустят — и это лишь укрепит подозрения и удесятерит усилия.

Вон, кстати, и Первый канал подтянулся. Не хватает лишь «Алмаза Дхармы»!

Новая угроза дарила один плюс: генерал наконец-то смог заняться делом, причем делом привычным. Я на войне, сказал себе Бхимасена. Организация прикрытия, отвлекающие маневры. Выполнять! Спустя двадцать минут из двора храма через неравные промежутки времени стартовали четыре аэромоба разных моделей — и разлетелись во все стороны света. Уловка сработала: генерал с удовольствием пронаблюдал, как машины репортеров несутся вслед за приманками.

— Выводите, — велел он наиб-субедару.

И включил чудом добытый генератор камуфляжной иллюзии. В антическом центре подобной техники не водилось, но окрыленный генеральской похвалой начкар расстарался.

Мирра Джутхани шла сама, механически переставляя ноги, как заводная кукла. Лицо — восковая маска, в глазах — отражение выгоревшего дотла летнего неба. Двое охранников поддерживали женщину под руки. Для постороннего наблюдателя двор храма оставался пуст.

Комфортабельное чрево «Шакунталы» без труда приняло в себя всех: генерала, Мирру и докторов — те сменили охранников для сопровождения пациентки. В храм Бхимасена прилетел сам, без водителя: чем меньше лишних глаз и ушей, тем лучше. Шины тихо прошуршали по брусчатке двора. Через обшарпанные ворота грузового въезда аэромоб выкатился на узкую улочку позади храма — и, с трудом протолкавшись меж колымагами, нырнул в хитросплетение переулков.

Взлетел генерал лишь на площади Отрешения. Здесь обретались уличные аскеты, проповедники и торговцы благовониями, включая разнообразную травку. На миг Бхимасене почудилось, что в сфере кругового обзора мелькнул буро-зеленый «Мендхак», похожий на летающую жабу.

Неужели хвост?!

Его отвлек вызов уникома. Нет, не высочайший государственный приоритет, хвала богам. Просто высший, что тоже не сулило ничего хорошего.

— Генерал Бхимасена на связи.

Защищенный режим и конфидент-поле включились автоматически — то же самое генерал проделывал с устройствами своих подчиненных. Голосфера отсутствовала, вместо нее в воздухе сконденсировалась прозрачная акуст-линза.

— Говорит Фиродия, ответственный секретарь его величества махараджи Аурангзеба XXII Справедливого, — представилась акуст-линза оперным баритоном.

С секретарем его величества Бхимасена знаком не был, голос слышал впервые, но в личности говорившего не усомнился ни на миг. Принудительная манипуляция с коммуникатором говорила сама за себя.

— Слушаю вас, шри Фиродия.

— До нас дошла информация, что у Мирры Джутхани возникли серьезные психологические проблемы.

Утверждение, вопрос, неудовольствие, ожидание ответа. Все компоненты сплава распознавались безошибочно. Соберись, приказал себе Бхимасена. Тебе есть что ответить. Ответственный секретарь — большая шишка, но это не махараджа.

— Проблемы действительно имеют место. Все необходимые меры уже приняты. Разработана и применена специальная методика лечения. Она дала результаты. Я везу госпожу Джутхани на дополнительное обследование в Чайтранский центр психоэнергетики.

— Рад это слышать. — Особой радости в голосе секретаря не наблюдалось. — Думаю, вам не стоит напоминать о режиме строжайшей секретности?

— Все меры по обеспечению секретности приняты.

В эффективности принятых мер у Бхимасены имелись большие сомнения. Если репортеры о чем-то пронюхали...

— Хорошо. Не забывайте о вашем главном задании. Его величество ждет результатов.

— Я этим занимаюсь круглосуточно. Это мой главный приоритет. Сети заброшены, но мне нужно время.

— Время? Оно, считай, закончилось. Поторопитесь, генерал!

Конфидент-поле исчезло, акуст-линза расточилась в воздухе. Поторопитесь! Интересно, как шри Фиродия себе это представляет? Затребовать скоростной курьер-корвет? Лично прочесывать бездны космоса? А еще лучше — затеряться в этих безднах вслед за Натху, и ищи-свищи!

Мечты, мечты...

На подлете к центру Бхимасена навернул пару кругов, высматривая хвост. Увы, в толчее над городом затерялся бы и дивизион штурмовых всестихийников, не то что какая-то летучая жаба. Плюнув на предосторожности, генерал повел «Шакунталу» на снижение. Армолитовый комплекс походил на укрепленный форт с толстенными стенами-корпусами, четверкой дозорных башен и десятком внутренних построек.

— Профессор Чатурведи ждет нас на крыше Восточного Столпа, — уведомил с заднего сиденья доктор Пурохит. — Там есть посадочная площадка.

Знать бы еще, какой из этих столпов — восточный! К счастью, по солнцу ориентироваться не пришлось. Повинуясь голосовой команде, навигатор аэромоба показал генералу место посадки. Удостоверившись, что вокруг относительно свободно, Бхимасена воззвал к подательнице благ Лакшми и включил генератор камуфляжной иллюзии. Включать его в транспортном потоке было верным способом самоубийства, но и сейчас сохранялась серьезная опасность столкновения.

Береженого и Джаганнатха [10] бережет!

Профессор Чатурведи, надо отдать ему должное, остался невозмутим. Мало кто сохранит спокойствие, когда его накроет камуфляжным полем и прямо перед ним из воздуха материализуется аэромоб.

— Генерал Бхимасена? Рад знакомству.

Рукопожатие профессора было по-мужски крепким, но без мальчишеского желания продемонстрировать силу. Еще не старый — гладкое лицо, черная борода, — жилистый и собранный, профессор сразу расположил генерала к себе. Есть такая порода людей, рядом с которыми повышается настроение.

— Взаимно, профессор. Спасибо за оперативный отклик. Вы нас очень выручили.

— Еще не выручил. Но сделаю все, что в моих силах.

Пропустив вперед Шуклу и Пурохита — доктора вели Мирру под руки, — генерал двинулся замыкающим. Генератор камуфляжа он оставил включенным. Заряда должно было хватить на три с половиной часа.

Лестницы, переходы. Голые стены: пластик, армолит. Светильники холодной плазмы под потолком. Чистота, близкая к стерильности, — как в дорогой клинике. Шлюзовой тамбур санобработки: ультрафиолет, виброгенераторы. Последние за тридцать секунд удалили всю пыль и грязь с одежды и обуви. Еще два этажа вниз. Коридор. Безликая металлопластовая дверь с номером: 372.

— Пришли.

Чатурведи чиркнул ключ-картой по считывающему устройству. Дверь мягко ушла в паз. Первое, что бросилось в глаза Бхимасене, — огромное, во всю стену окно. Благодаря ему лаборатория выглядела на удивление светлой, праздничной.

— Не беспокойтесь, генерал, — понял его сомнения профессор. — Стекло анизотропное и поляризованное. Снаружи ничего разглядеть невозможно: одни блики. Камеры тоже слепит.

— С вами приятно иметь дело. — Бхимасена поклонился. — Думаю, вы уже в курсе и не станете возражать...

— Подписка о неразглашении? Давайте сюда вашу подписку. Рагху, подойди. Прочти и распишись.

Из лабиринта высоких, под потолок, шкафов с оборудованием, соединенных меж собой переплетениями силовых кабелей и волноводов, выбрался молодой человек в светло-зеленом халате: длинном, до пола. Казалось, он весь состоял из этого халата и головы, увенчанной буйным кустом волос. Шевелюра Рагху носила следы долгих попыток окультуривания. Судя по результатам, все попытки потерпели сокрушительное фиаско.

— Мой ассистент, — представил молодого человека профессор. — Отведите госпожу Джутхани в то кресло.

Он наскоро пробежал глазами текст подписки на служебном планшете генерала. Не оборачиваясь, безошибочно указал рукой на кресло. Похоже, он привык делать несколько дел сразу, полностью контролируя обстановку вокруг себя. Бхимасена проникся к профессору острой завистью.

— Да, все в порядке. Стандартное обязательство, я таких сто штук подписал.

Профессор приложил к планшету кончики всех пяти пальцев правой руки, удостоверяя личность, и поставил размашистую подпись электронным карандашом. Рагху текст читать не стал — ткнул в планшет растопыренной пятерней и тоже расписался.

— Итак, приступим. — Чатурведи потер руки в предвкушении. — Для начала — общее обследование. Затем углубленная психоэнергетическая экспертиза. Тесты Вишвамитры — и контрольный съем энергии с диагностикой галлюцинаторного комплекса.

Бхимасена отошел к окну, не желая мешать. Наблюдая за тем, как Рагху облепляет безразличную ко всему Мирру датчиками, а Чатурведи обменивается мнениями с Шуклой и Пурохитом, генерал впервые за последние месяцы ощутил себя не у дел. Непривычное ощущение, отчасти даже приятное, как последняя сигарета перед казнью.

Я плохой руководитель, решил Бхимасена. Будь иначе — так происходило бы изо дня в день. Организовал процесс, поставил задачи — и жди результатов, пока подчиненные трудятся. Нет же, во все лезешь сам, собственной персоной! В армии было проще: приказ — он и на Астлантиде приказ. Получил — выполняй. Отдал — жди исполнения. А тут... Надо лучше подбирать команду. Надо доверять ей. Надо, надо, надо...

Он извлек коммуникатор. Пришли первые ответы от матерей антисов:

«Со мной ничего подобного не происходило».

«Нет, и ваш интерес неуместен!».

«Не понимаю, о чем вы».

«Ничего такого никогда не было».

«Вы что, издеваетесь?! Никогда мне больше не пишите!».

«Нет».

«Что вы там курите?!».

Матерям антисов вторили доктора:

— Вы только посмотрите на эту кривую!

— Ее уровень энергии почти восстановился! А ведь прошло всего...

— И продолжает расти!

— А что вы скажете насчет этих очагов возбуждения?

— Подавленная активность?

— Скорее скрытая.

— Да, вы правы. Вы раньше подобное видели?

— Мне поднять архивные записи, профессор?

— Похоже, ваша методика работает. Но есть любопытные побочные эффекты.

— Натху. Мой сын. Вы вернете его?

Генерал вздрогнул. Голос Мирры! Это были первые слова, что женщина произнесла с момента предыдущего энергосъема. Никакой паники, слез, истерики, криков. Спокойный деловитый вопрос. Неужели она идет на поправку? Бхимасена боялся в это поверить. Ученые тоже умолкли, сбитые с толку вопросом пациентки.

— Мы этим занимаемся, госпожа Джутхани. — Генерал встал перед женщиной так, чтобы она его хорошо видела. — Мы его ищем и обязательно найдем.

— Ищете? — Мирра подняла взгляд на генерала. Вполне осмысленный, испытующий взгляд. — Натху где-то здесь?

— К сожалению, в этом здании его нет. Но мы его непременно найдем!

Доктор Пурохит подавал ему какие-то знаки, но Бхимасена отметил это лишь краем сознания. Все его внимание было сосредоточено на Мирре Джутхани.

— Значит, Натху не здесь? — Молодая женщина размышляла вслух. — Тогда почему вы здесь? Вы его ищете? Почему вы там, где его нет?

— Натху ищу не только я. Этим занято много людей. Очень много! А я координирую их поиски. Поэтому я здесь, с вами, а они ищут вашего сына по всей Ойкумене.

— По всей Ойкумене?

Мирра задумалась. Женщина силилась переварить новую для нее информацию. В возникшую паузу влетела стая беспокойных птиц — реплики докторов и профессора:

— Излучение сканера!

— Оно вызывает у нее очаговое возбуждение!

— Совершенно нетипичная картина!

— Я еще никогда не видел такой психоэнергетической трансформации!

— Это не трансформация. Это...

— Похоже, вы правы, коллега...

Мирра моргнула, словно просыпаясь:

— Для этого нужно много людей? Чтобы найти моего Натху?

— Да, много. Они ищут...

Лицо Мирры озарила улыбка.

— Я вам помогу. Помогу найти моего мальчика!

У кресла имелись фиксаторы для рук и ног. Но никто не догадался пристегнуть Мирру — настолько безвольной и апатичной выглядела женщина. И теперь она этим воспользовалась. Перед глазами у Бхимасены мелькнуло охристое сари — осенний лист под ветром. Генерал бросился наперерез. Он почти схватил беглянку, когда нога его запнулась об узловатый корень — пучок кабелей — и генерал растянулся на полу, больно ударившись локтями и коленями. В пальцах остался лишь клочок ткани.

Мирра неслась к огромному окну. Бхимасена с ужасом понял, что сейчас произойдет. Анизотропные стекла прочны лишь снаружи. Изнутри они бьются на раз — на случай срочной эвакуации при пожаре или угрозе теракта.

— Мирра, нет! Стой!!!

Генерал начал вставать. На него налетел бросившийся в погоню Рагху, с размаху врезавшись коленом в генеральские ребра. Оба кубарем покатились по полу.

— Идиот!!!

«Парализатор. Почему я не взял с собой парализатор? Сейчас бы просто вырубил эту психопатку...» Он лежал на полу и бессильно смотрел, как Мирра подбегает к окну, замедляет шаги... Замедляет шаги? Она не собирается покончить с собой? Выброситься из окна?!

Женщина обернулась:

— Я вам помогу!

Глаза ее горели лихорадочным возбуждением. Губы подергивались в жутковатой улыбке, словно через Мирру пропускали электрические разряды. В определенном смысле так оно и было, только разряды сотрясали женщину не снаружи, а изнутри.

— Они найдут Натху!

Порывистым движением она схватила пластиковый стул и размахнулась.

— Не надо!

«Слишком легкий. Не разобьет», — успел подумать Бхимасена за миг до того, как во все стороны с оглушительным звоном брызнули осколки. Разбежалась густая сетка трещин, уцелевшая часть стекла утратила прозрачность, зависла на краткий миг — и рухнула искрящимся водопадом, полностью оголив оконный проем. Лишь троица острых клыков бессильно щерилась в верхнем левом углу рамы.

Мирра отшвырнула стул, шагнула к проему. Неужели все-таки бросится?! В лабораторию ворвался порыв горячего ветра, края сари затрепетали языками пламени. Мирра набрала в легкие побольше воздуха:

— Помогите!!! Люди, помогите!!!

У Бхимасены зазвенело в ушах, словно стекло продолжало осыпаться.

— Натху! Мой Натху! Он пропал!

Куда выходят окна? Слышат ли ее внизу?

Генерал ворочался на полу раздавленным жуком. Ныли колени, локти, ребра. Встать. Оттащить ее от окна. Может быть, еще не поздно... Держась за ушибленный бок, поднялся Рагху. Мимо, торопясь, протиснулись доктор Шукла и профессор Чатурведи. Доктор Пурохит спешил следом.

Женщина надрывалась что есть сил:

— Люди! Найдите Натху! Найдите моего мальчика!

Профессор успел первым. Ухватил за плечи, повлек прочь от разбитого окна. Мирра упиралась, голосила:

— Помогите! Ищите Натху!

К профессору, отчаянно хрустя битым стеклом, присоединились лаборант и Шукла. Пурохит топтался рядом: желал помочь коллегам, но не знал, как подступиться.

— Натху! Он в беде! Люди, помоги-и-ите!

Внезапно Мирра прекратила сопротивление. Замолчала, позволила увести себя вглубь лаборатории; ее усадили обратно в кресло. Защелкали фиксаторы — поздновато, однако. Генерал, охая, подошел к оконному проему, глянул вниз. К сожалению, окно выходило не во двор центра психоэнергетики, а на оживленную улицу. Внизу успела собраться толпа, этажом ниже в воздухе зависла знакомая жаба — аэромоб «Мендхак». Моб таращился на генерала дюжиной черных блестящих глаз — объективами камер. Да ладно, моб! Целый рой проклятых камер кружил перед окном, намереваясь проникнуть внутрь.

— Теперь люди знают. Они найдут моего Натху!

В голосе Мирры Джутхани звучало удовлетворение от хорошо выполненной работы.

II. Саркофаг.

Гром гремел, не переставая. Здание посольства содрогалось до основания. В окнах отчаянно дребезжали идеально пригнанные анизотропные стекла. Доктор Ван Фрассен пошатнулась, теряя равновесие, но кавалер Сандерсон успел подхватить ее под руку. На ногах — косматых ногах сатира, снабженных узкими, твердыми, созданными для горных склонов копытами, — сам он устоял играючи, лишь станцевал короткую зажигательную джигу.

— Что это? Гроза?

— Не знаю.

— Землетрясение?!

Не выпуская руки Регины — вдруг опять тряханет! — Гюнтер сунулся к окну. Волей-неволей доктор последовала за ним. Снаружи клубилась пыль. В пыли чихали, кашляли и вопили благим матом.

— Это наши? Ваши?

— Стража...

— Куда они показывают?

— Там внутренний двор. Отсюда не видно. Погодите...

Доктор Ван Фрассен подняла палец, призывая к тишине, замерла, вслушиваясь в крики стражи, — и тут последовал сокрушительный удар грома, сильнее предыдущих. Гюнтер и Регина вцепились в подоконник. В небесах полыхнула молния, другая, третья. От громовых раскатов у Гюнтера заложило уши. Воздух наполнился тонким стеклянным звоном. Сквозь этот звон до кавалера Сандерсона приглушенно долетел — со двора, что ли? — мягкий шлепок. Казалось, упало что-то тяжелое. Все стихло, звон исчез, здание больше не тряслось.

— Они кричали что-то про джиннов. Я не разобрала, что именно.

Загорелое лицо доктора было бледным.

— Артур?

— Натху?

Не сговариваясь, они бросились вон из комнаты. В своем нынешнем облике Гюнтер дал бы Регине фору в беге с препятствиями, но доктор, в отличие от него, знала лабиринты посольства назубок. Поэтому Сандерсон, как и подобает кавалеру, пропустил даму вперед. Копыта громко топотали по затертому узорчатому паркету, грозя проломить изящные дощечки. Когда под ноги ложились ковровые дорожки, топот делался заметно глуше. Коридор. Лестница. Холл. Другой коридор. Яростный клич. Треск. Шипение. Еще один вопль, больше похожий на рычание. Да что там творится, черт возьми?!

Они вылетели во двор — и застыли.

Во дворе шла битва.

По двору метался джинн — вихрь раскаленной плазмы. Жаркое пламя его тела ярилось и выло подобно стае волков, идущих по следу. Вне досягаемости волчьих клыков, неотрывно следя за взбесившимся джинном, мелкими шажками скользил по двору, как по льду, темнокожий брамайн, украшенный серьгами из рога антилопы. В ответ на выпады джинна черный трезубец брамайна издавал угрожающий треск. На остриях расцветали пучки колючих голубых искр, готовые слиться в разящую молнию.

«Запрещено убивать джиннов без причины, — вспомнил Гюнтер. — Даже притеснение неверующих джиннов порицаемо и запрещено». Кажется, гуру не читал трудов шейха Абу Аббаса.

— Артур!

Крик Регины джинн пропустил мимо ушей. Джинн был занят. Огненной кометой он взмыл в небо, желая обрушиться... На брамайна, охнул Гюнтер. Нет, не на брамайна. По крутой параболе Артур Зоммерфельд падал на чашу высохшего фонтана. В чаше, треснувшей от сокрушительного удара, запрокинув лицо к мутным небесам, лежал бесчувственный Натху. Могучее тело бессильно обмякло, правая рука свесилась вниз, закатившиеся глаза блестели мутными белками.

— Om! Tryambakam yajāmahe!..

Куда делся Рудра Благой, знаток восьмидесяти четырех тысяч разнообразных асан! Его сменил Рудра Пашупати, Хозяин Зверей, — беспощадный охотник на любую, самую опасную дичь. Горакша-натх прыгнул с места, как леопард, чью шкуру носил. Балансируя, словно балерина в сумасшедшем пируэте, брамайн встал на краю чаши, закрыл собой мальчика, живого или мертвого, воздел трезубец навстречу джинну. Артур извернулся в последний миг, прошел впритирку к смертоносным лезвиям. Его и брамайна поглотил ярящийся костер. В костре кипела смола, черней ночи, черней предательства, — рвала пламя в клочья, расшвыривала в стороны ярко-красными хлопьями, и те угасали на лету.

Не давая врагу опомниться, Горакша-натх снова прыгнул, взлетев над костром, и беркутом, завидевшим добычу, пал на врага. Искря голубой смертью, трезубец устремился к Артуру, сопровождаемый живой, развернувшейся в атаке лентой. Кобра, что служила брамайну поясом, яростно шипела, готовясь вцепиться в джинна ядовитыми клыками.

Джинн вскинул руки.

Навстречу кобре с трезубцем хлестнули два испепеляющих бича. Казалось, даже мраморная статуя обратится в прах, угодив в этот крематорий. Но пламя лишь снесло обоих бойцов с каменной чаши, разбросало в разные стороны. Артура отшвырнуло к кустам самшита, брамайна — к оливе, чья крона вспыхнула от жара. Горакша-натх пошатнулся, но устоял. Кобра раздувала капюшон, разевала пасть; трезубец вибрировал от напряжения — огонь исчезал в змеиной глотке, растекался по остриям, по древку; всасывался, иссякал.

«Баланс, — всплыло в памяти Гюнтера. — Регуляция тонких каналов...».

— Что вы делаете?

— Перераспределяю энергию внутри ауры.

— Натху!

Его сын! Он жив? Мертв?!

Забыв о брамайне и Артуре, кавалер Сандерсон рванул к фонтану. Мигом ранее на его глазах Горакша-натх демонстрировал невероятные возможности своего нового тела. Взгляни Гюнтер на себя со стороны — поразился бы еще раз. Расстояние до фонтана он сожрал, как огонь сухую траву. Вспрыгнул на край чаши, на то место, где мигом раньше стоял брамайн; припал ухом к груди сына, запоздало срывая с мозга намертво въевшиеся блоки защитного периметра.

Так срывают присохшие бинты.

Безумный коктейль ощущений, физических и психических, чуть не свел Гюнтера с ума. Хрип дыхания. Багрово-красная боль. Гулкие удары сердца. Иная боль, черная с прозеленью. Третья: шершавая, занозистая. Толчки крови в сосудах. Страх тоже был, но он прятался на периферии и едва улавливался. Страх тонул в отчаянии, в детской обиде: «Как же так? Почему? Я что, не смог?!».

Жив!

Это главное.

Боль, отметил Гюнтер-невротик. Надо купировать. Срочно! Нет, возразил Гюнтер-медик. Сначала надо определить источник. Найти повреждения. Мы не хирурги, кричал невротик. Не травматологи! Тут нужен профильный врач! По телу, а не по разуму! Зови, согласился Гюнтер-медик. А я пока найду места повреждений. Уж первую-то помощь мы оказать сможем?

— Врача! Скорее!

Крик заполошным эхом отразился от стен. Глупый, жалкий. Но Гюнтер продолжал кричать, скользя внутренним взглядом-зондом вдоль пульсирующих нейронных волокон к очагам болевых ощущений. Артур и Горакша-натх продолжали сражение, следовало поторопиться.

Всплеск пламени.

Промельк черной молнии.

Трезубец со свистом ввинтился в воздух, пышущий зноем. Артур увернулся, но не до конца: левое плечо джинна взорвалось каплями огня. Зарычав, Артур бросился на безоружного врага. Увы, трезубец жил собственной жизнью — опередив Артура, он вернулся в руки брамайна, и джинну пришлось отступить.

— Om! Jaya Maruti jhanaguna sagara jayakapisa...

— Артур! Прекрати немедленно!

Кажется, джинн услышал доктора Ван Фрассен. Он замер, колеблясь, но почти сразу вспыхнул вдвое ярче. Косматый сгусток пламени полетел в брамайна и был остановлен трезубцем, нанизавшись на два острия из трех.

— ...tihuloka ujagara!.. [11].

— Артур!

Спасибо паузе: Гюнтер успел определить очаги боли и идентифицировать повреждения. Нижняя челюсть: перелом. Ребра: две трещины. Ушиб мягких тканей левого плеча, но это ерунда. Локальные ожоги. Сотрясение мозга. Челюсть, ребра — работа для дантиста и хирурга, тут кавалер Сандерсон был бессилен. Что же до сотрясения...

Первое, что он сделал, — погрузил Натху в глубокий сон. Сон при сотрясении — лучшее лекарство. Седативная кси-волна, одно из самых простых и эффективных воздействий. Точечно снимаем остаточную боль. Качаем позитивный эмо-фон, минимизируя последствия. Посттравматическая анизорефлексия? Пройдет со временем, но лучше убрать сейчас. Это несложно, можно заняться параллельно с накачкой фона.

Да где же этот врач, будь он проклят?!

Врача Гюнтер проклял слишком громко, забыв о контакте с сыном. Натху беспокойно заворочался во сне, тихо застонал. В сознание Гюнтера ворвался образ, пришедший от сына: гигант с булавой взмывает в небо и бьется о несокрушимую преграду. Новый взлет. Я! Выше! Лучше! Радость. Предвкушение. Удар. Боль. Миг черноты. И снова: я! Смогу! Разобью! Перед глазами мелькнул исполинский купол. Древняя темно-красная медь. Зеленые потеки окислов похожи на пятна лишайников. Купол пестрит закопченными углублениями. Наверное, в них должны гореть светильники, но сейчас, днем, они погашены.

Кавалер Сандерсон запрокинул лицо к небу. Тучи разошлись, и ему показалось: да, купол. Медный купол в далекой вышине.

Удар. Боль. Тьма.

Я смогу! Смогу!

Удар. Боль. Тьма...

— Тише, малыш, тише. Все закончилось. Ты жив, я с тобой. Спи, поправляйся, все будет хорошо. Вон ты какой большой, сильный...

Он шептал это вслух, качая в Натху позитив, гася очаги нервного возбуждения, сглаживая и ослабляя ужас воспоминаний. Явилась свирель, на мальчика пролилась светлая мелодия.

Треск разрядов. Вопль ярости. Шипение кобры.

— Артур! Прекрати! Прекрати, я сказала!

— Вот что бывает, когда джинн разгуливает без амулета.

Рядом с Гюнтером стоял Кейрин-хан. Один, без охраны. Он бросил быстрый взгляд на бойцов — и сразу потерял к ним интерес. На лице хана, когда он смотрел на бесчувственного Натху, читалось что-то напоминающее сочувствие. Вероятно, так смотрят на полезный, чуточку подпорченный инструмент.

— Ты слишком молод, колдун. Тебе еще многому предстоит научиться. Волшебство волшебством, но в вопросах власти ты дитя. — Хан говорил так, словно они сидели в креслах за бокалом вина, а не стояли во дворе, где шел бой. — И смени облик, твои рога меня не пугают. Ладно, не трудись, успеется.

Торопясь, Гюнтер разорвал контакт с сыном. Натху сейчас требовался позитив, а какой тут позитив?!

— Имей ты амулет, ты бы уберег своего джинна. А колдунья остановила бы своего. Смотри внимательно, колдун.

Артур ринулся в очередную атаку. Доктор Ван Фрассен поднесла к губам флейту. Но флейта Кейрин-хана успела раньше.

Резкий свист: пронзительный, хрипловатый. Джинн мотнул головой, как от пощечины, отступил на пару шагов. Огонь Артура разгорелся сильней, выдавая гнев. Хан нахмурился — он не терпел даже тени неповиновения.

Два свистка.

Артур дернулся, как если бы пропустил удар врага. Руки его обвисли двумя плетями, Артур стал похож на паралитика — и действительно пропустил удар. Острия трезубца глубоко вошли в левое бедро джинна. Артур вскрикнул, упал, зажал рану обеими ладонями. Пламя его быстро угасало. Горакша-натх, кажется, был скорее удивлен, чем обрадован. Брамайн отступил, даже не пытаясь добить противника. Кобра вернулась на талию хозяина, с трезубца срывались огненные капли. Они падали на нанобетон двора, расплывались бурыми кляксами. Точно такие же капли текли из-под ладоней Артура. Их становилось все больше. Вскоре у Артурова бедра уже горел маленький костерок.

— Jaya Hanuman, — прохрипел гуру, — gyaana guna saagara... [12].

Всхлипнув, доктор Ван Фрассен со всех ног бросилась к раненому джинну.

— Врача! — надрываясь, закричал Гюнтер. — Есть тут у вас врач?!

«Есть, — услышал он ответ Регины. Мысленный посыл дрожал, срывался, захлебывался, словно голос рыдающей женщины. — Врач уже спешит к нам».

— А ведь этого можно было избежать. Помни, колдун: три дня.

Кейрин-хан уже шагал прочь, ко входу в здание. Никто не пал на колени, не простерся ниц, но хан отнесся к такому вопиющему нарушению этикета с царственным равнодушием. «Повинуйся в главном, — говорила его спина, прямая как древко копья. — И я милостиво закрою глаза на пустяки. Три дня, колдун. Первый прошел скверно, поторопись!».

Фонтан чихнул. В чашу пролилась струйка ржавой воды.

III. Ларгитас.

«Что бы я делал, будь я директором антического центра?».

Сейчас Тиран знал, что бы он делал. Он бы из-под земли достал антиса, который согласился бы пройти в Саркофаг. Если Регина Ван Фрассен до сих пор жива... Нет, не так! Даже если она тридцать раз мертва, но в Саркофаге сохранились подтверждения ее смерти, обстоятельства, не имеющие прямого отношения к адъюнкт-генералу Яну Бреслау, — информация, добытая антисом, послужила бы Тирану защитой от Скорпиона. Начальство, разумеется, запретило бы делиться такими секретами с сякконским палачом, но сегодня Тиран почему-то с меньшим уважением относился к запретам начальства, чем вчера.

— Да! Что? Бреслау на связи...

— Включите конфидент-поле, — велел генерал Ван Цвольф.

Тирану померещилось, что он ходит по кругу — во всех смыслах. Повторяясь в точности до первых двух реплик, ситуация грозила превратиться в кошмар. Коснувшись сенсора, он окутался голубоватым коконом.

— Активируйте рамку гиперсвязи, — официальным тоном продолжил Ван Цвольф.

Дождавшись, когда перед Тираном загорится рамка, пока еще пустая, он продолжил:

— Адъюнкт-генерал Бреслау, с вами будет разговаривать имперский наместник Флаций. Рекомендую осознать всю ответственность, которая ложится на вас в связи с этими переговорами.

И уже обычным голосом:

— Держитесь, Бреслау. Не хотел бы я оказаться на вашем месте... Имейте в виду, я останусь на связи. Вы будете видеть меня в сфере и слышать все, что я скажу. Для наместника меня не существует. Разговор ведется с глазу на глаз. Поэтому вы на меня не реагируете. В известном смысле для вас меня тоже не существует. Если я что-то подсказываю, повторяйте это наместнику. Если приказываю, исполняйте в точности, словом или делом. Вы меня поняли?

Хорошенькое дело — «не существует», охнул Тиран. Диктатор-невидимка!

— Так точно, понял!

— Не паясничайте, ситуация не просто серьезная. Ситуация чрезвычайная. Все, включаю связь...

В рамке гипера объявился давешний старик. Лицо заполнило рамку целиком, ястребиный нос, казалось, высунулся наружу. Раздулись ноздри, дрогнули сухие бескровные губы:

— Генерал...

Флаций кивнул. Верней, сделал легкое, почти незаметное движение головой, означающее кивок. Он так приветствует, догадался Тиран. Он повысил меня в звании до полного генерала. Он ничего не делает просто так.

— Наместник...

Ответный кивок был лишь на крохотную долю ниже, чем у Флация. На долю? Нет, на разницу в званиях. С поправкой на коэффициент самоуважения Ларгитаса, флагмана технического прогресса Ойкумены. В этих делах, ниже чином или выше, Ян Бреслау мог поспорить со всеми маршалами галактики.

— Мы внимательно изучили присланную вами запись, генерал. Она убедительна. Она достоверна. Ваш гнев выглядит искренним, ваши слова звучат честно.

— Но? — предположил Тиран.

— Но этого мало. Мы хотим побеседовать с вами лично.

Выдержав паузу, старик уточнил:

— Я хочу. Я, Тит Флаций.

— Бывший представитель Великой Помпилии в Совете Лиги? — не удержался Тиран.

Безмолвный Ван Цвольф, плавая в голосфере, сделал большие глаза. Но Бреслау знал, что делает и что говорит. Годы общения с экспертами, где каждый второй был натуральным психопатом, отточили коммуникабельность Тирана до бритвенной остроты. Если ты подставляешься, важно, чтобы тебе ответили заранее намеченной шпилькой. Это укрепляет доверие и рождает симпатию.

Так и случилось.

— Бывших наместников не бывает, — улыбнулся старик.

— Бывших не бывает? Превосходный каламбур.

— Я рад, что вы оценили. Итак, вернемся к нашей беседе.

— Я вас слушаю, наместник.

— Нет, вы меня не поняли. Я не имею в виду гиперсвязь. Я сторонник личных встреч. Прилетайте на Квинтиллис или Октуберан, и мы переговорим на интересующую нас обоих тему. В конце концов, вы куратор проекта, с вас и спрос.

— Ни в коем случае, — предупредил Ван Цвольф.

— Исключено, — перефразировал Тиран.

Лед во взгляде наместника затвердел.

— Почему?

— Я под арестом, — объяснил Тиран. — Под домашним, но это ничего не меняет.

Наместник смеялся долго, со вкусом.

— Передайте вашему начальству, — сообщил он, утирая слезы, — что они идиоты.

— Передам, — согласился Тиран. — В ближайшее время.

Ван Цвольф сделал страшные глаза.

— Посадить проштрафившегося куратора под арест? — Наместник все не мог успокоиться. — Да такие землю носом роют, лишь бы оправдаться! Самые полезные работники... Ладно, это ваши проблемы. Я договорюсь, чтобы вас отпустили из-под ареста.

— Исключено, — повторил Тиран. — Вы уж мне поверьте.

— Не хотите лететь на Октуберан? — Флаций подмигнул. — Ну да, логово жутких рабовладельцев... Готов встретиться с вами на нейтральной территории. Что вы скажете про Китту? Курорт, океан? Вы давно не были в отпуске?

— Китта? — задумчиво произнес Ван Цвольф. — Это вариант.

— Исключено, — в третий раз повторил Тиран. — Я не полечу на Китту. Я никуда не полечу, даже если арест снимут.

Наместник долго молчал.

— Вы понимаете, — наконец спросил он, — что зависит от нашей встречи? От того, поверю я вам или нет? Вы представляете себе последствия?!

— Бреслау? — грозным эхом наслоился Ван Цвольф. — Что вы себе позволяете?!

Тиран пожал плечами:

— Представляю. — Разговор на два фронта начал ему нравиться. — Отлично представляю и понимаю. А вы понимаете, что вы мне предлагаете?

— Да, — кивнул наместник.

— Нет! Допустим, я прилетаю на Китту, не говоря уже про Октуберан. Мы встречаемся с вами без свидетелей. Скажите, наместник, что помешает вам в ту же секунду взять меня в рабство?

У Ван Цвольфа отвисла челюсть. Возможно, он бы и сейчас сделал какие-нибудь глаза, но выразительность глаз у генерала иссякла.

Тиран даже не получил удовольствия от начальственного замешательства. Он ясно видел картину: они с наместником сидят в плетеных креслах на берегу океана, на столике — кувшин с холодным вином, ваза с экзотическими фруктами, и Тит Флаций, не двигаясь с места, вышвыривает адъюнкт-генерала Бреслау под шелуху. Там, если верить показаниям свидетелей, переживших рабство и отпущенных на свободу, мерзлая степь до горизонта. Степь, костер, где калится клеймо, пятеро вооруженных помпилианцев — и раб, которого привязывают к деревянному щиту. Тиран представил себя — голого, на щите, в ожидании ожога, лишающего воли, — и содрогнулся.

— Я не могу вам отказать, наместник. — Тиран не знал, что говорит шепотом, похожим на змеиное шипение. Он только видел, как у Флация на скулах играют каменные желваки. — Отказ — явная демонстрация недоверия. В сложившихся обстоятельствах это усугубляет конфликт. Но я не могу и согласиться. Стань я рабом, и вы получите от меня всю необходимую информацию. Но где гарантия, что сверх того вы не получите от меня и дополнительную информацию? Я знаю столько всего, что Ларгитас не обрадуется, если я начну говорить...

— Вы никуда не полетите, — прохрипел Ван Цвольф. — Бреслау, сволочь, сукин сын, вы гений! Проклятье, как же я сам не сообразил!

— Потом вы меня отпустите на волю, наместник. — Шепот выровнялся, набрал силу, превращаясь в обычный тон Тирана. — Вы даже принесете извинения. Союз Великой Помпилии с Ларгитасом устоит, мой рассказ подтвердит мою искренность. Но по возвращении домой... Мое начальство — идиоты, но все же им хватит ума понять, что я — шлак, отработанный материал, невинный предатель. Прилети я к вам на Китту, и моя карьера окончена. А может быть, и жизнь. Нет, наместник, если вы хотите встретиться со мной — прилетайте на Ларгитас.

— Исключено, — отрезал Флаций. — В сложившихся обстоятельствах...

Он в точности скопировал интонацию Тирана.

— Исключено, генерал. Знаете, беседуя с вами, я все больше убеждаюсь в подлинности записи и естественности ваших реакций на ней. Вы незаурядный человек. Это значит, что врать вы умеете так же естественно, как и говорить правду. Предлагаю компромисс! Вы прилетаете на Китту...

Наместник взмахнул рукой:

— Погодите, не перебивайте! И пусть те, кто нас подслушивает, тоже примут во внимание: это действительно компромисс, а не ловушка. Вы прилетаете на Китту, но не один, а в сопровождении телохранителя. Я имею в виду не громилу с плазматором наперевес. Как у вас называются телепаты-сопровождающие?

— Т-телохранители.

Если по чести, наместник застал Тирана врасплох.

— Хорошо, значит, Т-телохранитель. Он следует за вами по пятам, генерал. Он присутствует при нашей встрече. Мы беседуем без свидетелей, не считая вашего спутника. В присутствии мощного телепата я не смогу вас заклеймить. Телепат вмешается, и, даже если я совладаю с ним, я не сумею поставить вам клеймо. Вы пристрелите, задушите, утопите меня в океане, пока я буду находиться в пси-ступоре. Если угодно, справьтесь об этом у ваших специалистов, они подтвердят.

— Выяснить! — приказал Ван Цвольф куда-то в пространство.

Приказ не имел отношения к Тирану. Похоже, Ван Цвольф уже слышал чей-то доклад, поскольку он улыбнулся с удовлетворением.

— Это вариант, — бросил Ван Цвольф. — Но мы должны все обдумать.

— Это вариант, — согласился Тиран. — Но мы должны все обдумать. Особых проблем я, сказать по правде, не вижу. Если бы вы знали, наместник, какие у меня прекрасные отношения с Т-службой Ларгитаса!

И он увидел, как побледнел генерал Ван Цвольф.

IV.Саркофаг.

— Я посижу с ним, — сказал брамайн.

— Спасибо.

Гюнтер сглотнул. Горло как рукой сжали.

— Спасибо, что спасли моего сына. Если бы не вы...

Он террорист, вопил Гюнтер-невротик. Убийца! Из-за него погибли люди! Твои, между прочим, земляки! Да, согласился Гюнтер-медик. Но он дрался с Артуром. Дрался за моего сына с огненным психом, и этого не отменить.

Врач посольства, несмотря на всю скудость оборудования и медикаментов, оказался на высоте. Он сопоставил отломки челюсти и зафиксировал ее проволочными назубными шинами, за неимением полимерных нитей. Затем он смазал ожоги бурой вонючей мазью, наложил тугую повязку на ребра и ввел мальчику ударную дозу регенерирующего коктейля — последние, по словам врача, ампулы из неприкосновенного запаса. Стационарный регенератор справился бы с травмами Натху за сутки, но регенератор не работал. Возможно, он не работал только для незваных гостей — Гюнтер не стал заострять этот момент.

Хорошо еще, что врач до сих пор жив. Иначе лечили бы сами, как могли.

Со двора в медблок Натху несли шесть здоровенных стражников. Посол Зоммерфельд лично обратился к одноглазому хайль-баши. Тот явился во двор, глянул на спящего питекантропа, на небо, с которого до сих пор сыпались хлопья окалины, почесал в затылке и снизошел — выделил людей. Вопреки опасениям Гюнтера, стражники несли мальчика аккуратно, можно сказать, с уважением. Еще трое, кряхтя, тащили булаву. Натху обиженно сопел во сне, плямкал губами, пускал пузыри. Кладите на манипуляционную кушетку, велел врач. Она большая, на обычной парень не поместится. Нет, лучше кладите на пол, я подстелю два матраса.

— Вы свободны, папаша. — Врач указал на дверь. — Малыш спит, отдохните и вы. Пока мы живы, надо чаще отдыхать.

Он хотел выставить и брамайна, но кобра зашипела, и врач передумал.

Присмотрит, решил Гюнтер, имея в виду бывшего террориста. Для брамайна Натху — воплощение божества, а это круче священной коровы.

Первым, кого он увидел во дворе, был Артур. Рану на бедре зашили и перевязали, плечо залепили пластырем, молодой человек получил свою дозу обезболивающего, но уходить в здание отказался наотрез. Отказался? Если это и был протест, то молчаливый и бесстрастный. Артур сидел, привалясь спиной к треснувшей чаше фонтана. Он обхватил себя руками за колени и раскачивался, как верующий на молитве.

На уговоры отца и доктора Ван Фрассен джинн не реагировал.

— Вы мне солгали, — тихо произнес Гюнтер, обращаясь к Регине. — Вы посадили Артура на поводок для этого дикаря. Иначе брелок не сработал бы. Вы солгали, и я сейчас думаю: зачем? В чем вы еще лжете мне, а?!

— Я сказала вам правду. — На доктора было жалко смотреть. Похоже, эта женщина совсем не умела плакать. — Я делала поводок для Ника. Сын должен был подчиняться отцу, и только отцу.

— Ложь!

— Ник, покажи ему брелок. Настоящий брелок.

Зоммерфельд полез за пазуху, извлек крошечную флейту из серебра. Брелок посол носил на шее, на кожаном ремешке.

— Вот. — Он поднял флейту на уровень глаз. — Погодите-ка...

Он изучал брелок, словно видел его в первый раз.

— Тут была вмятина. Я совершенно точно помню...

— Вмятина? Сейчас ее нет?!

— Нет. Это подделка!

— Допустим. — Гюнтер не спешил верить. С каждой минутой пребывания в Саркофаге его запас доверия к людям катастрофически уменьшался. — Это подделка. У Кейрина оригинал. Предположим, ваш брелок похитили, подменили дубликатом. Что это меняет? Без поводка, установленного менталом с высшим медицинским образованием, флейта — оригинал или дубликат — всего лишь забавная побрякушка. Дуди, покуда глаза не вылезут из глазниц! Но брелок работает, мы все это видели. Ваш Артур подчинялся хану. Или у нас была массовая галлюцинация?

Не дождавшись ответа, он перевел взгляд на Артура. Стресс, отметил кавалер Сандерсон. Аутические реакции, задавленные лечением и погребенные под слоем социализации, вылезли наружу. Полный букет, хоть сейчас в учебник. Что делать? Зубные шины тут не помогут, хоть все зубы сотри до корней. Гюнтер уже знал, что будет делать, он не знал другого: стоит ли спрашивать разрешения у родителей? По закону он обязан был спросить. Здесь Шадруван, напомнил он себе. Здесь Саркофаг, понял? Значит, живем по законам Саркофага.

Раковина? Нет, свирель.

Контакт возник мгновенно.

* * *

Джинн сидел на стене дворца.

Он был огромен, но этот гигантизм не смущал Гюнтера. Работа с трудными подростками, с их фобиями и неврозами, приучила кавалера Сандерсона к разным формам самоотождествления. Среди них встречались такие, рядом с которыми великан аль-марид показался бы невинным слоненком из сказки.

Трудно бояться джинна, одетого в шортики и рубаху-матроску. Еще труднее обуздать ненависть к джинну, который только что чуть не убил твоего сына.

— Ты пришел играть со мной? — спросил джинн.

Мальчик, понял Гюнтер. Всегда мальчик, вечный ребенок. Мы ровесники, но это не имеет значения. Зачем, без слов спросил Гюнтер. Зачем, а?

Джинн не ответил.

Гюнтер резче обозначил свое присутствие. Еще зритель, но уже почти участник событий, оформленное альтер-эго. Эмоциональность ситуации он оставил пониженной, опасаясь раздуть тлевший в Артуре конфликт.

— Зачем? — с нажимом повторил он.

— Они говорят: «Ларгитас»...

Джинн наклонился, едва не свалившись со стены. Набрал полную горсть песка, выпрямился, раскрыл ладонь и сдул песок в сторону Гюнтера. Что бы это ни значило, в поведении Артура сквозила растерянность.

— Родина, говорят они. Я не помню Ларгитас. Ну, почти не помню.

— Твоя родина здесь?

— Да.

— Здесь тебе хорошо?

— Да.

— Всем плохо, а тебе хорошо?

— Да.

— Ты доволен своей жизнью?

— Да.

— Почему?

В какой-то мере Гюнтер уже знал почему. Аутист нашел себя в Саркофаге, что тут удивительного? Скорее стоило удивляться тому, что доктор Ван Фрассен не обратила на это внимания и не забила тревогу. С другой стороны, доктор — хирург, ее дело резать да сшивать. Опять же условия жизни — тут бы прокормиться, выжить, тут не до тонких материй.

— Да, — ответил джинн.

Наводящие вопросы, отметил Гюнтер. Без них он разговаривает не со мной. Вернемся на шаг назад:

— Здесь тебе хорошо?

— Да.

— Ты не хочешь наружу?

— Нет.

— Твое место здесь?

— Да.

— Ты — защитник города?

— Да. Защитник.

— Ты — борец с чудовищами?

— Борец.

— Все благодарны тебе за защиту?

— Да.

— Тебя уважают?

— Нет.

— Тебя не уважают?!

— Побаиваются.

— Тебе это нравится?

— Да.

— Ты могучий джинн?

— Могучий. Да.

— К тебе благоволит хан? Он тебе как отец?

— Нет.

— Не благоволит?

— Любит.

— Как отец?

— Вождь.

И вдруг целой фразой:

— Отец меня не любит.

— Ты ошибаешься. Отец тебя очень любит.

— Правда?

Гюнтера обожгло. Столько горечи и надежды было в вопросе Артура, что кавалер Сандерсон едва устоял перед напором детских эмоций — ярчайших в жизни.

— Правда.

Еще одна горсть песка. Артур сжал кулак, между пальцев начали сочиться струйки дыма. Когда кулак опять превратился в ладонь, на ней лежала сплавленная масса. Гюнтер пригляделся. В стеклянистом комке ясно угадывались черты Николаса Зоммерфельда, чрезвычайного и полномочного посла Ларгитаса.

— Тебя здесь все устраивает? — сменил Гюнтер тему.

Отец, зафиксировал он. Отец не любит. Любит вождь. Вождь выше отца. Главнее. Значимей. Почему? Потому что вождь? Нет, потому что любит. Вот мальчик и выпрыгивает из шортиков, чтобы заслужить эту любовь. Заслужить, сохранить, удержать. Сжать в кулаке, сплавить в бюст. Почему отец? Почему он не выплавил бюст Кейрин-хана?!

— Да.

— Ты не хочешь отсюда уходить?

— Не хочу.

— Никуда?

— Никуда. Никогда.

— Тебе не нравятся гости?

— Нет.

— Ты боишься, что они уведут тебя отсюда?

— Нет.

— Ты боишься, что они отнимут у тебя любовь Кейрина?

— Нет.

И после долгой паузы:

— Не они. Он.

— Кто?

— Ифрит. Ифрит с булавой.

— Почему?

— Он сильнее.

— Уточни, пожалуйста.

— Вождь сильнее любит тех, кто сильнее.

— Ты хотел убить более сильного?

— Да.

— Ты еще хочешь его убить?

— Да. Не знаю.

— Он сейчас слабый. Слабее тебя.

— Да.

— Младше тебя. Гораздо младше.

— Да.

— Он вырос без отца. Без матери. Без стены, на которой можно посидеть.

— Да?

— Да. Ты еще хочешь его убить?

— Да.

Неверный вопрос, понял Гюнтер.

— Ты будешь пытаться его убить?

— Не знаю.

— Твоему отцу здесь плохо. Твоей матери плохо.

Гюнтер подождал, но Артур не стал уточнять, что Регина Ван Фрассен ему не родная мать, а приемная. Вместо этого джинн взлетел на локоть вверх и повис над гребнем стены.

— Им хорошо, — неуверенно сказал джинн.

— Плохо.

— Хорошо!

— Не злись. Тут нет твоей вины.

— Нет, — повторил Артур. — Я не виноват.

И набычился:

— Мне хорошо. Им плохо. Я виноват.

— Нет. Если тебе хорошо там, где плохо близким тебе людям, в этом нет твоей вины. Так сложились обстоятельства. И наоборот, если тебе плохо там, где им хорошо, — они тоже не виноваты в этом.

— Обстоятельства?

— Да.

— Отец меня любит?

— Да. Он просто не умеет это выразить так, чтобы ты понял. Он ведь ходил на битвы вместе с тобой? Когда ты был еще маленький? Он потерял там руку, так?

— Ходил. Потерял.

— Вот видишь!

— Вижу.

А твой Кейрин — сволочь, едва не подумал Гюнтер. Было чертовски трудно не подумать об этом, а если и подумать, то сделать это незаметно для Артура. Я не прав, сказал себе кавалер Сандерсон. Кейрин, конечно, сволочь, но он спас город. Без него тут все бы вымерли. Превратились бы в каннибалов, горстку отребья. Да, вождь. Требует от меня амулет? Мне это не нравится? А ему не нравится сильный джинн, который не подчиняется вождю. Готов убивать ради своей цели? Если он не будет готов убивать, убьют его. Что, в Ойкумене дела обстоят иначе? В цивилизованной, прогрессивной, гуманной сверху донизу Ойкумене?!

— Нет, — сказал Артур.

Вряд ли он отвечал мыслям Гюнтера. Просто так совпало.

* * *

— Он сам выстроил новый поводок.

— Это невозможно!

— Тем не менее это так.

— Чепуха! Как врач, вы должны понимать...

— Я понимаю, как врач. Кейрин-хан для Артура...

Гюнтер вовремя спохватился:

— Хан для него кумир. Уважение, восхищение, преклонение. Страстное желание оправдать доверие. Артур готов выполнять его приказы и даже просьбы. Это психологическая зависимость. Плюс вера Кейрин-хана, что у него есть волшебный амулет. Плюс условный рефлекс Артура на звуковой сигнал брелока. Все это вместе запустило в мозгу вашего сына нужный драйвер. Кейрин-хан получил доступ к программе контроля, заложенной в мозг Артура вами, доктор Ван Фрассен.

— Кейрин заменил мальчику меня? — тихо спросил посол. — Без этого связь вряд ли бы наладилась. Я прав, кавалер?

Все-таки Николас Зоммерфельд был очень умным человеком.

Гюнтер промолчал. А что ему оставалось?

— Я не знаю, что делать.

Доктор Ван Фрассен сидела рядом с Артуром. Держала приемного сына в объятиях, баюкала, как младенца. Артур не сопротивлялся, с равнодушием куклы позволял женщине утешать себя. Глаза его были открыты, но пусты, губы шевелились, но прочесть по ним, что шепчет молодой человек, не получалось. С тем же успехом доктор могла обнимать фонтан.

— Я не знаю, как убедить его, чтобы он больше не трогал Натху. Взять под контроль? Под полный контроль?! Это хуже, чем насилие, хуже тюрьмы...

Доктор крепче прижала Артура к себе. Наверное, она делала ему больно, но Артур не реагировал.

— И потом — поводок. Если требование Кейрина войдет в конфликт с моим контролем, это разрушит Артуру все шаблоны поведенческих реакций...

— Мне бы ваши проблемы! — огрызнулся Гюнтер.

Напряжение требовало выхода, он больше не мог сдерживаться. С Артуром — да, как врач с пациентом; с остальными — нет и нет.

— Лучше скажите, как мне убедить Натху не мстить вашему джинну! Или вы думаете, что мальчик не очнется? Очнется, и не надейтесь! Как мне объяснить ему ситуацию? Он же еще ребенок!

— Великан, — уточнил посол. — С булавой.

— Ребенок!

— Он нам чуть все небо не разломал...

— На своего посмотрите!

— Дети мстительны, — кивнул Зоммерфельд. Опытный дипломат, он знал, когда следует уступить. — Не меньше взрослых.

— А поводок? В смысле, амулет! Я что, должен посадить Натху на поводок для Кейрина? Мало парню, что на него охотились, как на дичь...

— Кто на него охотился?!

— «Ведьмаки», охотники на флуктуаций. — Гюнтер стал загибать пальцы, словно беседовал с умственно отсталым. — Мы, ларгитасцы. Научная разведка; корабль, битком набитый менталами. Брамайнские торпедные катера. Антисы брамайнов. Целая банда террористов с Чайтры. Вы в курсе, что мальчика застрелили у меня на глазах?!

— Застрелили? Вы же сказали, что он антис?!

— Ну и что, что антис? — Гюнтер решил не уточнять, кого застрелили на самом деле. — Думаете, мы тут у вас сидим от хорошей жизни? Знал бы, сам бы к вам ни ногой и мальчика не пустил бы...

Эй, крикнул Гюнтер-медик Гюнтеру-невротику. Может, хватит? Они не виноваты, они сами жертвы... Сейчас, откликнулся невротик. Пар спущу и извинюсь. Я — живой человек, у меня тоже нервы. У тебя рога, буркнул Гюнтер-медик. У тебя копыта. Ты козел, тупой козел, понял? Понял, согласился Гюнтер-невротик. Я козел, у меня нервы.

— Криптиды, — пробормотал посол, размышляя о чем-то своем. — Кейрин хочет забить их на мясо. Это лучше делать, пока ваш мальчик без сознания. Во избежание конфликта...

Гюнтер шагнул вперед:

— Во избежание?!

Николас Зоммерфельд не знал, как близко от смерти он сейчас стоял.

Контрапункт Реквием по маэстро, или Они сидели на краю.

Все прошедшие и будущие смерти суть иллюзии, смертей нет, а есть только рождения. Уничтожения нет, есть только преобразование. Смерть есть радость, награда, неизмеримое счастье, хотя и сопровождается на земле болью. Будущие смерти не будут сопровождаться страданием. Чего мы можем бояться, если самое худшее на земле есть невообразимая радость?

Константин Челковцев. Грезы о земле и небе.

Хоронили на заднем дворе.

Тумидус и не знал, что в доме Папы Лусэро есть задний двор. Раньше он полагал, что этот участок, заросший магнолиями и дикой грушей, принадлежит соседям. Старшая жена Папы отвела его туда, держа за руку, и показала яму, судя по всему вырытую в прошлом месяце. Над ямой был возведен примитивный, но прочный навес, крытый пальмовыми листьями, чтобы дождь не размывал края, а дождевая вода не скапливалась на дне.

Могила, с ужасом понял Тумидус. Могила, подготовленная заранее.

— Здесь хоронить нельзя, — сказала женщина. Лицо ее, и без того морщинистое, от горя превратилось в печеную картофелину, забытую в золе. — Это для Папы.

Она помолчала и добавила:

— Мы положим сюда куклу. Я уже сделала Папину куклу, ей будет хорошо лежать под деревьями. По вечерам я стану петь ей песни. Если поют детям, почему нельзя петь мертвым?

Она знает, уверился Тумидус. Знает, как умирают антисы.

— Копайте рядом, — велела женщина. — Копать должны мужчины, нам нельзя.

В старшей жене сейчас не было ничего потешного. Исчез балаган, шутки, насмешки. Сама земля Китты разговаривала с Тумидусом, и консуляр-трибун с радостью подчинялся. Он подчинился бы кому угодно, лишь бы исполнять и не думать о том, кто виноват и что дальше.

— Я говорила с Папой. Он хочет, чтобы великий белый инкоси [13] лежал здесь.

— Надо спросить родственников, — заикнулся было Тумидус. — Надо узнать, кто душеприказчик господина Эмериха...

— Я, — с непоколебимой твердостью ответила женщина. — Я его душеприказчица. Я взяла у него обрезки ногтей и прядь волос. Этого достаточно. Инкоси ляжет здесь и успокоится. Его Лоа устал, он нуждается в покое. Не надо ему мешать.

Тумидус кивнул. На споры не было сил.

Могилу для маэстро Карла он вырыл сам. Лопата нашлась в сарайчике, земля оказалась рыхлой, работалось легко. Пришел Борготта, за ним Пьеро. Займитесь делом, отмахнулся Тумидус, голый по пояс. Без вас управлюсь. Он слышал, как прилетал аэромоб медслужбы, вызванный Борготтой. Представлял лица врачей, криво ухмылялся. Спеша по вызову в дом Лусэро Шанвури, бригада медиков наверняка рассчитывала на большую удачу — возможность зарегистрировать факт смерти знаменитого антиса. Куш в лотерею, подарок фортуны — врачи получали возможность трепаться об этом случае направо и налево, чесать языки и видеть потрясенные лица слушателей. Вместо этого им пришлось регистрировать факт смерти обычного туриста, человека преклонного возраста; мало того, сбежавшего из больницы вопреки рекомендациям его собственного лечащего врача.

Рутина, скучные будни, и говорить не о чем.

Водитель-санитар отвел Борготту в сторону и намекнул о взятке за ускорение процесса. Тумидус не видел, как это произошло, не знал, что сказал водителю Борготта. Про взятку ему доложился Пьеро. Парень тяжело дышал: ему пришлось купировать водителю сердечный приступ, в то время как доктор-бригадир оформлял документы: черный, как все вудуны, он стал белый как стенка. Состоянием водителя доктор не заинтересовался, у него были другие заботы. Закончив возню с оформлением, доктор сел к управлению аэромобом, водителя положили в салоне — и машина умчалась быстрей ветра.

— Этот может, — буркнул Тумидус, утирая пот.

Он не ожидал, что Пьеро поймет, но парень отлично его понял.

— Может, — согласился Пьеро. — Я ему зачет сдавал.

— А я его в рабство брал.

— Сочувствую. Вам помочь?

— Не надо, я уже заканчиваю.

Тумидус уже подравнивал края, когда на задний двор стали заглядывать посторонние. Те, кого Папа пригласил на свои проводы, не нашли лучшего момента, чтобы именно сегодня прилететь на Китту — и подъехать в жилище Лусэро Шанвури, пока антис еще жив. Расселялись они по мотелям и гостиницам побережья Йала-Маку, но визит вежливости считали обязательным. Папа лежал в спальне, дремал или размышлял о чем-то своем. Не видя его, но видя скорбную суету — в главном дворе накрывался поминальный стол, от крыльца до ворот, — гости менялись в лице. Опоздали, читалось в их глазах. Кто-то смахивал слезу, кто-то подпирал забор, не желая мешать женщинам, кто-то пытался завести разговор с молчаливым Борготтой или скорбным Пьеро, после чего бежал к остальным с радостной вестью: Папа жив! Жив, курилка! Кто же тогда умер, удивлялись гости. Кто? Если поминки, значит...

Маэстро, отвечал Борготта. Маэстро, отвечал Пьеро.

Маэстро умер, мир его праху.

Мои соболезнования, сказал Тумидусу профессор Штильнер. Вы, кажется, ходили с покойным в колланте? Ходил, ответил Тумидус. Спасибо. Мои соболезнования, сказал незнакомый мужчина, представившийся как Якоб Ван дер Меер, маркиз этнодицеи. Тумидус поблагодарил. Журним, браток, сказали три громилы уголовного вида. Сечешь? Соболезнуют, понял Тумидус и поблагодарил. Я привез гроб, сказал Марк. Соболезновать племянник не стал. Откуда ты знаешь, спросил Тумидус. Не важно, сказал Марк. Это хороший гроб, я взял самый дорогой. Чепуха, конечно, но я подумал, так будет правильно. Так будет правильно, согласился Тумидус. Здравствуй, Н’Доли. Дочь Папы Лусэро молча поцеловала его в щеку и быстро ушла. Глаза Н’Доли оставались сухими. Лучше бы она плакала. Подтянулся коллант Тумидуса — Н’Доли вызвала всех. Коллантарии выстроились под магнолией, отдали командиру честь — в других обстоятельствах это показалось бы нарочитым, да и не был Тумидус им командиром, — после чего вернулись на главный двор, встав почетным караулом над телом маэстро, вынесенным для прощания и уложенным в привезенный Марком гроб.

Помощи в рытье могилы они не предложили, за что Тумидус был им благодарен.

Дождавшись, когда останется один, помпилианец зашел в дом с черного хода. Бессмыслица, ничем не оправданное предубеждение, а может, суеверие, но Тумидус не хотел, чтобы видели, как он уходит от пустой могилы. От двух пустых могил — для живого и мертвого, нет, для куклы и мертвого. Хочу лежать здесь, под деревьями, подумал он. Когда пробьет мой час, я хочу тихо лечь здесь. Надо будет попросить старшую жену, чтобы сделала и мою куклу. За ногтями и волосами дело не станет. Я, конечно, брею голову, но это не значит, что я облысел. Вряд ли я сумею тихо скончаться на Китте: мой труп ледышкой поплывет в космосе или сгорит в огне взрыва. Тенью, призраком, памятью — не хочу покоиться на Октуберане, в благоустроенном семейном склепе. Не хочу гроба, укрытого флагом с орлом Великой Помпилии. Не хочу фуражки, прикрепленной к крышке из мореного дуба. Три залпа холостыми, военный оркестр — нет, не хочу. Кукла, я договорюсь о кукле, так будет лучше...

В доме он переоделся. Долго возился, меняя знаки различия. Увидь наместник Флаций, чем занимается его строптивый офицер, — сильно удивился бы. Оправив китель, Тумидус заглянул в спальню Папы и удивился не меньше, чем гипотетический наместник Флаций. Папа стоял у кровати, ждал.

— Идем, — велел Лусэро Шанвури.

Так они и вышли к людям, уже толпившимся у могил, к гробу, перенесенному на задний двор, — вдвоем, один за другим. Первым шел Папа Лусэро — трудно, медленно, покачиваясь, но карлик шел своими ногами. Казалось, маэстро Карл где-то рядом, корректирует каждый шаг, и троекратное согласие — как три залпа холостыми — все еще действует. Карлика сопровождал Гай Октавиан Тумидус в форме штурмового гард-легата. Подбородок вздернут, лед в глазах; планка малого триумфатора над сердцем, орден Цепи на шее. В толпе зашушукались, обсуждая внезапное разжалование. Вздрогнул Марк Тумидус-младший, предполагая худшее. Но коллантарии, кто ходил с помпилианцем в космические дали, и Лючано Борготта, хорошо помнивший события двадцатилетней давности, переглянулись между собой и кивнули, одобряя. Таким был Тумидус, когда он впервые познакомился с маэстро Карлом; таким он провожал маэстро в последний полет.

Папу пропустили вперед.

— Отдыхай, инкоси, — сказал Папа Лусэро, дождавшись, когда гроб опустят в могилу. — Не переживай, я скоро. Ты думал, я дам тебе заскучать? Нет, не дам, и не надейся...

Он замолчал. Бросил на гроб горсть земли и сел, где стоял.

— Я, — произнес Борготта, готовясь к надгробной речи. — Я был ребенком, когда впервые встретил маэстро...

И тоже замолчал.

— Нет. — Голос его был сух как песок. — Нет, не могу. Гай, давай ты.

— Пьеро? — спросил Тумидус.

Тилонец отчаянно замотал головой.

Тумидус немного постоял, слушая молчание — лучший реквием, какого мог бы пожелать маэстро Карл, — и взялся за лопату.

— Папа!

Откуда взялся этот брамайн? Смуглый, великанского роста, с непомерно длинными руками и ногами, он соткался из еле заметного мерцания за спинами собравшихся, под кривой дикой грушей. Взгляд брамайна вспыхнул, когда он увидел толпу и понял, что люди стоят над свежей могилой.

— Папа, прости!

Обезумев от горя, брамайн бросился к месту захоронения. Растолкал людей, упал перед ямой на колени, простер руки:

— Опоздал! Я опоздал!

Толпа попятилась. Один Тумидус остался на прежнем месте.

— Я грязь, Папа! Я мерзость этого мира!

Слезы текли по лицу великана.

— Ты звал, Папа! А я, я...

— Грязь, — ворчливо согласился Папа Лусэро. Незамеченный брамайном, карлик сидел рядом с гостем, перетирая в пальцах ком земли. — Натуральная грязь. Ты такая дрянь, Кешаб, что у меня просто нету слов. И за что я тебя люблю, а?

Кешаб Чайтанья, лидер-антис расы Брамайн, побелел, как недавно врач-вудун. С его кожей это было практически невозможно, но Кешаб справился.

— Пусти! — захрипел Папа, когда великан сгреб карлика в охапку. — Раздавишь, горилла! Вот же мерзость этого мира...

Они сидели на краю могилы: антисы, большой и маленький.

Глава шестая. Детская площадка и бассейн, Или Трупы на улицах.

I. Чайтра.

Генерал ждал конвоиров с минуты на минуту. Слонов, наверное, уже перестали кормить — голодные слоны веселей топчут приговоренного. По всем каналам крутился злосчастный репортаж. Владельцы летучей жабы — репортеры «Горячих новостей» — засняли все: вдребезги разлетается окно, голосит Мирра, ее утаскивают вглубь лаборатории, пристегивают к креслу. Не остался без видео и генерал: мрачней ночи, Бхимасена молча взирал на все это безобразие.

В комментариях ведущие не стеснялись:

— Отчаявшаяся Мирра Джутхани взывает о помощи!

— Найдите Натху!

— Почему бездействует власть?!

— Бесчеловечные опыты над матерью юного антиса!

— Изуверы под личиной ученых!

— Виновных к ответу!

И венцом всей оратории:

— Глава антического центра генерал Бхимасена: чудовищная некомпетентность или предательство?

Толпы возмущенных граждан уже взяли в осаду антический центр «Велет», храм Девяти Воплощений и исследовательский центр психоэнергетики. Ни в одном из этих мест Мирры Джутхани не было. Наплевав на все правила и разрешения, генерал поднял «Шакунталу» в первый особый воздушный эшелон, включил генератор камуфляжной иллюзии и, оторвавшись от репортеров, доставил Мирру в клинику реабилитации антисов «Савитар», о которой мало кто знал. Это было единственное его достижение на сегодня. Совместно с доктором Пурохитом и профессором Чатурведи они подготовили официальное заявление о состоянии здоровья Мирры Джутхани и принимаемых мерах по ее скорейшему излечению. Заявление озвучили в эфире, и никто не обратил на него внимания. Страсти накалялись, Чайтра бурлила. В столице вспыхивали спонтанные митинги. На каждом углу орали самозваные пророки, гуру и политические активисты. Все призывали к разному, одинаково противозаконному. Хаос оформлялся демонстрациями. Кто, что и кому при этом демонстрировал, было неясно.

Нет, подумал генерал. Нет, не простят. Арест, закрытый суд с трансляцией отредактированного видео, публичный позор, публичная казнь. Почему они медлят? Не хотят брать его на виду у толпы, окружившей «Велет»? Так ведь публичность им только на руку: вот он, виновник! Власть не дремлет, власть действует, кара неотвратима — убедитесь в этом собственными глазами!

Назойливый писк пробился через трескотню ведущих. С раздражением, близким к ярости, Бхимасена выключил визор-центр. Что там еще? Ни на что уже не надеясь — время жизни стремительно подходило к концу — генерал пролистал ответы, свалившиеся из гипера:

«Не было».

«Ничего такого со мной не случалось».

«Идите в черную дыру с вашими вопросами!».

«Нетипичное состояние сознания, связанное с моим сыном Самсоном Коэном, у меня действительно имело место...».

Что?!

Он не поверил своим глазам. Открыл сообщение полностью, забыв о слоновьих ногах, уже занесенных над его головой.

«Уважаемый господин Бхимасена!

Нетипичное состояние сознания, связанное с моим сыном Самсоном Коэном, у меня действительно имело место во время расчета малой гематрицы семь дней назад с 17:03 до 17:19 по общегалактическому времени. Если Вас интересуют подробности, свяжитесь со мной по приведенному ниже номеру.

Искренне Ваша,

Элишева Коэн».

Ниже был указан контактный номер.

Пустышка? Тупик? Дорога в никуда?! Но если есть хоть малейший шанс... Какова вероятность, что единственная призрачная зацепка связана с единственными на всю Ойкумену близнецами-антисами и их матерью? Одна миллионная? Миллиардная? Спросить, что ли, у госпожи Коэн?

Впрочем, к матери близнецов у него имелись более важные вопросы.

Ответили сразу, словно на другом конце галактики только и ждали вызова генерала. А может, так и было: гематры многое способны просчитать. В рамке гиперсвязи объявилась пожилая женщина. Седые волосы, которые Элишева Коэн и не пыталась красить, были аккуратно уложены на темени в серебристый бублик. Из-за специфического освещения бублик смахивал на нимб.

— Госпожа Коэн?

— Господин Бхимасена?

— Огромное спасибо, что отозвались! Если не возражаете, я хочу сразу перейти к делу.

— Если хотите сэкономить деньги «Велета», перейдите на голосовой режим без изображения. Я уже удостоверилась, что это вы.

— Спасибо, я...

Бхимасена хотел сказать, что сейчас, когда его жизнь висит на волоске, ему не до экономии. Но госпожа Коэн была права: бюджет «Велета» оставлял желать лучшего. Мало ли к кому придется обращаться по гиперу? Вдруг арест отложится?

— ...я так и сделаю, — закончил генерал.

Он перевел гиперсвязь в голосовой режим. Стоп-кадр с изображением гематрийки замер в рамке, сохранен программой визуализации. Аналогичное изображение генерала Элишева Коэн наблюдала со своей стороны.

— Спрашивайте.

Губы картинки шевельнулись, следуя встроенной программе анимации. Остальные части лица гематрийки остались неподвижными. Тот же эффект Бхимасена имел удовольствие наблюдать, когда беседовал с госпожой Коэн «вживе», так что анимация вышла вполне достоверной.

— Как это произошло? Что именно вы почувствовали?

— Я работала над малой гематрицей, находясь под вторичным эффектом Вейса, — бесстрастно сообщила гематрийка. — Моя сосредоточенность неожиданно ухудшилась на семьдесят четыре и две десятых процента. Такое случилось со мной впервые. Что я почувствовала? Тревогу.

— Тревогу оттого, что не могли сосредоточиться?

— На пять с половиной процентов. Еще на четыре процента — из-за других факторов. В остальном тревога была связана с моим сыном Самсоном. Ему грозила опасность. Неопределимая опасность. Вероятность опасности я определила в пятьдесят семь и три десятых процента.

— Эти цифры...

— Вы спросили, что я почувствовала. Я так чувствую.

— И вы доверяли своим ощущениям? Доверяете им сейчас?

— Ощущения гематров, особенно когда мы погружаемся во вторичный эффект Вейса, — это результат подсознательного восприятия множества трудноуловимых воздействий. На их основе производятся расчеты, также подсознательные. Да, я доверяла своим ощущениям. Теперь же я им не просто доверяю. Теперь я знаю.

— Что вы знаете?!

— В течение шестнадцати минут Самсону угрожала потенциальная опасность. Он находился в труднодоступном месте, где испытывал голод и дисбаланс восприятия окружающей реальности. Не только голод и дисбаланс, но так вам будет понятнее. Он связался со мной, когда покинул это место.

— С вашим сыном все в порядке?

— Да.

— Рад это слышать! Последний вопрос, госпожа Коэн. Ваше измененное состояние сознания закончилось само? Или вы предпринимали какие-то действия, чтобы из него выйти?

— Я не предпринимала никаких действий. Все закончилось само через шестнадцать минут, когда Самсон покинул упомянутое мной место.

Запоздало спохватившись, Бхимасена мысленно проклял себя за «последний вопрос». К счастью, Элишева Коэн была в состоянии взвесить генерала, исчислить и измерить даже при отключенном изображении.

— Если вас интересуют подробности со стороны моего сына, вы можете с ним связаться и спросить. С вероятностью восемьдесят семь и пять десятых процента он вам ответит.

— Благодарю вас, госпожа Коэн! Вы мне очень помогли!

— До свиданья, генерал.

— До свиданья. Еще раз спасибо...

Связь прервалась. Он не представлялся ей генералом, запоздало сообразил Бхимасена. Ну и что? Она — гематрийка. Знала или вычислила. Для нее это раз плюнуть.

Прежде чем вызвать из базы номер Самсона Коэна, генерал попытался привести мысли в порядок. То, что вызвало тревогу у бесчувственной, как сейф, гематрийки, вполне могло ввергнуть в неконтролируемую истерику и без того психованную Мирру Джутхани. У Элишевы Коэн все прошло само собой, когда ее сын покинул «опасное место». Значит ли это, что Натху до сих пор находится в том же или похожем месте? Что это за место? Выяснить это — узнать, где сейчас Натху? Неужели вот оно, спасение от гнева махараджи?!

— Самсон Коэн на связи.

В рамке мерцали искры статических помех. Изображение антиса не появилось, но голосовая связь работала прекрасно. Ну да, Самсон не обязан все время сидеть возле узла гиперсвязи. Принял сигнал на уником с усеченным гипером...

— С вами говорит Рама Бхимасена, руководитель чайтранского антического центра «Велет».

— Добрый день, генерал. Чем обязан?

— Добрый день. Я только что беседовал с вашей уважаемой матерью. Она сказала, что вы сможете ответить на некоторые мои вопросы.

— С какой вероятностью?

— Восемьдесят семь и пять десятых процента.

— Моя мать всегда отличалась чрезмерным оптимизмом. Впрочем, спрашивайте.

— Ваша уважаемая мать сказала, — генерала била нервная дрожь, — что неделю назад вы в течение шестнадцати минут находились в некоем опасном и труднодоступном месте. Не могли бы вы описать мне эту ситуацию?

— Я принимал участие в научном эксперименте в удаленной области Ойкумены...

Голос гематрийского антиса был лишен интонаций. Так зачитывала бы технический отчет информателла с отключенным эмо-блоком.

— В процессе эксперимента я вышел в большое тело. Под шелухой я оказался в аномальной зоне, которую покинул через шестнадцать стандарт-минут объективного времени.

Генерал ждал продолжения. Продолжения не было.

— Нельзя ли поподробнее? — Бхимасену снедало нетерпение. Скрыть его оказалось проблемой. — В чем заключался эксперимент? Где он проходил? Что это за аномальная зона, в которую вы попали? Почему вы поспешили ее покинуть?

— Подробности стоят денег, генерал.

Ну конечно же, деньги! Деньги! Бхимасена с трудом подавил приступ истерического смеха. Как он мог забыть? Антисы — тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо! Даже бесстрастным гематрам.

— Сколько?

— Детская площадка и бассейн, — с прежней невозмутимостью сообщил Самсон.

— Что?! Какая площадка, какой бассейн?!

— Я переезжаю в новый дом. Мне нужен внешний бассейн с подогревом и тремя уровнями глубины, двадцать пять на десять метров. Детская площадка двадцать пять на двадцать пять метров, оборудованная... Вам перечислить оборудование? Могу прислать смету.

Издевается! Он издевается! А еще говорят, что у гематров нет чувства юмора! Лучше б его и вправду не было! Кипя от ярости, генерал успел порадоваться, что видеосвязь не работает и собеседник его не видит.

— Спасибо, смета не требуется. Сколько все это стоит?!

— Восемьдесят семь тысяч двести девятнадцать экю.

— Пожалуйста, — скрипнув зубами, выдавил генерал, — обождите минуту. Оставайтесь на связи.

— Я жду.

Резервный фонд «Велета»! Сколько в нем осталось денег? В контрольной сфере возникла сумма счета: 7 268 333,33. Живем! Ох, нет, это же в брамайнских рупиях! Сколько это будет в экю? Какой сегодня курс в «Garud�a Standard»? Бхимасена произвел несложный расчет, и в сфере объявилась новая цифра: 87 220 экю.

«Мерзавец! Оставил мне на чай один экю! Мне, генералу!».

О том, откуда гематру известна сумма на счету резервного фонда «Велета», Бхимасена запретил себе думать. Отступать было некуда. Самсон Коэн обладал жизненно необходимой информацией. «Жизненно» в данном случае не являлось ни метафорой, ни преувеличением.

— Вы еще на связи? У меня есть нужная сумма.

— Схема выплаты?

— Половина сейчас, половина — после вашего рассказа.

— Договорились. Должен вас уведомить, что не давал заказчику эксперимента подписки о неразглашении. В противном случае я бы вам ничего не сообщил независимо от суммы гонорара. Диктую номер моего счета в «Элул Кесеф Банк». У них проходит краткосрочная межбанковская акция: сегодня — транзакции без комиссии по всей Ойкумене. «Garud�a Standard» в ней участвует.

Бхимасена включил распознаватель голоса. Произносимые Самсоном цифры тут же высвечивались в вирт-строке формы банковской транзакции. Перевод занял четыре минуты.

— Аванс получен. У вас двадцать семь минут. После этого я уйду в большое тело и буду вне доступа...

Случилось чудо: гематр замялся.

— Буду вне доступа некоторое время. Не беспокойтесь, мы успеем. Итак, одиннадцать дней назад некое официальное лицо с Ларгитаса предложило мне принять участие в научном эксперименте на планете Шадруван. Оплату и условия я счел приемлемыми. По условиям эксперимента я должен был высадиться на Шадруване и в присутствии ларгитасских специалистов, а также при включенной записывающей аппаратуре, выкурить самокрутку из местной травы. Ларгитасцы называют эту траву «путанкой».

— Выкурить самокрутку? — Бхимасена не сумел сдержать удивления. — Только и всего?!

— Совершенно верно. Затем я должен был подробно описать свои ощущения. Эксперимент прошел семь дней назад, в ларгитасском исследовательском центре на планете Шадруван, с семнадцати ноль двух до семнадцати двадцати по общегалактическому времени. Я закурил выданную мне самокрутку. Вкус — сладковато-терпкий, смолистый. Раздражает горло. Я закашлялся. Эффект от курения — смещение реакций на раздражители. Звук трансформируется в свет и цвет, зрительные ощущения — в обонятельные, вкусовые — в тактильные. Никакой системы в этих переходах я вычленить не смог. Ощущения непривычные. Немного пугающие, но последнее — это мое специфическое личное восприятие с вероятностью семьдесят четыре и три десятых процента.

Самсон умолк. Бхимасена сидел перед устройством гиперсвязи как на иголках.

— Через пять секунд курения «путанки» у меня произошел спонтанный выход в волну. В большое тело.

— Вы знаете, почему это случилось?

— С вероятностью девяносто три и одна десятая процента могу утверждать, что это был ответ моего организма на действие «путанки». Моя антическая сущность восприняла смещение реакций на раздражители как угрозу, а на угрозы все антисы реагируют одинаково. Предупреждая ваш следующий вопрос: не важно, что я думал по этому поводу, боялся или нет, считал ли путаницу ощущений угрозой. Мои тела, малое и большое, все решили за меня. Тем не менее я контролировал процесс перехода. Я ушел в волну тихо, без горячего старта.

Пауза.

— В большом теле я сразу оказался в галлюцинаторном комплексе. Переход в обычную физическую реальность был...

Самсон запнулся во второй раз.

— Был крайне затруднен. Если точнее, был затруднен на восемьдесят девять процентов. Я никогда раньше не испытывал подобных затруднений.

Впервые в голосе гематра появился намек на эмоции. Он взволнован, отметил Бхимасена. Он что, действительно взволнован? Что же могло так взволновать гематрийского антиса?! Только ли трудности выхода из-под шелухи в физическую Ойкумену?

— В галлюцинаторном комплексе я находился в пустыне. Барханы, серо-желтый песок. Никакой растительности. Смещение восприятия осталось, но позже я восстановил адекватную картину. Адекватную на семьдесят семь процентов. Духота. Теснота. Давление. Голод. Мутный воздух, бедный кислородом. За спиной муть редела, впереди — сгущалась. Я чувствовал опасность.

Речь Самсона все меньше напоминала обычную речь гематра.

— Я пошел в сторону сгущения мути. Мне стало интересно: что там? По моим ощущениям, я шел минут пять, не больше. Позже выяснилось: я пробыл в аномальной зоне шестнадцать минут. Муть сгущалась, видимость падала. Усиливались давление и духота. В итоге я повернул обратно. Миновал точку выхода в аномальную зону, продолжил идти. Давление и чувство опасности ослабли. Вернулась былая легкость переключения реальностей. Я сориентировался в физическом космосе и вернулся в малое тело — на Элул, домой. Позже со мной связался заказчик эксперимента. У вас еще есть ко мне вопросы? В вашем распоряжении осталось семь минут тридцать секунд.

Вопросы теснились в голове Бхимасены, толкались локтями, рвались наружу. Генерал спросил о том, что казалось ему сейчас наиболее важным:

— Вы никого там не встретили? В аномальной зоне?

— Нет. Но я не могу дать гарантии, что там никого не было.

— Что у вас спрашивал заказчик эксперимента? Я имею в виду, спрашивал ли он о чем-то таком, о чем не спросил я?

— Он хотел выяснить, можно ли пройти вглубь аномальной зоны. Пройти дальше, чем это сделал я. И возьмусь ли я за такую экспедицию. Я отказался.

— И как вы считаете: пройти можно?

— У меня недостаточно информации для точного ответа.

— У вас есть предположения насчет того, что это за зона?

— Вас устроят предположения с достоверностью ниже пятидесяти процентов?

— Да!

— На Шадруване есть не поддающийся исследованию объект — так называемый Саркофаг. Ларгитас исследует его уже более двадцати лет. Существенных результатов они не получили. Мои сорасцы также принимали участие в исследованиях, но затем полностью их свернули ввиду бесперспективности. Возможно — повторяю, возможно, — аномальной зоной в галлюцинаторном комплексе выглядят подходы к Саркофагу или же сам Саркофаг, его граница. На этом все, генерал. Мне пора выходить в большое тело. Уверен на девяносто семь процентов: оставшаяся часть моего гонорара будет перечислена без задержек.

Шутка, предположил генерал. Последняя фраза насчет гонорара — изящная гематрийская шутка. Кажется, Бхимасена начал понимать чувство юмора гематров, понимать и ценить.

II. Саркофаг.

Гюнтер заглянул в свою пиалу.

На донышке скопилась лужица вина. Запрокинув голову, кавалер Сандерсон вытряс в рот последние темно-красные капли. Местное вино было кислым, слабым, вязало рот. Как при таких сомнительных достоинствах вино сохранило яркий вкус винограда, Гюнтер не знал. Он плохо разбирался в винах. Приговорив остатки, он опустил пиалу на пол, стараясь делать это как можно тише, но керамическое донышко все равно стукнуло по рассохшемуся дереву паркета.

Посол Зоммерфельд встрепенулся.

Нет, он и до того не спал. Просто сидел, хмурил брови, глядел в черный прямоугольник окна. Так они сидели уже часа два, не меньше. Перед этим Гюнтер скучал в выделенной ему комнате один. Посол пришел, когда за окнами стемнело. Принес две пиалы и медный кувшин с вином — пузатый, длинногорлый, с узким клювом-носиком, похожий на страдающего ожирением журавля. Сев напротив, Зоммерфельд бросил на Гюнтера вопросительный взгляд. Гюнтер кивнул, и посол наполнил пиалы. Он наполнял их много раз. Кувшин казался бездонным, но опьянение, желанное и спасительное, гуляло где-то в других краях. Отцы джиннов сидели вдвоем: один в продавленном кресле, другой на полу. Темнота сгущалась, мужчины пили. Разговоров они не вели, свет не зажигали.

Чахлый фитилек в масляной лампаде, и хватит.

Зоммерфельд встряхнул кувшин. Судя по бульканью, вина в журавле оставалось на треть. Кажется, посол уходил за вторым кувшином — третьим? четвертым?! — но когда он ушел и когда вернулся, Гюнтер не заметил. Журавль клюнул пиалу, струйка вина, едва различимая в сумраке, казалась смоляной. Трезубец, вспомнил Гюнтер. Трезубец брамайна такого же цвета. Журчание в тишине звучало громко до неприличия. Посольство вымерло или затаилось: ни звука. Все спят? В это Гюнтер не верил. Вот Натху точно спал, иначе брамайн наверняка явился бы сообщить, что мальчик проснулся. Или не явился бы? Сидит сейчас у постели, грузит юному антису по полной программе: ты — аватара нашего возлюбленного божества, тебе надо скорее лететь на Чайтру, тебя там все только и ждут...

Сходить, что ли, в медблок? Проверить?!

Честно говоря, Гюнтер не верил, что брамайну удастся в чем-либо убедить Натху. Даже если Горакша-натх будет лезть из кожи вон; особенно если будет лезть из кожи вон. Сын не видел, как брамайн его защищал, а словами его поди пройми. Разве что какой-нибудь заковыристой позой? Рудра Адинатх (или как его там?!) знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных убедительных асан...

Он пригубил вино.

Темнота за окном поредела. Полыхнула охристым заревом. Рука посла дрогнула, вино пролилось мимо пиалы.

— Что там? Пожар?

Оба сунулись к окну, столкнувшись плечами. Металлический протез Зоммерфельда глухо брякнул о подоконник. Под окном, совсем рядом, полыхало рыжее пламя. Горим?! Это факелы, с опозданием понял Гюнтер. Целое море факелов! Он проморгался, море распалось на отдельные огни, оказавшись не морем, а так — озерцом или даже большой лужей. В отдалении над домами вставало зарево пожара.

— Квартал Хаджиб-Хайй, — отметил Зоммерфельд. Голос посла дрожал. — Там живут придворные.

— Это из-за нас?!

— Не знаю. Вряд ли.

Посол воздел кверху палец: призвал к тишине. У них с женой это было семейное — вчера доктор Ван Фрассен призывала Гюнтера к молчанию ровно тем же жестом. И тоже, кстати, стоя у окна.

Факельное озерцо текло, меняло очертания, пока не выстроилось полумесяцем. Огненные блики отражались в начищенных латах и шлемах, слепили глаза, кровавыми отблесками скользили по лезвиям обнаженных клинков; порезавшись, рассыпались искрами и пропадали во мраке, чтобы возникнуть вновь. Гюнтер прищурился: перед зданием выстроилась сотня бравых воинов, снаряженных для боя. Доспехи, остроконечные шлемы. Копья, круглые щиты, кривые сабли. Такие же латы были на воинах, сопровождавших Кейрин-хана при первом его явлении в посольство. Каждый третий вместо копья держал высоко вознесенный над головой факел.

Кейрин решил не ждать?

Вперед выступил предводитель — офицер? — без щита и копья, с одной лишь саблей на поясе. Поверх доспеха он был в длинной накидке из блестящей ткани. Тюрбан, намотанный на шлем, оставлял лицо в тени. Офицер что-то гортанно пролаял. Похоже, он обращался к хайль-баши, который сегодняшним утром взял посольство «под охрану».

— Он говорит, что прибыл по приказу шаха. Абд-аль-Ваккас и его люди должны сдать ему пост и уйти.

— Смена караула?

— Боюсь, это смена власти, — очень тихо, так что Гюнтер едва расслышал, пробормотал Николас Зоммерфельд.

Кто-то, невидимый Гюнтеру, — скорее всего, одноглазый хайль-баши — гавкнул в ответ. Кавалер Сандерсон ничего не понял, но тон не оставлял сомнений: офицера в накидке только что послали в задницу, как бы она здесь ни называлась.

— Он отказывается подчиниться. У него тоже приказ.

Окно было открыто. Гюнтер навалился на подоконник, пытаясь увидеть, сколько стражников противостоит воинам с факелами. Его заметили, сразу несколько рук взметнулись вверх, указывая на кавалера Сандерсона.

— Шайтан! — завопили внизу. — Шайтан!

— Не высовывайтесь! — зашипел на Гюнтера посол.

Он скорчил рожу, приставил ладони к вискам на манер рогов, как будто Гюнтер и без напоминаний не знал, как выглядит.

— Мало вам колдуна? Хотите записаться в дьяволы? Ну что вы за человек, вечно с вами проблемы...

— Когда я стану дьяволом, — огрызнулся Гюнтер, — возьму вас в адвокаты.

Зоммерфельд сделал вид, что не слышит.

Внизу грохнул выстрел. Еще, еще! Все пространство перед посольством заволокло сизым дымом. В дыму метались зыбкие сполохи факелов, двигались тени, сверкали вспышки, раздавались крики раненых.

Гюнтер отпрянул от окна:

— У них что, есть огнестрельное оружие?!

— Архаика, примитивные мушкеты. Закройте окно. Стекла анизотропные, пули их не пробьют.

Стараясь не высовываться, Гюнтер поспешно задвинул раму. Звуки стали глуше.

— Надо увести людей в комнату безопасности. Срочно! И закрыться там.

Посол Зоммерфельд был деловит и собран, словно не он только что хлестал вино кувшин за кувшином.

— Если начнется штурм, в горячке боя станут резать всех подряд. Женщины... Нет, лучше не думать. Идемте!

— Я останусь здесь, — возразил Гюнтер. — Если ворвутся, побегу в медблок и закроюсь там с сыном. Или вы и его перенесете в комнату безопасности?

Посол колебался секунду, не больше.

— Вы правы. На переноску вашего сына нет ни времени, ни сил. К счастью, в медблоке окон не предусмотрено. Дверь композитная, выдержит. Следите за ними отсюда. Если ворвутся, не медлите. У вас будет минута, максимум две. Удачи!

Медблок, подумал Гюнтер, на том же этаже, что и моя комната. Метров двадцать по коридору, направо, еще метров десять, и вот: торцевая дверь в тупике. Успею. Посла в комнате уже не было — его быстрые шаги затихали снаружи. Гюнтер прильнул к стеклу. Стрельба прекратилась, дым рассеивался. В редеющей пелене мелькала сталь, на земле валялись факелы. Их топтали ноги бойцов. Лязг металла, крики сражающихся, отрывистые команды...

Прорвутся? Нет?!

Он готов был бежать к сыну в любую секунду.

Хрипло взвыл рог. Резня прекратилась. Дым рассеялся окончательно. Стало видно: нападавшие оттаскивают своих раненых и убитых. Кажется, защитники здания делали то же самое. Полумесяц воинов с факелами сомкнулся, отступив от посольства. Офицер в накидке опять вышел вперед, залаял. Гюнтер пожалел, что рядом нет посла. Чего требует офицер? Чем угрожает? Что ответил Абд-аль-Ваккас?

Снова пойдут на штурм?!

За следующие полчаса он весь извелся. Внизу ничего не происходило, разве что большая часть факелов догорела, но им на смену зажгли новые. Когда скрипнула дверь, кавалер Сандерсон в буквальном смысле слова подпрыгнул, стремительно развернувшись. Раковина сама метнулась в руки.

— Тише, тише! Это я.

— Посол Зоммерфельд? Разве вы не...

— Надоело прятаться. — Зоммерфельд скорчил гримасу, словно вместо малины съел лесного клопа. — Хочу знать, что происходит. Все в комнате безопасности, кроме вашего сына и брамайна. Врач тоже хотел остаться в медблоке, но его уговорили. Если что, там вполне хватит места на четверых.

— Мой сын еще спит?

— Да.

— Хорошо.

— Да, так лучше. Полез бы воевать, натворил бы дел...

— Я вижу, вы неплохо разбираетесь в детях. Я имею в виду детей с необычными способностями. Что ваш Артур?

Он спросил больше из вежливости — и вспомнил джинна, привалившегося к чаше фонтана. Неужели Артур до сих пор во дворе?!

— Он в безопасности, со всеми. Не знаю, правда, можно ли в нашей ситуации говорить о безопасности. Регина... Она была очень убедительна. Вы понимаете, о чем я говорю.

— Понимаю.

Без флейты, похоже, не обошлось.

— Что тут у вас? — сменил тему посол. — У нас?

— Сначала рубились. Потом кто-то дал сигнал — и бой прекратился. Эти подобрали раненых, отошли на исходные позиции. Теперь ждут у моря погоды.

— Давно?

— Минут тридцать.

— Кажется, дождались...

Посол шагнул к окну. Гюнтер тоже расслышал приближающийся стук копыт.

— Подкрепление?

— Вряд ли. Трое скачут: наверное, гонцы. Везут послание.

Зоммерфельд не ошибся. В свете факелов возникли темные силуэты трех всадников. Под порывом ветра пламя затрепетало, гротескные тени верховых упали на здание, стоящее напротив, вздыбились над площадью и посольством, дергаясь в жутком потустороннем танце. Только четвертого не хватает! Некстати Гюнтер вспомнил эсхатологические легенды и пророчества о Конце Света. Его бабушка, Хилда Сандерсон, графиня научного атеизма, и сама изучила их в совершенстве, и внука просветить успела — еще до того, как папа с мамой настрого запретили ей рассказывать ребенку «всякие ужасы».

Сейчас легенда имела все шансы стать былью — по крайней мере, для отдельно взятого ларгитасского посольства.

Всадники подъехали к полумесяцу воинов. В строю началось бурление, из факелов образовался огненный водоворот — в итоге он выбросил к гонцам офицера в накидке. Последовал короткий разговор. Зоммерфельд приоткрыл окно, чтобы лучше слышать, но все равно ничего не смог разобрать. Лай команды — и море раздалось надвое. Гонцы выехали вперед и остановились на полпути между строем и посольством.

На сей раз глашатая было отлично слышно:

— Средоточие вселенной, царь царей Шехизар Непреклонный шлет вам свое послание! Во второй и последний раз он повелевает вам оставить ваш пост!

Всадник взял паузу. Замолчал и посол, переводивший для Гюнтера его речь. Охрана посольства также молчала, выжидая, и гонец продолжил:

— В великой милости своей царь царей не станет карать вас за сопротивление. Доблестные воины, вы храбро исполняли приказ! Но над любым приказывающим есть власть превыше его слов. И над любым подчиняющимся есть власть превыше его начальника. Если вы не подчинитесь воле средоточия вселенной, чья власть сияет над любой другой, — будете преданы казни, как изменники! Повинуйтесь!

Всадник воздел над головой некий предмет, блеснувший золотом в свете факелов.

— Что это? О чем он говорит?!

Не глядя, посол отмахнулся: потом, все потом! Внимание Зоммерфельда было приковано к происходящему за окном. Гюнтер едва успел убрать голову: протез, заменявший послу руку, чуть не рассек ему висок до крови. Тем временем от посольства навстречу гонцам двинулась одинокая фигура, в которой кавалер Сандерсон опознал Абд-аль-Ваккаса. Хайль-баши остановился перед всадниками, глашатай вручил ему золотой футляр в виде трубки. Из футляра явился свиток, отразив пляшущий свет.

— Шахский фирман. — Посол снизошел до объяснений.

— Что?

— Указ.

Абд-аль-Ваккас низко поклонился. Смена охраны произошла быстро и слаженно. Пять минут — и посольство уже оцепили другие воины. Внутрь, против ожидания, никто не сунулся, но Гюнтер все равно до утра не сомкнул глаз.

III. Ларгитас.

— Комиссар Рюйсдал! Прекратите истерику!

— Это не истерика! Это попытка пробить ваш бетонный лоб аргументами!

— Линда, вы забываетесь.

— Хорошо, Фрейрен. Начнем сначала, без лишних эмоций.

— Просто Фрейрен? Это становится интересным.

— Ну вы же позволили себе просто «Линду»? Мы знакомы тыщу лет, вы помните меня девчонкой. В детстве вы качали меня на коленях?

— К счастью, нет.

— Я рада. Я ничем вам не обязана и могу говорить начистоту. Итак, Бреслау заказал себе Т-телохранителя. Вы приставили к нему меня, чтобы я, грубая женщина, забывшая субординацию, защищала его мозг от Скорпиона. Его драгоценный мозг, доверху набитый государственными тайнами. Я права?

— Ты права.

— Два — один в вашу пользу. Просто «Линда» и переход на «ты». Жаль, я не сумею ответить вам тем же. Все-таки вы мне в отцы годитесь. А теперь, Фрейрен, позвольте поделиться с вами одним предположением. Очень, знаете ли, своеобразным предположением. Что, если никакого Скорпиона не было? Что, если его не существует в природе?!

— Чушь!

— Что, если на восхитительный мозг Бреслау никто не посягает? Верней, не посягает никто из сякконцев?! Я просто вижу, как мы вскрываем Бреслау черепную коробку, раздаем сякконцам ложки, а они отказываются кушать!

— У вас богатая фантазия, Линда.

— И все-таки, а? Допустим, Скорпион — прикрытие, дымовая завеса хитроумной научной разведки. В действительности я была нужна, чтобы защитить Бреслау от посягательств малолетнего антиса. От мальчишки, обладающего ментальными способностями! Вы помните биографию парня? От него можно ждать любого подвоха. Вот он вспоминает, как бегал по космосу со стаей хищных флуктуаций, и решает подзакусить мыслями и чувствами господина Бреслау. Вам нравится ход моих мыслей?

— Защитить? От антиса?!

— А от кого еще? Не от кавалера же Сандерсона, в самом деле? Сандерсон-старший — лояльный молодой человек без малейших признаков агрессии. Он бы не стал лезть в душу Бреслау.

— Сандерсон сам прекрасно защитил бы Бреслау от сына!

— Это да. Но любой нормальный отец тридцать раз подумает, прежде чем вступить в схватку с малолетним сыном. Он побоится причинить сыну лишний вред. Замешкается, не поверит в происходящее, ударит вполсилы.

— Сандерсон подтвердил явление Скорпиона в бункер. Это полностью разрушает карточный домик ваших домыслов.

— Фрейрен, не будьте наивным ребенком! Под давлением Сандерсон подтвердил бы визит в бункер Генерала Ойкумены. Он — человек Бреслау, мы не знаем, что ему пообещали за адаптацию сына к нашим реалиям. Золотые горы? Титул герцога пси-медицины? Социализация Натху Сандерсона, формирование юного антиса как ответственного гражданина Ларгитаса — задача слишком важная, чтобы отец мальчика постеснялся лжи. Да, он якобы видел Скорпиона. Вы ему верите? Я — нет.

— Он ментал, как мы все. Он знает, что такое Т-безопасность.

— Вы ему верите?!

— Это мы сейчас обсуждать не будем. О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. А вы пичкаете меня гипотезами. Вернемся на исходные позиции. Руководство научной разведки Ларгитаса прислало мне запрос. Господин Бреслау летит на Китту с заданием исключительной важности. Содержание этого задания мне не раскрыли, но в Королевском Совете подтвердили факт важности. Ван Цвольф просит, чтобы Т-безопасность отправила вас вместе с Бреслау. Ваша задача...

— Охранять его от гипотетического Скорпиона!

— Не перебивайте меня! Гипотетический или реальный, Скорпион остается в числе ваших задач. Но к ним прибавится еще одна: вы не должны допустить, чтобы Бреслау взяли в рабство.

— В рабство?

— Ему предстоят переговоры с высокопоставленным помпилианцем. Есть подозрение, что собеседник может воспользоваться своим клеймом. Вы — гарантия того, что помпилианец этого не сделает. В качестве раба Бреслау опасен для Ларгитаса. Вы меня поняли?

— Я поняла вас, сэр.

— Я не спрашиваю, справитесь ли вы с помпилианцем. Я знаю, что справитесь. Эта тема закрыта. Но вы... Черт бы тебя побрал, Линда! Тебя и твой ядовитый язык! Теперь я сомневаюсь. Если Бреслау все-таки знал, что мальчик — ментал, и не сообщил нам; если он украл у нас сокровище, феномен, шанс, который выпадает раз в тысячу лет...

— Разрешите вопрос, сэр.

— Спрашивайте.

— Как вы относитесь к должностным преступлениям?

— Средней тяжести? Тяжким?

— Злоупотребление служебным положением. С превышением полномочий. А может быть, только превышение, без злоупотребления. Со смягчающими.

— Лучше всего я отношусь к должностным преступлениям, которые не удалось доказать. Такой вариант допустим?

— Вполне.

— Изложите сценарий.

— Вот мы с Бреслау в космопорте. Ждем вылета. Вот я вижу Скорпиона, точнее, не вижу, но чую его присутствие.

— При этом вы можете ошибаться?

— Вполне. Но в данный момент я уверена. Скорпион еще только на подходе, но я опережаю его с превентивной защитой. В частности, я ставлю Бреслау ментальный блок, не позволяющий перехватить управление его двигательными центрами.

— Разумно.

— Вероятно, я добавлю еще парочку блоков разного характера.

— Я бы сделал то же самое. Кстати, для этого вам придется войти в контакт с разумом Бреслау.

— Да, но на неосознанном для клиента уровне. Не думаю, что Бреслау заметит мои действия. В худшем случае у него просто закружится голова.

— Позже выяснится, что Скорпиона не было?

— Да.

— И вы спокойно вылетите с Ларгитаса на Китту?

— Да.

— И никто из научной разведки не узнает, что вы вторглись в мозг Бреслау?

— Да. А даже если узнают, у меня есть оправдание.

— Полагаю, кроме установки блоков, вы прихватите из разума Бреслау кое-какие сведения? Интересующие нас, так?

— Вы меня оскорбляете, сэр. Полагаете? Вы должны быть в этом абсолютно уверены. Вы разрешаете мне осуществить этот план?

— Ни в коем случае.

— Фрейрен! Вы издеваетесь?

— И в мыслях не было. План мне нравится. Но осуществлять его будете не вы.

— Почему?

— Вы эмпат, ваше поле деятельности — эмоции. Более того, вы эмпакт, то есть эмпат активный. Вы обучены силовому контакту. Говоря образно, вы — наемный убийца. Поручи киллеру тайно влезть в форточку, найти в чужом доме спрятанные документы — и он провалит дело. Его дело — стрелять без промаха, а не по форточкам шастать. Вас засекут, комиссар Рюйсдал. А если дело дойдет до ментальной экспертизы, засекут следы вашего вторжения.

— Это обидно слышать, сэр.

— Обидно или нет, это правда. Вы не станете лезть в голову господина Бреслау. Пускай ему вскроют череп, а вам дадут ложку — нет, не станете. Я запрещаю. Но я одобряю ваш план.

— Вы говорите загадками.

— Я пошлю в космопорт опытного телепасса. Клод Лешуа? Да, он подойдет. Телепат пассивный — вот кто нам нужен.

— «Активный телепат не может так глубоко проникнуть в чужие мысли, как пассивный. То, что для телепакта — закрытая комната, телепасс читает, как запись в блокноте...».

— Вы кого-то цитируете?

— Фердинанда Гюйса. Он читал нам лекцию на первых занятиях в интернате.

— Да, Гюйс — умница. Телепасс войдет в разум Бреслау так, что объект не почувствует воздействия. Телепасс быстро найдет интересующие нас сведения и выйдет, оставшись незамеченным.

— Что, если его все же заметят? Я имею в виду его присутствие в мозгу Бреслау.

— Тогда вы скажете, что воздействие осуществляли вы. Спасая объект от Скорпиона.

— Если заметят позже? Назначат экспертизу?

— Аналогично. Это были вы, официальный Т-телохранитель, и только вы. Исполняли свои прямые обязанности. Экспертиза не сможет определить личность ментала, осуществлявшего воздействие. А даже если и сможет, то не сможет.

— Объяснитесь, сэр.

— Эксперты — менталы. Ни один ментал Ларгитаса не захочет ссориться с Т-безопасностью. Если мы заявим, что это были вы, эксперты подтвердят: вы, и баста. Кроме того...

— Я вся внимание.

— У меня есть кое-кто в Королевском Совете. Анна Ван Фрассен, королева этносоциологии, недовольна действиями научной разведки. Ее муж — адмирал флота; госпожа Ван Фрассен справедливо полагает, что халатность научной разведки подставила вооруженные силы Ларгитаса, спровоцировала военные действия. В частной беседе она намекнула мне, что Королевский Совет закроет глаза на прегрешения Т-безопасности, если они дадут нужный результат.

— Это хорошо. С такой крышей...

— Замолчите, Линда. Что за лексикон? Королевский Совет — не крыша. И вообще, я не говорил, а вы не слышали.

— Что именно вы не говорили? Чего именно я не слышала?

— Ничего. Нашей беседы не существовало в природе.

— Хорошо, Фрейрен.

— До свиданья, Линда.

Медленным шагом комиссар прошла к воротам. Ворота были открыты, Линда выбралась наружу и направилась к опушке леса. Ходьба успокаивала комиссара. Червь сомнения продолжал грызть Линдино сердце, женщина нуждалась в успокоении. Она не доложила Фрейрену о том, что сорвалась, что пыталась силой вывести Бреслау за пределы карантинной зоны и доставить в службу Т-безопасности. Судя по всему, Бреслау также не доложил своему начальству об инциденте. В противном случае Линду уже отозвали бы и Фрейрен мотал бы ее жилы на кулак.

Почему? Бреслау, почему?

В симпатию Бреслау к ней Линда не верила. Значит, какие-то особые мотивы. Какие? С одной стороны, подруга, сказала комиссар себе, ты должна быть ему благодарна. Ты сорвалась, он прикрыл. С другой стороны, это унизительно. Быть обязанной этому человеку? Этой язве двенадцатиперстной кишки?!

От злости захватывало дух.

Эмоции, подумала Линда. Мое поле деятельности, как справедливо напомнил Фрейрен. Мой бич, мой крест, моя пожизненная каторга.

* * *

«Что именно вы не говорили? Чего именно я не слышала?».

«Ничего. Нашей беседы не существовало в природе».

«Хорошо, Фрейрен».

«До свиданья, Линда».

Генерал Ван Цвольф выключил запись, предоставленную ему службой внешнего наблюдения. Вовремя, отметил генерал. Кто предупрежден, тот вооружен. У генерала тоже были покровители в Королевском Совете.

Как сказал Фрейрен? Клод Лешуа? Телепат пассивный? Никакой Клод Лешуа не появится и в ста километрах от космопорта, когда Бреслау будет вылетать на Китту. Нет, иначе. Пусть появится, приблизится, начнет готовиться к вторжению. И тогда рядом с ним сядет неприметный серый человечек. Серый внятно объяснит господину Лешуа, какие перспективы его ожидают в случае противозаконной деятельности в отношении адъюнкт-генерала научной разведки Ларгитаса. Серый объяснит, господин Лешуа примет во внимание. Ни один ментал Ларгитаса не захочет ссориться с Т-безопасностью. Ни один гражданин Ларгитаса не захочет ссориться с разведкой.

Комиссар Рюйсдал улетит, будучи уверена, что их план сработал. И Ван Цвольф позаботится, чтобы до самого возвращения на Ларгитас никто не разубедил комиссара Рюйсдал. Союз с Великой Помпилией должен остаться невредимым, это главное. А для этого требуется, чтобы сильный Т-телохранитель сопровождал Яна Бреслау на жизненно важные переговоры, готовый исполнить свой долг.

Остальное — пустяки.

Нет, иначе. Остальное — потом.

IV. Саркофаг.

За ними приходят ранним утром.

Одноглазый хайль-баши идет по посольству в сопровождении другого офицера, по иронии судьбы тоже одноглазого. Гюнтер в местных воинских званиях не разбирается, только понимает, что новый офицер выше Абд-аль-Ваккаса — если не чином, так покровителем. Между вояками царит неприязнь, но до открытого конфликта в присутствии чужаков они не опускаются. Кроме кавалера Сандерсона — и еще, вероятно, доктора Ван Фрассен, — никто не замечает эту неприязнь. Да, говорит Гюнтер сам себе. В последнее время, братец, ты ведешь себя самым антиобщественным образом, без спросу считывая эмоции окружающих. После ночной пьянки болит голова, кавалер Сандерсон массирует виски и решает продолжать в том же духе. В смысле, следить за окружающими, а не пить всю ночь напролет.

— Я думал, его убьют, — бурчит Зоммерфельд.

— Кого?

— Абд-аль-Ваккаса.

— Зачем?

— Нас сейчас охраняет Львиная сотня. Людей Абд-аль-Ваккаса распределили по десяткам: двое в каждый десяток. Им простили сопротивление, но им не доверяют. С одной стороны, храбрыми воинами не разбрасываются. С другой — случись что, начнется резня. В таких случаях командиров казнят заранее, чтобы отсечь голову возможному мятежу.

Офицер собирает их внизу, в холле — Гюнтера, Регину, посла Зоммерфельда и Артура. Артур по-прежнему ни на что не реагирует, но ему показывают перстень — личный перстень Кейрин-хана, как сообщает Гюнтеру доктор, — и молодой человек кивает с равнодушием робота. Гюнтер, в свою очередь, радуется, что Натху не попал в число избранных. Будить сейчас сына он бы отказался, а конфликтовать с офицером не хочет.

Оглядев ларгитасцев, офицер что-то каркает.

— Следуйте за ним, — переводит Абд-аль-Ваккас.

— Куда? — заикается было Гюнтер. — Зачем?!

Ему не отвечают.

«Выполняйте приказы, — доносится от доктора. — Не спорьте, не задавайте вопросов. Помните, вы рискуете не только вашей жизнью».

Хорошо, отзывается Гюнтер.

Офицер прощается с Абд-аль-Ваккасом. С офицером — трое ветеранов, вооруженных до зубов. Они тоже, прежде чем уйти, кланяются хайль-баши. Похоже, не один кавалер Сандерсон старается избегать лишних конфликтов. За воротами офицер быстрым шагом двигается вперед не оглядываясь — и не слишком заботясь, следуют за ним чужаки или нет. Ларгитасцы стараются не отставать, ветераны замыкают процессию.

На улицах лежат трупы.

Не так много, чтобы Гюнтер, чья шкура огрубела за эти дни, ужаснулся, но достаточно, чтобы он связал ряд фактов воедино. Добротная, дорогая одежда. Украшения. При этом никто не пробует раздеть трупы, снять кольца с пальцев, вырвать серьги из ушей. Судя по внешнему виду, покойники при жизни не голодали. Кое-кто валяется на мостовой с оружием в руках, и оружие также не пытаются похитить. Скорбные вдовы? Рыдающие дети? Никого поблизости нет, никто не уносит тела во дворы, чтобы начать подготовку к погребению.

— Демонстрация, — одними губами выдыхает доктор Ван Фрассен, отмечая то, что кавалер Сандерсон уже понял. — Все должны увидеть, как карается неповиновение.

Ей не нужно говорить, чтобы Гюнтер ее услышал. Но доктор не хочет, чтобы вместе с передаваемой информацией Гюнтер уловил ее настроение. Так женщины прячут заплаканные лица.

Узкие улицы. Местами приходится идти гуськом, касаясь плечами стен. Плоские крыши. Кое-где замечено движение: жители спешат убраться прочь. Окна-бойницы. Глинобитные заборы. Гребни утыканы острым щебнем. Пыль. Она лезет в глаза, в горло, добавляет седины волосам. Запах кислой еды. Запах грязной одежды. Резкая козлиная вонь.

Гюнтер надеется, что воняет не от него.

Идем во дворец, подсказывает доктор. Куда? Гюнтер изумлен. Что, правда?! Трущобы не вяжутся с дорогой во дворец. Город подслушивает его мысли, выворачивается наизнанку, открывает сперва пустырь, на котором чадят многочисленные костры, а затем дорогу, мощенную вытертым до блеска камнем. Дальше видна роща, нет, не роща — одичавший без ухода парк, и над кронами деревьев — ажурные башенки, купола, шпили.

Да, дворец.

По обе стороны дороги растут пыльные пальмы. Листья порыжели и высохли, часть устилает дорогу, шуршит, похрустывает. Дорога ныряет под каменную арку, изукрашенную барельефами — львиные морды, трехглавые орлы, виноградные лозы, резные листья, — упирается в решетчатые ворота. В обе стороны уходит кованая ограда, щедро украшенная поверху золочеными остриями. Позолота потускнела, облезла. Из-под нее выглядывает ржавое железо.

Четверо стражников распахивают ворота. Дворец нависает над людьми во всем своем варварском великолепии. Взгляд кавалера Сандерсона теряется в ансамбле пилястров, окон, фронтонов, карнизов, арок. Под ноги ложатся мраморные ступени. Кое-где они выщерблены, ветер гоняет вверх-вниз сухие листья и бурые комки пыли.

Высокие двери: темное дерево, бронза давно не чищена, позеленела. Лишь массивные дверные ручки сияют как новые, отполированные ладонями стражи. В сводчатом коридоре через каждый десяток шагов горят факелы. Они не столько разгоняют сумрак, сколько пятнают потолок жирной неопрятной копотью, придавая коридору мрачный, даже зловещий вид.

Копыта кавалера Сандерсона громко стучат по двуцветной бордово-черной плитке пола. Гулкое эхо отражается от стен.

В конце коридора офицер сворачивает направо и останавливается перед двустворчатой дверью. Резьба: виноградные лозы и гроздья, фрукты, диковинные птицы. Охрана: две хрупкие на вид девушки. Они бриты наголо, без головных уборов. Одеты по-мужски, подчеркнуто просто: черные штаны, белые рубахи, обувь с вязаным верхом.

Крест-накрест: перевязи с метательными ножами.

«Белые Осы, — звучит в мозгу Гюнтера голос доктора Ван Фрассен. — Не делайте резких движений».

«Кто?!».

«Личные телохранительницы шаха. Очень опасны. Повторяю: очень».

Глаза Белых Ос, черные как ночь, бесстрастно изучают гостей. Офицер что-то говорит, Осы молча шагают в стороны, освобождая путь. Открыть двери они и не думают — это не входит в их обязанности.

— Целую прах у ног царя царей! — К счастью, доктор включает синхронный перевод речи офицера, едва они переступают порог. — Чужаки по вашему повелению доставлены.

Трое ветеранов остаются снаружи.

Длинная зала, высокий потолок. Огромные окна вдоль всей дальней стены. Окна частично забраны шторами бордового бархата, из-за чего свет, падающий снаружи, приобретает кровавый оттенок. Стол с гнутыми ножками в виде львиных лап. За столом, в дальнем его конце, на горе подушек восседает подросток лет шестнадцати. Он наряжен в невыносимо яркий кафтан — изумрудный атлас, обшлага и отвороты алого бархата, золотое шитье. Россыпь разноцветных искр — драгоценные камни. Шелковый тюрбан украшен рубином с кулак. Лилового цвета шаровары, туфли с загнутыми носами...

«Шехизар. В смысле, Шехизар Непреклонный, средоточие вселенной».

«Внук Кейрин-хана?».

«Да».

«Сколько ему лет?».

«Шестнадцать».

Гюнтер кривит рот. Ну хоть чей-то возраст он сумел определить верно!

— Падите ниц пред царем царей!

Глашатай тот же, что возвещал в посольстве явление Кейрин-хана. Делать нечего, Гюнтер ложится на пол. Радуется, что здесь чисто: половицы красного и черного дерева тщательно выдраили, отполировали до мягкого матового сияния. Краем глаза он замечает еще двух Белых Ос за спиной шаха. Дюжина громил в боевом облачении застыла вдоль стен, притворяется мебелью.

— Здесь глухой кто-то?!

Голос у юного шаха резкий, по-юношески ломающийся. Царь царей прилагает немалые усилия, чтобы не «пустить петуха», не сорваться на визг. Он кричит, размышляет Гюнтер. Злится? Нет. Не кричит, не злится. Он радуется, получает удовольствие. Он всегда так разговаривает.

— Падите ниц! Что есть непонятно?

В отличие от Кейрин-хана шах говорит с сильным акцентом. С порядком слов у него проблемы. Справа и слева от кавалера Сандерсона простерлись доктор Ван Фрассен и посол Зоммерфельд. Один Артур продолжает стоять — не просто стоять, а на коленях.

— Стража помочь глухому? Прочистить уши?

Судя по звуку, простерся и Артур.

Шах держит паузу. Наслаждается зрелищем. А может, просто отвлекся и забыл о ларгитасцах. Гюнтер знает таких подростков. У них трудности с долгой концентрацией внимания.

— Наш дед. — Шах чмокает, словно забыл имя Кейрин-хана. — Наш досточтимый дед.

Язык, покрытый желтоватым налетом, облизывает сухие губы, прячется обратно. У средоточия вселенной нелады с печенью или поджелудочной железой.

— Мягок был, да. Слишком. Много позволял. Мы исправим. Никаких приви... привилегий! Никаких! Только слушать, только повиноваться. Все уразуметь?

Все молчат: говорить не дозволено. Почтительная тишина вполне удовлетворяет царя царей.

Мальчик в костюме попугая делает вялый жест.

— Дозволено встать! — возвещает глашатай.

Все поднимаются на ноги. Шах садится за стол.

Шах изволит кушать.

На столе громоздятся боевые порядки из блюд. Царь царей ест на золоте и серебре. Исходит аппетитным паром гора риса с изюмом. Дразнит поджаристой корочкой запеченная целиком баранья нога. Мокро отблескивают сизые грозди винограда. Гюнтер вдыхает ароматы. Рот наполняется слюной, в брюхе явственно бурчит. До сего момента кавалер Сандерсон не вспоминал о голоде — вот, напомнили, и некстати. Живот прилипает к спине, кишки завязываются морским узлом.

Шехизар Непреклонный шевелит в воздухе пальцами.

Рядом объявляется еще один юноша — виночерпий. Его одежды: пожар в ночи. Его лицо прекрасно, над верхней губой — абрикосовый пушок. Он наливает царю царей полный кубок из кувшина с тонкой лебединой шеей. Течет струя: густая, темная. Шах припадает к кубку. Глядит на виночерпия поверх края. Кажется, что он пьет юношу, не вино. Виночерпий улыбается, приносит ларец. Блестят жемчужные зубы виночерпия. Блестит инкрустированный слоновой костью ларец размером с коробку для обуви.

Для горнолыжных ботинок, думает Гюнтер. Десерт? Рахат-лукум?!

Гюнтера тошнит.

«Как же он похож на Хеширута!».

«На кого?».

«На своего отца...».

Доктор Ван Фрассен даже не пытается спрятать мысленный вздох, отправляя Гюнтеру энграмму двадцатилетней давности. Воспоминание ничуть не потускнело со временем.

Хеширут IV одет куда скромнее своего сына. Из всех «красот» он лишь накинул поверх рубахи короткую, расшитую золотом безрукавку. Ведет он себя как зрячий, хотя доктор Ван Фрассен (а значит, и Гюнтер) точно знают: Хеширут IV слеп. Он уверенно входит в комнату, не обращая внимания ни на толстяка, склонившегося в раболепном поклоне, ни на кивнувшую Регину. Берет из вазы гроздь душистого, темно-розового винограда; отщипывает ягодку, кидает в рот. Приближается к окну, любуется парком. Лишь странный поворот головы, — кажется, что шах смотрит искоса, крадучись — выдает правду: Хеширут «смотрит» ушами...

— Сперва его величество собирался казнить вас, госпожа, — переводит толстяк, трясясь от страха. — Но потом, по зрелом размышлении, передумал.

— За что? Я гражданка Ларгитаса! Я требую...

— Если вы не замолчите, вам отрежут язык.

Доктор права. Одежда — ерунда. Эти скулы, лоб, разрез глаз... Этот язык, который тебе могут отрезать в любую минуту. Гюнтер глядит на сына и видит отца. Глядит на отца и видит сына. Хеширут IV — нет! Шехизар Непреклонный! — отставляет кубок. Смотрит на что-то украдкой, краем глаза. Да, та самая поза. Не узнать движение невозможно.

Отец был слеп, сын зряч. Что с того?!

Шах принимается за десерт. Пододвигает ларец, запускает внутрь обе руки. Достает отрезанную голову. Ставит на блюдо перед собой, лицом к ларгитасцам. Кровь не течет, запеклась. Голову отрезали ночью, не сейчас.

Узкий рот. Ястребиный нос.

Веки сползли на глаза.

«Вот что бывает, — говорит мертвый Кейрин-хан живому Гюнтеру Сандерсону, — когда джинн разгуливает без амулета. А ведь этого можно было избежать. Волшебство волшебством, но в вопросах власти ты дитя. В вопросах власти мы все дети».

На восковом лице хана читается сочувствие.

Гюнтера тошнит все сильней.

Контрапункт Жизнь и смерть, или На золотом крыльце сидели.

«Удивительные существа эти звезды, искорки во мгле. Если любоваться ими, сидя в уютных шезлонгах, выставленных на лужайке перед домом, хлебнув глоточек тутовой водки, вдыхая запах маринада, пропитавшего курятину, поджаренную на шпажках, и наслаждаясь приближением нового дня, — звезды кажутся милыми котятами.

А если пешком ходить между ними, то так вовсе не кажется».

Карл Мария Родерик О’Ван Эмерих. Мемуары.

— Знаешь, мама, что-то стали жать ботинки,

Очень сильно, мама, стали жать ботинки,

Ковыляю, спотыкаюсь,

Как придурок, заикаюсь,

А ведь был вчера хорош, как на картинке!

Вот клянусь, еще вчера хорош был, мама!

— Я был как сумасшедший, — сказал Кешаб. — Я и сейчас как сумасшедший.

Он весь дрожал. Трясся, будто студень.

— Ты был сумасшедший, — поправил его Папа. — Ты и сейчас сумасшедший. Так звучит лучше.

Кешаб замотал головой:

— Не лучше. Нет, не лучше.

— Правильней?

— Да, правильней. Не лучше, но правильней.

Они сидели на крыльце: великан и карлик. За их спинами по стене дома бродили тени: исполинский паук и восьмирукий гигант. Это напоминало фильм ужасов — древний, черно-белый, представленный в допотопном кинотеатре на ночном сеансе. Девочки на таких сеансах жмутся к своим парням, а парни храбро выпячивают грудь и лезут целоваться.

— Мальчик, — напомнил Папа. — Расскажи мне о мальчике.

— Я уже тебе все рассказал.

— Давай еще раз. С самого начала. С чего все началось?

— Для мальчика? С горячего старта.

— Не мели ерунду. Горячий старт? У нас в детстве все начинается одинаково: стартом. С чего все началось для тебя?

Кешаб почесал затылок:

— Я сказал: «Это наш антис. Наш, брамайнский».

— Когда ты это сказал?

— Когда узнал, что мальчик нападает на корабли. Что он убивает людей.

— Ага, хорошо. Что ты еще сказал?

— «Если это взрослый антис, мы найдем его и убьем. Если же это ребенок...».

Кешаб замолчал.

— Ну же! — подбодрил его Папа. — Не стесняйся, здесь все свои.

— Я это уже слышал, — вмешался Тумидус. — Папа, ты решил меня прикончить? Выслушивать Кешабовы бредни по второму разу — по-моему, это слишком.

Помпилианец бродил по двору, глядя себе под ноги. Вряд ли он боялся споткнуться в темноте или налететь на любимую Папину жену, сидевшую у забора. Живая аллегория идиомы «глаза б мои вас не видели», Гай Октавиан Тумидус пребывал в дурном расположении духа.

— Мы его убьем, — прохрипел Кешаб. — Вот что я сказал: «Мы его убьем». Я не верил, что это ребенок.

— Убьем, — повторил Папа Лусэро. — Ребенок. Смерть и жизнь, жизнь и смерть. С этого начинаются все истории, Злюка. Если, конечно, это настоящие истории. Ничто не имеет значения, только они: жизнь и смерть. Говоришь, он нападал на корабли?

Кешаб кивнул.

— Зачем он это делал?

— Зачем? — Брамайнский антис задохнулся. — Зачем флуктуации нападают на корабли? Он ел, Папа. Он убивал и ел.

Тумидус остановился напротив.

— В обратном порядке, — брюзгливо произнес помпилианец.

— Что?

— Наоборот, говорю: он ел и убивал. Флуктуации сперва едят, а потом убивают. Вернее, мы потом умираем. Или сходим с ума. Это волки сперва убивают, а потом едят. У хищных фагов все иначе.

— Знаешь, мама, галстук душит не по-детски,

Завязал, а он, гад, душит не по-детски,

Я хриплю, а он все душит,

Глаз на лбу, опухли уши,

Вот такие, мама, в жизни цацки-пецки!

Зуб даю, такие в жизни цацки-пецки!

Поминки закончились. Гости разошлись. Пьеро уложили спать, предварительно напоив до поросячьего визга. После первых трех рюмок парень рвался лечь на могиле покойного маэстро, прямо на холме, и потребовалось много спиртного, чтобы отбить у него эту дурную охоту. Стол с грязной посудой так и остался стоять поперек двора, от ворот к крыльцу. Ни у кого не возникло желания заниматься уборкой — в смысле, ни у кого из Папиных жен, потому что гости о посуде думали в последнюю очередь. Детей прогнали в дом, следом потянулись женщины. Лишь старуха в синем шарфе села у забора, вытянув опухшие, перевитые жилами ноги, и взяла гитару, как берут младенца. «Стариковский блюз» был ее первой сегодняшней песней. Перед этим она просто наигрывала простенькие мелодии, похожие на колыбельные.

— Ел и убивал, — повторил Тумидус. — Слушайте, а почему мы так уверены, что они нас едят? Может, они просто хотят поговорить?

— М’бели меня ест. — Карлик указал на любимую жену. — День за днем, год за годом. Я ее бью, она меня ест. Ты прав, белый бвана: она просто хочет поговорить. А я думаю, что она хочет меня достать, и распускаю руки. Да, М’бели?

Старуха пожала плечами. Рот ее был занят: М’бели тихонько мурлыкала припев без слов.

— Он нападал на корабли! — взревел Кешаб.

— Флуктуации, — медленно произнес Лючано Борготта. Никто не заметил, как он вышел из дверей, встав за спинами двух антисов. — Флуктуации пространственно-временного континуума. Кто-нибудь еще помнит, что значит слово «флуктуация»?

Тумидус поднял камешек и запустил им в спрашивающего:

— Издеваешься? Флуктуация — колебание, беспокойное движение. В нашем случае: случайное отклонение от какой-либо величины. И что с того?

Камешек угодил Борготте в грудь: глаз помпилианца до сих пор был верен. Лючано наклонился, поднял камешек, повертел в пальцах.

— Мы привыкли, Гай. Для нас флуктуации — особый вид хищников, волновая живность. Чудовища, если угодно. А они — отклонения от стабильности мира, в котором мы живем. Движение в сторону: от безличного к личности, от общего к частному. Я артист, не физик. Ты военный, ты должен разбираться в этом лучше меня. К чему стремится нестабильная система?

— К равновесному состоянию, — мрачно буркнул Кешаб. Жестом он остановил Тумидуса, хотя тот и не собирался отвечать Борготте. — К нормализации и стабилизации параметров. Кстати, белковая жизнь — тоже флуктуация неживой материи. Я не физик и не биолог, но я хорошо учился в школе.

— Да ну? — восхитился Папа. — По тебе и не скажешь!

Ладно, подумал Тумидус. Пусть. Это отвлекает их от воспоминаний о похоронах: сегодняшних и будущих. Уж лучше флуктуации.

— Аномалии, — вмешался он. — Фаги — аномалии, обособившиеся от континуума. Если они жаждут стабилизации, значит они хотят вернуться, слиться с исходной средой. От личности к безличному, от частного к общему. Как мы, белковые, хотим вернуться в неживую материю.

Я идиот, понял он. Клинический.

— Мы не хотим, — сказал Борготта.

— Мы не белковые, — сказал Кешаб.

— Не только белковые, — поправил Папа. — Мы хотим туда.

И ткнул пальцем в небо.

— Мы туда. — Тумидус повторил жест Папы. — Для нас это эволюция, прогресс. И они — туда. Еще дальше, еще глубже, чем мы. Для них это возвращение домой, в покой и стабильность. А когда они лезут сюда, в смысле к нам, то для них это регресс. Они жрут наши мысли и чувства, становятся все более разумными, приспособленными к отдельному существованию...

— Они всеядны, — напомнил Борготта. — Лучи, волны, мысли, чувства — они едят все подряд.

Тумидус отмахнулся:

— Мы тоже едим все подряд. Не знаю, как ты, а я произошел от всеядных приматов. Всеядность, приспособляемость — чем мы отличаемся от них? Мы для флуктуаций не деликатес. Мы для них наркотик. Они опускаются, оформляются, очеловечиваются. Нестабильность растет, они удаляются от дома, теряют способность вернуться к безличному существованию. Контакт с нами для них губителен. Когда этот контакт станет реальным, плотным, повседневным, мы получим еще одну расу. Нечеловеческую и человеческую в одном флаконе. Мы — то, что мы едим, господа. Нравится? Мне — нет.

Ему ответил блюз:

— Знаешь, мама, что-то жмет сегодня сердце,

Вот с утра до поздней ночи жмет мне сердце,

Полежать бы, отдохнуть бы,

Да у нас такие судьбы,

Что приправлены тоской, как жгучим перцем!

Ты готовила мне лучше, моя мама!

«Этна», вспомнил Тумидус. Моя боевая галера, двадцать лет назад. Атака хищных флуктуаций. Мы возвращались с грядки ботвы, набрав полные трюмы новых рабов. На нас напали одиннадцать флуктуаций континуума класса 1C и 1G. Градации от третьей-минус до девятой-плюс. Ту, что шла в авангарде, мы уничтожили, двум нанесли тяжелые повреждения, и они бежали. Шесть продолжили сближение. К ним присоединились три активные флуктуации класса 2S — и один «дэв» класса 3D. Шли на полусвете, градации от седьмой-минус до тринадцатой-плюс. Я приказал увеличить ход до 0,75 света, включить все защитные слои и активировать межфазники. Надо же, сколько лет прошло, а помню, как вчера было. Классы, азимуты, скорость. Я не видел ничего сверх этого. Вторичный эффект Вейса накрывает нас, помпилианцев, в двух случаях: в процессе клеймения очередного раба и на дуэлях. Третий случай — когда помпилианец отказывается от рабов, выходя в космос в составе коллективного антиса. Этот вариант тогда еще не рассматривали ни в научных работах, ни в детских сказках. В галлюцинаторный комплекс выпадают рабы, отдавая галерным двигунам энергию своей свободы. Борготта, сукин сын, ты ведь был на «Этне» в тот день? Ты сидел в рубке, на дубль-контуре питания навигационных систем. Что ты видел? Классы, азимуты? Нет, ты видел палубу, залитую водой и кровью. Видел стрелков с арбалетами, расчеты при баллистах. Морщинистые хоботы с присосками, ринувшиеся из пучины. Белый глаз кракена. Студенистый торс дэва. Жадные лианы с ладонями вместо листьев. Я знаю, что ты видел, — пришло время, и я насмотрелся этой дряни под завязку. Я завидую тебе, Лючано Борготта, враг мой, раб мой, друг мой, — гори они огнем, эти флуктуации, но ты первым увидел паука. Гиганта-паука, больше галеры, больше всех. Головогрудь в алмазной броне, сетчатый панцирь на тугом брюхе. Языки пламени на хелицерах, искры с мохнатых лап. Восемь слепых бельм вместо глаз. Паук разорвал дэва в клочья, пронзил лапами тушу кракена...

Папа Лусэро в мощи и славе. Каких-то двадцать лет назад.

Мы — то, что мы едим. Неужели это мы, мы сами превращаем флуктуации в чудовищ? Они едят нас, даже если просто хотят поговорить, а мы едим друг друга. Чем еще заняться в просвещенной Ойкумене, как не пожиранием себе подобных? Это говорю я, природный рабовладелец? Да, это говорю я, консуляр-трибун Великой Помпилии. Мы едим и все никак не можем наесться, и одно чудовище приходит к другому, желая дружеской беседы, но беседа превращается в плотный обед...

— Зачем ты пришел ко мне? — спросил Папа.

Ты же меня пригласил, едва не ответил Тумидус, рывком выброшенный из воспоминаний. Вопрос был обращен не к нему, но об этом он догадался в последний момент, уже открыв рот для ответа.

— Я упустил мальчика, — прошептал Кешаб. Руки великана повисли безвольными плетями. — Я боялся упустить еще и тебя.

Карлик засмеялся:

— Врешь! Что тебя мучит, Злюка?

— Ты знаешь, что он мне сказал?

— Кто? Мальчик?!

— Нет. Ян Бреслау, разведчик-ларгитасец. Он сказал: «Чем ваш плен лучше нашего?» И еще: «Два дома, как две лошади, рвут чудо-ребенка на части. Я циник, я считаю, что это в порядке вещей. Я циник, потому что родился обычным человеком. Но вы-то антис!».

— Но мы-то антисы, — повторил Папа Лусэро. — Он прав, этот разведчик.

— Знаешь, мама, я, наверное, стал старый,

Раньше был моложе, а теперь стал старый,

Ром не в горло, шар не в лузу,

Не до бабы, не до блюза,

А еще вчера на части рвал гитару!

Словно тряпку тузик, мама, рвал гитару!

Кешаб качнулся к собеседнику:

— «Вы антис, — сказал он. — И мальчик — антис. Со временем мы бы утратили шанс держать его взаперти. Он стал бы свободен, как и вы. Проклятье, вам это не приходило в голову?» Взрослый Натху сам выбрал бы себе дом, сказал он. А может, жил бы на два дома. Папа, я все время думаю над его словами. Они сводят меня с ума. Разве это он — Отщепенец? Этот злосчастный мальчик? Это мы отщепенцы! Мы, антисы! Все мы! Мы рождаемся не так, умираем иначе, мы всю жизнь работаем на Ойкумену, в уверенности, что принадлежим к разным расам...

— Ты пришел ко мне. — Казалось, карлик не слышит великана. — И он тоже пришел ко мне. Вы оба пришли зваными, но по-разному. Старик, я сидел на крыльце и ждал смерти. Старик, маэстро лежал в больнице и ждал смерти. Но я просто сидел, грея свою костлявую задницу, а он поднял свою костлявую задницу и прилетел с Хиззаца на Китту. Нашел себе живые костыли и прилетел.

— Да, — эхом отозвался Борготта. — Нашел и прилетел.

— И что же? Он сел рядом со мной на крыльце? Предложил вспомнить старые добрые времена? Нет, он взял меня за уши и рванул посильнее. Он хотел оторвать мою костлявую задницу от этих досок. У меня не получилось, но это не вина маэстро. Он умер, но это тоже не его вина. Я сижу на крыльце и боюсь умереть. Он поднимал меня с крыльца и не боялся. Ты понимаешь, Злюка? Он не боялся смерти! И вот маэстро умер, а Папа Лусэро жив. Это ненадолго, но все-таки... И знаешь, о чем я думаю, слушая тебя?

Тень карлика размазалась по стене, превращаясь в черный беззвездный космос:

— Почему я до сих пор сижу на крыльце?!

— Знаешь, мама, все ты знаешь, моя мама,

Одному могила, а другому яма,

А тому, который третий,

Нет дорог на белом свете,

А на черном свете все шагают прямо!

Если черный свет, иди, приятель, прямо!

Часть третья Вопросы жизни и смерти.

Глава седьмая. Иди к хозяину, джинн, Или Скажешь правду, дам машинку.

I. Чайтра.

Первым порывом было: звонить!

Срочно!

Связаться с его величеством махараджей... Ладно, не с его величеством — с ответственным секретарем Фиродией. Связаться, сообщить... А что, собственно, сообщать? Догадки и предположения? С достоверностью ниже пятидесяти процентов, как выразился осторожный Самсон? Даже если его догадки верны и реакция Мирры — более острый аналог реакции Элишевы Коэн на попадание сына-антиса в аномальную зону; даже если Натху там, в зоне — вернее, все еще там, в зоне! — где гарантия, что Натху находится именно в той зоне, которая на Шадруване? Да, аналогов шадруванского Саркофага в Ойкумене не обнаружено. Но это не значит, что ничего подобного в Ойкумене нет. В галактике тьма-тьмущая неисследованных звездных систем. Мало ли что в них таится? Мало ли куда могло занести мальчика?

С другой стороны...

Позабыв об аресте, суде и казни, генерал в возбуждении мерил шагами кабинет. Идиот, кричал Бхимасена на себя самого. Кретин безмозглый! Где была твоя голова? В аномальной зоне?! Ведь это же очевидно! Природный феномен?! Ха, тридцать три раза «ха»! И вся Ойкумена на это купилась! Что, если на самом деле Саркофаг — продукт секретных технологий Ларгитаса? Стоп. Гематры... Почему ларги пустили гематров исследовать свой секретный объект? Ну да, попробуй не пусти, если планета тебе не принадлежит, а объект считают природным феноменом! «Мои сорасцы также принимали участие в исследованиях, — сказал Самсон Коэн, — но затем полностью их свернули ввиду бесперспективности...» Выходит, гематры обломали зубы о Саркофаг и свернули исследования? Так вот взяли и свернули, ничего не добившись? Гематры? Почему? Потому что телепаты! В смысле, у ларги — телепаты, а у гематров своих телепатов нет. Телепаты Ларгитаса — именно они управляют объектом. Мы считаем их банальными слухачами, а они — обслуживающий персонал. Ларгитас сделал рывок вперед и использовал на Шадруване ментальные технологии. Скрестил телепатию с техникой нового поколения...

Фаг! Складывается!

Самсон? Зачем ларги пригласили его участвовать в эксперименте? Ага, разумно. Хотели проверить, сможет ли антис проникнуть внутрь объекта. И дополнительный бонус: выяснили, что трава-«путанка» вызывает у антиса спонтанный выход в большое тело. Не надо готовить юных антисов-первоходцев ко второму выходу в волну. Не надо увещевать, уговаривать, показывать пример. Вывезли сопляка в безопасное место, дали косяк с «путанкой»... Пыхнул и улетел, как в древнем анекдоте. Нет, приятель, это тебе не анекдот. Раз, другой, третий — и ребенок научится уходить в волну сам, без страха, так сказать, и упрека. Главное, без горячего старта. Теперь Ларгитас может смело ставить производство антисов на поток: с инициацией и адаптацией проблем больше нет.

Бхимасена с трудом отогнал леденящее душу видение: в космос выходят сотни, тысячи ларгитасских антисов, не связанных антической этикой, преданностью человечеству. Выходят, выстраиваются в боевые порядки. Надвигаются на брамайнские миры. Не сегодня, сказал себе генерал. Не завтра. Даже не через год, будем надеяться.

Время еще есть.

Выстраиваем схему. Вот группа Марвари прорвалась в бункер. Вот Натху взлетел. Вот парочка свежесозданных ларгитасских антисов торопится отконвоировать мальчика на Шадруван, под Саркофаг, в надежное убежище. Вот ментальная компонента Саркофага отсекает тонкую связь между Натху и его матерью — как до того между Самсоном и Элишевой Коэн. Вот Мирра впадает в истерику...

Сходится!

Самсон, ты же не пошел в пустыню? Ты отказался повторить попытку. Говоришь, опасно? Как же миновали опасный участок Натху с сопровождающими? Рискнули и смогли? Или телепаты, управляющие Саркофагом, открыли им проход внутрь — и закрыли его за мальчиком?

Звонить секретарю махараджи? Нет, рано.

Как ни хотелось генералу поскорее убрать меч, висящий над головой, он понимал: это только гипотеза. Стройная, привлекательная, но гипотеза. Ошибка не отведет меч, а обрушит на недостойного, не оправдавшего высочайшие надежды.

Надо все проверить до мелочей.

Бхимасена вернулся за стол, активировал устройство гиперсвязи — и в кармане ожил коммуникатор. Генерал вздрогнул. Уже? Секретарь махараджи? Нет, это был доктор Шукла. Время, песок в ладонях, стремительно утекало, но Бхимасена должен был ответить.

— Мы провели второй сеанс энергосъема по методике опустошения. Профессор Чатурведи одобрил. Сейчас состояние госпожи Джутхани стабильное. Она заснула без помощи транквилизаторов. Истерических припадков больше не было. Накопление энергии замедлилось. Уверен, мы полностью вернем ее в нормальное состояние через семь-восемь сеансов.

— Продолжайте лечение. Держите меня в курсе.

Хоть одна хорошая новость! Но на фоне всего остального прогресс в излечении Мирры его не спасет. Генерал набрал номер Вьюхи. Он надеялся, что Капардин окажется где-то рядом. Опытные антисы, истинные патриоты родины, в отличие от подлеца Кешаба, — вдвоем они справятся. Должны справиться! Ну же, Вьюха, отзовись! Сейчас от тебя не потребуется сражаться, заступать дорогу, бросаться в погоню. Твое дело — добраться до Шадрувана, проникнуть внутрь аномальной зоны. Войти в Саркофаг. Самсон сказал, что это опасно, но не сказал, что это невозможно. Если мальчик там... Задача: войти, найти, вернуться, доложить. При наличии хотя бы малейшего шанса — вернуться вместе с мальчиком. Пустыня? Голод? Духота? Плюнуть и растереть! Вы не готовы сражаться с другими антисами? Хорошо. Но вернуть маленького брамайнского антиса домой — для этого вы в черную дыру полезете, не то что в какой-то Саркофаг...

Где ты, Вьюха? Почему не отзываешься?!

«Абонент находится вне зоны доступа».

Системное уведомление издевательски мигало. Для гиперсвязи вся Ойкумена — в зоне доступа! Значит, Вьюха сейчас в большом теле. Генерал набрал номер Капардина.

«Абонент находится вне зоны доступа».

Проклятье!

Снова зазвонил уником. Нет, не Фиродия, хвала богам! Но и не антисы, к сожалению. На связи был Лочан Карнад из военной полиции.

— Мы нашли «крота», — сухо уведомил старший следователь.

— Какого еще крота?!

Генерал едва не обложил следователя по матушке.

— «Крота» с серьгами. Осведомителя духовных лидеров. Того, кто переслал информацию о побеге Натху Джутхани в СДЛ. Это сублейтенант Дикшит на корвете «Пушпака».

Нашли? Хорошо. Подсунуть сублейтенанту информацию о его, Бхимасены, успехах в поисках Натху? Пусть отправит в СДЛ? Глядишь, духовные лидеры перед махараджей словечко замолвят? Еще одна гипотеза, не подтвержденная практикой.

— Благодарю. Где сейчас находится «Пушпака»?

— На границе ларгитасского сектора пространства. Ведет наблюдение в составе боевой группы.

Ну и как, спрашивается, подкинуть «кроту» нужную информацию, не вызывая подозрений? Способ существовал, не мог не существовать, но у генерала имелись более насущные и жизненно важные заботы.

— Установите за ним наблюдение. Отслеживайте контакты, переданные сообщения и адресатов. Пока все.

— Ясно, — буркнул Карнад и отключился.

Кешаб! Кешаб Чайтанья, Злюка Кешаб! Мерзавец, предатель, сукин сын, псих, но за Натху он помчится на край света. Терять было нечего. Бхимасена набрал номер лидер-антиса.

«Абонент находится вне зоны доступа».

Вы что, сговорились?! Все смылись в волну?!

Обращаться к антисам других рас генерал не имел права. Это граничило с государственной изменой. Но раса Брамайн располагала куда большим отрядом исполинов космоса, чем эта троица. Генерал решил звонить всем подряд. Душу язвила подленькая догадка: и эти не отзовутся. Он уже вызвал из базы список номеров, когда рамка гиперсвязи вспыхнула сама собой. Изображение не появилось, Бхимасена глянул в сопряженную с рамкой контрольную сферу.

«Номер не определен».

Ответить? Сбросить вызов? Вдруг что-то важное? Если ерунда, никогда не поздно разорвать соединение. Надеюсь, подумал генерал, это звонок не за счет вызываемого абонента. Денег на гипер у «Велета» почти не осталось, а резервный фонд он только что опустошил.

Рамка откликнулась текстовым сообщением:

«Генералу Бхимасене: включите конфидент-поле и отключите записывающую аппаратуру. Это важно. Жду подтверждения».

Подпись отсутствовала.

II. Саркофаг.

— Наш досточтимый дед.

Губы шаха терзала кривая усмешка. Казалось, сам Шехизар не имел к ней никакого отношения.

— Его смерть забрать этой ночь. Старый был, сердце больной.

Он бережно погладил голову деда по макушке.

— Засыпай, не проснись. Мы в печали.

Пальцы царя царей вцепились в растрепавшиеся волосы покойника.

— Вчера был странный ночь. Очень, вообще.

Шах в недоумении развел руками:

— Много придворные себя зарезать. Зачем?

У него задергалась левая щека. На лице проступил болезненный румянец, словно царственного мальчика мучила лихорадка. Шехизар замолчал, щека продолжала дергаться. Нет, перестала. Румянец полыхал, как приклеенный.

Шах отпил еще вина:

— Люди со звезд не хотеть, нет? Зарезать себя?!

Гюнтер помотал головой: нет, не хотим. Ему мерещилось, что его собственная голова сейчас отвалится и покатится к ногам дедоубийцы.

— Мы рады, да. Точно не хотеть?

Посол и доктор уставились в пол. Артур с тем же вниманием уставился на голову Кейрин-хана. Вряд ли джинн что-то слышал или понимал в речи Шехизара. В сравнении со смертью кумира все утратило значение для Артура Зоммерфельда — могучего аль-марида, защитника города. Царь царей? Угрозы? Ничто больше не стоило и толики его внимания. Зато остальные все прекрасно поняли: повинуйтесь — или разделите участь мертвецов. Искусством иносказания юный шах владел хуже покойника Кейрина: его намеки были прямолинейны и незамысловаты, как копье, нацеленное в горло. Тонкости обращения шаха не волновали. Уясните и покоритесь, этого достаточно.

— Очень хорошо. Наши рабы говорить вам, что делать.

Шах поднял руку, давая знак глашатаю: конец аудиенции.

— Вы повиноваться. Мы миловать.

Когда Артур шагнул к царю царей, лицо его могло поспорить с лицом мертвого Кейрина — неподвижностью и восковым оттенком кожи. Складывалось впечатление, что Артур умер этой ночью. Он даже не хромал, хотя после знакомства с трезубцем брамайна припадал на левую ногу весь путь от посольства до дворца.

«Доктор! — воззвал Гюнтер. Пальцы уже ощущали гладкую поверхность раковины. Инструмент мерцал в такт нервному возбуждению: проявлялся, исчезал. — Остановите его!».

«Уберите раковину! Немедленно!».

«Это же маньяк! Малолетний садист!».

«Во дворце запрет на колдовские амулеты! Под страхом смерти!».

«Мы успеем! Если сразу вмешаться...».

«Мы-то, может, и успеем. А мой муж?».

Диалог не занял и десятой доли секунды. Заставить раковину исчезнуть оказалось не так-то просто: Гюнтер был весь на взводе. Рука Шехизара замерла в воздухе. За спиной владыки шевельнулись Белые Осы. Телохранительницы взялись за метательные ножи. Какое-то мгновение все висело на волоске: вот сейчас стальные жала разрежут загустевший воздух, вонзятся в тело Артура Зоммерфельда, а может, и еще в чьи-то тела. Не успеть, не предпринять, не спасти...

— Да, — кивнул Шехизар. — Иди к хозяину, джинн.

И добавил, облизнувшись:

— Иди, наш сладкий.

Он небрежно махнул телохранительницам. Белые Осы убрали руки с перевязей. Любуясь Артуром, как коллекционер любуется заветным, долгожданным сокровищем, Шехизар извлек что-то из-за пазухи.

В пальцах блеснуло серебро.

«У него амулет Кейрина!».

«Чепуха! Для Шехизара он — дешевый брелок!».

Артур встал у стола. На царя царей он по-прежнему не смотрел, словно Шехизар был призраком — мстительным, но бесплотным.

Ты сошел с ума, сказал Гюнтер-невротик Гюнтеру-медику. Да, согласился Гюнтер-медик. Но подумай сам, это же типичный наш случай. Роттенбургский центр ювенальной пробации. Несовершеннолетние преступники, контроль над эмоциями. Вокруг — персональный мирок, сооруженный психопатом для своих извращенных потребностей. Осы, громилы, виночерпий. Наша баронская диссертация. Две таблетки: равнодушие и отсутствие интереса к насилию. Сведение эмоциональности насилия к нулю. Раздражение от присутствия постороннего. Зритель-невидимка. Резонанс между равнодушием и раздражением.

Давай, согласился Гюнтер-невротик. Он знал толк в патологиях.

Свирель сыграла простенькую, знакомую до последней ноты колыбельную. Зритель-невидимка, ментал высшей квалификации Гюнтер Сандерсон направился к столу. Шах встрепенулся, будто его укусил комар, но сразу же вернул все внимание Артуру. Гюнтера не было в зале, было лишь слабое раздражение от кого-то, чего-то...

Шехизар Непреклонный не знал, от кого и чего.

Белые Осы, вооруженные истуканы вдоль стен, посол Зоммерфельд — для всех кавалер Сандерсон утратил существование, свел его эмоциональное содержание к нулю. Он сохранил его ровно в той мере, чтобы слегка раздражать и тем самым не дать возобладать удивлению от своего исчезновения. Был, не был, вроде как есть, в то же время нет, и был ли раньше? Что же до Регины Ван Фрассен, то Гюнтер надеялся, что она не станет вмешиваться без нужды.

Артур протянул руки к голове Кейрин-хана.

Шах отстранился — вполне благожелательно, позволяя джинну коснуться мертвой плоти, приобщиться, разделить ощущения царя царей. Кавалер Сандерсон встал сбоку, через стол наблюдая за этими двоими. Ну да, буркнул Гюнтер-невротик. Никаких привилегий. Только благоволение и личная милость шаха. Благоволение, согласился Гюнтер-медик. Милость. Пусть так и будет. Это лучше, чем отрезанные головы. Пальцы гладили свирель, кода длилась и длилась, выходила на бесконечную репризу. Наполняла залу, дарила спокойствие и безразличие — кровавому мальчишке Шехизару, Белым Осам, страже, Николасу Зоммерфельду, Артуру Зоммерфельду...

Нет.

Артуру — нет.

На джинна «таблетки» кавалера Сандерсона не действовали.

Артур сжал ладонями щеки Кейрин-хана, поднял голову со стола. Гюнтер отметил рост негативного эмо-фона вокруг Шехизара. Для царя царей это было слишком, но он еще сдерживался — не в последнюю очередь стараниями Гюнтера.

Джинн уперся лбом в лоб мертвеца.

Сейчас они были до жути, до морозного озноба похожи: живой и мертвый. Артур всегда хотел походить на своего кумира, не правда ли?!

— Мы дозволять тебе остаться, джинн. Делить с нами печаль. Делить еду.

Реакции не последовало. Взгляд Артура намертво прикипел к погасшим зрачкам Опоры Трона. Джинн силился оживить Кейрина, вернуть все вспять, напоить тусклый взор своим огнем. Не удержу, понял Гюнтер. Шехизар закипает, пена вот-вот хлестнет через край. Мало того что джинн без спросу взял голову его деда, так он еще знать не хочет, кто здесь средоточие вселенной!

Снять эмоции ниже критической отметки? Опасно. Пациент рискует впасть в глубокую апатию, исключающую терапевтический ментальный контакт. Отрубись Шехизар, и кавалера Сандерсона увидят все, включая Белых Ос.

Свирель завела колыбельную по новой.

— Пасть ниц, глупый джинн! Дурак!

Говоря по правде, Шехизар собирался приказать: «Отрубить ему голову!» Но у шаха вдруг пропал всякий интерес к казни — хотя обычно такие зрелища его возбуждали. Опять же кровь забрызгает стол. Да, рабы все уберут, принесут новые блюда, но пока они сменят скатерть и посуду, царю царей придется ждать, как простому смертному. Никакого удовольствия, одни неудобства. Достаточно будет, если джинн изъявит покорность.

— Ниц! Пасть!

Шах медлил. Давал мятежнику время одуматься.

Почему, судорожно размышлял Гюнтер. Почему мой метод не действует на Артура? Закукливание психики? Доминанта, идея фикс? Настолько навязчивая, что работает как примитивный блок, отсекая внешние раздражители?!

Не взглянешь сам — не узнаешь.

Успею, решил Гюнтер-медик. Невротик отмолчался.

Это был головоломный пассаж. Сохраняя общую тональность, удерживая ритмический рисунок, не давая Шехизару и охране вынырнуть из болота слепоты и вялого равнодушия, Гюнтер протянул дополнительную ниточку к сознанию Артура Зоммерфельда. Задача: проникнуть внутрь, за спонтанно воздвигнутый барьер. Цель: Артур должен внять приказу, лечь ничком и не отсвечивать. Так, держим седативный эмо-фон. Идем на контакт. Ближе, еще ближе...

В лицо пахнуло жаром. Нить натянулась, обрела прочность струны, каната, нанополимерного страховочного троса. Гюнтера Сандерсона потащило к Артуру Зоммерфельду. Так здоровенный детина волочит за шиворот нашкодившего первоклашку; так черная дыра всасывает зазевавшийся звездолет, выбрасывая жертву за горизонт событий. Связь укреплялась, Гюнтера неодолимо влекло к Зоммерфельду-младшему. Проклятье, это звучало комично, как финал скабрезного анекдота, но выглядело самоубийственно!

Впереди полыхал костер.

Он горел не только на уровне двух — трех? — разумов, сцепившихся в умопомрачительную связку. Больно ударившись коленом о край стола, кавалер Сандерсон понял, что пытается идти по направлению к джинну — через стол, не замечая преграды. Жар наполнил трапезную, по лицам охраны струился пот. Блестели, лоснились бритые черепа Белых Ос. Ноздри раздувались, ловя смрад жженых волос и горящей плоти. Голова Кейрин-хана в руках Артура чернела, обугливалась. Над ней курился грязно-серый дым. Под кожей джинна проступили переплетения тугих жил. По ним тек ясно видимый жидкий огонь. Штаны и безрукавка Артура тоже дымились.

Человек-костер. Снаружи и внутри.

Тело и психика как единое целое.

Гюнтер разорвал ментальный контакт, боясь сгореть. Антис, мысленно ахнул он. Антис с подрезанными крыльями, не способный выйти в реальный космос, в большое тело. Жару для этого не хватает мощи. Но здесь, на Шадруване, заперт в темнице Саркофага, он — могучий аль-марид, огненный джинн, чьего пламени хватит, чтобы сжечь любого — хоть телесно, хоть ментально.

Мне повезло, содрогнулся Гюнтер-медик. Тебе невероятно повезло, идиот, уточнил Гюнтер-невротик. Кретин, ты не заслуживаешь такой удачи! Если бы при первом зондировании психики этот парень воспринял твое явление как угрозу — ты давно стал бы кучкой пепла в прямом смысле слова, и я вместе с тобой.

* * *

К своему счастью, а может, к несчастью, кавалер Сандерсон не был знаком с консуляр-трибуном Гаем Октавианом Тумидусом, волком из волков Великой Помпилии. Изложи он ему свои нынешние откровения, больше похожие на сумбур, чем на стройную гипотезу, и консуляр-трибун, несомненно, поддержал бы беседу. Кого другого выпер бы взашей, а кавалера Сандерсона чаем бы напоил! О, какая увлекательная тема! Гай Тумидус с радостью поделился бы собственными мыслями по этому поводу. Привел бы аналогии из физики и военного дела. Рассказал бы о коллантариях, взлетающих на «ядерных запалах» благодаря эффекту синергизма. Об антисах, у которых «ядерный запал» запускает «термоядерную реакцию» так же, как ядерная бомба служит запалом для водородной, — и исполины космоса взлетают в полной силе, могучие и самодостаточные. Никогда не видел коллантариев-одиночек, сказал бы Тумидус, член Совета антисов, один из первых коллантариев Ойкумены. Но этот ваш придурок-джинн...

Недоантис.

Он родился с ядерным запалом, который не в силах зажечь термояд.

Это Шадруван, ответил бы ему кавалер Сандерсон. Это Саркофаг. Налейте мне, пожалуйста, стаканчик тутовой водки. Нет, спасибо, чаю не надо.

Впрочем, Тумидуса здесь не было. А Гюнтеру Сандерсону подобные аналогии просто не могли прийти в голову.

III. Ларгитас.

«Что бы я делал...» — пять шагов, заложив руки за спину. «...будь я директором...» — шесть шагов с ускорением, постукивая кулаком правой руки в ладонь левой. «...антического центра» — семь шагов вразвалочку...

На предпоследнем шаге, не закончив вопроса, Тиран встал как вкопанный.

А что я делаю как высокий чин научной разведки, спросил он себя. Как начальник отдела нештатных ситуаций? Шеф пресловутой «Аномалии»? Что?! Да, я влип. На мне свет клином сошелся. Помпилианцы, Т-служба, Скорпион. Ван Цвольф рвет и мечет. Все хотят мою голову — в разных смыслах, но мне от этого не легче. Ирония судьбы! Что обеспечивает безопасность скромному Яну Бреслау? Интерес Великой Помпилии к его персоне. Если бы не ужасные рабовладельцы, кошмар Ойкумены, мой мозг давно уже хлебали бы столовой ложкой. Все, абсолютно все чего-то от меня хотят.

А я? Чего я хочу? Что делаю?!

Они хотят твоей головы, ответил кто-то, в ком Тиран узнал Яна Бреслау, только моложе, злее, безбашенней. Ты же спасаешь свою задницу. Свою драгоценную, выточенную из цельного куска платины задницу. Это твоя главная цель, старик. Ищешь способы, методы, подходцы. А должен искать мальчика! Спасать мальчика. Возвращать его домой, на Ларгитас. Да хоть на Чайтру! Лишь бы вернуть, а то ведь пропадет в диком космосе! Не спасать задницу, а рвать ее на государственный флаг, вот что ты должен. А там хоть...

Хоть трава не расти, закончил Бреслау-нынешний. На Чайтру? Ты вообще понимаешь, что несешь, молокосос?! Слышал бы тебя Ван Цвольф...

Молодой не ответил, ушел. Или не ушел, остался.

Кто же тогда ушел?!

Быстрым шагом Тиран направился к шатру Паука. Стояло раннее утро, на дворе подмораживало. Холод добавлял решимости, заставлял кровь кипеть. Ночевал Бреслау на минус-восьмом, в кабинете, на кушетке. Энергию в бункер уже дали, он до полуночи сортировал данные, поступившие за день. По счастью, у комиссара Рюйсдал хватило скромности — а может, брезгливости, — чтобы не заночевать в том же кабинете, скажем, на полу. Кушетки на двоих было мало, особенно учитывая габариты комиссара, а уступать даме спальное место Тиран не собирался. Линда легла в медблоке, через две комнаты по коридору от кабинета. Встал Тиран ни свет ни заря. Шумно ввалился в медблок — нет, не в угловую палату, где комиссар оборудовала себе импровизированную спальню. Настолько он еще не озверел. Справил нужду в туалете, наскоро умылся, бриться раздумал. Комиссар слышала его возню, но выйти к Тирану не соизволила. Даже когда он направился к лифту, желая выбраться на свежий воздух, Линда осталась за закрытой дверью.

Сейчас Тиран благословлял отсутствие комиссара. Старый Тиран, молодой, умный, глупый, какой угодно — благословлял. И хотел, чтобы все случилось как можно скорее. Боялся, что решимости надолго не хватит.

Паук не спал. Он сидел на походной койке: голый по пояс, босиком, в камуфляжных штанах. Возле койки, на полу, сидел киноид-модификант, в одних трусах. Торс человека-собаки густо порос курчавым, слегка рыжеватым волосом, похожим на шерсть эрдельтерьера. В правой руке Паук держал коммуникатор, левой трепал шевелюру киноида. Тот блаженно жмурился и ворчал.

— Побочный эффект модификации, — объяснил киноид Тирану, окаменевшему на пороге. — Естественная потребность организма. Вы проходите, не стесняйтесь.

— Чего надо? — спросил Паук.

Тон его противоречил добродушному баритону киноида.

Тиран молчал. Присутствие в шатре кого-то еще, кроме него и Паука, ломало все планы. Намеченная авантюра не предполагала свидетелей. Крюк да намыленная петля — вот что сулили чужие уши.

— Я пойду, — понял его киноид.

— Сиди, — велел Паук. Выключил уником, поднял взгляд на Тирана: — Это мой друг. Старый друг. А ты мне никто.

— Я тебе никто, — согласился Тиран.

— Он никуда не уйдет. Хочешь, говори при нем. Не хочешь, убирайся. Что тебе надо? Спрашиваю в последний раз.

— Коммуникатор. — Тиран сделал шаг вперед.

— На, держи.

Паук протянул ему уником:

— Свой потерял, что ли? Разбил?

— Коммуникатор с гиперблоком, — уточнил Тиран.

Что я делаю, ужаснулся он. Что?! Ужас был липким и сладким, как апельсиновый леденец. Он таял во рту, и хотелось добавки.

— Держи, говорю. Есть гипер.

— Чистый коммуникатор. Такой, чтобы не отследить.

— Чистый. — В глазах Паука мелькнул интерес. Кажется, он впервые увидел в Тиране человека, а не ходячую функцию. — Гипер не отслеживается, ты это знаешь.

— Гипер не отслеживается. Отслеживается факт вызова. Отслеживается вызываемый абонент. Отслеживается время разговора.

— И ты хочешь, чтобы все это осталось тайной? Секс по уникому, да?

— Государственная измена.

— Хорошее дело, — кивнул киноид. — Пойдем на колбасу, все трое.

Паук щелкнул его по уху:

— А ты молчи. Тебя здесь нет.

— Нет, — согласился киноид. — Ты не щелкай, ты чеши.

Паук наклонился к модификанту, указал на Тирана:

— Чем от него пахнет?

— Охотой. — Киноид шумно принюхался. — Он идет по кровяному следу. Кажется, у него крышу снесло. Точно, снесло, мамой клянусь.

— Ты дашь мне коммуникатор? — перебил их Тиран. — Ты, бог связи? Ты, у кого взысканий больше, чем правительственных наград! Или я зря пришел?

— Зачем он тебе?

— Мир буду спасать. А может, не мир, а мальчика.

— Сколько лет мальчику?

— Четыре. А может, семь. Черт его знает сколько, трудно сказать.

— А жопу свою спасать будешь?

— Буду. В третью очередь.

— Правда, — вмешался киноид. — Паук, он не врет. Дерьма не чую, нет.

— В третью очередь, — повторил Паук. На его бритом черепе выступили капельки пота, глаза сузились, превратились в щелочки. — А скажи-ка мне, начальник... Зачем к тебе бабу-телепатку приставили? Скажешь правду, дам машинку.

Тиран улыбнулся:

— Т-телохранитель. Ты про жопу спрашивал, а она спец по головам. Бережет мою голову, чтобы враг не залез.

— Какой тут враг? Откуда?

— Мало ли? Вдруг Скорпион приползет?

Киноид заскулил. Паук замолчал.

— На тебе Скорпион висит? — после долгой паузы спросил он. — За какие грехи?

Все, подумал Тиран. Назад дороги нет.

— Сякко обвиняет меня в гибели доктора Ван Фрассен. Не думаю, что вы знакомы.

— Не думает он, — со странной дрожью в голосе буркнул Паук. — Он, значит, не думает. Его, значит, обвиняют. За дело или как?

Тиран наклонился вперед:

— Что ты знаешь про Шадруван? Про Саркофаг?

— Про Шадруван, начальник, я знаю все. Вплоть до бомбардировки не скажу кем.

— Меня здесь нет, — напомнил киноид.

— Я пытался остановить бомбардировку. — Тиран сел на пол, напротив койки, скрестил ноги. Колени сразу заныли. — Пытался организовать эвакуацию. Ничего не получилось. И да, это я послал доктора Ван Фрассен на Шадруван. Проклятье! Я послал туда всю экспедицию, в полном составе! Почему они казнят меня только за Регину? Скорпион? Слали бы уже дюжину, что ли?!

— Тихо, — велел Паук.

Сыграв на сенсорах замысловатую мелодию, он протянул Тирану коммуникатор, который держал в руке:

— Вот. Чистый. С гипером.

— Кому ты звонил? — заинтересовался киноид. — Кому, Паучище?

— Не твое дело.

— Нет, кому? Если с чистенького, а?

— Тебя здесь нет, закрой пасть. Бери, начальник, спасай всех подряд. Мир, мальчика, жопу. Ты мне с самого начала не понравился. Морда лица у тебя расстрельная. Мне если кто не нравится, мы потом неразлейвода. Верно, Рич?

Киноид зевнул.

— Почему? — Тиран взял уником. — Почему ты мне помогаешь?

— По кочану. Мальчика спасаешь? А я, было дело, девочку спасал. Двух девочек. О, вот и вторая, легка на помине...

Тиран не понял, о ком говорит Паук, но спиной почувствовал, что в шатер вошли.

— Доброе утро, — поздоровалась комиссар Рюйсдал. — Отдыхаете, Бреслау?

Она была во всем новом, свежем. Юбка, блузка, кофта, лента в волосах — только что из прачечного бокса и гладильного шкафа. Все в клеточку, в тон и цвет. Вместе с Линдой в шатер вошли летнее утро, покой березовой рощи, облака в синеве. Похоже, комиссар приоткрыла калитку в твердыне своих ментальных блоков, желая поднять настроение окружающим.

При ней я никуда звонить не буду, уверился Бреслау. Ну ее к черту. Один раз она уже влезла ко мне в мозги без спросу. Зараза, а ведь как хорошо складывалось...

Киноид заскулил.

Лицо его — вполне человеческое, не считая черной картошки носа, — превратилось в страдальческую собачью морду. Скулеж усилился, киноид начал вздрагивать. Обеими руками он схватился за голову, ладонями сжал виски. Из глаз модификанта потекли слезы: крупные, детские.

— Мигрень? — участливо поинтересовалась Линда. — Дать таблетку?

— Кси...

— Что — кси?

— Кси-волны, — разъяснил Паук. Он был неприветливей обычного, хотя еще секунду назад это казалось невозможным. — От вас фонит.

— Вы телепат?

Линда уставилась на киноида:

— Нет, вы правда телепат?

— Неправда, — простонал киноид. — Я не телепат.

— Комедию ломаете? Я вам не девочка-первокурсница!

— Комедию? У меня модификация...

— Киноидные модификанты, — Паук встал, тело его заиграло мышцами, словно бог связи готовился к рукопашной, — реагируют на кси-волны. В присутствии ментала с ослабленным периметром защиты у них начинает дико болеть голова. Даже если периметр закрыт, это все равно похоже на сильную мигрень. У вас есть собака?

— Нет.

— Если бы была, вы бы поняли.

— При чем тут моя собака?

— При том, что ее у вас нет! Выйдите из шатра! Рич, хочешь воды?

— Хочу-у-у...

— Выйдите немедленно!

— А он выйти не может?

Линда сердито сдвинула брови.

— Он не может, — рявкнул Паук. — Он пришел ко мне. А вы к кому?

— Я к нему!

Линда ткнула пальцем в Тирана.

— Валите вместе! Бегом! Хотя нет, вы останьтесь. — Паук повторил жест комиссара, ткнув пальцем в грудь Тирана. — Я закачаю вам все по свежим экспертизам. Не парьтесь, я быстро.

Грудь болела. Палец Паука оказался тверже стального штыря. Тиран обернулся к Линде, развел руками: извиняюсь, дела.

Киноид завыл, как по покойнику.

Фыркнув разъяренной кошкой, комиссар Рюйсдал пулей вылетела из шатра. «Чтобы подслушать разговор менталов, — вспомнил Тиран слова комиссара, — я должна находиться с ними в пределах прямой видимости. Если угодно, вот вам ближайший аналог: так помпилианцы клеймят рабов. Им надо видеть будущего раба или хотя бы иметь возможность его увидеть. Иначе ничего не получится». Он искренне надеялся, что сказанное Линдой действительно не только в отношении менталов. Вряд ли она просто так, с бухты-барахты, возьмется «слушать» мысли Яна Бреслау. Но после того срыва, когда Линда позволила себе несанкционированное вторжение в его разум, Тиран не мог полагаться на честность телепатки.

— Не переживайте. — Киноид читал его мысли. — Она вас не подслушивает.

— Вы все-таки телепат? — удивился Тиран.

— Шутите? Я просто чую ее запах. Телепат закрытый и телепат действующий пахнут по-разному. Валяйте, звоните куда хотели.

Тиран посмотрел на коммуникатор. Надо было спешить.

— Эй! — окликнул его Паук, прежде чем Тиран включил конфидент-поле и стал недосягаем для окриков. — Добро пожаловать в клуб. Мы здесь все припадочные.

— Психи, — машинально поправил Тиран.

— Не-а. — Киноид зевнул шире прежнего, демонстрируя внушительный набор зубов. — Психов в Ойкумене много, каждый первый. Клубов на всех не хватит. А мы припадочные, точно тебе говорю. Как найдет, так держи семеро, восьмой на подхвате.

Тиран не стал спорить.

IV. Саркофаг.

Шах захихикал:

— Жги, джинн!

Он радостно хлопал себя ладонями по бедрам, пачкал драгоценный кафтан бараньим жиром:

— Изменник голова жги, да! Мы приказать — чашу делать из голова. Вино пить, радоваться! Жги!

При всем искусственном понижении эмоционального фона эта радость обожгла Гюнтера так, словно в трапезной развели второй костер, жарче первого. Горит голова врага? Человека, который не давал царю царей править по-настоящему? Джинн разделяет праздник своего нового хозяина? Разделяет гнев на зажившегося на свете деда? Да он весь пылает этим гневом! Джинн рад смене хозяев, он будет служить Шехизару верой и правдой...

Уже служит!

— Изменник?

Это было первое слово, произнесенное Артуром со вчерашнего дня. Он уронил обугленную голову Кейрин-хана на стол. Упав на золотое блюдо с рисом, голова окуталась облаком пара.

— Изменник! — с восторгом подтвердил Шехизар. — Ха, смотри: Кейрин — еда! Лежать на блюде с рис! Кто есть хотеть?

Мальчишка окинул взглядом залу. Конечно, он мог приказать, и никто не посмел бы ослушаться. Но вдруг найдутся добровольцы?

— Еда! Вкусный еда!

В визгливом голосе Шехизара прорезались нотки базарного зазывалы. Он был очень доволен своей шуткой. Смешно ведь: голова на блюде с пловом! Очень смешно! Почему никто не смеется?! Когда шах шутит, все должны смеяться!

— Еда, — повторил Артур Зоммерфельд. Таким голосом могла бы говорить пустыня. — Вкусная еда.

Царь царей закричал.

Отшатнулся.

Упал на подушки.

В глазницах джинна бушевало пламя. Белое, дикое пламя. Белые Осы преступно медлили, завороженные огненным взглядом, а может, тихим звучанием свирели. Колыбельная текла и текла по трапезной, лишая воли, притупляя чувства.

— Стой!

Мальчишка выставил перед собой руку, ладонью вперед. Другую руку он поспешил сунуть в рот. Так младенец, свернувшись калачиком, сосет большой палец. Нет, не палец: флейту. Три хриплых свистка отразились от стен, пошли гулять по зале затухающими отголосками.

Джинн замер, словно автомат, в котором внезапно сел аккумулятор. Огонь в глазницах погас. Жилы под кожей потускнели. Лишь безрукавка на Артуре продолжала тлеть и дымиться. По ней расползались уродливые дыры с рдеющими краями.

«Один, — произнесла Регина Ван Фрассен. — Два. Три. Четыре...».

«Что вы там считаете?! Артура сейчас убьют!».

«Не вмешивайтесь. Не мешайте. Двенадцать...».

Она сошла с ума, завопил Гюнтер-невротик. Три свистка, отметил Гюнтер-медик. Привлечение внимания, наказание, перехват моторики. Артур сейчас под полным контролем шаха. Нет, не может быть! Поводок был заточен под отца, потом Артур переписал его под Кейрин-хана... Рефлекс? Мог у парня сохраниться банальный рефлекс на звук флейты? Плюс мертвая голова — стимул к подчинению... Бери под контроль шаха, кричал Гюнтер-невротик. Нельзя, отмахнулся медик. Если Артур под контролем этого щенка, а я возьмусь контролировать щенка — резонанс разрушит Артуру мозг. Вместо аутиста мы получим баклажан, живой овощ...

«Не вмешивайтесь! Девятнадцать...».

— Джинн? Ты не умирать?

Шах быстро приходил в себя. Угроза миновала, ужасные глаза больше не полыхали двумя адскими топками. Истерическая смена настроений, отметил кавалер Сандерсон.

«Двадцать три. Двадцать четыре...».

— Отвечать, тупой марид!

— Я жив.

Ответ был достоин автоответчика в Галактическом Бюро Безразличия, существуй в Ойкумене подобная организация.

— Ниц! Падать ниц перед твой хозяин!

Артур рухнул лицом вниз. Так падают убитые — живые выставляют руки, желая смягчить падение и уберечь лицо. Джинн лежал без движения, возле головы натекла кровавая лужица.

— Глупый, глупый аль-марид! Лоб биться, да.

Шах расхохотался. Вскочил, заплясал вокруг поверженного джинна:

— Об пол!

Артур приподнялся на руках. Мерно и методично, с равнодушием автомата он начал биться лбом об пол. Были слова царя царей приказом или просто констатацией факта — Артур Зоммерфельд воспринял их однозначно.

«Сорок три. Сорок четыре...».

Шах захлопал в ладоши:

— Мой джинн! Мой раб!

Седативный фон, которым Гюнтер был вынужден накрывать всю трапезную, больше не справлялся с возбуждением, охватившим Шехизара. Сосредоточиться на одном шахе кавалер Сандерсон не мог: тогда его заметили бы все остальные.

— Хватит!

Разбитый в хлам лоб замер в сантиметре от пола. Со сломанного носа сорвалась тяжелая багровая капля. Упала, лопнула брызгами.

— Встань!

Джинн встал.

Шах смотрел на джинна с обожанием.

В углу скулил виночерпий: боялся или завидовал.

«Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто».

Гюнтер ожидал, что на сотне отсчет закончится и что-то произойдет.

«Сто один. Сто два...».

— Убей ее! Слышишь, джинн? Убей!

Палец Шехизара указывал на доктора Ван Фрассен:

— Убей!

Глаза Артура вспыхнули. Он сделал шаг к приемной матери. Сделал второй шаг. Третий. Сжал кулаки, между пальцев потянулись струйки дыма. Безрукавка сгорела без остатка. Кровь запеклась на лице коркой пирога, забытого в раскаленной духовке.

«Не вмешивайтесь! Сто девять...».

Посол Зоммерфельд загородил женщину собой. Артур отшвырнул отца небрежным движением руки. Посол неуклюже упал, попытался вскочить, опершись на протез. Нет, не смог, упал снова.

«Стоять!».

Гюнтер и забыл, когда его так одергивали в последний раз. Наверное, в интернате. Приказ доктора оглушил кавалера Сандерсона — и мысленно, и физически.

«Сто шестнадцать...».

Джинн замер напротив жертвы.

— Две минуты, — произнесла доктор Ван Фрассен тоном тренера, замеряющего время бега своего подопечного атлета. — Даже меньше. Ник, помнишь, я тебе говорила: даже меньше...

И голос вдруг сорвался на всхлип:

— Нет поводка, Артур. Все, больше нет, совсем.

Три отчаянных свистка. Три свистка.

Два свистка.

Один.

— Никакого поводка, ты свободен. Связи выгорели, ничего не осталось. Прах, пепел. Я их выстраивала, я знаю. Это как фантомная боль: болит, а ноги уже нет. Главное, понять, что ее нет, что болеть нечему.

Два свистка. Три.

— Нет поводка, я знаю, ты верь мне. Верь мне, Артур, пожалуйста. Мы тебя уже два раза теряли, мы в третий раз не выдержим. Вот и папа, видишь? Он ударился, но это ничего. Это пустяки. Он совсем не злится на тебя, нет. Он тебя любит. Мы тебя все любим, без поводков. Веришь?

— Тетя Ри? — как ребенок, спросил Артур. — Я верю, мама.

Да чтоб вас, ахнул Гюнтер-медик. Не знаю, как у него сочетаются тетя и мама, но поводка-то действительно больше нет! И вторичные реакции вычищены... Она что, прооперировала парню мозги за две минуты? Вне личной операционной?! Нет, ерунда! Парень сам справился? «Убей ее!» «Я верю, мама...» Кризисный конфликт? Сам перенастроил поводок, сам и сжег к чертям?! Не знаю, не хочу знать, не время сейчас, пусть меня лучше расстреляют... Ага, согласился Гюнтер-невротик. Тебя пусть расстреляют. А меня — нет. Я жить хочу.

Три свистка. Три свистка.

Один.

Обезумев, Шехизар Непреклонный не мог убрать брелок от губ. Сигналил кому-то, требовал, приказывал. Летели брызги слюны. Визжала поддельная флейта. Требовала повиновения от огня.

...Грохот взрывов перекрывает флейта. Между двумя молодыми людьми, мужчиной и женщиной, стоит ребенок. Артур Зоммерфельд держит отца за руку.

— Посмотри на брелок.

Игрушечная флейта на ладони. Картинка в чужом мозгу — в мозгу Николаса Зоммерфельда: шоссе, взрывы, двое людей от земли до неба, и ребенок между ними.

Музыка. Флейта.

Память.

Любовь.

— Ты кто такой?

На плечо Гюнтера легла тяжелая ладонь.

Вопрос был задан на местном языке, которого Гюнтер не понимал. Но чувственная аура, окружавшая вопрос плотным грозовым облаком, не оставляла сомнений в его прямом содержании. Стражник недоумевал. Кажется, стражник даже выругался. Точно, выругался. Вращая глазами, вылезшими из орбит, бедняга судорожно, рискуя обширным ишемическим инсультом, пытался вспомнить: «О Творец! Что же делает в трапезной зале этот — козлоногий, рогатый?! Гуль? Человек? Колдун?! Кажется, он был здесь раньше. Не был? Вошел? Стоял? Вылез из кувшина? Был призван? Явился своей волей?! Был, потом не был, потом снова был?! Стал?! Восстал?! Господь, милостивый и милосердный, не рожавший и не рожденный, и нет тебе равного ни одного! Вразуми раба своего, наставь на путь истины!».

У стражника закипали мозги.

Это был самый сообразительный стражник. Скорость его реакций превосходила скорость реакций остальных головорезов почти вдвое. Если он и не получил еще чин начальника палатки, шапку из черного войлока, расшитого серебром, и одежду из узорчатой ткани, так только потому, что думал перед тем, как делать, и не наоборот.

— Да кто же ты, сын козла?!

Потрясенный освобождением Артура, кавалер Сандерсон забылся непростительно для практикующего врача — ослабил воздействие на окружающих, утратил влияние на истерящего царя царей, точку опоры коллективного терапевтического пси-контакта. Свирель умолкла, растаяла. Зритель-невидимка начал обратное превращение — просто зритель, свидетель, соучастник. Сын Ветра спал в медблоке посольства; ветер, отец его, возвращался на круги свои в трапезной дворца. Впрочем, не все еще приняли возвращение блудного Гюнтера как факт. Стража опаздывала: кто-то видел колдуна, но не фиксировал, кто-то видел, но не придал значения; кто-то не видел вообще, находясь под остаточным давлением колыбельной. Виночерпий валялся в глубоком обмороке. Рой Белых Ос в этой жизни интересовала только потенциальная угроза жизни средоточия вселенной. Царственных истерик они навидались с лихвой. Три особо мнительные Осы даже были удавлены тетивой от лука за излишнюю инициативу. Шах свистел, джинн стоял, угроза отсутствовала. Понимали Осы унилингву, не понимали, знали, что джинн противится шахскому приказу, не знали — бесстрастностью суровые девичьи лица могли соперничать с выветренным камнем руин.

Осы жалили в одном-единственном случае, и этот случай им представился.

— Отвечай!

Вместо ответа Гюнтер взбрыкнул.

Он сам не знал, как это получилось. Большое тело, малое, большое, сплющенное до малого — как ни назови, а у его нынешнего тела имелись свои резоны и свои инстинкты. Копыто угодило стражнику ниже пояса. Кафтан на кольчужной подкладке спас хозяина от горькой участи евнуха, но последствия удара были самыми печальными, хотя и выглядели комично. Стражник хрюкнул. Лицо его налилось синеватым багрянцем, усы встопорщились каждым волосом. Бережно взявшись двумя руками за пострадавшее место, он присел на корточки и заплакал. Рыдания исторгались непроизвольно, вряд ли несчастный понимал, что делает. Слезы лились градом, текли по щекам; ноги подгибались, стражник хотел упасть вперед, на колени, и не мог.

— Извините, — растерянно произнес кавалер Сандерсон. — Я не хотел...

Он присел рядом со стражником:

— Позвольте, я помогу. Хоть боль сниму...

Что-то дважды ударило его в голову. Сотрясение, отстраненно подумал Гюнтер, чувствуя, как трапезная плывет перед глазами, вертится волчком. У сына сотрясение, почему отцу должно повезти больше? Спать, мне надо спать... Спать тебе, благим матом завопил Гюнтер-невротик. Рехнулся?! Вечным сном отоспишься, идиот! Сейчас как дам по рогам...

Да, отметил Гюнтер-медик. Да, по рогам.

Его спасли рога — и благословенная идея присесть на корточки. Иначе ножи Белых Ос вонзились бы ему в затылок и шею. Нападение на стражника в присутствии владыки было классифицировано Осами единственно верным способом, и меры были приняты без промедления. Срикошетив от монументальных, выгнутых крутой дугой, широких у основания рогов, ножи стаей хищных птиц разлетелись по трапезной — разбили окно, вонзились в стены, распороли щеку громиле, стоявшему у дверей. Один нож едва не угодил в доктора Ван Фрассен. Женщину спас джинн — не глядя, Артур протянул руку и поймал стальную птицу на лету.

В пальцах аль-марида нож потек зимней сосулькой на солнцепеке. Набрав полную горсть расплава — яркого, пышущего жаром, цвета артериальной крови с яичным желтком, — Артур Зоммерфельд стряхнул жидкую сталь прочь, за спину, избавляясь от назойливой докуки.

Шах завизжал. Брызги угодили ему в лицо.

Контрапункт Черные тюльпаны, или Драка на проводах.

Антисы-шмантисы! Вот ты их когда-нибудь видел, антисов? И я не видел. А в новостях тебе что хочешь покажут. Тетку с тремя ногами, честного банкира... Дурят нашего брата! А зачем? Дураками командовать легче. Хренушки, нас на балду не возьмешь! Нет никаких антисов, нет и не было...

Монолог бродяги с Хиззаца, адресованный фонарному столбу и зафиксированный камерой наблюдения над полицейским участком.

Дом — это лунка. Камни — это семена.

Амбар — дом для захваченных камней.

Тичаона Мароле, старший диспетчер киттянского космопорта «Энайола», играл в оваре с искусственным интеллектом Батуккой. Смена выпала — не бей лежачего, а в ближайший час — так и вовсе голяк. При всей курортной загруженности в прилетах-вылетах образовалась пауза, приятная для Мароле во всех смыслах.

Два ряда лунок на доске.

— Твой ход, придурок!

— Хожу, начальник!

Лексику искусственного интеллекта Мароле программировал сам, под настроение. И голос выбрал что надо: противный, заискивающий козлетон. У такого выигрывать слаще. Правда, с выигрышами не складывалось — за полчаса диспетчер проиграл три партии вчистую. Сейчас перед ним стояла дилемма: то ли сменить интеллекту голос и лексикон на более подходящие к моменту, то ли понизить уровень сообразительности Батукки до тридцати двух, нет, лучше до двадцати восьми процентов от среднего значения.

Махнув рукой на перемены, Мароле полез в настройки. Так, окончание партии. «При захвате одним игроком больше половины всех зерен...» Сохранить. «Сразу после опустошения всех лунок одного из игроков...» Удалить. «Когда игроку необходимо сделать ход, но ходить нечем...» Сохранить. «При цикличных повторах позиций...» Сохранить.

Применить? Да.

Виртуальная доска? Да.

— Давай ходи, не тяни резину!

— Внимание! Зафиксирован выход из гипера вне графика полетов!

— Что? Батукка, ты рехнулся?

— Повторяю! Зафиксирован выход из гипера вне графика полетов! Пояс астероидов между Н’голой и Амбвенде...

— Увеличение!

— Даю увеличение...

От заискивающего козлетона не осталось и следа. Голос Батукки — тяжелый командный бас — гремел ровно и мощно. Виртуальная доска схлопнулась, черная бездна сожрала дома, амбары, камни. Мароле втайне порадовался — форс-мажор спас диспетчера от проигрыша четвертой партии подряд. Радость была недолгой. Что, черт возьми, происходит?!

Пространство системы Альфы Паука. Голубые бусины планет. Н’гола и Амбвенде — седьмая и восьмая. Станции слежения — вспышки крупиц серебра. Засечки навигационных бакенов.

— Наложение!

— Есть наложение...

Спектрально-волновая карта наложилась на оптическую.

— Зафиксирован множественный выход из гипера в поясе астероидов...

В карусели льда и камня, во тьме космоса расцвела долина черных тюльпанов. Энергии, волны, частицы, силовые поля — сгустки вихрились, сворачивались безумными спиралями. Мароле прошиб холодный пот. Кошмар восьмилетней давности встал перед диспетчером, как наяву. В тот день, будь он проклят, Китту атаковала стая хищных флуктуаций. Понадобилась уйма сил и нервов, две эскадрильи волновых истребителей и один антис Думиса М’беки, а также чудо, сотворенное Великим Джа, который, как известно, скупердяй и чудесами не разбрасывается...

— Центр внешней безопасности полетов!

Каждая секунда была на счету. Диспетчер даже не посмотрел на информ-колонку с данными возникающих объектов.

— Запрашивает старший диспетчер Мароле! Красный код!

Обеими руками Мароле вцепился себе в волосы:

— Повторяю: красный код!

Эту партию он проигрывал.

* * *

— Борт три-дюжина дробь три!

— Я — борт три-дюжина дробь три...

— Ваш взлет...

— Я — борт три...

— ...отменен до особого распоряжения!

— Яхта «Труффальдино»! Срочно отзовитесь!

— «Труффальдино» на связи!

— Сажайте яхту на Н’голу!

— Вас не понял!

— Жить хочешь, Труффальдино? Садись на Н’голу!

— «Ведьмак» полсотни первый, доложить готовность к старту!

— «Ведьмак» полсотни первый к старту готов!

— Старт без отсчета! Коридор свободен.

— Есть старт без отсчета!

— Антис! Нам нужен антис!

— Вызывайте Думису!

— Вне зоны доступа...

— Убью кретина!

— Как ты его убьешь, он же антис...

Квадво Эбале, начальник смены центра внешней безопасности полетов, бил кулаком по пульту:

— Убью! Убью! Ну почему всегда в мою смену?!

— Судьба, — меланхолично отозвался помощник.

Раньше начсмены полагал, что помощник тугодум и фаталист. Сейчас он понял, что помощник идиот.

— Папа, — спросил Эбале кого-то, возможно судьбу. — Папа, ну почему ты собрался умирать именно сейчас? Тебе что, приспичило?!

Помощник вздрогнул. Ему померещился в углу силуэт слепого карлика. Если бы карлик ответил начальнику смены, помощник сбежал бы отсюда в психушку.

Голос начсмены вывел его из ступора:

— Вызывай М’беки. Зацикли вызов, долби до упора. Ищи всех антисов, кто ближе к нам. Любых! Пусть срочно выдвигаются.

— Есть!

— А я свяжусь с военными. И с коллант-центром.

— Антис! Есть антис!

— Антисы!

Первая реплика принадлежала помощнику. Вторая — диспетчеру Мароле, опять вышедшему на связь с центром.

— Что — антисы? — Помощника Эбале проигнорировал. Диспетчер был важнее. — Какие антисы! Сколько?

— Даю информацию по объектам. Класс, координаты, скорости, траектории...

В рабочей сфере возникли данные спектрального анализа: мотылек за мотыльком, вылетевшие из черных тюльпанов. В сфере вспомогательной развернулся атлас Шмеера — Полански. Каждый мотылек получал имя: Рахиль Коэн, Самсон Коэн, Нейрам Саманган, Вьюха, Капардин...

— Отбой тревоги! Повторяю: отбой тревоги!

— Это антисы!

— Твою ж мать! — Губы помощника тряслись. — Мать же твою...

— Это не флуктуации! Антисы...

— Девять, — вслух считал Эбале, не зная, зачем он это делает. — Шестнадцать. Двадцать четыре. Девяносто три...

Число тюльпанов росло.

Вторжение отменялось. Ни одна стая не сунулась бы в систему, куда набилась такая чертова, такая благословенная уйма антисов. История, как предупреждали мудрецы древности, повторялась дважды: первый раз — трагедия, второй — фарс.

— «Труффальдино» на связи! — булькнула акуст-линза.

— Слышу вас, «Труффальдино»!

— Так мне садиться на Н’голу или как?

— Или как! — заорал Эбале. — Лети сюда, я тебя встречу!

— Вас не понял.

— Встречу, говорю! С цветами! С ковровой дорожкой!

Нервы, подумал он. Нервы, да.

— С дорожкой! — хихикнули в линзе. — Сяду, проверю! Эй, «Энайола»! Запрашиваю посадку...

* * *

— Пассажиров, отбывающих рейсом 07/52 Китта — Юниус — Сечень отправлением в ноль три двадцать пять по местному времени, просим пройти на посадку к сто восемнадцатому выходу терминала «Лямбда». Повторяю...

Они встретились на выходе из зоны контроля: толстая гематрийка, похожая на домохозяйку, впервые выбравшуюся на курорт, и смуглый вехден, атлет с волосами цвета слоновой кости.

— Здравствуй, Нейрам.

— Привет, Рахиль. Рад тебя видеть...

Оба замолчали, словно не знали, о чем говорить. Лидер-антисы своих рас, истоптавшие космос вдоль и поперек, сражавшиеся с тварями, способными выпить звездолет быстрей, чем школьник — банку газировки, они стояли в космопорте «Энайола», как если бы, кроме них, здесь не осталось ни живой души, и смотрели в пол, боясь посмотреть друг на друга.

— Что он написал тебе? — спросил Нейрам.

— Срочно. Папа написал мне: вылетай срочно.

— Ну да, конечно. Я понимаю.

— А что он написал тебе?

— Вылетай срочно.

— И ты вылетел?

— Разумеется.

— Ну да, конечно.

— И я вылетел, — сказал Самсон Коэн, брат-близнец Рахили. — Срочно.

Борода Самсона была всклокочена, в ней застряли какие-то крошки. Складывалось впечатление, что Самсон вышел в волну прямо из-за обеденного стола, между жарким и компотом.

— И я, — вмешалась Бат-Шева Геллер.

В списке совершеннолетних антисов расы Гематр она числилась младшей; в общем списке по Ойкумене у нее было двое ровесников. Дети, которых после первого взлета обучали в антических центрах, шли отдельным перечнем.

— Тебе он тоже написал?

— Да. Полагаю, он написал всем.

— Вероятность девяносто шесть процентов, — уточнил Самсон. — Он всем написал, все и прилетели.

Рахиль кивнула:

— Вероятность девяносто три процента.

— Того, что он написал всем? — обиделся Самсон.

Он не привык, чтобы его расчеты брали под сомнение.

— Того, что прилетели все. Я взяла поправку на случайные обстоятельства.

И Рахиль повернулась к девушке:

— Зачем ты высадилась в «Энайоле»? Почему не ближе к Папиному дому?

— Почему не в самом доме? — буркнул Нейрам.

— В доме она постеснялась, — отмахнулась Рахиль. — Они лично не знакомы, плюс разница в возрасте. Папа Лусэро для нее — легенда, это понятно. Но почему космопорт?

Бат-Шева пожала плечами. Движение вышло искусственным, как у всех гематров, демонстрирующих эмоции.

— Мультивиза, — объяснила она. — Всем антисам в день совершеннолетия открывают бессрочную мультивизу на всех обитаемых планетах Ойкумены. С правом высадки на спутниках и разрабатываемых астероидах. Мы же все равно высаживаемся, вот они и хотят, чтобы по закону.

— И что? — не понял Нейрам.

— Мне нравится предъявлять визу, — бесхитростно призналась Бат-Шева. Слышать такое от молодой гематрийки, живого учебника по высшей математике, было странновато. — Это повышает мою самооценку. Вам тоже, да?

Нейрам не нашелся, что ответить.

Все время полета от Михра до Китты вехденский антис пребывал в дурном расположении духа. То, о чем он размышлял, напоминало приступ шизофрении. Я — Папа Лусэро, думал Нейрам. Однажды я почувствую, что скоро умру, и призову друзей: избавить меня от мучений. Я — Папа, я — старик на смертном одре; я ношу его в себе. Я — Натху Сандерсон. Я был потерян в космосе, как и он. Как и его, меня вырастила птица Шам-Марг, флуктуация высшего класса. Когда мальчика поймали, он восстановился в малом теле моложе, чем был на самом деле. Когда я восстановился после битвы под Михром, я тоже стал моложе. Папа Лусэро и Натху Сандерсон — они оба во мне, просто раньше я этого не замечал. Старик и ребенок, смерть и жизнь.

Почему мне кажется, что это — одно и то же? Неужели я не уникален? Если хорошенько порыться в любом из нас, встряхнуть хлам биографий — неужели мы найдем мальчика и старика, жизнь и смерть, старт и финал?! Куда бы мы ни летели, какие бы чудовищные расстояния ни преодолели, в конечном счете мы летим между этими планетами, из пункта А в пункт Б...

— Многие высадились здесь. — Самсон внимательно изучал движение пассажиров, персонала, встречающих и провожающих. — Очень многие. Могу рассчитать процент. Все в курсе, что Папе отказал только Кешаб. Все в курсе, что Кешаб обезумел. Прилетом сюда мы демонстрируем свою нормальность, в отличие от Кешаба.

Зал ожидания, стойки регистрации, выдача багажа, таможенные и пограничные посты, бар, ресторан — везде можно было видеть антисов. Кое-кто, заметив Самсона с сестрой, направился к ним, но сбавил шаг. Антисы видели, что гематры беседуют с Нейрамом, и не хотели мешать разговору. Кроме того, необщительность Нейрама была хорошо известна исполинам космоса. Никто не горел желанием нарваться на грубость или спровоцировать конфликт, особенно в сложившейся ситуации.

— Мы не понимаем, что происходит. — Нейрам по-прежнему смотрел в пол. — Мы озадачены. Мы хотим сперва разузнать хоть что-нибудь. И будь я проклят, если мы хоть что-нибудь узнаем.

— Узнаем раньше, чем этого захочет Папа, — уточнил дотошный Самсон. — Узнаем больше, чем он захочет. Даже умирая, он шутит свои обычные шутки. Я ему завидую, Рахиль.

Рахиль кивнула:

— Я тоже.

— Вы можете меня не перебивать? — возмутился Нейрам. — Я сказал «мы», имея в виду вас. Вас и остальных. Лично я не высадился в Папином доме совсем по другой причине. Мультивиза? Самооценка? Любопытство?! Тьфу! Это чепуха. Самсон, ты не в курсе: этот хам живет у Папы? Я слышал, что да.

Самсон тронул вехдена за локоть:

— Ты о Тумидусе? Если да, тогда да.

Последняя реплика прозвучала двусмысленно.

— Ну вот. — Нейрам тряхнул белой гривой. — Я высажусь во дворе, а он в драку полезет. Рахиль, ты же помнишь: он обещал? Не хочется бить его при Папе. Драка на проводах? Нет, не хочу. А при вас он не полезет. И вообще, он — человек пожилой, неудобно выйдет...

— Я помню, — согласилась Рахиль. — Да, выйдет неудобно.

Сегодня был день двусмысленностей.

Глава восьмая. Таких, как я, топчут слонами, Или Вы спаслись?

I. Чайтра.

«Генералу Бхимасене: включите конфидент-поле и отключите записывающую аппаратуру. Это важно. Жду подтверждения».

Наглость анонима достойна восхищения. Давать указания главе антического центра Чайтры в чине генерала, даже не представившись?! Звонок не за счет вызываемого абонента — в этом Бхимасена удостоверился первым делом. Если шутник, то богатый шутник. Минута, решает генерал. Я дам ему одну минуту, чтобы убедить меня: вызов действительно важен.

Отключить запись. Активировать конфидент-поле. Заблокировать дверь в кабинет, хоть об этом в сообщении речи не шло.

— Слушаю.

— Вы сделали то, о чем я просил?

— Да.

— Добрый день, генерал.

Рамка мигает. Показывает мужчину, ровесника Бхимасены. Кажется, даже комплекция схожая. Сказать точнее сложно: виден лишь «поясной портрет». Неброский дорогой костюм. Лицо холеное, усталое. Мешки под глазами. Складки на лбу стянуты к переносице. В каштановых, коротко стриженных волосах блестит иней седины.

Знакомое лицо. К сожалению, Бхимасена не может вспомнить, кто перед ним. Виделись? Где? Когда? Память отказывает.

— Сколько времени вы отвели мне на представление? — спрашивает гость. — Я бы отвел минуту.

Генерал вспоминает недавний разговор с Самсоном Коэном.

— Вы гематр?

— Значит, я угадал. — Гость смеется: искренне, от души. — Приятно, не скрою. Нет, я не гематр. Меня зовут...

В мозгу Бхимасены щелкает невидимый переключатель.

— Ян Бреслау, — произносят оба собеседника хором.

— Адъюнкт-генерал научной разведки Ларгитаса, — это гость добавляет уже сам.

Бхимасена выдерживает секундную паузу. Уточняет:

— Тиран. Я знаком с вашим оперативным псевдонимом.

Главный противник. Тот, кто непосредственно руководил поимкой Натху. Тюремщик юного антиса. Куратор экспериментов над мальчиком. Хозяин бункера-лаборатории. Тень, стоящая за созданием невиданной доселе угрозы: техноложских антисов.

Наверняка он приложил руку и к шадруванскому Саркофагу.

Ненависть, думает Бхимасена. Ненависть моя, где же ты? Ненависти он не чувствует. Настороженность — да. Жгучий интерес. Зачем ты вышел со мной на связь, Тиран?!

Бреслау дергает бровью. Наверное, это обозначает иронию.

— Я думал, из нас двоих только я работаю в разведке. Вы хорошо осведомлены, генерал. Что ж, тем лучше. Минута истекла. Продолжим разговор или разорвете соединение?

— Продолжим.

— Я не ошибся в вас. Мы работаем над одним и тем же делом, правда с разных сторон. И у меня есть сильное подозрение, что сейчас мы оба зашли в тупик.

Бхимасена улыбается. В улыбку он вкладывает годовой запас сарказма:

— Да неужели, шри Бреслау? Вы сумели создать своих антисов. Они увели Натху в надежное место. Помпилианцы прикрывают вам тыл...

Он чуть не брякнул: «задницу».

— С чего бы вам быть в тупике? Вам впору откупоривать игристое, запускать фейерверки и вертеть в мундире дырку для ордена!

— Дырявить мундир? — Бреслау изумлен. — Зачем? У нас ордена на магнитных фиксаторах. А продырявить мне могут разве что голову.

— Это вам могут продырявить голову?! Это за моей головой выстроилась очередь! Отсюда до конца Ойкумены! Благодаря вам, между прочим!

— На мою тоже хватает охотников. Добро пожаловать в клуб, генерал. У нас больше общего, чем я думал вначале. Если, конечно, вы не делаете плохую мину при хорошей игре.

— Возвращаю вам эту шпильку!

— Справедливо. Я и не предполагал, что мы сразу начнем доверять друг другу. Предлагаю удобоваримый вариант беседы. Мы озвучим каждый свою версию и попробуем двинуться дальше. Поскольку это я связался с вами, а не вы со мной, мне и начинать. Итак, моя версия. Вы спланировали и осуществили атаку на нашу лабораторию. Вы спровоцировали выход Натху в большое тело. Потом мальчика увели ваши антисы, а Кешаб явился ко мне для отвода глаз, вешать лапшу на уши. Через год-два-пять вы объявите, что нашли Натху где-то в космосе и уговорили вернуться на Чайтру. Пока же вы, генерал, будете изображать козла отпущения и дырявить мундир загодя. В итоге вам, не афишируя, дадут орден и повысят в звании.

— Вы говорили с Кешабом?!

Слова Бреслау дублировали официальную ларгитасскую пропаганду. Но разговор с Кешабом! Это действительно стоило внимания.

— Да. Мы друг другу не поверили, и он ушел в волну.

— Что он вам сказал?!

— То же, что и вы. Он утверждал, что мы создали своих антисов и они увели Натху в неизвестном ему направлении.

— Так оно и есть!

— Еще он предполагал, что его сочтут изменником. За высадку на Ларгитасе и встречу со мной.

— Зачем же он тогда высадился? Зачем говорил с вами?

Бреслау пожимает плечами:

— Два варианта. Либо, как я уже сказал, он осуществлял операцию прикрытия. Показывал, что брамайны тут ни при чем. Либо он был не вполне адекватен. Как по мне, он сам плохо понимал, что делает и зачем.

— В последнее время Кешаб был весьма неуравновешен, — с неохотой признает Бхимасена.

В конце концов, он не выдает никакой тайны.

— Ну вот видите! Кое в чем мы пришли к согласию. Уже прогресс. Продолжим? Теперь ваша очередь.

К чему он клонит, лихорадочно думает генерал. Чего хочет? Чтобы я проговорился, выболтал что-то важное? Но зачем, если у Ларгитаса и так все в шоколаде?

— Вы правы, Бреслау. Я считаю, что вы научились делать антисов и двое из них — конвоиры мальчика. Куда они его увели, а?

— И куда же, по-вашему?

Вопросом Бреслау показывает, что со всей возможной покладистостью исполняет роль, отведенную ему Бхимасеной. Это не нравится генералу. Но останавливаться он не собирается.

— Они отвели его на Шадруван. Под Саркофаг.

— Интересная версия. Оригинальная.

— Это и впрямь интересно, генерал. — Кривая усмешка комкает рот Бхимасены. — Вам удалось одурачить всю Ойкумену. Поздравляю! Саркофаг — ваш секретный объект, созданный с применением ментальных технологий. Ваши телепаты им управляют. Именно там вы спрятали Натху, когда решили, что дело пахнет жареным.

— Я потрясен. Нельзя ли поподробнее?

— Легко!

Если его гипотеза верна, он ничего не теряет: Бреслау все знает лучше его. Бреслау может даже занервничать, перевести Натху в другое убежище и выдать себя. Если же он ошибается... Кто попрекнет Раму Бхимасену тем, что он вывалил на голову ларгитасца гору чуши?

Резоны справедливы, но на самом деле у Бхимасены просто накипело. Все безумное напряжение последних дней, все, что свалилось на голову: провал операции, исчезновение Натху, свихнувшийся Кешаб, свихнувшаяся Мирра, приказ махараджи, ультиматум шри Рачапалли, вакханалия в новостях, бессонные ночи, секретность, секретность, будь она проклята... Крышка подпрыгивает, варево хлещет из котла через край. Дайте хотя бы выговориться! Перед врагом? А хоть бы и так! Бреслау в теме, Бреслау умен.

Он поймет.

О да, Бреслау слушает не перебивая.

— Прекрасная гипотеза, — кивает ларгитасец. — Стройная, непротиворечивая. Браво, генерал! Мне даже жаль, что вы ошибаетесь. Я рад, что вы столь высокого мнения о нашей технике и науке, но Саркофаг на Шадруване... Это действительно природный феномен, аномалия. Она нам не по зубам. Ни нам, ни гематрам. Мы все еще ковыряемся в загадке, но результаты, увы, близки к нулю.

Видно, что Бреслау неприятно об этом говорить. Это что, искренность? Бхимасена одергивает себя. Нас не проведешь!

— Вы готовы опровергнуть мою гипотезу? Аргументами? Фактами?

— Я? Вы сами легко можете ее подтвердить или опровергнуть.

— Каким же образом?

— Отправьте к Шадрувану группу брамайнских антисов. Мы не сможем им помешать при всем желании. Пусть войдут под Саркофаг и убедятся, там ли Натху.

Генерал уверен: Бреслау хотел сказать что-то еще. Но ларгитасец вдруг умолкает. Он что, телепат? Полчаса назад Бхимасена думал о том же: отправить к Шадрувану брамайнских антисов. Ерунда, ни один телепат не прочтет мысли через полгалактики. Все проще, внезапно доходит до генерала. Ларгитасец фактически проболтался!

— Шри Бреслау, откуда вы знаете, что антисы могут войти под Саркофаг? Вы уже проводили подобные эксперименты?

Бреслау мрачен. Бреслау молча клянет свой длинный язык.

— Я сдал вам карту, генерал. Козырную карту: способ проверить вашу гипотезу и, если вы правы, отыскать Натху. Вы хотите, чтобы я сдал вам сразу две?

— Вы уже сдали. Но, боюсь, антисы не очень-то рвутся под Саркофаг.

— Что, правда? Я думал, за мальчиком ваши парни полезут в черную дыру!

Иронии в голосе ларгитасца меньше, чем предполагалось. Будем честны, ее там и вовсе нет. Вместо иронии — плохо скрытое разочарование. Кажется, Бреслау не возражал бы против того, чтобы брамайнские антисы забрались в таинственный Саркофаг и хорошенько пошуровали там. Если так, думает генерал, Натху в Саркофаге нет. Если так, там есть нечто другое, не менее важное для хитрого ларгитасца.

— Вы правы. — Генерал меняет тему. — У нас с вами действительно много общего. Идеи, проблемы, источники информации — больше, чем это прилично в наших обстоятельствах. Кстати, вы забыли взять кое с кого подписку о неразглашении.

Лицо Бреслау разглаживается. Он сияет. Что за черт? Отчего ларгитасец радуется утечке важной информации?

— С подпиской он запросил бы дороже. Это хорошо, что вы в курсе. Нет, это просто замечательно! Пожалуй, я выпишу премию нашему общему знакомому: он нам очень помог. Как думаете, он и это просчитал заранее, когда делился с вами информацией? Делился не бесплатно, я полагаю?

— Да уж, — хмуро бурчит Бхимасена.

Вспоминается один экю «на чай».

— Узнаю господина Коэна. — Ларгитасец счастлив. — Вот же сукин сын! Просто прелесть, что за сукин сын. Вы не боитесь, что Самсон ославит вас среди антисов как человека, который не умеет держать язык за зубами? Вдруг никто из них больше не захочет иметь с вами дела?

— Не боюсь. Во-первых, — генерал демонстративно загибает пальцы, — на фоне других моих проблем эта яйца выеденного не стоит.

Бреслау в рамке кивает, соглашаясь.

— Во-вторых, я не называл имен, в отличие от вас. В-третьих, наш общий информатор не нарушил никаких договоренностей — он, повторюсь, не давал вам подписки. В-четвертых, вы не станете пакостить мне по мелочам и доносить о нашем разговоре. Не затем вы со мной связались. А в-пятых, он и это просчитал заранее!

— Согласен. Я не стану вам пакостить, и Самсон наверняка все просчитал. Вернемся к нашим — вернее, к вашим антисам. Самсон сказал вам, что отказался повторно входить в аномальную зону? Что счел это опасным?

— Сказал.

— Но не сказал, что пройти туда невозможно в принципе, верно?

— Верно.

— Так отправьте своих антисов под Саркофаг! Прикажите, заплатите, мотивируйте возвращением Натху... Да что я вам рассказываю? Вы сами лучше знаете, как загнать их на Шадруван.

Он не в курсе, отмечает генерал. Не в курсе нашей специфики. Ну да, раз я глава антического центра, я руковожу антисами. Приказать? Заставить? Ага, держи карман шире! Мотивировать? Да, наверное. Но для этого с ними надо хотя бы связаться! Кстати, не потому ли он так настаивает на проверке Саркофага, что знает: абоненты недоступны?

— С этим возникли сложности, шри Бреслау. Извините, без подробностей.

— Странная у нас складывается ситуация, не находите, генерал? Тот, кто, по идее, должен оберегать «секретный ларгитасский объект», всеми силами старается зазвать ваших антисов к Саркофагу. А тот, кто, по идее, должен из кожи вон лезть, чтобы найти мальчика и вернуть на Чайтру, упирается руками и ногами! Вы что, сами не верите, что Натху в Саркофаге? С чего вы вообще взяли, что мальчик прячется там?

Бхимасена колеблется. До сих пор он не выдал ларгитасцу ничего, что граничило бы с разглашением государственной тайны. Теперь же он ступает на скользкую почву. Впрочем, генерал вступил на нее самим фактом разговора с врагом.

— Хорошо, шри Бреслау. Моя очередь сдавать карту. У матери Натху есть внутренняя связь с сыном. Считайте это мистикой, но она его чувствовала.

— Чувствовала? Значит, больше не чувствует?

— Да. У нее истерические припадки.

— Доказательства?

— Посмотрите новости Чайтры за сегодня.

Ларгитасец отворачивается. Рук Бреслау в рамке не видно. Бхимасена уверен: пальцы его визави сейчас шарят в сфере управления. Ищут подтверждения услышанному.

— Вы правы, — кивает Бреслау. — Мне сбросили ссылки. Репортажи о выходке госпожи Джутхани — по всем чайтранским каналам. Вас костерят так, что не позавидуешь. Сочувствую.

— Убедились?

— Да. И что это доказывает? Какая тут связь с Шадруваном?

— Аналогичный разрыв связи с матерью был у Самсона Коэна, когда он участвовал в вашем эксперименте. Не будь Элишева Коэн гематрийкой, впала бы в панику точно так же, как Мирра. Саркофаг заблокировал связь между матерью и сыном в обоих случаях. У госпожи Коэн связь восстановилась, когда Самсон вышел из аномальной зоны. Припадки у Мирры продолжаются. Вывод?

— Да, логично. Значит, Натху там, в Саркофаге.

— Под охраной ваших антисов!

Генерал прилагает огромные усилия, чтобы говорить спокойно и взвешенно.

— Антисы-шмантисы! — срывается ларгитасец. — Нет у нас антисов! Нет!

Генералу приятно. Он не одинок со своими нервами.

— Тогда кто же взлетел с Ларгитаса вместе с Натху?

— Хотел бы я это знать...

Бреслау в задумчивости оглаживает ладонью подбородок:

— Я был уверен, что это Вьюха и Капардин. Но волновые слепки меня опровергли.

— А чего вы ждали? Этой парочки вообще нет в атласе Шмеера-Полянски!

— У одного из них брамайнский спектр.

— А спектр второго с большой вероятностью соответствует потенциальному антису техноложцев!

— Хорошо. — Ларгитасец успокаивается. — Криком мы ничего не добьемся. Сдаю карту. Если теоретически допустить, что у Ларгитаса есть свои антисы, значит их старт при нападении на лабораторию был первым. Вы же вели наблюдение? Взлет антиса на орбиту Ларгитаса вы бы точно не проморгали.

Генерал кивает: принято, продолжайте.

— Когда ваши антисы, — у ларгитасца мертвая хватка, — впервые выходят в большое тело, они хорошо ориентируются в космосе? Допустим, они заранее вызубрили все космические карты. Скажите, они сразу найдут путь на Шадруван? На другой конец галактики?

— Нет. Они всегда дезориентированы. Некоторые даже гибнут из-за этого. Большинство спешит вернуться обратно.

— Я так и предполагал. Реально ли, чтобы наши свежеиспеченные антисы при первом же старте проскользнули между тремя флотами, нырнули в «мигающую» червоточину и рванули прямиком на Шадруван? Да еще с учетом необходимости контролировать мальчика? Плюс попутчики — стая криптидов, — с которыми у них не возникло конфликта!

— Это невозможно, — вынужден признать генерал.

— Значит, кем бы они ни были, их вел Натху. Он — лидер, вожак стаи. Могли ли мы заранее проинструктировать мальчика, указав дорогу на Шадруван?

— Нет, не могли.

— Вы директор антического центра. Специалист, в отличие от меня. Ваше слово на вес золота.

— Благодарю, шри Бреслау.

— За похвалу?

— Нет, за сданный козырь. Вы научный разведчик. Специалист, в отличие от меня. Ваше слово на вес золота.

— Козырь? — Ларгитасец размышляет. Он все понимает так быстро, что Бхимасену мучит зависть. — Ну да, конечно. Теперь вы можете доложить разгневанному начальству, что мальчика после взлета никто не конвоировал.

— Золотое оно или нет, я не могу сослаться на ваше слово.

— Ничего, найдете способ. Свободный Натху, бежавший из ларгитасского плена в результате успешно проведенной вами операции, — это совсем другой расклад, нежели Натху, которого куда-то увели вражеские антисы. Это если не орден, то хотя бы отсрочка расстрела.

Генерал улыбается:

— У нас таких, как я, топчут слонами.

— Правда? Отличная идея, надо взять на вооружение. Итак, мы оба ошиблись в наших предположениях. Истина состоит в том, что мальчик сейчас гуляет где-то в чистом поле...

— В чистом космосе.

— Да, в космосе. В компании двух неизвестных нам антисов. Антисов, отсутствующих в атласе. Вы вообще представляете, что это значит: антисы без регистрации? Антисы-космополиты?! Ну да, вы это представляете лучше меня. Ах, если бы, кроме волновых слепков, мы могли заполучить еще что-то на этих двоих! Пробы ДНК? Отпечатки пальцев? Хотя бы общие антропометрические данные! Тогда, возможно, удалось бы идентифицировать их малые тела. Вроде бы у вас, генерал, есть какая-то программа...

Ларгитасец отворачивается, выслушивает чью-то реплику.

— Вот, мне подсказывают: программа анимации. Воссоздание антического облика под шелухой...

— По спектру и волновому слепку! — заканчивает за него Бхимасена. — Должен вас предупредить, шри Бреслау: антический облик под шелухой сильно отличается от облика антиса в малом теле. И все же... Теоретически мы определим расу, а то и планету, откуда эти двое родом.

— Отлично! — В улыбке ларгитасца, прозванного Тираном, прячется напряжение. — Вы поделитесь со мной этой программой?

Генерал колеблется не больше секунды.

— Поделюсь. Куда ее прислать?

— Вот.

Рамка мерцает строкой символов. Облачное хранилище, доступ только по прямой ссылке. Частный межпланетный ресурс — никакой связи ни с Ларгитасом, ни с Чайтрой.

Бхимасена сохраняет адрес.

— В ответ я могу прислать вам запись. — Бреслау принимает какое-то решение. Чувствуется, что оно далось ему с трудом. — В качестве взаимной любезности. Полагаю, запись моего разговора со Злюкой Кешабом будет вам не безынтересна.

— Конечно! Заранее благодарю.

Пальцы Бхимасены бегают по сенсорам — с отправкой программы анимации лучше не тянуть. Разговор Бреслау с Кешабом? В глубине души генерал не верит в измену лидер-антиса. Если запись поможет доказать невиновность Кешаба...

Проклятье!

— Простите меня, шри Бреслау. Я не могу отправить вам программу анимации.

Генералу стыдно. Генералу очень стыдно.

— Но вы же обещали!

— Увы, у меня закончились деньги на счету. Гиперсвязь — дорогое удовольствие.

— Что? — Ларгитасец не верит своим ушам. — Это не проблема!

— Еще какая проблема!

— Денег я вам подкину. Счет «Велета» мне известен.

— Это взятка?

— Взятка? Я просто оплачиваю пересылку нужного мне софта. Оплата за счет получателя — так вас устроит?

— Вполне. Нет, стойте! Только перевода средств из Управления научной разведки Ларгитаса мне не хватало!

— За кого вы меня держите, генерал? — Бреслау заразительно смеется. — Перевод придет от имени Общества космобестиологов Ойкумены. Межрасовая неправительственная организация. Такой вариант вас устроит?

— Более чем. Спасибо, шри Бреслау.

— И вам спасибо, генерал. Да, перевод придет с целевым назначением: на обеспечение гиперсвязи.

— Очень хорошо.

— Приятно было иметь с вами дело. До связи.

Бхимасена медлит. И все-таки отвечает:

— До связи. Удачи!

— Взаимно.

Рамка гаснет. Булькает сигнал оповещения системы: пришло сообщение с вложением. Бхимасена знает, что там: запись встречи генерал-адъюнкта Бреслау с Кешабом Чайтаньей, лидер-антисом расы Брамайн.

II. Саркофаг.

— Лошадей!

Стражник, ушибленный Гюнтеровым копытом, до сих пор передвигался раскорякой, словно баба на сносях. Тем не менее, как самый сообразительный, он первым бухнулся на колени перед царем царей.

— Да простит владыка мою дерзость...

— Короче!

— Дозволено ли мне будет спросить?

Унилингву стражник знал гораздо лучше своего повелителя. Почему шах обратился к гвардейцу не на родном языке? Этот вопрос умника не обеспокоил. Во-первых, воля шаха превыше любых сомнений. Во-вторых, если шах желает говорить на языке чужеземцев, его верные подданные обязаны повиноваться.

— Дозволено!

— Дабы воля средоточия вселенной была исполнена в точности...

— Убью, — пообещал шах. — Язык вырву!

— Дозвольте узнать скудоумному: кому именно велит привести лошадей несравненный господин?

Молодец, подумал Гюнтер. Своевременно уточнил.

Шехизар Непреклонный оглядел собравшихся. Кроме ларгитасцев, владыку сопровождала дюжина стражей из трапезной и четыре Белые Осы. Когда лицо Шехизара оборачивалось в их сторону, стражники бледнели. Даже Белым Осам со всей их мраморной невозмутимостью, кажется, было не по себе.

— Послу с волшебницей. Белым Осам. Себе тоже возьми, поедешь рядом.

— О, это великая честь...

— Закрой рот. Все, остальные пойдут пешком.

— Благодарю царя царей за великую милость...

— Пошевеливайся!

— Слушаюсь, мой повелитель!

За лошадьми ушибленный не побежал. Двое громил помоложе, подгоняемые его криком, а пуще шахской милостью по отношению к крикуну, сорвались с места и умчались прочь — надо полагать, в направлении конюшен. Ждать пришлось недолго: вскоре посыльные объявились уже верхом, ведя за собой остальных лошадей. Следом торопился багровый от напряжения старикан из мелких начальников — вел в поводу лоснящегося вороного коня. Седло изукрашено самоцветами, обито бархатом, уздечка сверкает золотом... Личный конь царя царей? Личный конюх? конюший?! конюшенный?! А, какая разница!

Разницы нет, а проблема есть.

Как усадить Шехизара в седло? В его-то нынешнем состоянии? Как не дать свалиться с коня во время поездки?!

Один из стражников подбежал к шахскому коню, упал на четвереньки: живая скамейка. Нога юного владыки опробовала опору и нашла ее надежной. Еще двое стражей встали рядом, готовые помочь, но их помощь не понадобилась. Шах неуклюже взобрался в седло сам, со второй попытки нашел ногами стремена и выпрямился, вцепившись в уздечку. Воины глядели на своего повелителя с благоговейным ужасом. Черно-багровые ожоги испятнали лицо юноши. Глазницы превратились в обугленные кратеры. Оставалось загадкой, уцелели ли глаза вообще. Человек с такими ожогами должен был давно валяться в обмороке. В лучшем (худшем?!) случае он орал бы и корчился от боли. Шах же молча сидел на коне, сосредоточен и строг.

— Непреклонный! — шептались между собой стражники.

— Воистину Непреклонный!

Шах простер правую руку к воротам:

— В посольство!

Процессия двинулась с места. Шехизар опять вцепился в уздечку обеими руками, плотнее вдвинул стопы в стремена. Колени его сжали конские бока: словно новичок, впервые севший в седло, шах фиксировал тело, старательно сохраняя равновесие. Стражник повел коня в поводу. Двое других шагали рядом, готовые подхватить средоточие вселенной в случае падения.

Выдохни, приказал себе Гюнтер. Расслабься.

Ничего не получилось.

* * *

У них оставались считаные мгновенья. Шехизар визжал свиньей под ножом, катался по разбросанным подушкам, прижимал ладони к изувеченному лицу. Сейчас Осы и стража опомнятся. Сейчас начнется резня. Всех не потяну, отчетливо понял Гюнтер. Паника? Ужас?! Накрыть всю трапезную? Нет, в закрытом помещении нельзя. Пауки в банке: воздействие обернется кровавым безумием. Резать будут друг дружку, без разбора, и нас в первую очередь.

Быстрей, вопил Гюнтер-невротик. Поторопись! И Гюнтер-медик сделал первое, что пришло ему в голову.

Из Шехизара хлестали черно-багровые — в тон интерьерам дворца — волны. Боль и отчаяние; отчаяние и боль. Оседлать такую волну, на отливе уйти за хищную границу бурунов, нырнуть в мутящийся, идущий гибельными водоворотами рассудок мальчишки было подвигом. В обычной ситуации Гюнтер категорически отказался бы от такого пациента. Разум шаха бился в истерике, болевой шок рвал царя царей на части. Шах желал не колыбельной, а бочки крепкого вина, настоянного на маковых головках, — и благословенного беспамятства.

Хорошо, согласился Гюнтер. Вот вино, пей.

Раковина в руках кавалера Сандерсона взревела, гася сознание пациента. Бас инфразвуковых вибраций — удар колотушки, обмотанной тряпками, по темени. Мягкое, но мощное сотрясение, и шах провалился в спасительное небытие.

Медицинская кома, констатировал Гюнтер. Так лучше для всех.

Еще один подвиг — перехватить «рычаги управления» телом Шехизара в тот самый миг, когда рассудок мальчишки ухнул во тьму. Перехватить, удержать, выровнять, причем так, чтобы переход контроля выглядел для всех естественным.

Самый отъявленный извращенец не нашел бы здесь ничего естественного. Но у Гюнтера были свои представления о том, что естественно, а что нет.

Боль он отключил сразу. И все равно жить на два тела было дико тяжело. Нас тоже двое, напомнил невротик медику. Давай я! Уж ты нарулишь, в опасливом сомнении протянул медик. А у тебя что, есть выбор, хмыкнул невротик. Оглянись, придурок, нас вот-вот начнут убивать. Ладно, согласился медик. Ты невротик, он маньяк...

Не мешай, огрызнулось альтер-эго. Помолчи!

Затих, оборвался визг. Шах замер на подушках, скорчился в позе зародыша. Миг, и он начал садиться по-человечески. Медленно, неуверенно, словно заново привыкая к собственному телу. Посидев с минуту, царь царей встал. Стража опустила очи долу, боясь взглянуть в лицо владыке. Осы кусали губы. Тишина в зале сделалась плотной, вязкой, хоть ножом ее режь.

— Волшебство! Мне нужно волшебство чужаков!

С визгливым голосом проблем не возникло. Связки сработали на рефлексе, нужный тембр вышел сам собой. Мне, запоздало дернулся Гюнтер-медик. Мне! Шах должен говорить «нам»! Только «мы», никаких «я»! Сейчас исправим, согласился невротик, покладистый на удивление. Все равно народу до лампочки, они в шоке. Мы тоже в шоке, но мы работаем.

— Слушайте нашу волю! Мы едем в посольство!

Царь царей направился к дверям. Руки его висели двумя плетями.

* * *

Гюнтера шатало.

Он спотыкался через два шага на третий. Чудом не упал на ровном месте. Все силы и внимание уходили на то, чтобы не дать шаху свалиться с лошади. На себя оставались крохи, слезы, жалкая милостыня. Веди владыка мобиль, было бы проще. Лети на аэромобе. Рули, в конце концов, велосипедом. Все на свете было бы проще коня.

Ни одного знакомого навыка!

На кавалера Сандерсона косилась стража: пьяный, что ли? Мало того что рогатый, так еще и глаза вином залил?! Плевать. Пусть думают, что хотят. Главное, добраться до посольства.

Впереди, в двух шагах, сутулясь, брел Артур Зоммерфельд: нагой, закопченный, роняя хлопья пепла. Временами он оборачивался к Гюнтеру. Кивал, закатывал глаза, сверкая желтоватыми белками. Бормотал: «Нам здесь не место. Да? Нам здесь...» Гюнтер кивал в ответ. Стресс? Шок? Последствия аутического расстройства? С джиннами пусть разбирается доктор Ван Фрассен. У нас своих забот выше крыши. Нам здесь не место, но другого нам не предлагают.

Обшарпанные дома сменились глинобитными заборами. Горбатые халабуды — покосившимися хибарами. Брусчатка мостовой — грунтовкой, утоптанной до каменного состояния. Пыльные оливы и платаны: все на одно лицо... Крону? Унылые, пожухлые доходяги. О, знакомые закоулки! Конюшенные ряды? Здесь доктор Ван Фрассен вела Гюнтера с компанией в посольство. Первый день под Саркофагом; вечность назад.

Соберись, зануда. Недолго осталось.

— Нам здесь не место...

В конце улицы открылась площадь. Пересохший фонтан, за ним — здание посольства. Дошли?

— Нам здесь...

В уши ворвался яростный звериный вой. Фаги?! Стая? Прорвались?! Гюнтер завертел головой по сторонам, отыскивая источник звука. Мигом позже из боковых проулков выплеснулась озверевшая ватага. Не фаги — люди. Черные тюрбаны, алые плащи. Блеск сабельных клинков, вознесенных над головами. Рты распялены в крике. Разбойники?

Здесь, в городе?!

Конь шаха взбрыкнул, отчаянно заржал. Медленно, как в дурном сне, Шехизар начал заваливаться набок. Хорошо, стражник у стремени не зевал: подхватил мальчишку на руки еще до того, как царь царей сверзился наземь. Остальные уже выстроились в шеренгу, сомкнули щиты, готовясь отразить атаку. Давай, заорал Гюнтер-невротик Гюнтеру-медику. Доставай раковину! Мы их накроем! Тут не зала, побегут как миленькие! Держи шаха, мрачно отозвался Гюнтер-медик. Води куклу на ниточках. Отпустишь — потом замаемся контроль восстанавливать.

«Охрана не справится!».

«У нас джинн. У нас доктор Ван Фрассен. Пусть они...».

Артур Зоммерфельд в растерянности смотрел себе под ноги. Затылок джинна окаменел. Поднять взгляд на людей с саблями, принять, признать сам факт их существования было для него пыткой. Окажись это чудовища, двадцать лет сражений с монстрами дали бы себя знать. Но превращать в пепел других чудовищ — тех, кого он привык защищать, — джинн был не готов. Он не двинулся с места, зажав уши ладонями, даже когда воздух прорезали капли ливня. Неправильный, стальной дождь хлынул не с неба на землю, а из-за спины Гюнтера — в толпу разбойников.

Белые Осы вступили в бой.

Черные тюрбаны падали, не добежав до перекрывшего улицу строя. Облетали, устилали землю алые плащи — кленовые листья в разгар осени. Впрочем, ливень иссяк быстрей, чем начался, а нападавших было слишком много. Поредевшая ватага черно-красным прибоем — эти цвета сегодня преследовали Гюнтера! — ударилась в стену щитов. Звон, лязг, скрежет металла. Отвратительный влажный хруст. Мешанина клинков и тел...

Нет, понял кавалер Сандерсон, когда прибой, хрипя и визжа, откатился назад. Нет, не мешанина. Строй остался строем, просто на двух человек меньше. Выжившие сомкнули щиты. Они были все в крови — своей и чужой. Раненые едва держались на ногах, но держались.

Перед строем громоздились трупы.

Из-за стены щитов выметнулись всадники. Врезались в разбойников, рубя направо и налево — четыре Осы и стражник, одаренный шахской милостью. Его жеребец, приученный к битвам, пер вперед ледоколом, взламывающим ледовое поле: как кегли, разбрасывал врагов в стороны, упавших топтал копытами. Бросив поводья, стражник орудовал двумя кривыми саблями — взбесившийся ветряк со стальными лопастями.

— Не место, — пробормотал Артур, бледный как стенка. — Нам здесь не место.

О да, согласился Гюнтер. Кто бы спорил!

Белые Осы влетели в толпу с пустыми руками: ножи кончились. Это казалось самоубийством, но Осы рванули пояса, будто в приступе безумного стриптиза, и в руках у девушек выгнулись дугой гибкие, длинные, заточенные по кромкам лианы. Бастарды меча и плети сверкающим облаком окружили своих хозяек, шипя разъяренным кублом змей. Они без жалости секли и жалили любого, кто осмеливался приблизиться к Осам — вернее, не успел удрать от них. Десятки кровоточащих порезов расцветали на лицах и руках. Черно-красные, оказавшись в этом убийственном лесу, превращались в красных, алых, багровых...

— Уходим! Пока они не опомнились!

Посол был прав, но Зоммерфельда не слушали. Охрана и Белые Осы подчинялись только шаху. Наша очередь, сказал медик невротику. Бережно усаженный под старую оливу, шах зашевелился. Оперся о морщинистый, шершавый ствол. Встал:

— Отступаем! В посольство!

Визгливый голос царя царей пришелся как нельзя кстати. Приказ услышали все, даже Белые Осы, которые, как казалось Гюнтеру, впали в боевое безумие. Развернувшись, всадники погнали коней обратно к строю. Самая молодая Оса, почти девочка, лежала грудью на шее своей лошади — живая или нет, неизвестно.

Поднимать Шехизара в седло Гюнтер не стал. Шах плелся рядом с конем, держась за стремя. Так было легче, намного легче, и все равно трудно так, что хоть плачь. Хотелось лечь, заснуть, умереть. Площадь расплывалась перед глазами, трепетала, распадалась на фрагменты. От здания посольства к ним бежали люди.

Еще одно нападение?!

Гюнтер споткнулся, едва устояв на ногах. Временная потеря равновесия словно передалась бегущим, хотя телепатические способности кавалера Сандерсона были тут ни при чем. Люди остановились и как по команде рухнули ниц. Свои, с невероятным облегчением осознал Гюнтер. То, что свои по приказу шаха сутки держали обитателей посольства в заложниках, не имело сейчас никакого значения.

— Дозволено встать! — пролаял царь царей.

III. Ларгитас.

«Загрузите волновой слепок антиса».

Тиран загрузил.

«Ожидайте».

Тиран приготовился ждать.

Программа анимации, присланная Бхимасеной, оказалась простой, как угол дома, и доступной, как гулящая девка. Тиран проверил: эта программа имелась в распоряжении всех антических центров Ойкумены. Также «антимашка» (жаргонное словцо явно опиралось на «антисов») лежала на родном сайте производителя. Стоила она сумасшедших денег: 9,99 экю в месяц. Тиран на кофе в день тратил больше. Наверное, специально, чтобы добить умственно отсталого Яна Бреслау, программу во множестве распространяли пираты — натуральные космические пираты, рассекавшие по вирту на серверах под черным, траченным молью флагом. С пиратами следовало держать ухо востро — при загрузке «антимашки» клиенту втихомолку подкладывали то вирусную свинью, то гадский обозреватель по умолчанию.

Бхимасена прислал пиратскую версию — к счастью, без левой нагрузки. Чувствовалось, что Чайтра — планета бедная и казенные средства находят у брамайнов лучшее применение, нежели приобретение легального софта.

«Обработка закончена».

В сфере ревел буйвол. Это был царь всех буйволов: рога, копыта, огонь из ноздрей. Да, огонь — Тиран ясно различал языки пламени, озарявшие морду гиганта. Огонь плясал и в глазах буйвола. Сперва казалось, что они просто налились кровью, но при увеличении становилось ясно: два натуральных костра, глубоко утопленных в костяное ложе глазниц.

Капардин, антис расы Брамайн. Его облик под шелухой.

Нетерпение снедало Тирана, но усилием воли он заставил себя не торопиться. Загрузить волновые слепки, ради которых он и запустил «антимашку»? Нет, рано. Надо проверить, как программа работает. С Капардином все получилось удачно. Теперь Набхиджа, еще один из брамайнских антисов. Программа съела радужный ком, с минуту подумала, переваривая...

Орел. Такой, что тень его накрыла бы Ларгитас.

Очень хорошо. Продолжим.

Рычит чудовищный лев. Синекожий исполин машет восемью руками. Вьюха и Кешаб. Облики брамайнских антисов Тиран заранее посмотрел в справочнике, где объемные голографические изображения сопровождались текстом с описанием и комментариями информателлы. Программа анимации работала безукоризненно. Бхимасена не подвел, не вставил в подарок хитрую бомбу.

Или все-таки вставил? Неужели бомба замедленного действия?!

«Загрузите новый волновой слепок антиса».

Тиран загрузил слепок Натху. У Тирана дрожали руки.

Здоровенный питекантроп носил венец на голове и гирлянду на шее. Вооружен питекантроп был зверского вида булавой. Сперва Тиран испугался — подсознательно он ожидал увидеть маленького мальчика. Но, приглядевшись, он обнаружил несомненное сходство черт лица у питекантропа и Натху, каким Тиран его помнил.

«Распознавание?».

«Да».

Программа вывела в отдельную сферу какой-то храм. Увеличение, наезд на двери. Алтарный зал. Резные барельефы на стенах. Приближение. Статуя знакомого питекантропа с булавой. У ног статуи, пав ниц, молились две женщины.

«Марути („Сын Ветра“). Одно из брамайнских божеств. Облик совпадает на восемьдесят девять целых три десятых процента».

Судя по процентам, программу разрабатывали гематры.

— Привет, Сын Ветра, — пробормотал Тиран. — Где тебя носит, а?

Сказать по правде, идентификация Натху была меньшим, что интересовало Тирана. Мальчика идентифицировали и без него, по характерному, известному заранее спектру. Ну, питекантроп. Это мало что добавляло к уже известной информации. Тиран искренне полагал, что девять десятых населения Ойкумены — питекантропы.

«Загрузите новый волновой слепок антиса».

Тиран ввел данные. Теперь на кону стоял больший куш.

В сфере возник брамайн самого неприятного вида. Если где-то и встречалась квинтэссенция террориста и киллера в одном флаконе, так Тиран сейчас смотрел на нее. Трезубец с остриями, заточенными под бритву, брамайн держал так, словно намеревался всадить его непрошеному соглядатаю в глотку. Темная кожа, синяя шея, густая борода. Черные волосы стянуты на темени в растрепанный пучок. Шкура леопарда через плечо. Кобра на поясе... Великий Космос! Живая кобра! Рептилия злобно шипела, программа со всей честностью бездушного софта транслировала звук.

Нет, не Вьюха, отметил Тиран. Не Капардин, не Кешаб.

«Поиск: облики антисов расы Брамайн».

Перед ним замелькали монстры и звери. Киллера с трезубцем среди них не было. Антис, которого брамайны не внесли в реестр? Скрытый от глаз Ойкумены, антис-инкогнито? В такое Тиран не верил. Киллер-то не юноша! Это сколько же лет его надо было скрывать, да так, чтобы другие антисы не заметили, не обмолвились, не доложили куда следует?

В общегалактический заговор антисов Тиран верил еще меньше. Оставалось предположить, что перед ним антис расы Брамайн, о котором раса Брамайн ни сном ни духом. Впору поверить, что киллера склепали ларгитасцы из той части Натху, которая Джутхани, а не Сандерсон. По матушке, значит, прошлись. Итак, таинственный антис-брамайн, неизвестный собственной расе, с трезубцем наперевес и коброй на изготовку конвоирует мальчика...

Куда?

И собственно, почему конвоирует?

Тиран вывел в сферу два облика: брамайна с трезубцем и питекантропа с булавой. Я бы поставил на питекантропа, подумал он. Тут еще неизвестно, кто бы кого отконвоировал.

«Загрузите новый волновой слепок антиса».

Очистив сферу, Тиран загрузил очередной файл.

Рога. Нет, не буйвол. Натуральные козлиные рога. Копыта, тоже козлиные. Ноги в космах рыжеватой шерсти. В руках — раковина. Нет, свирель. Нет, раковина. Инструмент все время менялся, словно не мог выбрать, кто он на самом деле. Вывороченные губы, чуть раскосые глаза...

Глаза? Губы?!

Тиран мысленно уменьшил губы до разумных пределов. Вернул глазам знакомый разрез. Наверное, все это могла и программа, но ему было недосуг ковыряться в настройках. Зачем, если и так ясно?

— Рад вас видеть, кавалер Сандерсон. А мы вас уже похоронили, знаете? Ничего, вы не первый, кого я хороню заочно.

В кабинете Тиран был один. Комиссар Рюйсдал прочно оккупировала медблок, и Тиран был ей за это благодарен.

* * *

Далеко от Ларгитаса, под знойным солнцем Чайтры, спасаясь от жары при помощи чахлого кондиционера, генерал Бхимасена смотрел на брамайна с трезубцем. Ян Бреслау был прав, программа антической анимации работала безукоризненно.

— Припадаю к вашим лотосным стопам, гуру-махараджа...

Генерал коснулся сферы. Палец вошел в голограмму и остановился вплотную к кобре, раздувшей капюшон. Казалось, кобра живая и готова укусить.

— Рад, что вы живы, гуру. Рад, что достигли своей мечты. Это ведь не коллант, правда? Не пассажирский коллант? Не знаю, что за козел там, рядом с вами, но вы сделали мой день. Живите и дальше, пожалуйста.

Горло сдавило. Бхимасена не знал, говорит он вслух или просто думает.

— Не подумайте, что я из-за кузнечика. Да, ваша жизнь — в какой-то мере и моя жизнь. Залог моей дальнейшей жизни. Все чего-то от меня хотят, слышали? Вы же не продукт ларгитасских технологий? Вы точно не продукт?

«Не называйте меня так, — откликнулся гуру издалека. — Между мной и Ларгитасом нет отношений производителя и производимого».

Бхимасена засмеялся.

* * *

— Добрый день, кавалер Сандерсон!

Комиссар Рюйсдал улыбнулась:

— Какая встреча! С воскрешением, юноша!

Перед комиссаром в сфере крутился радужный ком. Цвет за цветом, волна за волной, изгиб за изгибом — спектрограмма преобразовывалась в ментограмму. Волновой слепок антиса трансформировался в запись деятельности мозга, обладающего ментальными способностями. Когда преобразование подходило к завершению, все повторялось: ментограмма начинала обратный процесс трансформации в волновой слепок.

Рядом, в дополнительной сфере, медленно поворачивалась вокруг своей оси еще одна ментограмма — более ранняя, снятая с кавалера Сандерсона при поступлении на работу в Роттенбургский центр ювенальной пробации. Ошибка исключалась: старая ментограмма и новая, результат обработки волнового слепка, принадлежали одному и тому же человеку. Линда отмечала активное увеличение энергоемкости кси-волн, рост чувственных пиков, но это были количественные изменения, не качественные.

— Ах, доктор, милый доктор...

Речь шла не о Гюнтере. Под доктором Линда подразумевала Удо Йохансона, одного из экспертов Бреслау. С доктором Йохансоном комиссар только что имела весьма увлекательную беседу. Результатом этой беседы и была ментограмма, которая висела в дополнительной сфере. Волновой слепок, размещенный в сфере основной, Линде предоставил Фрейрен, чьи связи в высших военных кругах трудно было переоценить. Наверное, комиссар могла обратиться за слепком и к Бреслау напрямую, и Бреслау бы не отказал, даже не спросил бы, зачем комиссару Т-безопасности приспичило иметь в своем распоряжении спектрограммы Натху и сопровождавших мальчика антисов-анонимов. Нет, не спросил бы, но взял бы на заметку столь нехарактерный интерес, а главное, с этой минуты Линда была бы должна Бреслау.

Ходить в должниках? Увольте.

— Милый доктор...

Персонал из медблока Линда выгнала сразу, едва переселившись на новое место жительства. Все здоровы, сказала она. Лечить некого. Кыш отсюда! Убирать будете в мое отсутствие. И подкрепила слова доброй порцией эмоционального напора. Молоденьких сестричек, пожилую врачиху, усатого техника — обитателей блока как метлой вымело. Еще недавно комиссару Рюйсдал и в голову бы не пришло воспользоваться талантом эмпата для давления на честных граждан Ларгитаса, исполняющих свой служебный долг. Но в последние дни социализация комиссара ослабла. Запреты, раньше казавшиеся несокрушимыми, шатались и трескались. Линда изумлялась, насколько же легче ей стало жить с этими послаблениями. Изумлялась, временами пугалась — что я делаю? в кого превращаюсь?! — но страх быстро выветривался, оставляя по себе слабую эйфорию.

— Будь я помоложе...

Линде нравились такие мужчины, как Удо Йохансон. Рост, плечи, кудри. Твердый взгляд из-под бровей. Комиссар и фамилию-то сменила с Гоффер на Рюйсдал, потому что Фома Рюйсдал был из таких мужчин. Кроме внешности, Линде нравился внутренний стержень, «волевой хребет», который у рослых широкоплечих красавцев встречался ничуть не чаще, чем у коренастых и лысых толстячков. Увы, увы! В докторе Йохансоне, как решила Линда с первых минут разговора, стержень отсутствовал. Комиссар могла бы отлучиться из карантинной зоны, слетать к Йохансону, встретиться лично, но предпочла связь по коммуникатору. Боялась сорваться, как в случае с персоналом медблока, а Йохансон квалификацией не уступал Линде. Опять же, Бреслау нельзя было оставить без присмотра. Вышло даже лучше, чем Линда надеялась: Йохансон упирался чисто для проформы и почти сразу сдался.

— Спектрограммы? — спросил он, хмурясь. — Антисов, коллантов и флуктуаций?

— Те, которые вы рассылали другим экспертам, — нажала Линда. — Под видом рабочих ментограмм. Настоящие ментограммы можете мне не слать. За исключением ментограммы Гюнтера Сандерсона. Вы меня поняли? Учтите, нам все известно.

Йохансон кивнул: учел, не волнуйтесь.

— Далее, — развивала успех Линда, — вы вышлете мне все материалы по параллелям между спектрограммой антиса, находящегося в большом теле, и ментограммой телепата, находящегося в активном состоянии.

— Все, комиссар? Все абсолютно?

— Все.

— Хорошо.

Наверное, в этот момент Линда впервые заподозрила, что ошиблась в своих выводах насчет стержня Удо Йохансона. Но укрепиться подозрениям не дала, развивая успех:

— Далее шлите результаты экспертизы, которую вы провели самовольно...

— Вы забываетесь, комиссар.

— Я?

— Да, вы. Кто меня сдал? Лонгрин?

— Не ваше дело.

— Значит, Лонгрин. Ладно, так даже проще. Я не стану вам ничего высылать, комиссар.

— Правда? Вы осознаете последствия, доктор?

— Чепуха, какие еще последствия! Я вышлю вам ссылку на сайт Министерства научного развития Ларгитаса. В разделе регистрации авторских прав лежит оформленная по всем правилам моя заявка на гипотезу. Государственный сбор в размере ста шестнадцати экю уплачен. Заявке присвоен порядковый номер, решение о регистрации уже принято. К заявке приложены все затребованные вами материалы и даже больше. На них стоит гриф «свободный доступ». Копайтесь на здоровье, я не против.

— Регистрация? Заявка на гипотезу?!

— Это Ларгитас, комиссар. Наука превыше всего. Все обработанные мной данные не имеют грифа секретности. Все получено законным путем. Даже волновой слепок мальчика болтается по вирту в тысяче мест еще со времен Отщепенца.

— А ваш разговор с кавалером Сандерсоном? Встреча в столовой? Это тоже там есть?!

Некоторое время Йохансон молчал.

— Нет. — Он тряхнул гривой светлых волос. — Но полагаю, эта запись есть у вас.

— О чем вы беседовали? Если на самом деле, а?

— Не ваше дело. — Недавний Линдин пассаж рикошетом вернулся к комиссару. — И не смейте угрожать мне последствиями. Мне бы не хотелось ссориться с Т-безопасностью. Но, боюсь, вас не поддержат ни коллеги, ни руководство, если вы продолжите действовать в том же духе. Хотите публичного скандала?

— В чем же вы меня обвините? В давлении на вас? Это недоказуемо.

— Я обвиню вас в попытке украсть мою гипотезу.

— Что? Вы сошли с ума!

— Допустим.

— Это ложь!

— Разумеется. Вы пишете наш разговор?

— Нет.

— А я пишу. Я вырежу лишнее и опубликую необходимое.

— С меня снимут ментограмму разговора! Она подтвердит...

— Для менталов — подтвердит, да. А обычная публика будет размахивать моим обвинением и подрезанной записью. Вы меня не поняли, комиссар. Я не собираюсь хлопотать о тюремном заключении для вас. Мне хватит шумихи. А вам?

Линда прервала сеанс связи.

И вот сейчас, скачав с сайта материалы Йохансона, получив от Фрейрена недостающее, комиссар стояла перед рабочими сферами, стояла в одиночестве, в тишине палаты, рассчитанной на вип-пациентов, и раздраженно кусала губы. Антис, конвоирующий Натху, оказался Гюнтером Сандерсоном, отцом мальчика, живым и здоровым, если так можно заявить о существе, состоящем из волн и полей. Но вспоминать поражение в беседе с Йохансоном было мучительно.

Третий мозг — верней, волновой слепок третьего антиса — оказался незнакомым. В каталоге ментограмм, снятых с эмпатов и телепатов Ларгитаса, он отсутствовал. На всякий случай Линда проглядела каталог менталов неларгитасского происхождения — тех, кто согласился сдать ментограмму для публикации.

Третьего не было и там.

— Бреслау, ты в курсе? — вслух спросила Линда. — Нет? Да? И если да, не был ли ты в курсе с самого начала?

Комиссара Рюйсдал мучило подозрение. Кажется, она забралась в опасную чащу. Обратный путь скрылся за деревьями. Впрочем, Линда не собиралась поворачивать.

IV. Саркофаг.

— Давит, — пожаловалась доктор Ван Фрассен.

Она выскребла ложкой со дна миски остатки варева:

— Давит, говорю. Чувствуете?

— Что давит? — не понял Гюнтер.

— Саркофаг. Меткое название, поздравляю. Нас тут похоронили заживо. Вернее, это я нас тут похоронила. Как вам наш коллективный могильщик? В смысле, я? Нравлюсь?

— Вы всех спасли!

— Не болтайте чепухи.

— Термоядерная бомбардировка с орбиты... Вы сами рассказывали!

— Вот я и думаю: не лучше ли было сразу?

— Не лучше, — сердито буркнул Гюнтер.

Он вернулся к еде. В суп доктор щедро сыпанула подозрительной на вид комковатой смеси, похожей на просроченный пищевой концентрат, — не в общий котел, а в отдельные миски: себе и кавалеру Сандерсону. Смесь отдавала тухлятиной. Гюнтер сперва думал, что его стошнит, но быстро привык, можно сказать, втянулся. Суп даже начал ему нравиться: сытный, наваристый.

— Что это?

— Сушеное мясо фага.

— Что?!

— Спецпаек.

— Криптиды? — Гюнтер задохнулся. — Вы начали их резать?!

Натху, едва не выкрикнул он. Что я скажу сыну?!

— Целы ваши криптиды. — Регина криво усмехнулась. Под глазом женщины билась синяя жилка. — Целехоньки, не переживайте. Они еще нас с вами переживут. У меня осталась заначка. Ешьте, не отравитесь.

— Понос? Расстройство желудка?

— Исключено. Оно восстанавливает силы. Наши силы.

Регина сделала упор на слово «наши». Мясо флуктуаций восстанавливает силы менталов? Вот уж воистину: Шадруван — планета чудес!

Век бы ее не видеть...

* * *

Прежде чем отправиться в медблок, шах призвал пред высочайшие очи хайль-баши Абд-аль-Ваккаса с младшими офицерами.

— Защищать посольство! — объявил он. — От любых посягательств! Пока колдуны будут исцелять наши раны, воля посла Зоммерфельда — наша воля! Его слова — слова царя царей. Выполнять!

Воины простерлись ниц — обычная реакция на шахские капризы, — и Гюнтер повел марионетку в медблок. Уходя, он слышал, как воспрявший Николас Зоммерфельд отдает распоряжения на языке, которого Гюнтер не знал.

При виде нового пациента врач побледнел как мел и — о да! — рухнул ничком.

— Подъем, — сказал ему Гюнтер своим собственным голосом. — Он в медицинской коме. Я контролирую моторику. Куда его положить?

— Что? Что с ним?!

Врач с неподдельным ужасом глядел на козлорогого кавалера Сандерсона. Жуткое лицо царя царей не вызывало у врача таких острых эмоций.

— Ожог расплавленной сталью. Окончательный диагноз за вами! — не сдержавшись, рявкнул Гюнтер. — Кто тут врач, вы или я?!

— Вы, — честно ответил врач. — Если по мозгам, то вы.

Судя по всему, врач просился в пациенты.

— Ну да, и я тоже. Короче, делайте все, что в ваших силах. Как там мой сын?

— Спит.

— Вот пусть и этот спит. Не волнуйтесь: он пробудет без сознания минимум сутки. Действуйте! Вас ждут еще раненые.

Насчет «не волнуйтесь» Гюнтер, конечно, загнул. Врач был на грани истерики, но приводить его в норму — нет, на это у кавалера Сандерсона не осталось никаких сил, ни телесных, ни душевных. Уложив Шехизара на манипуляционную кушетку, он разорвал ментальный контакт, сбросив с себя непосильную ношу, и обернулся к Натху. Мальчик по-прежнему лежал на полу, на матрасе, вернее, на двух матрасах. Под голову ему подсунули диванную подушку. У импровизированного изголовья в позе лотоса сидел невозмутимый Горакша-натх.

— Спит, — повторил брамайн то, что Гюнтер уже знал. — Аура чистая, тревог не вызывает. Регенерация идет быстро, без осложнений.

Из террориста вышла чудесная сиделка.

Хотелось побыть с сыном, но присутствие Гюнтера нервировало врача. Кавалер Сандерсон почел за благо удалиться.

Посольство превратилось в растревоженный муравейник. Стражники с луками, самострелами и аркебузами занимали позиции у окон. Хайль-баши лично расставлял наблюдательные посты и караулы. Ларгитасцы стаскивали к дверям уцелевшую мебель, возводя баррикаду. Гюнтер валился с ног, но все же нашел в себе силы отыскать посла Зоммерфельда. Тот сыпал распоряжениями, организовывая оборону, но, увидев Гюнтера, прервался.

— Господин Сандерсон! Похоже, мы все перед вами в долгу...

Посол огляделся: нет ли рядом лишних ушей? Понизил голос:

— Если бы не ваш трюк с шахом...

— Кто были те головорезы? — перебил его Гюнтер.

— Какие именно? Тут все головорезы.

— Напавшие на нас. Разбойники?!

Посол помрачнел:

— Если бы! О, я бы расцеловал их, будь они всего лишь разбойники! Это клан аль-Аглаб, родичи Кейрин-хана. Кровная месть, обычное дело. Они не простят шаху убийство Кейрина. Шехизар просчитался или не успел. Его люди убили многих, но не всех, кого следовало.

— У них хватит людей?

— Чтобы взять посольство штурмом? Пятьдесят на пятьдесят. Если к ним примкнут другие кланы, мы, считай, уже взяты.

— Выдать им шаха?

Это я, подумал Гюнтер. Да, это я. Я предлагаю такое решение.

— Поздно. — Зоммерфельд вздохнул. — Для аль-Аглаб мы уже выбрали сторону. Я переговорил с Абд-аль-Ваккасом. Он толковый командир, все понимает. Воины его уважают. Абд-аль-Ваккас отправил гонцов к нашим возможным союзникам. Главное, чтобы их не перехватили.

— А если перехватят?!

Нельзя сказать, чтобы Гюнтер-медик жаждал узнать ответ на этот вопрос. Но подлец-невротик вылез вперед и захватил бразды правления.

— Будем драться, кавалер. Дела плохи, но у нас найдутся кое-какие сюрпризы. Скунс с Грушей в наследство оставили. Наши техники тоже без дела не сидели.

Посол оскалился. Наверное, это была улыбка.

* * *

— ...извините, Гюнтер. Случается, на меня находит.

— Пустяки. Не стоит извинений.

В буфете были заняты три столика из дюжины. К супу выдали компот из сухофруктов и лепешку с обгорелыми краями. Гюнтер вспомнил лицо шаха — и удивился, что его не тошнит.

Доктор Ван Фрассен отщипывала корку, бросала в миску.

— Гружу всех, кто подвернется под руку. Скверный характер, профдеформация. С возрастом и вас накроет, будьте уверены. Конечно, хорошо, что мы выжили. В Скорлупе? Под Саркофагом? Зато живые.

— Я понимаю.

— Вряд ли.

— Обижаете?

— Завидую. Для этого нужно промариноваться в аду двадцать лет. Вам известно, что ад — это мозг?

— Мозг?

— Мозг таких, как мы с вами. Аллегория сомнительная, но вы поймете. Уж кто, как не вы! Двойной периметр обороны: ни изнутри наружу, ни снаружи вовнутрь. Вот так и Саркофаг: ни отсюда, ни сюда. А давление под скорлупой копится, растет. Духота, теснота. Сон разума рождает чудовищ. Да, Саркофаг расширяется. Но давление в нем растет быстрее. Когда-нибудь, через тысячу лет, все это рванет. К счастью, до этого катаклизма я не доживу.

Они говорили вслух, как обычные люди. Экономили силы.

— Погодите! Вы же связывались со мной! С Седриком!

— С кем?!

— Не важно! С другими интернатскими!

— Да, связывалась. Злая ведьма! Испортила вам детство, а может, и всю жизнь. Это было давно, забудьте. Через шесть лет Скорлупа заросла полностью, стала непроницаемой. Телепат сдал экзамен на соцадаптацию и выстроил двойной периметр.

Доктор допила компот, отставила в сторону пустой стакан.

— Знаете такую сеченскую игрушку — матрешка? Фигурка, внутри ее другая фигурка, в ней третья, четвертая... Так и мы сейчас. Заперты в Саркофаге, в посольстве, а в придачу еще и внутри обезумевшего мозга... Была у меня такая ситуация, только без Саркофага.

— Где? Когда?!

— В детстве, на Террафиме. Я ходила под «нейрамом»: все способности заблокированы... Ну, вы в курсе. Терррористы, Гюнтер, банальные террористы. Кстати, брамайны, как и в вашем случае. Меня с Линдой взяли в заложники, заперли в подземельях. «Нейрам» нам в итоге сняли — не стану вдаваться в подробности, не хочу, противно...

— Вы спаслись? — спросил Гюнтер.

И почувствовал себя идиотом.

— С Линдой? — заторопился он, пытаясь сгладить промах. — В смысле, с комиссаром Рюйсдал?

— Вы знаете Линду? Надо же, как тесен мир!

— Знаю.

Тесен мир, подумал Гюнтер. Да уж, во всех смыслах слова.

— Она уже комиссар?

— Адъюнкт-комиссар Т-безопасности. Охраняет господина Бреслау. Эх, достучаться бы до них...

— Отсюда до Ларгитаса? Ну у вас и аппетиты!

— На Шадруване есть наблюдательная станция. Там менталы, слухачи... Я дважды смену тянул, знаю.

— Хорошо, допустим. Достучались. Что дальше?

— Как — что?!

— За двадцать лет сюда никто не пробился: ни ментально, ни физически.

— Мы пробились!

— Хорошо, кроме вас. Вы — особый случай.

— Я — нет. А мой сын — да. Натху — антис. Первый ларгитасский антис!

— И что с того?

Лицо доктора приобрело выражение, с каким она, должно быть, беседовала с душевнобольными перед сложной операцией.

— Вы не понимаете! Ради вас или меня они и не почешутся. Но ради Натху! Чтобы его вернуть, они всю Ойкумену вверх дном перевернут!

— Боюсь, взломать Саркофаг невозможно.

— А поймать антиса в космосе — возможно?!

— Правда? — заинтересовалась доктор. — Как?

— Один корабль, дюжина телепатов. Резонансный кси-усилитель...

— Даже так? Я рада за нашу родину. Тиранова идея?

— Его.

— Вот уж не сомневалась. Все это замечательно, но Саркофаг непроницаем для ментальных контактов. Мне жаль вас разочаровывать, но это факт.

Гюнтер отвернулся. В окне, далеко за домами, вздымалось ржавое зарево. Это было лучше, чем печальный взгляд Регины.

— Шахский дворец горит, — буднично сказала доктор. — Добрались, значит. Мы — следующие. Так что вы там говорили о кси-резонансе?

— Какой, к черту, резонанс?! Нас вот-вот придут резать, а вы...

— Что вы говорили о резонансе?

Голос доктора изменился. Экзамен, вспомнил Гюнтер. Экзамен по социализации. Кто я? Воспитанник? Кто она? Экзаменатор?! Черт возьми, нашла время...

— Как выяснилось, — затараторил он, — при достижении эффекта кси-резонанса результирующий ментальный импульс намного превосходит по своей мощности простую сумму...

Властный жест доктора оборвал его на полуслове.

— Линда. — Доктор говорила сама с собой. — Ну конечно же Линда! В Эскалоне мы достучались. Телепат-наводчик и эмпат-усилитель. Это Гюйс потом объяснил: наводчик и усилитель. Эмпат-усилитель!

Двадцать лет, проведенные в аду Саркофага, куда-то делись. Взгляд сияющих глаз уперся в кавалера Сандерсона:

— Вы — эмпат-усилитель. Готовы попробовать, кавалер?

«Что?!» — хотел спросить Гюнтер.

И не спросил.

— Как? — прошептал он. — Как это было?

— Выдержите? Это тяжелое воспоминание.

— Постараюсь.

— Сами напросились. Это было вот так.

...огонь. Искрящееся электричество. Буря в дюзах ракеты. Кошмар ядерного взрыва. Энергетический дубль-контур нервной системы брамайна-террориста.

Визжа, как щенок, сдуру сунувшийся в костер, Регина вцепляется в информацию о расположении импровизированной тюрьмы. Пляшет на месте: петух на раскаленной сковороде. Дергает всю энграмму целиком, пытаясь разорвать корневую систему.

«Я не удержу! Жжется! Ли, помоги...».

«...тут учитель... Нет, не доброшу! Давай вместе...».

Ударная волна — страх и гибельный восторг. Это Линда Рюйсдал. Лицо взрослого мужчины: далеко, на другом конце ствола. Перекрестье прицела сходится на лбу. Линда (Регина? обе сразу?), как снайпер, ловит цель. Сжатую до предела пружину эмоций, где доминирует надежда на спасение, пронзает голубая искра телепатического разряда. Снаряд чужой, вырванной «с мясом» энграммы устремляется к мишени... [14].

— Ну что, кавалер? Рискнем?

— Когда?

— Сейчас.

— Это хорошо.

— Вы так торопитесь?

— Если отложить на потом, я испугаюсь.

Контрапункт Дорогие друзья, или Мы так не договаривались.

Одиночка, делающий ставку на чудо, может выиграть. Раса, делающая ставку на чудо, проиграет с гарантией. Чудо может случиться по воле богов. По странному стечению обстоятельств, если угодно. Но ставить на него все, рисковать всем, рассчитывая на выигрыш, — безумие. Гибельное безумие.

Тераучи Оэ. Шорох в листве.

— Дорогие друзья! Я созвал вас здесь...

— Папа, ты шутишь?

— Думиса, закрой свой поганый рот!

— Нет, ну а что? Дорогие, блин, друзья...

— Думиса!

— Заткнись!

— Может человек хоть перед смертью быть вежливым?

— Кто, Папа?

— Да!

— Перед смертью?

— Да!

— Нет!

— Дорогие друзья! Я созвал вас всех...

— Зачем всех?

— Сорвал, понимаешь...

— Набились, как сельди в бочку...

— Арендовал бы зал, что ли?!

— Концертный!

— Дорогие друзья, мать вашу! Бить мне вас, что ли?!

— О, другое дело...

— Все замолчали! Все!

— Папа говорит!

— Молчим...

— Я собрал вас здесь, чтобы огласить свое завещание...

— Мне дом!

— Мне жен! Младших!

— Постыдитесь! Вы все-таки на проводах...

— А, ну да...

— Молчим, да...

— Завещание длинное?

— Все оглашать не буду, не парьтесь. Только пункт, касающийся нас всех.

— Нас, антисов?

— Папа, ты миллиардер? Отсыпь миллиончик!

— Нет, это цирк. Это натуральный цирк...

— А чего вы ждали от господина Шанвури? Трагедии в трех актах?

— Я, Лусэро Шанвури, находясь в трезвом уме и здравой памяти...

— Наоборот!

— ...в здравом уме и трезвой памяти...

— Твердой памяти!

— ...твердой памяти, завещаю после моей смерти...

— Тихо!

— Тишина!

— ...не позднее чем в течение трех дней...

— Да закройте же рты!

— ...уведомить все население Ойкумены без исключения...

— О чем?

— ...путем распространения полной, необходимой и исчерпывающей информации в средствах массовой информации...

— Ну вот, опять началось. Шут гороховый...

— Что за информация?

— Зачем обнародовать?

— Мы-то здесь при чем? Я дом хотел...

— Я же говорил, он шутит! А вы: заткнись, Думиса, заткнись...

— Давай, Папа, заканчивай!

* * *

— Ну, ты и дал, — сказал Тумидус. — Они ведь просили: давай! Смеялись...

— Смеялись, — повторил Папа Лусэро.

Он был похож на клоуна после вечернего представления: измотанный, выжатый до капельки, счастливый. Умри вот прямо сейчас — не жалко.

Не страшно.

Ночь висела над побережьем Йала-Маку. Спали курортники в отелях и бунгало. Спал обслуживающий персонал. Спали извозчики в своих аэроколымагах. Всхрапывали: снились клиенты. Спали диспетчеры космопортов, вернувшись с дежурства. Спали женщины-антисы в доме Лусэро Шанвури. Легли, что называется, покотом, в уверенности, что не заснут до утра. Ошиблись. Спали мужчины-антисы во дворе дома Лусэро Шанвури. Женщин пустили под крышу, а сами легли под открытым небом.

Тумидус лично связался с представителем компании «TEXI» и заказал надувные матрасы с доставкой. Да, триста штук. Даже больше. Сейчас пересчитаю и скажу точно. Да, в дом господина Шанвури. Да, срочно. И посчитайте скидку за опт. Не надо, сказал представитель. Кажется, он проникся моментом. Я пришлю матрасы бесплатно. Вы только разрешите нам пользоваться слоганом: «На матрасах „TEXI“ спят антисы!» Хорошо, согласился Тумидус. И картинку дайте: космос, полный ваших матрасов.

Заказ прибыл в течение часа.

— С утра начнется, — сказал Тумидус. — Верней, продолжится. Они ведь еще ничего не поняли. Им только кажется, что они поняли.

— Нам, — поправил Папа. — Нам кажется.

Они сидели на крыльце. Гай Октавиан Тумидус — привалясь спиной к дверному косяку; Лусэро Шанвури — привалясь спиной к Гаю Октавиану Тумидусу. Помпилианец обнимал карлика за тощие цыплячьи плечи. Карлик время от времени кивал, словно с чем-то соглашался. Силы кончились, шея не держала.

— Вам кажется.

— Нам. Ты себя что, вычеркиваешь? Нет, брат, и не надейся.

Тумидус вздохнул:

— Да уж. И не надеюсь.

* * *

— Что?

— Что?!

— Повтори!

— Повторяю: обнародование полной, необходимой и исчерпывающей информации о том, каким именно образом и с какими последствиями...

— Короче!

— ...умираем мы, антисы.

— Что?!

— Господин Шанвури, вы в своем уме?!

— Нет, погодите! А каким таким образом мы умираем?

— Да, каким?

— Молодежь, угомонитесь. Вам слова не давали...

— Нет, я хочу знать!

— И я хочу! Вот так живешь-живешь, и нате...

— Придет время, узнаете.

— Я хочу сейчас!

— И я!

— И мы!

— Баас Шанвури, это провокация. Вы же понимаете...

— Нет, а как мы умираем?!

— ...что сталкиваете лбами два поколения? Им еще рано...

— Рано?

— Поздно!

— ...это колоссальный стресс. К нему надо быть готовым...

— Извините, Рахиль! Мы ко всему готовы!

— ...повзрослеть, набраться жизненного опыта...

— Готовы! Думиса, ты почему молчишь?

— А я в курсах...

— Ты уже знаешь?

— Ага. Тот еще подарочек...

— Знал и не сказал?!

— Не сказал. Ты меня еще благодарить будешь, что не сказал...

— Своим душеприказчиком, то есть ответственным за выполнение моей последней воли...

— Тихо!

— ...я назначаю...

— Да тихо же!

— Гая Октавиана Тумидуса, члена Совета антисов.

— Вот это сюрприз!

— Извини, Вьюха. Извини, Рахиль.

— Гай, вы должны отказаться. Я прав с вероятностью...

— Извини, Самсон.

— Вы откажетесь! Папа нуждается в опеке!

— Извини, Капардин. Нет, я не откажусь.

— Я не ослышался? Вы согласны с этим маразматиком?!

— Я все исполню в точности.

— Нет, погодите! А как же мы все-таки умираем?!

— Я сейчас расскажу. Папа устал, пусть отдохнет.

— Кешаб! Изменник!

— Изменник? Хорошо. Я все равно расскажу.

— Я требую, чтобы молодежь немедленно покинула...

— Нет уж! Валяй, Кешаб!

— Валяйте, шри Чайтанья!

— Мы слушаем!

— Нет, я не могу. Извините, пусть лучше Папа...

— Хорошо, пусть я. Я теперь все могу, мне терять нечего.

— Тихо!

— Итак, однажды Нинки-Нанка, лидер-антис расы Вудун, разослал приглашения на проводы. В числе прочих явился к Нинки-Нанка молодой глупец Лусэро Шанвури, которого еще никто не звал Папой...

— Тихо! Папа говорит!

— Нам не слышно! Громче!

— Кешаб! Повторяй за Папой! Чтобы мы слышали...

* * *

— Это было хорошо, — сказал Тумидус. — Лучше, чем предполагалось.

— Думаешь?

— Уверен. Из меня оратор, как фуражка из птичьего дерьма. А ты и так уже хрипел. Кешаб — красавчик. Слово в слово, все по полочкам. Спокойно, как в аптеке.

— В аптеке? При чем тут аптека?

— Ладно, как в фильме ужасов. Ты видел их лица?

Папа мелко захихикал. Ситуация мало располагала к веселью, но карлик хихикал без умолку, не в силах остановиться.

* * *

— ...нет, мы так не договаривались...

— Мы вообще никак не договаривались!

— С кем бы ты договаривался? Со смертью?!

— С ней договоришься...

— Сволочь вы, господин Шанвури. Вы мерзавец...

— А ты его в ангелах числила?!

— Вот так вывернуть на молодежь...

— ...без подготовки...

— По мне, хоть с подготовкой, хоть без...

— Ничего себе перспективы. Держите меня семеро, шесть не удержат...

— А я рада. Лучше сразу знать.

— И я рад.

— И я. Чем раньше, тем лучше.

— Папа, Папочка! Если вас надо будет подержать...

— ...вы только скажите!

— Мы подержим!

— Поддержим!

— Удержим!

— Я не хочу так умирать.

— Стыдись, Бат-Шев!

— Твои слова недостойны антиса расы Гематр!

— Я не хочу так умирать с вероятностью девяносто восемь процентов...

— Безвыходных ситуаций не бывает. Наверняка есть решение...

— Есть!

— Давайте спасать Папу! Заодно и научимся...

— Спасать? Его нельзя спасать, мальчик.

— Ну почему же нельзя?

— Папа! Что ты такое городишь?

— Я спрашиваю: почему это меня нельзя спасать? Спасти меня, может быть, и нельзя. А вот спасать — сколько угодно. Вы знаете трибуна Тумидуса?

— Знаем!

— К примеру, он спасает меня уже который день...

— Что?

— Как?!

— Самыми разными способами. Некоторые, к слову, были весьма мучительны. Некоторые — опасны. Одного спасителя мы похоронили на заднем дворе...

— Вот!

— Что — вот? Что, пустые вы головы?!

— Вот!!!

— Да, похоронили! Но он спасал! Делал! А вы...

— Делал? А толку?

— Тумидус, значит, его спасал. Может, и сейчас спасает.

— А мы?!

— А что мы? Мы не знали.

— Я знал.

— Ладно тебе, Нейрам. Ты знал, мы — нет...

— Я знал. И ничего не делал.

— Я знала. И ничего не делала. Вероятность успеха ничтожно мала.

— Да иди ты со своей вероятностью! Неужели ты не понимаешь, Рахиль...

— Кого вы похоронили, Папа?

— Карла Эмериха.

— Маэстро?

— Маэстро Карла?!

— Коллантария? Он даже не антис...

— Закрой рот, щенок! Антис, не антис...

— Мы тут все антисы.

— И там мы тоже все антисы. Папа, ты приглашал коллективных?

— Где «там»? На том свете?

— Они-то умирают нормально, без проблем...

— Нашел чему завидовать. Папа, ты их приглашал?

— Я бы не успел. Время поджимало.

— Ну да, конечно...

— Будь время, я бы пригласил всех. Обязательно.

— Ну да...

— Тумидус им расскажет. Все, о чем я написал в завещании. Все, о чем мы говорим здесь. Он расскажет, он мой душеприказчик...

— Убить его, вот он и не расскажет...

— Очень остроумно! Очень!

— Согласен, глупая шутка.

— Если что-нибудь случится с помпилианцем, клоун, я тебя сам найду. Если хоть пылинка на него не так сядет... Понял?

— Понял, не ори...

— Нет, ты понял?!

— Он понял, Нейрам. Отпусти его.

— А потом лично выполню волю Папы. Только ты этого не увидишь.

— Все, отпускай. Ты его задушишь.

— Ты его задушишь, он стартанет. И не дослушает, о чем мы тут...

— А о чем мы тут?!

— Давайте Папу спасать!

— Папу!

— Спасать!

— Черт, они похоронили маэстро.

— Да, мы слышали.

— Маэстро спасал Папу. А я сидел дома и пил пиво...

— И я сидела.

— Пила пиво?

— Какая разница? Сок я пила! Яблочный!

— Дорогие друзья! Не надо так переживать за меня...

— А за кого нам переживать?

— Смерть не стоит ваших переживаний.

— А кто стоит?

— Что?!

— Жизнь. Вот, скажем, мечется жизнь по космосу. Маленькая такая жизнь, сопливая, еще толком не пожила. Бестолковая, жизни не знает...

— Это сказка?

— Очередная байка. Он неисправим.

— Мечется, а за ней следом — Чайтра с Ларгитасом. Мое, кричат. Держи, кричат. В голову стреляй, кричат. Я прав, Кешаб? Вьюха, я прав? За хвост хватай, кричат. За горло...

— Это аллегория?

— Художественный образ?!

— Хватают, тянут в разные стороны. Вот-вот разорвут пополам, сделают из жизни смерть. Самое время налить себе пива, правда? Или яблочного сока...

— Нет, погодите...

— При чем здесь это?!

* * *

Ночь висела над побережьем Йала-Маку. Спали курортники в отелях и бунгало. Спал обслуживающий персонал. Спали извозчики в аэроколымагах. Спали диспетчеры космопортов, вернувшись с дежурства. Спали антисы в доме Лусэро Шанвури.

Спала Ойкумена в черной искрящейся колыбели.

— Знаешь, мама, — затянул карлик вполголоса, — что-то стали жать ботинки!

Он пел еле слышно, ломким дребезжащим тенорком, стараясь никого не разбудить. Впрочем, даже захоти Папа Лусэро петь погромче, у него это вряд ли бы получилось.

— Очень сильно, мама, стали жать ботинки! Ковыляю, спотыкаюсь...

— Как придурок, заикаюсь, — подхватил Тумидус. Музыкальный слух у него отсутствовал чуть больше, чем полностью. Зато мимика и жестикуляция оказались на высоте. — А ведь был вчера...

— А ведь был вчера...

И хором:

— А ведь был вчера хорош, как на картинке!

Да, согласилась ночь. Да, были.

— Вот клянусь, еще вчера хорош был, мама!

Глава девятая. Вальс на троих, или Я быстро расту.

I. Ларгитас.

— Он отказался, — произнес Фрейрен. — Понимаете?

Гигант со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— Знал, что это моя личная просьба. Знал! И отказался.

— Кто? — спросила Линда.

Она впервые видела Зигмунда Фрейрена, шишку из числа главных шишек Т-безопасности, в таком бешенстве. Увиденное ее пугало. Разговор шел по закрытому каналу, под защитой конфидент-поля, и все равно казалось: вот-вот гигант выскочит из голографической сферы, вцепится комиссару Рюйсдал в горло, желая сорвать зло, а на ком, без разницы.

— Кто? И вы спрашиваете кто?!

— Да, я спрашиваю.

— Клод Лешуа, вот кто!

«Я пошлю в космопорт опытного телепасса, — вспомнила Линда слова Фрейрена. — Клод Лешуа? Да, он подойдет. Телепат пассивный — вот кто нам нужен. Телепасс войдет в разум Бреслау так, что объект не почувствует воздействия. Телепасс быстро найдет интересующие нас сведения и выйдет, оставшись незамеченным».

— Он не хочет сканировать Бреслау?

— Целку он корчит, вот что!

Такую грубость от Фрейрена она слышала впервые.

— Говорит, что не подписывается на действия, вступающие в конфликт с законом. Требует письменное обращение с подробным перечнем его предполагаемых действий. Законных, прошу отметить, действий!

Бегемот ревел, разевая пасть-чемодан. Сфера ходила ходуном, как кисель во время землетрясения. На всякий случай Линда прикрутила звук.

— На обращении должен стоять гриф службы и моя подпись. И да, Клод не гарантирует, что даже в этом случае он согласится. Каково, а?!

Линда пожала плечами:

— Обратитесь к другому телепассу.

— Вы самая умная, комиссар? Самая умная, да?! Я сделал это в первую же минуту после отказа Лешуа. Другой, третий, тридцать третий! Никто не соглашается, никто! Мы думали, Т-безопасность — мать каждому менталу Ларгитаса. Мать! Мы вытирали им сопли, кормили с ложечки, купировали инициации. Оказалось, мы — мачеха. Чужая тетка с дурацкими капризами!

— Никто, говорите?

— Это забастовка. Это натуральная забастовка! Знаете, что сказал мне Клод, когда я связался с ним во второй раз? «Ян Бреслау, — сказал он, — курировал мальчика на Ларгитасе...».

— Мальчика?

— Натху Сандерсона! «Если так, — сказал чертов Клод, — Бреслау сейчас носом землю роет в поисках парня. Он роет, и мы не станем ему мешать. Если мальчик — один из нас, тем более. Извините, господин Фрейрен, палки в колеса не по моей части. Не звоните мне больше, пожалуйста».

Кулак размером с баскетбольный мяч погрозил невидимому Клоду Лешуа:

— Гуманист, чтоб ты сдох! Моралист!

— У меня есть решение, — вмешалась Линда.

— Какое?

— Не звоните больше Клоду. Позвоните мне.

— Издеваетесь?

— И в мыслях не держала. — В устах Линды Рюйсдал это прозвучало комично. — Позвоните мне или считайте, что уже позвонили. Дважды набирать мой номер нецелесообразно.

— Я вас слушаю.

Фрейрен внезапно успокоился.

Его эго ущемлено, отметила Линда. Его унизил отказ телепассов. Он унижен дважды: у Т-безопасности отняли законную добычу, сулившую колоссальные дивиденды. Осторожно, подруга. Сейчас Фрейрен опасен, а значит, не вполне конструктивен.

— Докладываю: полет господина Бреслау на Китту откладывается...

— Что значит — откладывается?!

— Точнее, задерживается на неопределенное время.

— Конкретизируйте!

— Может, завтра. Может, через неделю. Может, сегодня вечером, чартерным рейсом. Такая конкретика вас устроит? Согласовываются нюансы и сроки. В данный момент Бреслау находится здесь, в карантинной зоне, в своем уютном кабинете. Это значит: под моей защитой — и под моим контролем. Я уверена, что со стороны Бреслау имело место должностное преступление: сокрытие антиса с ментальными способностями. Я готова нарушить протокол и принудительно снять с господина Бреслау все необходимые ментограммы. Корчить целку, как вы изволили выразиться, не мой метод. Я взрослая женщина и даю по своему усмотрению. Фактически...

— Продолжайте.

— Фактически я предлагаю вам вернуться к моему первому плану. К тому, который вы мне так благоразумно запретили.

От мелкой шпильки она не смогла удержаться.

— Если вы добудете доказательства, — задумчиво пробормотал Фрейрен, шпильку он пропустил мимо ушей, — преступлений адъюнкт-генерала службы научной разведки...

— Я задним числом оправдаю свои действия. А заодно выведу научразов на чистую воду. Кстати, вы при таком раскладе выходите сухим из воды. Личная инициатива комиссара Рюйсдал, не более.

Гигант нахмурился:

— Считаете меня трусом? Чиновным прыщом?! Нет, комиссар. Что бы вы ни сделали, вы делаете с моего ведома и по моему распоряжению. Уяснили?

— Целиком и полностью. Спасибо, Зигмунд.

* * *

— Комиссар! Дорогая моя комиссар Рюйсдал!

Если Фрейрена Линда никогда не видела в таком бешенстве, то Тирана она никогда не видела в таком возбуждении. Обычно спокойный, уравновешенный, весь — ирония и скепсис, Ян Бреслау сейчас излучал ярче сверхновой. Это же радость, с изумлением поняла Линда, распробовав возбуждение на вкус. Это натуральная, чистейшая, как спирт, радость!

— Дайте я вас расцелую, душечка!

Налетел, сдавил в объятиях. Закружил Линду по коридору в какой-то нелепой, клоунской пародии на вальс. Он оказался сильнее, чем можно было судить по его внешности. Мало кто сумел бы вальсировать с партнершей комиссарских габаритов. Еще меньше людей выглядели бы при этом элегантно.

— Ну, расцелуйте, — согласилась Линда. — Лишь бы на здоровье.

Губы Тирана ткнулись ей в щеку.

Пора, сказала себе комиссар. Самое время. Он ничего не заметит. Он и так ничего не заметит, а иначе я не комиссар Т-безопасности. Вальс? Будет вам вальс, господин Бреслау.

Раз-два-три. Раз-два-три.

— Три четверти, — сказали у Линды за спиной, дальше по коридору, еще недавно пустынному. — Удачный ритм для взлома. Здравствуйте, Бреслау-сан. Вы в курсе, что ваша партнерша шарит у вас в мозгах?

Реакция Тирана оказалась на высоте. Линда опомниться не успела, как Ян Бреслау оттолкнул ее к стене, прикрыл собой — и выставил вперед лучевик, который каким-то чудом прыгнул ему в руку. Говоря по правде, Тирана не хватало, чтобы прикрыть комиссара Рюйсдал как следует, но Линда оценила его поступок по достоинству.

— Вы, — прохрипел Тиран. — Что вам нужно?

Плоское лицо. Высокие скулы. Узкие глаза без двойного века. Черные волосы. Тонкие губы. Уши с маленькими аккуратными мочками.

— Вы пришли за мной?

Три кимоно, одно поверх другого. Верхнее — бордовое, с матовым узором. Штаны заправлены в наголенники. Пояс завязан на спине. Накидка схвачена на груди шелковым шнуром. Над сердцем — знак: золотой скорпион в черном круге.

— Она здесь ни при чем!

«Он знает, что не сможет выстрелить, — поняла Линда по дрожи Тирановой руки. — Не сможет, если Скорпион этого не захочет. Знает и все равно угрожает Скорпиону оружием. Почему? Потому что я здесь? Кто здесь, черт возьми, телохранитель?!».

Стыд обжег комиссара свистящей плетью. Не взламывай Линда разум Бреслау, не копайся в закоулках чужой памяти, разыскивая подтверждения ментальных способностей злополучного Натху Сандерсона, не будь она целиком поглощена этой процедурой, мало свойственной для эмпата ее квалификации, — она почуяла бы приближение Скорпиона раньше, чем тот заговорил с ней. Сам факт устной речи был пощечиной, распиской в служебном несоответствии.

— Давайте говорить вслух, — предупредил Скорпион. Не двигаясь с места, он все время опережал Линду на шаг. — Это будет знаком нашего уважения к Бреслау-сан. Кстати, что вы хотели найти в его разуме? Что, Линда-сан? Это, случайно, не касается вашей подруги Регины Ван Фрассен? Если да, мы можем стать союзниками.

— Мы знакомы? — спросила Линда. — Кстати, моя подруга мертва.

Одновременно с ее вопросом Тиран утратил способность двигаться и дар речи. За чем бы ни пришел Скорпион, за кем бы он ни пришел — комиссар Рюйсдал не собиралась упускать добычу.

Есть волчицы с мертвой хваткой. В природе это удел скорее бульдогов, но природа менталов, в особенности женщин, — дело особое.

* * *

Дура! Идиотка!

Стоя столбом, не в силах пошевелиться, Тиран мысленно крыл комиссара Рюйсдал на все корки. Он надеялся, что хоть мысли-то она услышит, если уж по морде дать нельзя. Жалкая месть, но другой ему не оставили.

«Вы в курсе, что ваша партнерша шарит у вас в мозгах?».

Состояние вынужденной каталепсии было знакомо Тирану не понаслышке. Несколькими днями раньше комиссар уже успела дать жертве — тому, кого подрядилась защищать, — прочувствовать свою власть. Тогда, во дворе, лишь приказ о домашнем аресте, спущенный охране, спас Тирана от похищения. Он надеялся, что с тех пор Линда поумнела, утратила большую долю опрометчивости, — ошибся, да.

И надо же, как назло — именно сейчас!

Перед тем как вылететь в коридор и закружить комиссара в вальсе, Ян Бреслау имел сеанс связи с генералом Бхимасеной. Карты легли на стол: два козырных туза, два беглых антиса, сопровождавших Натху в космических тьмутараканях. Туз пик: Гюнтер Сандерсон. Туз червей: Вьяса Горакша-натх. «Вы признаетесь, — спросил Тиран, — что ваш гуру принимал участие в налете на бункер?» Не зовите его так, ответил Бхимасена. «Кого? Как?!» Не зовите его гуру, уточнил генерал. Между ним и вами нет отношений ученика и учителя. В остальном — нет, не признаю. Анимация — не доказательство, ее в суд не представишь. Горакша-натх давно стремился стать антисом. Он был неординарным человеком... «Был?!» Не ловите меня на слове, огрызнулся генерал. Был, есть... Стремился — и вот стал. «Каким путем? Вашим, эзотерическим? Нашим, технологическим?!» Генерал пожал плечами: неизвестно. Стал антисом — и, естественно, последовал за Натху, аватарой брамайнского божества. Кстати, коллега, вы смотрели опции настроек?

«Какие опции?».

Значит, не смотрели, подытожил Бхимасена. Зря, коллега. Иначе вы бы уже знали, что наши парни — черт возьми, он так и сказал: «наши парни»! — полноценные антисы, а не просто члены колланта. Характеристики спектра и интенсивности линий это подтверждают.

Ларгитасский антис, подумал Тиран. Полноценный, целиком и полностью ларгитасский по праву рождения — Гюнтер Сандерсон. Живой, мотающийся где-то в космосе, рядом с сыном. С этим козырем можно идти к Ван Цвольфу. Идти? Бежать! Поражение оборачивалось победой. Судя по выражению лица Бхимасены, он думал о том же, только на месте кавалера Сандерсона в мыслях генерала фигурировал гулящий йогин. С этим козырем можно было идти к махарадже.

Идти? Бежать сломя голову!

Великая цель достигнута, пробормотал Бхимасена. Вряд ли он разговаривал с Тираном; вряд ли вообще сознавал, где находится. Достигнута! Получите слепок, анимацию, подтверждения очевидцев! Спрашиваете, почему он не вернулся? Не поделился секретом со своими духовными братьями? Со всей расой Брамайн?! Думайте сами, это не ко мне. Может, он считает вас недостойными? Не готовыми? Испытывает вас?! Мало ли, эти йогины так сложно устроены...

Генерал опомнился, замолчал.

«Да, — улыбнулся ему Тиран. — Они устроены сложно, а мы с вами простые, как молоток. Что нам теперь надо, а? Заполучить наших антисов обратно. Любой ценой, кровь из носу. Нам обоим, не правда ли? Жаль, что мы не связались раньше. Мы могли бы избежать многих жертв и ошибок...».

Да, кивнул Бхимасена. Жаль.

На этой высокой ноте их беседу и прервал другой сеанс гиперсвязи, после которого Тиран сперва кинулся танцевать вальс, а потом застыл соляным столбом.

* * *

Скорпион улыбнулся:

— Да, Линда-сан, мы знакомы. Вы меня, скорее всего, не помните...

Еще одна пощечина. Сказать менталу, что он чего-то не помнит? Готовая к бою, Линда чуть не сорвалась, как стрела с тетивы, но Скорпион выставил вперед воображаемые руки — жестом демонстративного миролюбия. На ладонях, прорисованных до последней черточки, так, как это делалось на сякконских средневековых гравюрах, лежал подарок — энграмма, воспоминание более чем тридцатилетней давности.

...Линда рванула сеть, высвобождая ее для нового сражения, — и на девушек налетел тайфун, пурга, цунами! Вьюга белых рукавов, вспышки стальных молний. Жаркое дыхание самума обжигает лицо, град ударов сыплется отовсюду; вертится, сводит с ума опасный калейдоскоп. Какое-то время они с Региной держались. Сошлись спина к спине, превратились в отчаянный двухголовый, четырехрукий вихрь. Даже почудилось: отобьются! Одного Кавабату унесло взмахом шеста, другой кубарем покатился прочь, наступив на сеть, гадюкой скользнувшую под ноги...

— Я был зрителем, — пояснил Скорпион. — Я видел, как вы с госпожой Региной отбивались от Кавабаты, будь он проклят. Умоляю простить меня, Линда-сан.

— За что?

— Я видел и не вмешался. Понадобилось вмешательство наставника... Стыд — горький хлеб, после него мучит жажда. Если вы сейчас нападете на меня, вам будет стыдно до конца ваших дней. Не делайте этого, Линда-сан. И отпустите господина Бреслау. Отпустите его, пожалуйста.

— Чтобы его перехватили вы?

— Я этого не сделаю.

— Я вам не верю!

— Хорошо, допустим, мы сразимся. Допустим, вы даже убьете меня. И что же? Придет новый Скорпион. Вы убьете его, и опять придет новый. Мы сильны не боевыми навыками, Линда-сан. Мы сильны тем, что никогда не отступаем. И всегда доводим начатое до конца.

— Приходите! Я буду ждать!

— Если я скажу, что не посягаю на вашего подопечного, вы мне поверите?

— Нет!

— Почему же? Не потому ли, что сами посягаете на него?

— Замолчите! Бреслау, он лжет! Не слушайте его!

— Ага, значит, слух вы ему оставили. Бреслау-сан, я явился по делу Регины Ван Фрассен. Открылись новые обстоятельства, я хотел бы задать вам ряд вопросов. Вам не следует бояться меня...

— Он лжет!

— Извините, Линда-сан. Я не могу допустить, чтобы ваша служба взяла господина Бреслау под полный контроль. Мне нужны ответы, а в этом случае я к нему больше не прорвусь. Я не переоцениваю свои силы. Я также не намерен мучить родных и близких господина Бреслау. Нужда в этом отпала. Сейчас я готов защищать вашего подопечного от всех, даже от вас. Позвольте нам побеседовать, и я сразу же уйду...

— Уходите немедленно!

— А что, если я скажу, что ваша подруга, возможно, жива? Что господин Бреслау скрывает правду от нас обоих? Не за этой ли правдой вы посетили его память? Павильон Шести Сомнений, Линда-сан!

— Павильон?

— После того поединка на Сякко наставник пригласил вашу подругу в павильон Шести Сомнений. Сейчас мы с вами находимся в этом павильоне. Шесть, шестьсот, шесть тысяч сомнений! Хлеб стыда горек, не ешьте его.

— Убирайтесь! Или вас унесут в морг!

Воздух между двумя менталами искрил. Напряжение росло. Следя за оборонным периметром мозга Скорпиона, ожидая, что оборона вот-вот вскроется и в брешь, прямо на Линдины позиции, ринется атакующая конница под знаменами клана психиров Сякко, Линда на миг ослабила контроль над Тираном — не над базовой моторикой, но над речевым аппаратом, — и Ян Бреслау не преминул воспользоваться ее секундным промахом.

— Она жива! — заорал Тиран что есть мочи. — Говорю вам, она жива!

— Кто? — хрипло выдохнул Скорпион.

— Регина Ван Фрассен! Она под Саркофагом!

— У вас есть доказательства?

Ответить Тиран не успел — комиссар Рюйсдал восстановила контроль.

* * *

Стерва комиссарская!

Не надо было быть телепатом, чтобы ясно понять: комиссар Рюйсдал плевать хотела на любые, самые разумные доводы Скорпиона. Врал сякконец или нет, чего хотел на самом деле — все это не имело значения, потому что Линде хотелось драться. Какая-то травма детства, предположил Тиран. Юности?! Он не знал об энграмме схватки на Сякко, случившейся давным-давно, но жизненный опыт подсказывал, что комиссару Рюйсдал до чертиков хочется проверить свои силы в схватке со знаменитым Скорпионом, и хочется не просто так, с бухты-барахты.

Жизненный опыт — и слова сякконца:

«Я видел, как вы с госпожой Региной отбивались от Кавабаты, будь он проклят. Умоляю простить меня, Линда-сан. Стыд — горький хлеб, после него мучит жажда».

Жажда мучила комиссара по сей день — жажда боя.

Не в силах шевельнуть даже пальцем, Тиран смотрел, как Линда Рюйсдал разрывается между страстным желанием битвы, служебным долгом и любовью к внезапно воскресшей подруге. В иной ситуации, имей он дело не с телепатами, Бреслау попытался бы воспользоваться этим замешательством. В конце концов, он был вооружен. Да, хлеб стыда горек — чувствуешь себя беспомощней младенца, задыхаешься от злости, не имеющей выхода.

Левая рука Тирана лежала в кармане. Шевельнуть пальцем? Кажется, удача подслушала его мольбу — и снизошла. Два пальца ожили: средний и указательный. Чувствуя себя паралитиком, Тиран нащупал коммуникатор. Горячие сенсоры: тройка и семерка. Включить запись, хотя бы звук. Включить трансляцию по закрытому каналу. Отправить срочный вызов генералу Ван Цвольфу... Тройка и семерка, две простых цифры.

Тройка.

Палец потянулся к семерке и окаменел.

— Не надо, — предупредил Скорпион. — Не будьте опрометчивы, Бреслау-сан. У нас и так слишком много свидетелей.

— Не надо, — эхом откликнулась Линда. — Слишком много, да.

Они меня вырубят, с внезапной, испугавшей его самого радостью понял Тиран. Еще немного, и я превращусь в бревно, на время или навсегда, а они начнут выяснять свои сложные, свои запутанные отношения. Надеюсь, я доживу до того, чтобы увидеть победителя. Правда, не знаю, понравится ли это мне.

II. Саркофаг.

Гюнтер сидел на краю фонтана, когда это произошло.

Ночь выдалась душной. В городе шла вялая резня: кого-то убивали, кому-то мстили, кого-то под шумок грабили. Штурм посольства, к счастью, откладывался. Сюда, во внутренний двор, звуки долетали приглушенными, ослабленными, безобидными. Казалось, что в центре развлечений, расположенном двумя улицами дальше, крутят исторический боевик. Окна нараспашку, на соседей плевать. Тупик, думал Гюнтер, глядя на зарево, окрасившее черный холст небес. Натуральный тупик. Ну хорошо, Ларгитас нас услышал. Метод доктора Ван Фрассен сработал: связь была аховой, постоянно рвалась, но все-таки была. Мы чуть не сдохли, но ведь не сдохли? И что? Никто не успеет, никто ничего не сможет, а если сможет и успеет, так им останется разве что похоронить нас по-человечески.

Ага, по-человечески. Рога и копыта. Питекантроп. Джинн. Аскет с коброй на поясе. Стая криптидов. Нет, криптидов к тому времени съедят, хоронить будет некого. Да и кому взбредет в голову класть в могилу стаю хищных флуктуаций континуума?

Он не предполагал, что это получится. Он был теннисной ракеткой, взмахом ракетки, рукой, которая совершает удар. Был ободом, отлитым из чистейшего вопля; струнами, продольными и поперечными, обнаженными нервами, натянутыми до истерического звона, грозящими лопнуть в любой момент; рукояткой, выточенной из жилистой, упругой, мучительной боли всех этих безумных дней, своей и чужой. Был пружинистой страстью, стремлением выжить любой ценой, какую ни потребуют, и Регина Ван Фрассен бросала на эту страсть плотный мяч информации. Мяч уходил в полет по крутой дуге: дальше, резче, сильнее, чем можно докинуть просто так, одной силой мышц. В какой-то момент с ясностью, ошеломившей его самого, Гюнтер понял, что проиграл, что они все в проигрыше, что самое время сдаться, признать поражение, прекратить трепыхаться вхолостую, — и трамплин чувств укрепился ненавистью к себе, презрением к жалкой крысе, спешащей забиться в угол, нырнуть в канализационный сток. Эмпат-усилитель, целиком сосредоточившись на градусе чувств, усиливающих информационный посыл, он проморгал момент, когда им ответили. Что ответили? Нет, он не помнил. Запомнились потрясение, изумление, недоверие, восторг — фонтан детских беспримесных эмоций, хлестнувший в Саркофаг из-за Скорлупы. Как ее звали, эту девушку? Эльза, да, точно, Эльза. Фамилию Гюнтер не расслышал. Первое дежурство, это он уловил безошибочно. Первое дежурство, и такой подарок судьбы. Бреслау, кричала доктор Ван Фрассен, и Гюнтер вбивал ее крик в девочку Эльзу, как мяч в противника: слева, справа, с лету, подрезка, свеча. Свяжитесь с Яном Бреслау! Немедленно! «Да, — эхом неслось с той стороны Ойкумены, — да, сейчас же, конечно...» Я Регина Ван Фрассен, со мной кавалер Сандерсон. С нами его сын, Натху Сандерсон, запомните, не перепутайте — Натху Сандерсон, первый ларгитасский антис, это очень важно! А Гюнтер слышал, как умеют только эмпаты: «Да, я запомнила! Да, мне невероятно повезло! Я такая везучая, мне все будут завидовать, я единственная, уникальная, я пробилась за Саркофаг, Лора сойдет с ума от зависти...».

Хорошо, Эльза. Ты пробилась, так и запишут в отчетах. Ты молодец. Тебе все плюшки и орден за заслуги перед Отечеством II степени. Первую не дадут, первую получит твой куратор на станции. А я — человек приземленный, я чихал на ордена. Много ли мне надо? Я ловлю родину на собственного сына, как щуку на живца. Я вижу, как срывается с места адъюнкт-генерал Бреслау. Вот он поднимает на дыбы жеребца научной разведки: Тиран в поход собрался! Хватает шпагу, мушкет и плазматор с запасной батареей. Королевский Совет заседает ночью, во внеурочное время, сыплет приказами и полномочиями как из рога изобилия. Королевский Совет, вся королевская конница, вся королевская рать, все фундаментальные науки, от форономии до ценольболологии — в бой, в атаку, сабли наголо! Первый антис Ларгитаса нашелся! Сидит, понимаешь, в Саркофаге, как гусь в кувшине! Стоп, почему гусь? Откуда взялся гусь? Кажется, остаточные явления от контакта с доктором Ван Фрассен. Что-то у нее связано с этим гусем... Джинн в кувшине, конечно же, джинн. Два джинна в одном кувшине: тесно, душно, кондиционер не работает. Короче, шевелите задницами, лентяи! Ларгитас своих не бросает! Я вижу это, и мне даже не смешно, я устал, я так устал, что смех — непосильный труд, а сложить два и два — каторга...

— Не место, — сказал Артур Зоммерфельд. — Нам. Здесь.

И внес коррективы:

— Мне.

Гюнтер вздрогнул. Да что там, он просто подпрыгнул на месте — и едва не сверзился в каменную чашу. Джинн подошел неслышно, как кот. Артур был бос, в одних холщовых штанах, подвернутых до колен. Голый торс молодого человека блестел от пота, словно Артур на сон грядущий отпахал час-другой в тренажерке. Он меня не видит, понял Гюнтер. Я его не услышал, а меня для него вообще нет, как если бы я не родился. Зоммерфельд-младший напоминал человека, который внезапно получил абсолютную свободу — и теперь не знает, что с ней, такой красивой, делать. Крайности смыкались: в Артуре было что-то от помпилианского робота — раба, несвободного чуть меньше, чем полностью.

Жесткая стереотипность поведения, которую Гюнтер имел несчастье наблюдать в сыне посла, исчезла. Отсутствие стереотипов было едва ли не страшнее. Складывалось впечатление, что даже штаны и те стесняют джинна. Давят на живот, ограничивают подвижность. Да что там! Само слово «штаны» уже было фактическим ограничением: не брюки, не лосины, не шорты.

— Играть будем? — спросил Артур.

— Да.

Зачем я ему отвечаю, подумал Гюнтер. Он же говорит не со мной!

— Как?

Гюнтер промолчал.

— Давай летать? — предложил Артур. — Кто выше, а?

Не налетался, вздохнул Гюнтер. Тоже в медблок захотел. Натху челюсть сломал, этот шею свернет. Вот она, свобода, когда в дурных руках...

— Кто выше, — буркнул он. — Хорошая игра.

— Хорошая, — согласился Артур. — И ты говоришь, что не Сын Ветра?

Гюнтер сел поудобнее:

— Ага. В данном случае я скорее ветер.

Беседа начала его забавлять.

— Хорошая игра, — повторил Артур. — Чур я первый.

Штаны сгорели. Нагой, как при рождении, раскалившись добела, так, что стали видны багровые вздувшиеся жилы, по которым струился огонь, Артур Зоммерфельд запрокинул лицо к небу. В угольно-черной, подкрашенной заревом пустоте он видел купол: темно-красная медь, зеленые потеки окислов, копоть в углублениях, сделанных для звезд. Гюнтер тоже видел этот купол — не сейчас, раньше, когда сидел во дворе над разбившимся Натху.

— Давай летать? — повторил Артур.

И сам ответил:

— Давай.

Купол встретил джинна молниями.

III. Ларгитас.

У Паука болела голова.

Его всегда мучила мигрень, когда дело фактически закончилось, но формально еще длилось. Это как секс в гостинице, со случайной подружкой из бара. Ты уже кончил, и еще раз кончил, и хочешь в душ, сигарету, спать, мать его, хочешь, а надо лежать пупом кверху, делать вид, что ты, мать его размать, счастлив как никогда в жизни, — и вести разговоры ни о чем с женщиной, которую ты забудешь, шагнув за порог.

Бог информации ненавидел такие непродуктивные минуты. Часы он ненавидел в шестьдесят раз больше, сутки — в одну тысячу четыреста сорок раз. Иногда, для разнообразия, он ненавидел судьбу — за то, что не позволила ему родиться гематром. Нет, это лишнее. Тогда он был бы лишен возможности сквернословить.

Объект закрывался. Все, что можно было из этого сраного объекта выжать, уже выжали, скрутили винтом и дожали остатки. Энергоснабжение перевели в экономный режим, на этажах с минус первого по минус шестой отключили воду. Персонал разъехался, охрана большей частью — тоже, кроме двух чахлых постов наземки. Ускакали эксперты, почесывая в яйцевидных затылках. Остались, как говаривала Паукова бабушка, земля старушке пухом, три калеки и клопы в матрасах. Завтра с утра обещали прислать грузовой аэромоб за Пауком. По-хорошему, следовало лечь спать — время за полночь, самое оно прикемарить до шести, а потом, на свежую голову, дособраться.

Гроздь рабочих сфер гасла по мере отключения программ. Гурман-невидимка подъедал виноградину за виноградиной. И вот, спрашивается, зачем Паук глянул на периферию?!

Работала забытая камера на минус восьмом.

— Танцуем, значит?

Они танцевали: Бреслау с жирнухой-телепатшей. Паук хихикнул. Он ждал чего угодно, но танцев? Сейчас отправятся в постель, подумал он. В медблок, на манипуляционную кушетку. Не сломали бы! Казенное имущество... Звук отсутствовал, но он прикинул ритм на глазок: три четверти, вальс. Вот же блин блинский! Комедия быстро наскучила Пауку, тем более что изображение камера давала куцее: плечо Бреслау, мясистый бок телепатши. Он потянулся отключить наблюдение и передумал.

Что это у нас? Лучевик?

Бреслау, штабной засранец, решил продемонстрировать партнерше, какой он отличник боевой и политической подготовки. Видала, мол, ствол? Как поют аримы с Кемчуги, гиганты островного секса: «Волосат и грозен ствол у пальмы, ствол мой волосатей и грознее!» Телепатша, кажется, видала: точнее сказать Паук не мог, Бреслау заслонял толстуху от его взгляда. Не будь камера стационарной дурой, намертво закрепленной на стене в углу, Паук мог бы заставить ее облететь вокруг сладкой парочки, дать любовные утехи со всех ракурсов. А так он вынужден был довольствоваться малым. Целуются? Нет, кажется, она смотрит ему в спину. Извращенцы? Милые любовные игры: я сзади, ты тоже сзади?

Бреслау дернул щекой, что-то сказал. Рука с лучевиком дрогнула. Двое в коридоре. В пустом коридоре. И голова болит. Чем дольше Паук смотрел на изображение, подаваемое с камеры, тем больше у него начинала болеть голова. Выключи, подсказывал кто-то. Выключи и вали на боковую, придурок.

Что происходит?!

Козел, подумал Паук в свой адрес. Ты не паук, ты козел-козлище, вонючий кретин. Зачем ты влез в терки между Бреслау и телепатшей? Вчера они грызлись, сегодня любятся, завтра разбегутся. Хочешь спуститься к ним? У тебя чешется? Здрасте, я третий лишний, у меня есть нездоровые фантазии, которыми я готов поделиться...

Поделиться.

Плохо понимая, зачем он это делает, Паук сохранил фрагмент записи в отдельный файл. Запаковал личным архиватором. Так, отправить.

Кому? Таракану.

Таракан был учителем Паука. Все, что знал в этой жизни бог информации, было Тараканово наследство. Даже то, до чего Паук дознался самостоятельно, выросло на горбатой спине Таракана — единственного человека в Ойкумене, который не слышал от Паука ни одного грубого слова. Выйдя в отставку, Таракан полторы недели ловил форель в горных ручьях, потом два дня пил как свинья — и улетел на Сону, спутник Ларгитаса, где устроился консультантом в отдел безопасности при центре проведения массовых мероприятий.

Файл уехал. Паук достал коммуникатор:

— Таракан?

— Ну?

— Не спишь?

— Я на светлой стороне. Чего тебе?

— Я там файлик скинул. Глянь, а?

— Позже. Занят.

— Глянь сейчас. По старой дружбе.

— Срочно?

— Ага.

— Ну, гляжу.

— Что видишь?

— Фрагмент коридора. Баба. Два мужика.

— Сколько?

— Мужиков? Двое.

— А почему я вижу одного?

— Пьяный? — предположил Таракан. — Не, когда пьяный, наоборот, двоится. Ты бы четверых видел. В смысле, мужиков. И двух баб.

— Так, давай сначала. Баба толстая?

— Толстая. Это порнушка?

— Мужик с лучевиком?

— Один с лучевиком.

— А второй?

— Второй без. Кажется, сякконец. Одет этнически.

— Спасибо, Тараканище.

— Пожалуйста. Будет порнушка, присылай.

Связь прервалась.

Паук в задумчивости барабанил пальцами по столу. Поднимать шухер он не спешил. В конце концов, даже если и Скорпион? Напротив сякконца стояла не девочка-припевочка, раз-два, ножки врозь, а матерый комиссар Т-безопасности. У таких весь мозг в отравленных колючках. Валить телепатов — ее святое дело. Ринься Паук на минус восьмой, погони туда наземную охрану — в схватке двух разумов они были бы только помехой. Дери вас кактусом, они бы даже не увидели Скорпиона. А вот стрелять по своим стали бы, непременно стали бы, захоти сякконец этого...

Вижу. Не вижу.

Почему я не вижу гостя, думал Паук. Таракан видит, я нет. На одной и той же записи. Почему?! Эксперты, изучавшие энергосистему бункера после налета террористов, утверждали, что в системе сидел крот. Брамайн-наладчик высочайшей квалификации. Перенаправлял потоки, трансформировал, имел девку как хотел. При этом система не воспринимала наладчика как свою часть, не задумывалась о его существовании; система лишь отрабатывала провоцируемые им изменения — так рояль воспринимает настройщика. Еще один крот? Телепатический? Наши мозги — система, он настраивает ее как хочет, в радиусе своего воздействия. Мы смотрим и не видим, слушаем и не слышим. Таракан вне системы, он иммунен к воздействию, в отличие от меня...

Запомни, велел себе Паук. Пригодится.

Пальцы легли на сенсорную панель.

* * *

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«В бункере Скорпион. Я его не вижу, но он есть».

Ван Цвольф — Пауку:

«Вы уверены?!».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Факт подтвержден. Нештатная ситуация.

Запись прилагаю».

Ван Цвольф — Пауку:

«Где Бреслау? Где комиссар Рюйсдал?!».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Контактируют со Скорпионом. Бреслау вооружен».

Ван Цвольф — Пауку:

«Высылаю группу захвата».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Ни в коем случае! Свяжитесь с Т-безопасностью».

Ван Цвольф — Пауку:

«Вы правы. Запрашиваю тэшников, пусть шлют скорохватов.

Надеюсь, комиссар справится до подхода коллег».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Надеюсь».

Ван Цвольф — Пауку:

«Тэшники кочевряжатся. У меня с ними конфликт».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Скорохватов дали?».

Ван Цвольф — Пауку:

«Уже выслали. Ждите через двадцать минут».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Тогда пусть кочевряжатся».

Далее нецензурн.

Ван Цвольф — Пауку:

«Вы правы». Далее нецензурн.

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«У вас есть чтецы по губам? Что кричит Бреслау?

Фрагмент прилагаю».

Ван Цвольф — Пауку:

«Она жива! Говорю вам, она жива!».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Кто? Кто жива?!».

Ван Цвольф — Пауку:

«Регина Ван Фрассен! Она под Саркофагом!».

Паук — генералу Ван Цвольфу:

«Твою мать, генерал.

Вот уж точно, что твою мать».

Ван Цвольф — Пауку:

«Подтверждаю».

* * *

Минус восьмой. Коридор.

Двое мужчин, одна женщина.

— Не будьте опрометчивы, Бреслау-сан. У нас и так слишком много свидетелей.

— Слишком много, да.

— Я бы сказал, чересчур.

Скорпион прислушался к чему-то далекому. Потеребил шнур от накидки:

— Так говорите, доктор Ван Фрассен жива? Хорошая новость для всех нас, не так ли? На этом предлагаю взять паузу. Возражений нет?

Комиссар Рюйсдал смотрела, как он уходит. Остановить его Линда не пыталась. Казалось, они уже схватились один на один, Ларгитас против Сякко, и комиссар проиграла.

— Это невозможно, — пробормотала она. — Даже если Регина жива, мы ее не вытащим.

Тиран кивнул:

— Я знаю, что это невозможно. Я хочу знать, как это сделать.

Ноги не держали. Он сполз по стенке, сел на пол. Бункер кружился в ритме вальса. Павильон Шести Сомнений, вспомнил Тиран. Ну да, ровно шесть: раз-два-три, раз-два-три.

— Холодно, — сказал Ян Бреслау. — Знобит. Комиссар, свяжите мне свитер.

— Из чего? — спросила Линда.

Она и впрямь с удовольствием взялась бы за спицы.

— Из нервов. У меня есть подходящий клубок.

IV. Саркофаг.

Молнии лупили не переставая.

Скорчившись в три погибели за каменной чашей фонтана, ясно понимая всю хрупкость укрытия, но не в силах сорваться с места, добежать до входа в посольство, Гюнтер смотрел, как джинн бьется в несокрушимое небо. Удары были оскорблением для неба; несокрушимость была оскорблением для Артура Зоммерфельда. Небо? Нет, крышка Саркофага. Всего лишь крышка, мерзавка, ворюга, укравшая гордое имя небес.

Тебе здесь хорошо, утверждал купол.

— Нет!

Здесь тебе хорошо, настаивали молнии.

— Нет!

Всем плохо, звенела медь. Всем плохо, а тебе хорошо.

— Нет!

Ты доволен своей жизнью.

— Нет!

Твое место здесь.

— Нет!

Эмпат, живущий больше чувствами, чем логикой, Гюнтер Сандерсон слышал этот немой, бессловесный, этот оглушительный диалог так, как если бы сам был его участником, а не зрителем, забившимся под кресло в директорской ложе.

Шаха охраняли Белые Осы с ножами. Купол охраняли ангелы с молниями. Психопат, как и шах, купол требовал повиновения. Ошибка природы, созданный для спасения, он стал тюрьмой, казематом, средоточием вселенной, сжавшейся до размеров склепа. Пади ниц, джинн, гремела медь. Пади на лицо свое, пели ангелы, вооруженные копьями о семи зубцах. Пади, преклонись, и, может быть, тебя простят. Синий разряд. Белый разряд. Иссиня-белый разряд. Излом раскаленной трещины: дорога в ад. Судороги земли. Стон здания, готового рухнуть в любой момент. Сдавленный вопль города, опрокинутого в безумие. Молитвы горожан, забывших о необходимости резать друг друга.

Раскаты грома слились в единую ораторию.

— Больно! — вторил контрапункт детским голоском. Он звучал слабо, еле слышно, словно доносился из прошлого, оставшегося за горизонтом событий. — Больно-больно!

Больно, соглашался джинн. И начинал новый разгон.

— Теперь я!

— Натху! Стой!

Куда там! Выбравшись во двор, мальчишка вскинул булаву на плечо. Два шага к фонтану: разбег. Прыжок на кромку чаши. В окне медблока, рыбой, выброшенной на сушу, разевал рот испуганный врач. Вспышки электричества, распарывая ночь, высвечивали за врачом темную фигуру брамайна. Сетчатые разряды сыпались с трезубца, вторили гневу небес.

Толчок.

Второй прыжок: к небу. К джинну.

— Вернись! Сейчас же!

— Я Сын Ветра!

Лопнули назубные шины, фиксирующие сломанную челюсть. Упали вниз, сгорели в диком пламени Артура, увернувшегося от семихвостой плетки ангелов. Запела медь, встречая булаву. Запела, охнула, взорвалась истошным колокольным набатом. Градом посыпались искры — то, что в Саркофаге называли звездами.

— Назад, кому говорят!

— Разобью!

Ветер, не ветер — Гюнтер не слышал, что кричит. Он только понимал, что кричит, потому что горло саднило, как при ангине, а кашель забивал рот шершавым кляпом. Можно ли выжить в ревущем колоколе? Ответов сына он тоже не слышал, но чувственный отклик падал на кавалера Сандерсона с такой силой, что пробивал все барьеры, какие Гюнтер только мог воздвигнуть вокруг своего несчастного рассудка.

Булава. Живой огонь.

Купол лженеба.

Глыба самородной меди размером с быка рухнула на фонтан. Она была странной формы, похожая на украшение, вышедшее из мастерской ювелира-абстракциониста. На изломе, в самом центре, металл горел ярко-розовым светом, но ближе к краям делался красным, коричневым, темным и бугристым. Гюнтер так ясно видел эту цветовую гамму, что сперва даже не удивился. Глыба упала, он жив, фонтан целехонек — что здесь удивительного? Удивление пришло позже, когда за первым обломком последовал второй, третий, десятый. Как сухая штукатурка, внутренний слой небесного купола осыпался на город и посольство, в полете утрачивая плотность и вес, теряя материальность существования, превращаясь в цвета, звуки, вкус, запах, воспоминания, ощущения.

«Ну что же вы, кавалер? Я одна не справлюсь...».

Он не сразу понял, что это доктор Ван Фрассен.

«Что вы делаете, доктор?».

«Выдираюсь из могилы! А что еще, по-вашему?!».

«Регина, вы в своем уме?».

«Разрыхляю небо, будь оно проклято! Иначе мальчишки разобьются...».

«Разрыхляете небо?!».

«Но ведь это же мое небо? Мое собственное?!».

И эхом:

«Кто, если не я...».

Проклятье! Легко сказать: ну что же вы, кавалер? Прячась за фонтаном, рыдая от рези в глазах при каждой вспышке молний, Гюнтер не имел ни малейшего представления о том, как помочь Регине Ван Фрассен разрыхлять небо.

«Остановите вашего сына! Я остановлю своего...».

«Вы в состоянии это сделать?».

«Не знаю. Я готов попробовать...».

«Я и пробовать не стану».

«Почему?».

«Мальчик впервые свободен. Если я отниму эту свободу...».

«Что? Что тогда?!».

«Считайте, что я выстрелила ему в голову».

«Но ведь ради пользы дела! Ради его спасения...».

Бункер, вспомнил Гюнтер. Минус девятый. Брат-близнец Саркофага? Натху, панически боящийся второго взлета. Террористы. Выстрел в голову. Если бы Тиран не выстрелил в террориста, террорист выстрелил бы в Натху. В голову, чтобы наверняка. А что? Ради пользы дела! Ради спасения! А на орбите спасенного уже ждут радушные конвоиры при поддержке военных эскадр...

Бункер. Саркофаг.

Выстрел в голову, как путь наружу.

Из малого тела в большое.

Если доктор воспринимает мирок, заключенный в Саркофаге, как некий аналог собственного разума, полностью отсеченного от внешнего влияния... Будь Гюнтер снаружи, он — как врач и кавалер пси-терапии — мог бы воспользоваться методами выведения пациента из искусственной комы. Постепенное движение разумов навстречу друг другу, прокладывание каналов для контакта, сперва чувственного, потом осознанного. Тоже аналогия, причем сомнительная, но уж какая есть! Хотел бы я находиться снаружи, подумал Гюнтер. Желательно как можно дальше от Саркофага, гори он огнем. Ну да, он уже горит...

Ты не снаружи, напомнил Гюнтер-невротик. Ты внутри.

Да, согласился медик.

Этот мир — твой. Если он разум, то тоже твой.

Хорошо тебе, огрызнулся медик. Ты невротик, у тебя любой бред — твой.

Козел, упорствовал невротик. Ты — козел с рогами и раковиной, кипящей от паники. Твой сын крушит булавой медный купол. В подвалах посольства беснуются криптиды — между прочим, стая твоего сына. Из окна смотрит брамайн-террорист — тот, что дрался за твоего сына с джинном. Тебе что, этого мало? Недостаточно, чтобы Саркофаг стал твоим? Сверху донизу, целиком и полностью?! Как по мне, так причин с избытком. Ты ведь уже бывал здесь, помнишь? Ты здесь не впервые...

— ...там сначала был цирк. Арена, трибуны... Но цирк быстро занесло песком. Она подошла, и кошка тоже, и мальчик из огня. Мы поговорили, и все. Она сыграла мне на флейте. Это же ничего, если мы поговорили?

Дождь. Кладбище. Капли лупят по зонту.

Пятнадцать лет назад.

Седьмой «Погребальный» ноктюрн Ван Дер Линка.

Это же ничего, повторил Гюнтер. Куски неба валились ему на голову, город корчился от ужаса, джинны крушили медь, а он все повторял: это же ничего, правда? Если мы поговорили, это же ничего?

Вы не просто поговорили, напомнил невротик. Ты еще хотел вернуться. Сюда, под Саркофаг. Помнишь? Мелкий сопляк, ты боялся не меньше, чем боишься сейчас. Может быть, даже больше. И все равно ты хотел вернуться. Позже ты вырос, поумнел, наелся дерьма. Ты спрятал это желание, похоронил на самом дне памяти, под завалами будничного хлама; сделал вид, что его не существует. Ты заключил это желание в свой собственный непроницаемый саркофаг. Но я-то знаю!

— Ты молодец, — говорит Ян Бреслау. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

— Я потом хотел еще раз — туда. Не получилось.

Взгляд Гюнтера мрачнеет. Похоже, он не доверяет чужой похвале.

— Она предупреждала: это случайность. И велела искать способы. Только способы должны искать вы. Мне еще рано...

Гюнтер Сандерсон, десяти лет от роду, долговязый и нескладный, смотрит на обелиск. Мокрый, темно-зеленый гранит. Дождь съел легчайший перламутровый отлив, растворил в воде. Две статуи, мужчина и женщина, Николас Зоммерфельд и Регина Ван Фрассен: он обнимает ее за плечи, оба смеются, глядя куда-то вперед. Между ними стоит мальчик, ничем не похожий на Гюнтера. В частности, Гюнтер живой, а мальчик каменный. Ладонь ребенка лежит на загривке лохматой козы. В обелиске нет ничего трагичного, но маленький Гюнтер смотрит на обелиск так, словно готов заплакать в любой момент.

Ты обещал, напомнил невротик.

Да, кивнул медик. Обещал.

И обманул?!

Нет.

Твое место здесь? Отвечай, когда спрашивают молнии!

Да. Нет.

Ветвистый разряд полыхнул между «нет» и «да». Связал в одно целое.

Кто, если не ты?

«Кто, если не я...».

— Вы ищите, — напоминает Гюнтер. — Хорошенько ищите. А если у вас не получится... Не бойтесь, я быстро расту.

— Расти быстрее, — просит Бреслау. — Я обожду.

Дождь. Кладбище. Капли лупят по зонту.

Пятнадцать лет назад.

— Не бойтесь. Я быстро расту.

«Иначе мальчишки разобьются...».

«Доктор, вы меня слышите? Делайте, как я...».

«Я хирург. Мой инструмент — насилие».

«Делайте, как я!».

«Я не умею, как вы».

«Смотрите. Это делается так...».

— Ты хочешь войти?

Беззвучный шорох: Натху скребся в воображаемую стену.

— Ты только не спеши. Если влезешь силой, я шваркну тебя так, что костей не соберешь. Я не со зла, просто мой мозг лупит по агрессору из всех орудий. Ты же не агрессор? Ты хороший мальчик, ты разуешься в прихожей, вымоешь руки...

Шорох усилился, ослабел.

— Погоди, я открою дверь. Вот, давай. Ну же!

Двадцать лет назад доктор Ван Фрассен закрывала этот мир от бомб, как ментал закрывает свой изощренный разум от вторжения извне. Сегодня Гюнтер Сандерсон открывал этот мир, как открывал свой разум, снимая барьер за барьером, слой за слоем — там, в бункере, на минус девятом этаже, навстречу робким прикосновениям сына.

Беззащитность как оружие.

* * *

«Антис в большом теле, — где-то далеко, в настоящем, прошлом или будущем, а может, в памяти кавалера Сандерсона, произнес Удо Йохансон, эксперт отдела „Аномалия“, он уже не прятался от тех, кто мог бы его подслушать, — подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между материальными объектами и активному воздействию на окружающую среду. Ментал в рабочем состоянии — подвижный, энергетически насыщенный разум, способный к перемещению между психическими объектами и активному воздействию на окружающую среду.

Существование антиса в космическом пространстве и существование ментала в космосе образов и мыслей — практически одна и та же форма жизнедеятельности».

V. Ларгитас — Помпилия — Чайтра.

— Король политики Дидерик Ван Дейк.

— Королева этносоциологиии Анна-Мария Ван Фрассен.

— Мы представляем Королевский Совет Ларгитаса. Запрашиваем командование ВКС.

— Командующий ВКС Ларгитаса адмирал флота Ван Дер Фальк на связи.

— Начальник генерального штаба адмирал Нюберг на связи.

— Заместитель начальника Генерального штаба по оперативно-тактическому планированию адмирал Ван Фрассен на связи.

— Запрашиваем руководство научной разведки.

— Генерал-лейтенант Ван Цвольф на связи.

— Все в сборе?

— А сам не видишь? Не тяни кота за яйца, король, давай к делу! Времени с гулькин хрен, людей спасать надо!

— Это еще кто?!

— Конь в пальто.

— Кто пустил этого мудака в гиперконференцию?! Кто отвечает за безопасность связи?!

— Он и отвечает.

— Кто?! Этот?!! Да как он смеет!..

— Это Паук. Ему можно.

Сегодня был день чудес. Ван Дейк, король политики, красный как рак — рамка гиперсвязи давала прекрасное изображение, — судорожно сглотнул, поправил галстук и вернулся к официальному тону:

— Экстренное межведомственное совещание объявляю открытым. Все ознакомились с материалами Управления научной разведки?

— Все.

— Как оцениваете достоверность информации?

— За достоверность я ручаюсь.

— Я доверяю экспертам научной разведки.

— Если они говорят, что наш антис под Саркофагом, значит так оно и есть.

— Ваши соображения по создавшейся ситуации?

— Нужно срочно готовить спасательную экспедицию! Лучшие специалисты, лучшее оборудование...

— При всем уважении, королева...

— Я согласен! Спасательная экспедиция в сопровождении усиленной боевой группировки кораблей ВКС Ларгитаса.

— При всем уважении, адмирал...

— Согласен с королевой и адмиралом. Дополню: массированное военное присутствие Ларгитаса в системе Шадрувана считаю жизненно необходимым. Силами не менее четырех флотов...

— Но это же половина всех наших военно-космических сил!

— Когда противник узнает о местонахождении нашего антиса — а он узнает, будьте уверены! — он сменит тактические приоритеты. Мы должны быть к этому готовы.

— При всем уважении, господин командующий, у нас есть еще одна важная задача. Можно сказать, приоритетная. Военный союз с Великой Помпилией должен быть сохранен. Считаю, что мы должны немедленно поделиться с помпилианцами всей полученной информацией.

— Всей информацией?

— Всей, генерал-лейтенант. Без исключения. Только полная открытость поможет нам вернуть доверие помпилианцев и сохранить союз. Все висит на волоске.

— Встреча адъюнкт-генерала Бреслау с наместником Флацием... Полагаю, необходимость в ней отпадает?

— Безусловно. На фоне новой информации...

— Согласен.

— Ну так я отправляю?

— Что? Куда?!

— Новую информацию, блин!

— Паук, это вы? Куда вы ее отправляете?

— В выгребную яму. Наместнику Флацию, кому же еще?

— Отправляйте.

— Не возражаю.

— Согласна.

* * *

— Наместник Рутилий?

— На связи.

— Сенатор Юний?

— Здесь.

— Первый консул Аквилий?

— Здесь.

— Господа, вы ознакомились со спешным дипломатическим уведомлением, поступившим с Ларгитаса?

— Ознакомились, наместник Флаций.

— С приложением?

— В том числе.

— Ваше мнение?

— Выглядит достоверно.

— Безумно!

— В нашей ситуации, консул, это и значит достоверно.

— Ларгитас сейчас не в том положении, чтобы пудрить нам мозги. Чего они этим добьются?

— Выиграют время.

— Для чего? Наш флот прибудет в систему Шадрувана, и там выяснится, что нас водят за нос. В Королевском Совете сидят не идиоты. Они отлично представляют себе последствия.

— Согласен. Считаем информацию достоверной, с поправкой на ситуативность союза с Ларгитасом.

— Принято.

— Итак, что мы имеем? Под Саркофагом, который до сих пор считался непроницаемым, обнаружился беглый Натху Сандерсон...

— И его отец Гюнтер Сандерсон! Живой и невредимый.

— Достаточно, что живой. Мы имеем нетипичный коллант с участием антиса — вроде того, в который вошел консуляр-трибун Тумидус на Михре двадцать лет назад...

— Легат Тумидус. На Михре он был легатом.

— Ваша мелочность, наместник, меня удивляет. Какая разница? Мы имеем либо нетипичный коллант, либо еще одного антиса! Стопроцентно ларгитасского, вышедшего в большое тело во взрослом возрасте!

— Думаете, они раскрыли секрет? Создали технологию?

— Не исключаю. Отец и сын? Они нам нужны. Оба! Союз с Ларгитасом имеет смысл сохранить. Но если мы увидим, что они темнят...

— Согласен. Кто такая эта Ван Фрассен? В списке она идет первой.

— Родственница адмирала? Однофамилица?!

— Дочь. Телепатка высшей категории. Умерла двадцать лет назад.

— В смысле?

— Разбилась в авиакатастрофе. Захоронена вместе с мужем и пасынком.

— Двадцать лет назад? Тогда же, когда был создан первый коллант?!

— Да.

— Очень интересно! Знаете, господа, Ларгитас нас не обманывает. Иначе они сочинили бы более правдоподобную легенду. Мертвецы восстают из могил? Я готов поверить.

— Союзнический долг зовет. Флоты Ларгитаса выдвинутся к Шадрувану в течение суток. Мы должны быть там вместе с ними. А лучше — раньше их.

— Согласен.

— Согласен.

— Согласен. Я отдам соответствующие распоряжения.

* * *

— Главнокомандующий Мангешкар? На связи ответственный секретарь его величества махараджи Фиродия.

— Слушаю вас, шри Фиродия.

— Оглашаю высочайшую волю: всем флотам ВКС Брамайнского Содружества в течение двенадцати часов выдвинуться в систему планеты Шадруван. Прибыть в систему в кратчайшие сроки в полной боевой готовности. Повторяю: в кратчайшие! По прибытии доложить обстановку по гиперсвязи мне лично.

— Всем флотам?! Я не ослышался?

— Вы не ослышались, шри Мангешкар. Письменный приказ его величества вам уже отправлен.

— Наша задача?

— Задача-минимум: обнаружить Натху Джутхани, нашего антиса, коварно похищенного ларгитасцами. Любыми средствами предотвратить возможность его повторного захвата Ларгитасом и их союзниками-помпилианцами. По данным нашей разведки, их флоты направляются в систему Шадрувана. Все оперативные данные вы получите в течение получаса.

— Какова же задача-максимум?

— Вернуть Натху Джутхани на родину, на планету Чайтра — или на любую из планет Брамайнского Содружества.

— Любыми средствами?

— Любыми, главнокомандующий!

— ВКС Брамайнского Содружества выполнят свой долг! Шри Фиродия, так и передайте его величеству махарадже. У меня есть один вопрос к вам лично.

— Спрашивайте.

— Наши антисы нас поддержат?

— Ничего не могу обещать, шри Мангешкар.

— Без их помощи доставка Натху Джутхани невозможна.

— В данный момент все антисы расы Брамайн находятся вне доступа. Как только связь восстановится, мы сделаем все возможное, чтобы они пришли к вам на помощь. Впрочем, строго между нами... В системе Шадрувана может оказаться еще один антис нашей расы: Вьяса Горакша-натх.

— Меня подводит память, шри Фиродия. Боюсь, я не припоминаю такого антиса.

— Память вас не подводит. По информации, поступившей от генерала Бхимасены, начальника антического центра Чайтры, Горакша-натх стал антисом недавно.

— Этой информации можно доверять?

— Генерал не стал бы предоставлять его величеству сомнительные сведения.

— Горакша-натх нас поддержит?

— Будем на это надеяться. Но рассчитывайте только на корабли наших ВКС. Исполняйте приказ.

— Есть исполнять!

VI. Саркофаг.

Врач в обмороке. Он жив, и этого достаточно: Горакша-натх утрачивает к нему интерес. Раджа здешних земель также лежит без чувств. Для слабых духом беспамятство — наилучший выход. Единственный способ отрешиться от страстей. Эрзац самадхи [15].

Хватит об этом.

Якша [16] и Сын Ветра, словно птицы в клетке, бьются в иллюзию неба. Оба молоды, горячи; якша — в прямом смысле слова. Им невдомек, что иллюзию не сокрушить физической силой, огнем и булавой. Сожаление — чувство, недостойное йогина. И все же гуру вздыхает, когда с иллюзорных небес валится иллюзорный обломок меди, формой и размером похожий на священную корову Камадхену. Падает в чашу фонтана, чтобы истончиться, рассыпаться охристым фейерверком красок, звуков, запахов. Обломки летят один за другим, истаивают в воздухе. Сверкают молнии, яростной кометой полыхает в ответ буйный якша. Гром колотит в медные тимпаны. Громом отзывается булава Натху. Бьет в кованые двери, запертые на замок.

Йогин вздыхает еще раз.

Йогину жаль.

Жаль, что он не в силах взлететь, набрать разгон, ударить в твердь всей мощью черного трезубца. Так было бы неправильно, а может, недостойно, но так было бы легче.

«Булава Сына Ветра. Огонь якши. Это ведь тоже иллюзия? Способна ли одна иллюзия уничтожить другую?».

Что делают телепаты, гуру не знает. Родители пытаются остановить сыновей, чтобы те не навредили себе? Просто волнуются? Ищут способы помочь?! Ментальные воздействия лежат вне области восприятия Горакша-натха. Энергетика Саркофага меняется, это все, что ему доступно.

Гром усиливается, сливается в непрерывный рокот. Так рокочет штормовой прибой, селевой поток в горах; так заявляет о себе ползущая по склону раскаленная магма, сжигая все на своем пути. Духота сгущается. Воздух облепляет йогина комом влажной ваты: еще один саркофаг, на этот раз персональный. В вышине бело-голубой сетью ярятся молнии: они больше не гаснут. Да, отмечает гуру. Там, в вышине, стремительно концентрируется энергия, — запертая в Саркофаге, она копилась два десятилетия, как гной в нарыве, не находя выхода.

Энергии много. Слишком много. Вырвись она одномоментно, и замкнутый мирок — вещь в себе — разлетится осколками бомбы.

— Что вы делаете? — спрашивает шри Сандерсон.

Спрашивал. Это было в прошлом.

— Перераспределяю энергию внутри ауры.

А это уже сейчас.

Баланс. Регуляция тонких каналов.

Тесно. Душно. Трудно. Здесь, где у вселенской майи [17] отсутствует вторая сторона, где монета всегда падает решкой, потому что орлов не существует, расширение ауры дается йогину кровью и потом, как если бы он толкал в гору повозку, груженную камнем. Я впал в детство, думает Горакша-натх. Опять стал аугхаром, «не-стоящим-на-месте». Обрезал волосы, отсекая кармические реакции, взял в руки свисток на крученой нити; забыл, как управляют семьюдесятью двумя тысячами каналов тонкого тела.

«Не называйте меня гуру...».

— Если есть у меня какие-то энергетические заслуги...

Аура растет. Накрывает двор посольства. Вспучивается гигантским мыльным пузырем, тянется вверх, к медному куполу фальшивых небес. Мир сопротивляется. Аура растет. Вся тяжесть небосвода ложится на плечи Горакша-натха, когда он дотягивается до средоточия, где бушует убийственный вихрь. Вспыхивает, с тихим хлопком гаснет плазменное «солнышко» под потолком медблока. В здании слышатся крики. Откуда-то долетает запах гари.

Гуру отсекает все лишнее.

— Оm˙кār ādināthāya namah....

Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Человеку не дано постигнуть и десятой части: человека разорвет от той колоссальной энергии, что дает практика, доступная лишь великому божеству. Сейчас Саркофаг подобен такому человеку. Он ходит ходуном, изгибаясь в немыслимых позах. Проваливается внутрь самого себя, выворачивается наизнанку — самонадеянный йогин, свихнувшийся гордец вознамерился сравняться с Рудрой. Еще немного — и результатом его духовного подвига станут кровавые ошметки, разбросанные по земле.

Тонкое тело гуру открывается навстречу бушующей силе. Под Саркофагом его тела, тварное и тонкое, едины. Жар хлынувшей в него силы Горакша-натх ощущает физически. Пот течет по лицу. Суставы утрачивают гибкость, накопленную с годами практики. Ломит затылок. Спешить нельзя, спешить — самоубийство. Гуру распределяет, преобразовывает. Саркофаг сильно истощил его силы. Две битвы — с химерой, затем с якшей — стоили брамайну большей части резервов.

Это хорошо. Горакша-натх пуст, а значит, способен принять многое.

...недостаточно.

Это он понимает спустя секунду, родную сестру вечности. Он пуст, но пустоты не хватит. Надо сбросить излишки — как тогда, в бункере на Ларгитасе. Это посольство тоже строили ларгитасцы. Тут должны быть аккумуляторы, резервные накопители... Аура уходит вглубь, вбирает в себя подземные этажи здания.

Что это?

В подвале бурлит странная жизнь. Вскипает волной, бьется о преграду, силится вырваться наружу — так же как антис с якшей бьются в купол Саркофага. Распадается на отдельные сущности, вновь собирается вместе...

Криптиды. Стая Натху.

Флуктуации пространственно-временного континуума — возбужденные, вечно голодные, готовые жадно поглощать любую энергию.

Изменение энергобаланса. Перераспределение. Каналы тонкого тела, пронизывающие ауру йогина, касаются криптидов. Опутывают сетью незримых сосудов, готовых гнать горячую артериальную кровь. Потоки энергии устремляются к фагам...

И гуру едва успевает перекрыть ее чудовищный напор.

Криптиды не реагируют. С упорством отчаяния они продолжают биться в двери ангара. Попытки их накормить, насытить энергией, такой питательной и вкусной, терпят крах одна за другой.

Вкусной? Ну конечно же!

Гуру слишком бесстрастен. Пища, что он предлагает криптидам, не имеет ни вкуса, ни запаха. Фаги слишком перевозбуждены, поглощены желанием освободиться. Чтобы привлечь их внимание, нужно нечто большее, нежели просто питательная субстанция. Энергия переполняет гуру. Время на исходе. Горакша-натх переоценил свои силы: еще немного, и колоссальная мощь, скопившаяся в недрах Саркофага, разорвет его в клочья, испепелит.

Что привлекает фагов?

Чувства, понимает гуру. Человеческие эмоции. Яркие переживания. Изысканное лакомство, деликатес для флуктуаций. Гуру все понимает, но ничего не может сделать. Даже сейчас, на грани гибели, он остается более или менее бесстрастным. Всю жизнь ты добивался этого, говорит йогин себе. Ты двигался от достижения к достижению. Обратный путь не проделать в считаные мгновения.

Обратный путь?

То, что нельзя обрести в настоящем, можно извлечь из прошлого.

— Жить назад! — Натху чуть не плачет от бессилия. — Жить назад, да!

В сердцах он топает ногой. Иллюзия или нет, земля ощутимо содрогается.

— Вспомнить? — осторожно уточняет шри Сандерсон. — Пережить заново?

Жить назад. Пережить заново.

Подходящее воспоминание нашлось быстро. Надо было всего лишь вернуться к началу. Река, вспоминает гуру. Река, желтая, как желчь, вонючая, как желчь. Пена. На волнах кудрявились бурые гребешки. Плыл по течению дощатый плот. На плоту горел костер: огонь пожирал труп, даруя освобождение. Белогрудый коршун парил над рекой, высматривал дохлую рыбу. Кто-то мылся у берега. Мужчина? Женщина? Ребенок? С высоты не разобрать.

Ученик явился за серьгами.

За серьги он продал мне новость про Отщепенца. «Семьдесят три процента совпадений. Спектр нехарактерный. Ты будешь сообщать мне обо всем, связанном с делом этого удивительного антиса». Да, гуру, ответил ученик.

Иллюзия: разве он был моим учеником?

Канфата, презренный канфата. Человек с расщепленными ушами.

Серьги из рога антилопы. Статус даршани — «видящего».

Иллюзия: роговые кольца, пустая безделушка.

Ничего больше.

«Я принял тебя как сына».

Иллюзия. Ложь.

«Я отдал тебе лучшее, что имею».

Иллюзия. Ложь.

«Твой кундалини проснулся».

Ложь.

«Космическая энергия вьет кольца в тебе».

Ложь.

Если ложь — иллюзия, почему же так больно?

* * *

По артериям энергосистемы пробегает волна сладостной дрожи. Так содрогается паутина, когда в нее, отчаянно жужжа, попадает муха. Паук по имени Горакша-натх ощущает эти вибрации всем своим существом, тончайшей сетью из семидесяти двух тысяч каналов. В долю секунды жгучий, густо перченный стыд накрывает беснующихся в ангаре криптидов. Спруты замирают, прекращают биться в ворота. Срабатывает инстинкт, они тянутся к деликатесу, источнику величайшего наслаждения: мощной, ничем не замутненной человеческой эмоции.

Муха в паутине? Две дюжины мух! Больших, жирных! Нет, не так: две дюжины тощих, изголодавшихся мух, в равной степени жадных и до меда, и до фекалий. Вместо того чтобы высосать из добычи последние жизненные соки, как сделал бы настоящий паук, Горакша-натх обрушивает на стаю потоки энергии, излишки, щедро приправленные лакомым стыдом — вдвойне лакомым, потому что это стыд йогина, лишенного страстей.

Паук кормит мух стыдом? Такого Ойкумена еще не видела.

Саркофаг бьется в припадке эпилепсии. Сетка молний в поднебесье бледнеет, истончается, рвется. Довольное чавканье криптидов — еще одна иллюзия, но от нее очень трудно избавиться. Стыд иссякает, надо искать замену. Страсть, вспоминает Горакша-натх. Страсть, снедавшая меня долгие годы. И я еще гордился своим бесстрастием? Цель ордена натхов. Превращение в антиса, даже если ты не родился антисом; обретение большого тела, даже если карма отказала тебе в нем. Стань антисом, йогин, упорный в подвиге; оставь прах праху, вознесись столбом чистого света в черные небеса. Если цель будет достигнута, вся ложь мира обратится в молоко и мед.

Дважды ложь. Где мед? Где молоко?!

Полынь. Желчь.

Позор.

Если позор — иллюзия, почему же так больно?

Стыд возвращается, окрашивается давней страстью, обретает новый сладковатый привкус. Криптиды с удовольствием поглощают и это лакомство. Энергия переполняет их волновые тела, сплющенные Саркофагом; энергия распирает иллюзорную плоть. Как тесто, всходящее на дрожжах, криптиды растут, растут, растут.

Рост требует движения.

«Мало каши ел!» — говорят детям, когда им что-то не по силам. Криптиды — послушные дети, они съели много каши, вкусной и питательной. Сокрушительное цунами обрушивается на двери ангара. Лязг, грохот, раздвижные створки с хрустом вылетают из пазов. Воплощенная свобода, стая устремляется наружу, не прекращая жевать на ходу.

Давай! Стыдись! Корми!

Студенистые тела фагов, переполненные энергией, утрачивают цвет и фактуру, делаются мутными, прозрачными, ноздреватыми как мартовский лед. Криптиды? Спруты? Кракены и левиафаны! Флуктуации континуума поднимаются над землей, двором, фонтаном, над стенами и крышей здания. Исполинские медузы в толще наэлектризованного кипятка, они всплывают вверх, к поверхности — медному, испещренному трещинами куполу. Сполохи мечутся по гибким щупальцам, северным сиянием вспыхивают на блюдцах присосок. От пресыщения криптиды опалесцируют: лазурь, охра, кармин, желтизна лимона, аквамарин, глубокая зелень изумруда. Зрелище завораживает, но йогину не до зрелищ: все силы Горакша-натха уходят на другое.

Баланс. Распределение. Сброс излишков в стаю.

Грохот булавы Натху — первобытный, гипнотический ритм. Контрапунктом ему — глубокий низкий гул, виолончель Артурова пламени. Солисты: свирель и флейта, Гюнтер Сандерсон и Регина Ван Фрассен. Квартет усиливает звучание, сплетает голоса, выходит на кульминационное crescendo [18]. Саркофаг содрогается от величия космической фуги, резонирует, трепещет, словно живой.

Флуктуации достигают купола. Прилипают, распластываются по нему. Колоссы, бесформенные амебы вне классификации, они тоже рвутся наружу, следуя за вожаком. Чего они хотят, думает гуру. Чего? Продавить преграду, разгрызть, расплавить? Прожечь желудочной кислотой?! Пространство вокруг клякс, испятнавших небосвод, плывет, искажает перспективу. Места под куполом становится больше. Йогину кажется, что и времени тоже становится больше. Все время мира в их распоряжении. Что-то меняется, будто содержимое Саркофага, ранее плоское, вдруг обрело третье измерение.

Очередная иллюзия?

Так или нет, но йогин испытывает раздвоение личности. Он — антис, аватара Рудры в леопардовой шкуре, с трезубцем и коброй на поясе. Он — брамайн средних лет, прежний Горакша-натх; он сидит в падмасане [19], облаченный в серую мешковатую форму без знаков различия, которую ему выдали перед полетом на Ларгитас.

Две реальности. Две стороны монеты: тварная и галлюцинаторная. Материя и вторичный эффект Вейса.

Орел и решка снова доступны йогину.

Каждый удар сердца рождает дробное эхо отражений. Они уходят в прошлое и будущее, в иные измерения, звучат под шелухой и над ней. Вторя им, флейта Регины Ван Фрассен превращается в духовой секстет, совершает чудо, делая фугу шестиголосной — редчайшей жемчужиной в полифонии свободного письма. Как утверждал Ван Дер Линк, автор знаменитого «Погребального» ноктюрна, импровизация такой фуги сравнима с сеансом одновременной игры в шахматы вслепую на шестидесяти досках. Первый голос исполняет тему до конца, затем вступает второй голос в другой тональности, а первый голос ведет дополнительную тему, выстроенную на контрасте к основной; остальные голоса разворачивают тему, украшая фугу венком мелодий — и когда все они приходят к финалу, правил больше не существует. Обломки Саркофага камнепадом рушатся вниз, в зените разгорается жемчужное сияние. Удары булавы звучат мощнее, настойчивей, сердце йогина подстраивается под их ритм. Пульс учащается, сияние ширится, в нем растворяются, исчезают, истаивают тела флуктуаций.

Перенасыщенные энергией, помноженной на страсть, криптиды живут назад: от стаи к единичным особям, от спрутов к амебам, от амеб — к лужицам соленого бульона, пригоршням секунд и миллиметров, из которых когда-то, на заре вечности, родилась Ойкумена. Обособленные части вливаются в целостность, естественное состояние вселенной. Лужицы высыхают, превращаются в пустоту — дыры, прорехи, бреши в твердыне Саркофага. В них светит солнце, курчавятся облака, блестит влажная синева. Они возвращаются домой, понимает Горакша-натх. Пространственно-временной континуум принимает обратно своих блудных сыновей.

Над его головой распахивается небо.

Настоящее.

Контрапункт Орел и решка, или Я хочу его видеть.

Флуктуации пространственно-временного континуума, хищные бестии космоса, — обрывки, обломки, изгнанники из рая. Части чего-то большего, цельного, единого, чью сложность трудно себе вообразить. Иногда я думаю, что мы, люди, к какой бы расе мы ни принадлежали, — тоже обломки, обрывки, изгнанники. Мы сбиваемся в стаи, социумы, государства и планетарные сообщества, создаем семьи, профсоюзы и группы по интересам. Мы это делаем, потому что не знаем, как вернуться обратно, домой. Мы трогаем большее, цельное, единое, как слепцы трогают слона — хобот, хвост, брюхо, ноги. И говорим с уверенностью: «Это канат! Это дерево! Это купол! Это кусок засохшего дерьма...».

А это просто мы. Лоскуты, мечтающие стать тканью.

Адольф Штильнер,

Доктор теоретической космобестиологии.

Трава поет, серебрится, идет волнами.

Местами из нее торчат бокастые камни, похожие на лягушек, одуревших от жары. На камнях, а кое-где — просто в траве, примяв сочные, острые по краям стебли, ворочаясь, пачкая зеленью штаны так, что не отстирать, сидят мужчины и женщины: три десятка изможденных человек, одетых как массовка низкобюджетного фильма в жанре исторической фэнтези. Их вид — осунувшиеся лица, выпученные глаза, капли пота на лбах — тоже говорит об одурении, только жара здесь ни при чем. Мужчины и женщины вертят головами, изучая окрестный пейзаж. Судя по выражению лиц, это самый невероятный из феноменов Ойкумены: трава, камни, холмы невдалеке.

От станции наблюдения к ним бегут люди.

Станция наблюдения тоже доживает последние дни, а может, часы — если не физически, то уж точно в прежнем качестве. Наблюдать больше не за чем. Саркофаг исчез без следа: трава, как уже было сказано, камни, цветущие тюльпаны. Красные, желтые, белые венчики, бокалы для дегустации изысканного вина — отсюда до горизонта. Не осталось даже Скорлупы — разлома между двумя сторонами реальности, открывающего путь под шелуху для исследователей, послов и термоядерных бомб.

Скорлупа?

Чудо двадцатилетней давности сегодня не стоит выеденного яйца. Орел и решка вновь слиплись спиной друг к другу. Как ни брось, выпадет либо одно, либо другое, и никогда — оба сразу.

— Натху! — кричит мужчина с протезом вместо левой руки. Голос его сорван, мужчина хрипит, кашляет. — Где Артур?

— Там, — отзывается мальчик.

Единственный из всех, он сидит не просто так. Его поза приводит в ужас любого случайного зрителя. Конечности сплетаются в противоестественном сочетании, позвоночник рождает ассоциации с кублом змей в брачный период. Откуда-то изнутри этой живой головоломки блестит смеющийся глаз.

— Где «там»?

— Вон. — Босая нога указывает левее. — Дальше.

— Он жив?

— Спит. Устал.

— Натху! — вмешивается кто-то. — Ты что, говоришь? Вслух?!

Мальчик пожимает плечами. В его положении это подвиг. Рудра Адинатх, Благой Владыка, знает восемьдесят четыре тысячи разнообразных асан. Этой асаны Благой Владыка не знает.

Тюльпаны цветут в долине, которую еще недавно занимал Саркофаг — раковая опухоль, медленно пожиравшая Ойкумену. Вторя их цветению, в темных, прошитых искрами небесах — далеко, за верхней границей атмосферы, вокруг планеты, в ледяном беззвучии космоса, — распускается тюльпан за тюльпаном, подрагивая черными как смоль лепестками. Корабль за кораблем выходят из РПТ-маневра, чтобы с ходу, не тратя времени на пустую болтовню в эфире, влиться в боевые порядки эскадр.

Корветы, фрегаты, крейсеры. Линкоры. Триремы, квадриремы, гексеры. Волновые истребители. Энергоподдержка. Тяжелые эннеры класса супердредноута. Торпедные катера. Флоты Ларгитаса, Помпилии, Чайтры. Как на симуляторе Имперской военно-космической школы, при сдаче курсовой работы по стратегии и тактике обороны, убийственные жестянки готовы плюнуть друг в друга огнем, стереть противника в кварковую пыль, и нет бога, который взмахнул бы рукой и крикнул:

«Выключите симулятор!».

Любой ценой, приказало командование. Любыми средствами. Массированное военное присутствие. Исполняйте приказ.

Ну что ж, значит, любой ценой.

* * *

— От лица расы антисов Ойкумены...

— ...как ее чрезвычайные и полномочные представители...

— ...требуем...

— Что?! — выдохнули сотни ртов.

Ожили сотни акустических линз на военных кораблях, стаями саранчи заполонивших систему Шадрувана. Эхом откликнулись динамики, встроенные в стены станции наблюдения за Саркофагом. Проснулись коммуникаторы в карманах, сумках, поясных чехлах. Эфир был забит этим «требуем!..» под завязку, на всех мыслимых и немыслимых частотах. Эфир рвался наружу, превращаясь в звуки человеческой речи. Тотальное включение акустики без ведома ее владельцев настолько поразило людей — брамайнов, помпилианцев, ларгитасцев, — что сам факт требования, чего бы ни требовали антисы, не сразу был воспринят как нечто экстраординарное. А то, что действительно было экстраординарным, и вовсе прошло мимо ушей.

«От лица расы антисов Ойкумены...».

Наверное, следовало говорить: от имени. Наверное, обращение «от лица» противоречило грамматике, дипломатии, здравому смыслу. Триста сорок пять раз наверное, и лишь одно было наверняка: раса антисов Ойкумены.

Триста сорок пять антисов вошли в систему Шадрувана. Все, сколько их ни было в Ойкумене.

— Что?! — прогремел второй выдох.

— Требуем немедленной передачи нам...

— ...нашего сорасца...

— ...пресловутого Натху Сандерсона, он же Натху Джутхани...

— Какого?

— Пресловутого. Ну, известного, часто упоминаемого...

— М’беки, чувак, ты и загнул...

— ...вместе со всеми...

— ...кого вышеупомянутый Натху Сандерсон...

— ...пожелает видеть рядом с собой...

— Меня папа так звал. Когда выпороть хотел...

— Пресловутым?

— Вышеупомянутым?!

— Ага. Бывало, и хуже обзывался.

— ...не причинив им никакого ущерба...

Пятились эскадры. Рушился порядок флотов. На девяти флагманах, невзирая на то, кому принадлежали эти корабли — Чайтре, Ларгитасу или Октуберану, — высадились девять антисов в малых телах. Они не угрожали, не вступали в споры, не отвечали на вопросы, не отказались от предложенного чая с печеньем. Они говорили одним своим присутствием: горячий старт, и могучие линкоры превратятся в горстку праха. При первой же попытке флотов вступить в бой друг с другом — мы были там, теперь мы здесь, и вот мы снова там, а про вас и не вспомнят. Антисы не участвуют в человеческих войнах, но антисы тоже люди, у них нервы.

— ...не накладывая ограничений...

— ...правового либо имущественного характера...

Семнадцать антисов несли Папу Лусэро. Смерть, дурно воспитанная старуха с кремневым топором, бежала по пятам, вопила: «Стой! Куда?!» Опутывала жертву липкой паутиной, тянула вниз, на землю, какая бы земля ни подвернулась под руку. На землю, в землю, под землю, и холм сверху, чтобы не выбрался. Смерть тянула, бранилась, скалила желтые зубы и все никак не могла перетянуть. То, на чем едва не надорвался коллант Гая Октавиана Тумидуса, оказалось по силам бригаде антисов. Ангелы-близнецы, сотканные из чисел, которые свет, сокол с пламенным оперением, восьмирукий великан, буйвол, акула и лев, на кораблях брамайнов включили анимационные программы, превратив прозу волновых слепков в поэзию живого мифа, и матерые адмиралы, как дети, затаив дыхание следили за чудом: объединив усилия, пыхтя и отдуваясь, монстры-исполины тащили слепого паука-гиганта, словно внуки — обезножевшего деда.

Если это и был последний полет Лусэро Шанвури, это все-таки был полет.

* * *

— Сэр, для вас сообщение с планеты!

Чернокожий, бритый наголо гигант оторвался от картины на обзорнике. Плечи циркового борца, золотая цепь на бычьей шее, малиновая рубаха-разлетайка завязана на животе узлом — больше всего антис Бабаджайд Азикиве смахивал на средней руки рэкетира, собирающего дань со злачных окраин Хунгакампы. Прозвище Носорог приросло к нему как родное.

— Мне? Валяй, сообщай.

Обращение «сэр» пришлось Бабаджайду по душе.

— Ну, не вам лично, — смешался молоденький мичман. — Всем вам, антисам.

— Что ты телишься? Зачитывай.

— С нами связались с Шадрувана, с исследовательской станции. Антис... Ну, мальчик, о котором говорили ваши, Натху Сандерсон...

— Что с пацаном?

— Все в порядке. Он там, на планете.

— Красавчик! С меня выпивка, кекс.

— И его отец, Гюнтер Сандерсон, и йогин...

— Все мудрецы в одном тазу? Хорошие вести!

Сверкнув бриллиантовыми скайсами [20], Носорог расплылся в ослепительной улыбке. В порыве дружелюбия он хлопнул мичмана по плечу, едва не вколотив беднягу по пояс в термосиловый пол.

— Беги, кекс. Передай им: пусть летят сюда, к нам!

— Сэр...

— Встретим, как родных!

— Сэр, они не хотят!

— Не понял. В смысле — не хотят?!

— Не хотят взлетать. Сказали: валятся с ног от усталости. Если что, спускайтесь к ним сами.

— Что, так и сказали?!

— Ага, — не по уставу откликнулся мичман.

— Это Натху так сказал?

— Нет, его отец. А остальные поддержали.

— Какие еще остальные?!

— Брамайн поддержал. И посол Зоммерфельд. И доктор Ван Фрассен...

— Кто такие? Почему не знаю?!

— Я знаю, кто это такие, — ожил динамик внутренней связи. — Это несущественно, Бабаджайд. Мы с Самсоном все слышали и передали нашим. Мы спускаемся на планету. В любом случае нужно проводить Папу. Ваша девятка остается на местах. Проследите, чтобы флоты разошлись на безопасное расстояние, и присоединяйтесь к нам.

— Ладушки, Рахиль.

Носорог подмигнул мичману:

— Вот так всегда, кекс. Они, значит, тусоваться полетят, и на проводы, и вообще. А старик Бабаджайд — следи-контролируй. Ну что стоишь? Брякни своему адмиралу, пусть отводит флот. Типа война окончена, всем спасибо! А то с вами всю гулянку пропустишь... Эт-то еще кто? Куда?!

Тьму космоса на обзорнике прорезал бело-голубой плазменный выхлоп. К Шадрувану ушла шлюпка.

* * *

Командорская шлюпка спускалась на антигравах. Пилот осторожничал, маневрировал, выискивая безопасное место для посадки. Это было трудно, учитывая людей, спорадически возникающих тут и там, — антисы прибывали на Шадруван. В итоге пилот справился, посадив шлюпку с ювелирной точностью в сотне метров от двухэтажного здания станции. Еще семь этажей прятались под землей, но сейчас это не имело значения.

— Эй, есть у вас приличное место?

— В смысле?

— Ну, для Папы?

— Сад?

— Беседка?

— Наружная зона рекреации. — Над входом сконденсировалась акустическая линза. — За станцией.

— Давайте все туда!

— Осторожней!

— Заноси...

— Куда! Головой вперед, дурында!

Слепой карлик был легким, как ребенок. Здесь, на Шадруване, любой из антисов — даже женщины — легко отнес бы его на руках куда угодно. Тумидус, прибывший со своим коллантом, так и собирался сделать, но ему не дали. Скандал на проводах — последнее дело, и Тумидус согласился быть одним из четверых, кто понесет Папу Лусэро в малом теле. Вместе с ним старика несли Кешаб Чайтанья, лидер-антис расы Брамайн, Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден, и Думиса М’Беки, будущий лидер-антис расы Вудун. Нет, не так: три признанных лидера расы Антисов.

Десять шагов, и они скрылись за станцией.

Из шлюпки опустился трап. По нему сбежал, буквально ссыпался подтянутый седой адмирал. Грудь его вздымалась, он раскраснелся, как если бы промчался не по дюжине ступенек, а одолел всю дистанцию от корабля до планеты. Не теряя ни секунды, адмирал припустил к зданию. Мало кто с первого взгляда опознал бы в нем Теодора Ван Фрассена, заместителя начальника Генштаба ВКС Ларгитаса.

И все же такой человек нашелся.

Женщина, чей возраст было трудно определить — коротко стриженная, в варварской мужской одежде, — бросилась навстречу. За женщиной трусила сбитая с толку коза, не решаясь обогнать хозяйку.

— Ри!

— Папа!

— Живая!

Она ткнулась лицом в плечо отца:

— Папа, это же твой флот?

— Да, Ри.

— Тебя отстранят. Разжалуют. Отправят на гауптвахту.

Смех, плач, хриплый выдох:

— Ты должен быть там. Ты командир...

— Как же я по тебе скучал, королева...

— Я тоже, папа...

Словно подслушав разговор отца и дочери, Лусэро Шанвури открыл белые глаза. Карлик лежал в беседке рекреационной зоны. Солнечный свет, просеянный сквозь сито виноградных листьев, щекотал Папину кожу теплыми пальцами.

— Как его зовут? — чуть слышно спросил старый антис.

— Натху. — Тумидус все понял правильно. — Натху Сандерсон.

— Да, конечно. Я хочу его видеть.

Слово «видеть» звучало странно в устах слепого.

Контрапункт (сложный) С тобой пойду, или Не может такого быть.

В полифонической музыке сочетание двух и более мелодических линий в разных голосах — простой контрапункт. Повторение этого сочетания, при котором соотношение мелодий изменяется, называется сложным контрапунктом.

Большая музыкальная энциклопедия.

— Господин Сандерсон? Это ваш сын?

— Да. А вы кто?

— Рахиль Коэн.

— Я слышал о вас, госпожа Коэн. Рад знакомству.

Гюнтер заставил себя подняться. Кивок дался еще большим трудом. Голова грозила оторваться, упасть на траву, укатиться в тартарары.

— Лусэро Шанвури хочет видеть вашего сына.

— Кто?

— Лусэро Шанвури, антис. Вы могли слышать о нем как о Папе Лусэро.

— Зачем ему мой сын?

— Папа умирает.

— Прискорбно. — Никакой скорби в отношении незнакомого ему человека Гюнтер не испытывал. Фигура речи сама подвернулась на язык: безвкусная, пресная, традиционная. — Господин Шанвури знает моего сына? Встречал в космосе? Откровенно говоря, я не понимаю, при чем здесь Натху.

— Вы откажете умирающему в последней просьбе?

— Мой сын вполне самостоятелен.

— Я вас не понимаю.

— Как скажет, так и будет. Натху, ты пойдешь?

Натху сидел на земле, жевал травинку. Поза мальчика более или менее напоминала человеческую.

— С тобой? — спросил он.

— Со мной, если хочешь.

— С тобой пойду.

Гюнтер со вздохом сделал шаг вперед. Второй шаг. Третий. Ноги подкашивались, но не это было главным. Умирающий человек, кто бы ни умирал, не лучшее зрелище для ребенка. Если что, решил он, уведу парня. Что бы они там ни говорили, уведу. Хватит с нас смертей, наелись.

— Раз так, пошли.

— Спасибо, — сказала женщина.

Гематрийка, она была бесстрастней йогина. И все-таки Гюнтер чувствовал ее благодарность.

Позади здания станции, знакомого по двум вахтам, в зоне для отдыха, где обычно восстанавливались слухачи, было людно как никогда. Казалось, здесь собралась вся Ойкумена. Перед Рахилью, Гюнтером и Натху люди спешили расступиться, разговоры при их приближении стихали.

В беседке, увитой виноградом, на скамейке, отлитой из упругого биопласта «под дерево», лежал чернокожий карлик, жалкий и сморщенный. При виде его Натху спрятался за спину отца.

— Он хотел тебя видеть. — Гюнтер наклонился к сыну. — Ты согласился прийти.

Он все еще не мог привыкнуть, что к сыну надо наклоняться, а не тянуться, привстав на цыпочки. Это была не самая удивительная перемена, случившаяся с кавалером Сандерсоном, но жизнь такова, что пустяки в ней раздражают больше любых грандиозных событий.

— Не бойся, я рядом. Хочешь держать меня за руку?

Натху вцепился в руку отца.

Когда они встали над скамейкой, карлик открыл глаза. Кавалера Сандерсона передернуло от вида двух вареных вкрутую яиц, что уставились на его сына. Без сомнения, слепой карлик смотрел, и смотрел на Натху, только на него.

— Ты? — прошептал Лусэро Шанвури.

Мальчик кивнул в ответ: да, мол, я. В кивке читалось смущение. Надо сказать Натху, подумал Гюнтер, попросить, чтобы отвечал слепцу словами. Иначе не услышит; вернее, не увидит...

Ничего он не сказал. Ни о чем не попросил.

— Жизнь, — шевельнулись сухие губы. — Привет, жизнь. Прощай.

Глаза Папы Лусэро закрылись. Кто-то из антисов придвинулся ближе, с тревогой заглянул в лицо умирающего.

— Папа, ты как?

— Папа, не молчи!

Карлик не отвечал. Он был еще жив — эмпат Гюнтер чуял это, даже не открывая периметра внешней защиты. Папа молчал, Папе было страшно. Нормальная реакция, сказал себе кавалер Сандерсон. Человек боится умирать. Все люди боятся смерти.

Все антисы?!

Гюнтер никогда не задумывался о том, как умирают антисы. Ну да, малое тело. Оно смертно. Но ведь антис может уйти в волну? Продолжить жить в космосе?

Нет, в страхе Лусэро Шанвури не было ничего нормального. Страх накатывал волнами — астеничная, понижающая жизнедеятельность, угнетающая психику эмоция. Ветер усиливался, превращался в шторм. Каждая новая волна в гаснущем сознании антиса поднимала свой гребень выше предыдущей. Страх — ужас — паника. Тенденция выглядела ясней ясного, до паники было рукой подать. Беспорядочное сердцебиение, отметил Гюнтер с профессиональным хладнокровием. Пепельная бледность лица. Дыхание затруднено. Частичное окоченение мышц. Конвульсивные движения. Рефлекс иммобилизации.

Это агония.

Минута, другая, и то, что еще оставалось от рассудка Лусэро Шанвури, захлебнулось бы в этом прибое. Гюнтер представил себе океан, бурю, черную воронку безнадежности, затягивающую Папу Лусэро. Воронка подозрительно напоминала инфернальный цветок разрыва континуума — маркер выхода корабля из РПТ-маневра. Умирающий несся по краю, вдоль пенной кромки, скатывался вниз, внутрь, к гибельному центру; от жизни к смерти тянулся отвратительно знакомый поводок, увлекая жертву на дно, и смерть, дурно воспитанная старуха с кремневым топором, скалилась желтой ухмылкой, приказывала, дергала за свой конец поводка. Вкладывала костяные пальцы в рот, свистела так, что скалы на берегу рассыпались прахом: раз, другой, третий.

Привлечение внимания, наказание, перехват моторики.

Некстати вспомнилось: оазис, прибежище бродяг на пути к Саркофагу, оборачивается кровавым водоворотом. В нем исчезает бедолага-криптид, жалкий и беспомощный...

Память? Видение? Шутки подсознания?

— Папа?

— Что, Натху?

— Ему плохо?

— Ему очень плохо. Хуже некуда.

Он солгал: Лусэро Шанвури делалось хуже с каждой секундой.

— Помочь?

— Нет! Не лезь!

Гюнтер закричал так, как умеют только менталы: изнутри и снаружи. Воображаемый оазис превратился в бункер, умирающий карлик — в брамайна-террориста. Вот на плечах у него повис мальчишка, кинувшийся на защиту отца, вот чужая смерть хлынула мальчишке в рот...

— Не лезь, пожалуйста!

— Хорошо, папа. Помоги ему сам.

— Как?

— Не знаю. Я еще маленький.

Не хочу, подумал Гюнтер. Не могу. Не умею. Упасть пластом, спать вечность и даже больше — вот что мне надо. Не умею. Не могу. Не хочу.

— Я попробую. Только ты не лезь.

— Ладно.

— Обещай мне!

— Обещаю.

Глубокий вдох ныряльщика, собравшегося на рекордную глубину. Погружение вышло двойственным: Гюнтер завис между лицевой стороной и изнанкой, материальной реальностью и галлюцинаторным комплексом. Кавалер Сандерсон, дудочник в пестрых одеждах, козлоногий сатир со свирелью в руках — все сразу, все сразу. Тело карлика замерцало, очертания его поплыли, делая из человека паука. Даже умирающий, паук был настолько страшен, что Гюнтер едва не грохнулся в обморок.

Не хочу. Не могу. Не умею.

Медленно, приказал Гюнтер-медик Гюнтеру-невротику. Нежно. В одно касание. Иначе господин Шанвури воспримет наши потуги как агрессию. Что произойдет дальше, ты отлично представляешь. Нет, лучше не представляй. Здесь и так хватает причин для ужаса.

Мы никуда не спешим.

Даже если все время мира сгорело дотла, мы никуда не спешим.

Слой за слоем, как капустные листья с кочерыжки, Гюнтер Сандерсон начал снимать бронированный доспех со своего разума. Таяли защитные барьеры: внешние и внутренние. После разрушения Саркофага это оказалось проще, чем он предполагал. Возможно, сформировался навык. На пользу делу шло и присутствие Натху — память о первом контакте с сыном придавала сил, утверждала, что невозможное возможно.

Ментал с обнаженным рассудком? Окажись рядом кто-нибудь из службы Т-безопасности Ларгитаса, он арестовал бы Гюнтера, вколол ему пси-подавитель — и препроводил в тюрьму для телепатов.

Ничего. Плевать. Все хорошо.

Все хорошо, пела дудочка, а может быть, свирель. Страха нет. Боли нет. Есть лишь покой и тишина. Мало? Ладно, добавим нотку грусти. Смотри, какая она светлая. Луч солнца запутался в виноградных листьях. Пятна на скамейке. Видишь? Все хорошо, ты устал, пора отдохнуть. Свернись калачиком, спи вечность и даже больше.

— Кто здесь?! — вскинулся паук.

Кто здесь, откликнулась паническая воронка. Ты еще кто такой?!

Никто, улыбнулся Гюнтер. Никто, и звать никак.

— Доктор Ван Фрассен, — позвал он той частью сознания, что оставалась снаружи. — Доктор, вы меня слышите?

* * *

В двухстах метрах от кавалера Сандерсона, скрытая зданием станции, вздрогнула Регина Ван Фрассен. Вскинула голову, отстранилась от отца.

Я слышу. Я знаю, что вам нужно.

— Что-то случилось, Ри?!

— Все в порядке, папа. Я быстро.

Поторопитесь, доктор. Нет, не торопитесь. Мне нельзя...

Ловите.

* * *

Радужный шарик энграммы: теплая, согретая в руке жемчужина.

Кавалер Сандерсон поймал ее на лету. Дудочка, свирель, губы, вытянутые в трубочку, — чем бы Гюнтер ни дышал, он выдул мыльный, яркий, трепещущий пузырь, точное подобие жемчужины. Такому рады и дети, и карлики, и гигантские пауки. Ветер трепал живую радугу, стремился порвать ее в клочья, но пузырь был прочней танковой брони. Подплыв к пауку, он заключил умирающего в себя, оградил от ярящейся тьмы.

Свет. Солнце.

Покрытый жесткой щетиной хитин.

Тщедушное тело слепца.

Солнце. Свет.

Воспоминание доктора Ван Фрассен.

Скунс и Груша, бойцы ларгитасского посольства под Саркофагом. Регина Ван Фрассен провела последние часы у постелей обоих — и оба раза стала свидетельницей маленького чуда. Умирающие ушли без боли и страданий, не зная страха смерти, с тихой радостью. Предсмертные образы, которые они послали доктору перед тем, как угаснуть, были на диво схожи. Ласковый солнечный свет нежно гладит кожу, по телу разливается тепло и умиротворение; и еще — ожидание.

Их ждали. Они возвращались домой, к родным и близким. Туда, куда стремились всю жизнь, где им рады, где все будет хорошо — отныне и навсегда.

Мертвецы улыбались даже тогда, когда их хоронили.

— Умер, — выдохнул кто-то.

— Все, конец.

— Тихо ушел, без страданий.

— Отмучился.

— Покойся с миром, Папа.

— И держать не пришлось...

Бритоголовый генерал-помпилианец снял фуражку, отвернулся. Плачет, изумился Гюнтер. Неужели плачет? Нет, не может такого быть.

Эпилог.

Я знаю, что это невозможно. Я хочу знать, как это сделать.

Ян Бреслау, начальник отдела нештатных ситуаций научной разведки Ларгитаса.

— Нет, — с раздражением бросил Тумидус.

— Второй консул, а? — посулил наместник Флаций. — Вне очереди.

— Нет и нет.

— Через год будете первым. Четыре звезды на погонах.

— Нет, нет и нет.

— Четыре звезды!

— Да хоть десять.

— Я не могу вам сразу дать имперского наместника!

— И не надо.

— Дать не могу, но могу обещать. С гарантией сената. Что скажете?

— Я уже все сказал.

— Ну вы и язва, Гай! Вы — моя язва желудка.

— Двенадцатиперстной кишки, — поправил Тумидус. — Где бы я у вас ни находился, это место ближе к заднице.

— Солдафон, — фыркнул Флаций. — Военная косточка.

— А вы?

— А я политик. Запишитесь ко мне на уроки дипломатии, я беру недорого.

— Хотите преподать мне урок?

— Мечтаю. Я свяжусь с вами позже.

— Не тратьте время зря.

— Уверен, вы передумаете.

— Я?!

— Вы.

И наместник Флаций отключился.

* * *

— Ты осел, — тоном прокурора, оглашающего приговор, произнес Лючано Борготта. Он развалился на служебном диванчике, нога за ногу. — Почему ты упрямишься?

— Иди к черту, — объяснил Тумидус.

Они сидели в кабинете, который еще пах ремонтом. Антический центр «Грядущее» перестраивался, расширялся, расправлял крылья корпусов, готовясь к взлету двух новых филиалов: поздней стимулированной инициации — и практического бессмертия. Последний в курилках центра звали «колумбарием» [21]. Гай Октавиан Тумидус, с недавних пор — директор упомянутого филиала, как мог, боролся с дурацким прозвищем, но не преуспел.

— Что там гуру? — сменил он тему.

— Не называй его так, — предупредил Борготта. — Какой он тебе гуру? Твой гуру — наместник Флаций, ему и целуй это самое...

Он пощелкал пальцами в воздухе:

— Ну это, как его? А, стопы! Лотосоподобные!

— Сам целуй, — обиделся Тумидус.

— И поцелую! Ты в курсе, что он уже отобрал двоих кандидатов? Чайтранские йоги, один с виду — натуральная саранча. И характер приятный, ласковый. Такие хитровыгнутые, что хоть завтра инициируй. Еще Хозяин Огня с Тира, крутой мужик. Маг [22] в институте критического накопления, профессор, декан факультета. С тирянином сложнее, нужна отдельная экспертиза. Гуру уже связался с сатрапом Андагана, сатрап обещал прислать специалистов.

— Что у телепатов?

— Сандерсон работает с молодежью. Учит ликвидировать барьеры.

Тумидус плюхнулся на диван, рядом с Борготтой:

— Результат?

— Говорит, пока не очень. Стараются, но боятся. Страх — барьер, тут прямая зависимость. Он думал, раз молодежь, будет проще. Ничего подобного, трясутся, как старые пердуны.

— Если боятся, антис при контакте их сожжет. Решит, что агрессия.

— А мы ему письмо напишем. Что не агрессия.

— Письмо? У антисов рефлекс, а ты им письмо...

— Ну да, конечно. Ты и раньше-то шуток не понимал, а теперь и подавно. Какой контакт? Там до контакта еще начать и кончить. Стараются, и ладно.

— Ничего не ладно. Инициировать надо двоих: ментала и энергета.

— В связке с антисом, — напомнил Борготта.

— В связке, но двоих сразу. С одним энергетом у нас ничего не получится. Это тебе не наш коллектив, тут на выходе — три полноценных антиса.

— Ага, один на входе, три на выходе. Хорошо смотримся, а?

— Что?

— Глянь в зеркало.

В стенном зеркале, висящем напротив дивана, отражались двое мужчин среднего возраста. Форменный китель и бархатный сюртук. Орденские планки и вставки розового атласа. Погоны и шитье золотом. Уставной галстук-самовяз и красная бабочка в горошек. Брюки, выглаженные до бритвенных стрелок, и лосины жемчужного оттенка.

Льдистые глаза. Карие глаза.

— Мы с тобой вроде как Ойкумена, — пробормотал Борготта.

Тумидус с подозрением воззрился на своего бывшего раба:

— Опять шуточки? Если да, то я не понял.

— Две реальности, — пояснил Борготта. — Физическая и мифологическая. Полные антиподы, и друг без друга жить не можем. Задыхаемся.

— Ты какая?

— А ты?

— Я первый спросил.

— Не знаю. Физическая?

— Вряд ли.

— Тогда ты физическая?

— Сомневаюсь. Практическое бессмертие? Нет, физика — это не мое.

На столе подпрыгнул коммуникатор: пришел чей-то вызов.

— Опять, — вздохнул помпилианец. — Достали.

* * *

— Нет. Нет, Рахиль, и не проси.

— Ты должен, — настаивала Рахиль Коэн.

— Никому я ничего не должен.

— Должен.

— Идите вы все с вашими долгами... Сказать куда?!

Гематрийка наклонилась вперед, едва не выпав из голосферы:

— С нашими долгами, Гай. С нашими. Ты согласишься.

— Ага, раскатала губу.

— Рано или поздно ты скажешь «да». С вероятностью...

— Тыща процентов! Миллион! А пока что «нет».

— Мы однажды уже просили тебя. Помнишь? Поход в Астлантиду, двенадцать лет назад. Подготовка к войне. Мы пришли к тебе: Папа, Нейрам, Кешаб, я. Мы нуждались в командире, потому что мы, как ни крути, одиночки, индивидуалисты. Антисы — всегда одиночки, такова наша природа. Даже сейчас, объявив себя расой, мы не слишком-то изменились. Напомнить тебе, что ты ответил?

— Я коллантарий, — хрипло произнес Тумидус. Дюжины лет как не бывало. — Природа коллантов — сотрудничество.

— Вот и сотрудничай, черт бы тебя побрал!

Тумидус смеялся долго, со вкусом.

— Репетировала? — поинтересовался он, отсмеявшись.

— Да, — честно созналась Рахиль.

— Сама?

— Наняла режиссера-постановщика. Шесть уроков.

— Сколько он взял?

— Триста экю. Предоплатой.

— Скажи ему, что он шарлатан. Ты зря потратила денежки, госпожа Коэн. «Черт бы тебя побрал!» И бровки, бровки на лоб! С имитацией эмоций у тебя дела обстоят хуже, чем у меня...

Тумидус замялся, подыскивая сравнение.

— Чувство юмора, — подсказал с дивана Борготта. — Хуже, чем у тебя с чувством юмора.

— А ты заткнись!

— Неестественно, — возразил Борготта. — Наигрыш. Учись, пока я жив.

И вдруг заорал, багровея лицом:

— Заткнись, черт бы тебя побрал!

Тумидус опешил. Рахиль заинтересовалась.

— Вот, — как ни в чем не бывало, улыбнулся Лючано Борготта, в прошлом — директор театра контактной имперсонации. — Вот как надо. Рахиль, в следующий раз нанимай меня. Я беру дороже, но гарантирую результат.

Рахиль взяла паузу. Наверное, тоже подсказка режиссера.

— Так что? — спросила она, когда молчание стало невыносимым. — Ты согласен?

Тумидус взял себя за горло. Глазами показал: достали!

— Ты согласен?

— Нет.

— Я перезвоню, — кивнула Рахиль.

* * *

— Хай, бро!

В дверь сунулся мальчишка.

Нет, не мальчишка — карлик. Слепой чернокожий карлик ростом с шестилетнего ребенка. Карлик приплясывал, чесал нос, щелкал пальцами, как кастаньетами, — короче, ни секунды не стоял на месте. На вид, если приглядеться, ему было лет шестнадцать.

— Ты кто такой, а? — Белые глаза уставились на Тумидуса. Вел себя карлик будто зрячий, наглый до кончиков ногтей. — Мне кажется, я тебя знаю. С чего бы? Я вашего брата рабовладельца не очень-то жалую.

Тумидус вздохнул. То, что безмерно радовало его по первому и даже по второму разу, со временем превратилось в рутину, опостылевшую до зубовного скрежета.

— Привет, Папа!

— Папа? — изумился карлик. — Привет, сынок.

— Ну да, ты же еще не Папа. Привет, Лусэро. Да, ты меня знаешь. Я — Гай Октавиан Тумидус, твой друг. Я был на твоих похоронах.

— Ага, — хихикнул карлик. — Белый бвана-шутник.

— Белый бвана ни фига не шутник. Ты просто не помнишь.

— Чего я не помню?

— Ничего сверх положенного для твоего возраста. Кстати, твоя старшая жена отлично поет блюзы. Как-нибудь слетай на Китту, послушай.

— Блюзы?

— Ага.

— Жена?!

— Старшая.

— Китта?

— Там твой дом. Семья. Дети, внуки. Родина, короче. Ты зачем здесь высадился? Тебе тут что, медом намазано?

— А почему бы и не здесь? Где хочу, там и...

— Вот-вот. Где хочешь, там и спускаешься. Ты все время возвращаешься в малое тело поближе ко мне. Рефлекс, что ли? Если рефлекс, он мне не нравится.

Да, мысленно добавил Тумидус. Да, Папа, когда ты сошел на землю — впервые после смерти! — я чуть умом не тронулся. От радости, от страха и вообще. Я ведь не знал, что ты там, в космосе. Я думал, ты в могиле. Никто не знал! Практическое бессмертие: если антис спокойно умер в малом теле, он воскресает в черной колыбели межзвездного пространства. Прежний сгусток волн и полей, в силе и славе. Ключевое слово: спокойно. Всего-то и надо, что пережить собственную смерть. Принять ее как часть жизни, не лучше и не хуже остальных. Разбить персональный саркофаг, уйти без страха, метаний, истошного вопля распадающейся материи; завершить естественный цикл плоти без разрушительного резонанса духа. Там, в космосе, ты прежний Папа Лусэро. Свободный, ты помнишь всю свою жизнь, от начала до конца. Мы проверяли: я, Рахиль, Кешаб... Тебе доступны все матрицы твоего малого тела, от первого старта до последнего, когда семнадцать антисов на руках отнесли тебя к Шадрувану. Ты можешь сойти на планету ребенком и стариком. Одна беда: воплотившись, ты помнишь ровно столько, сколько помнит твое материальное воплощение, — ни больше ни меньше. Какие-то связи остаются: тебе кажется, что мы знакомы, ты спускаешься поближе ко мне — наверное, потому, что я был единственным, кто тебя спасал, а не хоронил. Но всякий раз мне приходится заново объяснять тебе, кто ты, кто я, что было, что будет, чем душа успокоится. Когда ты взлетишь, ты будешь помнить и эту нашу встречу, и все предыдущие, досмертные и посмертные. Но сейчас...

Тумидус представил, сколько всего придется рассказать шестнадцатилетнему Папе, перемножил эту задачу на комплексы пубертатного периода — и содрогнулся. Хорош страдать, велел он себе. Внутренний монолог закончен, даем занавес.

— Ты это. — Он обнял карлика за тощие плечи. — Ты сейчас взлетай, договорились? Вот прямо сейчас и взлетай.

Лусэро Шанвури насупился:

— Гонишь? А говорил, что друг.

— Как друга прошу: взлетай. И спускайся опять, но уже постарше. В диапазоне двадцати лет до твоей смерти. Лучше пять или даже прямо накануне. Запомни хорошенько: молодой ты мне здесь не нужен. Я, понимаешь ли, язык до корней сотру, если ты молодой. Надо секретаря нанять, с луженой глоткой. Пусть он тебя просвещает. Взлетай, возвращайся, я жду. Со стариком проще, понял?

— Не понял. — Карлик высвободился.

И скорчил уморительную гримасу:

— Ладно, веселый бвана. Будь по-твоему.

Взлет прошел без эксцессов, по-тихому. С минуту после этого, оставшись вдвоем, Тумидус и Борготта молчали, не зная, с чего начать.

— Значит, Сандерсон? — наконец спросил Тумидус. — Работает с молодежью, а?

Прошлая матрица, отметил он. Пятиминутной давности.

— Работает, — подтвердил Борготта.

— Учит ликвидировать барьеры?

— Учит.

— Пусть быстрее учит. А они пусть быстрее учатся! Тут ведь не только поздняя инициация, как у Сандерсона с гуру. Тут вопрос жизни и смерти. Если кто-то из нынешних антисов соберется на тот свет, мы не можем рассчитывать на одного Сандерсона. Нам нужна рабочая бригада, способная их гарантированно успокаивать. Держать каждый дурак может, а вот успокоить...

— Упокоить, — буркнул Борготта. — Упокойная бригада менталов.

Тумидус сделал вид, что не расслышал. Воскрешение, думал он. Десять антисов спокойно умерли и воскресли. Пятьдесят антисов. Сто. У всех доступ к прошлым физическим матрицам. Все спускаются на планеты: дети, подростки, зрелые люди. И все спускаются поближе ко мне. Нет, о таком лучше не думать. Я и так плохо сплю.

Практическое бессмертие, и я пророк его. Хорошо, не пророк — директор филиала.

* * *

— Нет! — взревел Тумидус.

— Я вас очень прошу, — настаивал собеседник. — Я буду у вас в долгу.

— Господин Салюччи!

— Господин Тумидус! В неоплатном долгу...

Гвидо Салюччи, действительный и полномочный председатель Совета Галактической Лиги, мог убедить кого угодно в чем угодно. Например, лягушку-быка в том, что она бык-производитель, чемпион выставки. Захоти Гвидо, и стадо коров родило бы от лягушки стадо телят.

Со мной это не пройдет, отметил Тумидус. Ведь не пройдет, а?

— Я уже член совета, — напомнил он. — Член Совета антисов. Представляю сообщество коллективных антисов.

— Чепуха, — отмахнулся Гвидо. — Коллективных антисов больше нет.

— Не понял! Как это нет?!

Ужасная картина привиделась Гаю Октавиану Тумидусу. Пока он все свое время, рабочее и свободное, посвящал «Грядущему», какая-то чума уничтожила всех коллантариев Ойкумены до единого. Или нет, все коллантарии Ойкумены вдруг утратили способность к выходу в волну. Бред, чушь, чертов Салюччи блефует...

— Нет как отдельного сообщества, — поправился Гвидо.

Он видел, как белеет лицо собеседника. Он знал, чего можно ждать от разъяренного помпилианца. Даже если тебя отделяет от него уйма световых лет, стоит поберечься.

— Объяснитесь!

— Если мы говорим о расе антисов, то в политическом дискурсе не имеет значения, какой антис: коллективный или индивидуальный. Не имеет значения даже то, как он был инициирован: естественным или искусственным путем. Значит, Лига больше не в состоянии рассматривать сообщество коллантариев как самостоятельную единицу. Совет Лиги нуждается в вас, господин Тумидус. Кто, как не вы...

Пауза.

— Нет, ну правда: кто, как не вы...

Тишина звенела упавшей монетой. Орел? Решка?

— Кто, как не вы, уважаемый господин Тумидус, достоин быть представителем расы антисов в Совете Лиги?

— Да! — завопил Тумидус. — Да, будьте вы прокляты!

Где-то далеко аплодировали наместник Флаций и Рахиль Коэн. Оккупировав диван, им вторил Лючано Борготта. Овация звучала в ушах Тумидуса форменным издевательством.

— Ойкумена не забудет вашей самоотверженности.

— Да! Режьте меня!

— Что же до вашего покорного слуги...

— Ешьте меня! С маслом!

— Что же до вашего покорного слуги, так со временем я вижу вас председателем Совета. Никому другому я бы не доверил этот ответственный пост.

— Рабы, — сказал Тумидус.

— Что?

— Я насчет перспектив. Совет Лиги? Пост председателя? Давненько у меня не было рабов. Пора вернуться к старым привычкам. Десять процентов армейского рабства для начала. Как вам, а?

Гвидо задумался.

— Десять процентов? — Политик взвешивал за и против. — В отношении членов Совета? Как по мне, маловато. Лично я начинал с двадцати трех. Разумеется, другими методами. Советую прислушаться к моему совету, господин Тумидус. Извините за каламбур.

Связь прервалась.

— Ты был великолепен. — Борготта помахал рукой, очерчивая зримый контур великолепия. — Директор филиала практического бессмертия? Представитель расы антисов в Совете Лиги? Будущий председатель Совета?! Что же дальше, Гай?

— Что дальше?

Тумидус снял фуражку, почесал в затылке. Воображение подбрасывало картины, одну ярче другой. От них захватывало дух, екало сердце, а по спине бегали шустрые мурашки.

— Что дальше? Вселенной никогда не быть прежней.

Примечания 2.

[7] «Мальчик» на языке коренного населения Китты.

[8] Ифрит, аль-ифрит — самые сильные и свирепые джинны. Меньший по размеру ифрит способен убить самого огромного аль-марида. Ифриты считаются самыми глупыми из джиннов.

[9] См. Г. Л. Олди. Urbi et orbi, или Городу и миру. Книга 3. Изгнанница Ойкумены.

[10] Джаганнатха — Покровитель мира, одно из брамайнских божеств.

[11] Победа Марути! Ты океан знания, лучший из обезьян. Ты восхваляем в трех мирах...

[12] «Победа тебе, о Хануман, океан мудрости и добродетели...» Гуру зовет мальчика уже не Марути, а Хануманом — «тем, чья челюсть сломана».

[13] «Маэстро» на языке коренного населения Китты.

[14] См.: Г. Л. Олди. Urbi et orbi, или Городу и миру. Книга 1. Дитя Ойкумены.

[15] «Целостность, собранность, совершенство» — особое состояние духа. Спокойствие сознания, снятие противоречий между внутренним и внешним мирами.

[16] Якша (брамайн. аналог джинна) — дух природы, часто грозный воин. Выступает в двух ипостасях: безобидной и ужасной.

[17] Майя (брамайн. «иллюзия», «видимость») — сила, скрывающая истинную природу мира и обеспечивающая многообразие его проявлений. Также ложное представление человека о существующем мире.

[18] Crescendo — музыкальный термин: все громче, с нарастанием силы звучания.

[19] Падмасана — поза лотоса.

[20] Скайсы — украшения на зубах.

[21] Колумбарий — хранилище урн с прахом при крематории.

[22] В древности у вехденов — жрец-огнепоклонник. Современное значение: специалист по эволюционной энергетике расы, взращиванию внутреннего огня.

Примечания.

1.

Приветствие брамайнов (букв. «Я почтительно кланяюсь вам!»).

2.

Горные и пустынные великаны. Звероподобные людоеды.

3.

Оборотни с отвратительной внешностью. Живут в пустыне вдоль дорог, охотятся на путников.

4.

Вид могучих джиннов. Согласно повериям, изо рта и ноздрей у них выходит огонь. Мариды способны летать, а также менять облик от великана до карлика.

5.

Указ.

6.

Змей.