Дикари Ойкумены.

Пролог.

Всем известно гордое высокомерие, с каким помпилианцы относятся к людям иных рас. Отметим: к свободным людям. Чужую свободу они воспринимают иначе, чем мы, — для Помпилии это нефть и газ, ядерный распад, энергия для промышленности. Но стоит свободному человеку стать рабом, как он больше не может рассчитывать на высокомерие помпилианца. Он вообще ни на что уже не может рассчитывать. Равнодушие — толстая, могучая корка льда, под которой колышется черная бездна, скрывающая чудовищ. Собственно, тут — в уникальном симбиозе помпилианца и раба — кроется суть нашего взаимонепонимания. Здесь же зарыт корень всех неврозов и комплексов, лежащих в основе психики здорового (подчеркиваю: здорового!) помпилианца… Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии

— Удав? — не поверил мальчик.

Глаза его горели от восторга.

— Огромный, — подтвердил дед. — Тигровый. Метров семь, не меньше.

Он не стал объяснять внуку разницу между удавом и питоном. Подрастет — узнает, если захочет.

— А как его звали?

— Катька.

Мальчик подпрыгнул от удивления:

— Это была удавиха?

— Точно так, парень. Тигровая удавиха Катька. Добрейшей души тварь…

— А что она ела?

— Вальтер давал ей крыс. Еще — голубей, уток. Однажды недосмотрел, и Катька сожрала обезьянку клоуна Гомеля. Вальтер долго извинялся перед Гомелем, даже купил ему новую обезьянку, но ничего не получилось. Гомель послал Вальтера…

— В задницу!

Ладонь деда шлепнула сквернослова по губам.

— Куда подальше. А Катьку он просто возненавидел.

— Ну и дурак!

Одним прыжком мальчик перемахнул через перила веранды. Внизу, на земле, лежала бухта пеньковой веревки — дед третий день собирался укрепить загон новыми жердями, да все откладывал. Ухватив веревку за разлохмаченный конец, мальчик обмотался пенькой с ног до головы. «Катька! — вопил он, вертясь мелким бесом. — Эй, Катька!» Мальчик еще не решил, кто он: укротитель Вальтер или генерал Ойкумена, спаситель Галактики, схватившийся с могучим удавом-модификантом в джунглях Канцуны. Пряча улыбку в густых усах, дед следил за внуком. По мнению старика, больше всего парень напоминал сейчас ту самую злополучную обезьянку, подвернувшуюся Катьке в скверную минуту.

Но скажи об этом герою — обид не оберешься.

— Дальше! — потребовал мальчик.

Кряхтя, дед достал из кармана куртки флягу. Отвернул пробку — кругом запахло крепчайшей ракией. Глоток-другой — зная цену паузе, дед не торопился с продолжением рассказа. Лицо его сморщилось от удовольствия. Подвижное, забавное лицо, словно маска, сделанная из пористой резины, — брови домиком, нос картошкой, губы оладьями. Казалось, старик удивляется всему на свете.

— Вальтер работал с хищниками. Леопарды, ягуары. Трое лигров…

— Тигров, дедушка.

— Лигров. Ты когда-нибудь видел полосатого льва? И грива у них короткая, будто стриженая. Лигры, парень: самец и две самки. Еще махайрод-альбинос с Целии-два. Спал, красавец, сутки напролет. Клыки что кинжалы: зевнет — и публика ревет от счастья. На манеж Вальтер выходил с ягуаром на плечах. Между прочим, тот еще рюкзачок. Сто десять килограммов живого веса. Вальтер был голым по пояс, в шароварах из красного шелка. Женщины при виде его мышц…

«Писали кипятком», — беззвучно шевельнулись губы деда.

— …устраивали овацию, — закончил он. — Кланяясь, Вальтер незаметно подбрасывал ягуара, и зверюга кувырком слетала на заранее установленную тумбу. Случалось, если Вальтера забирал кураж, он брал на плечи не ягуара, а Катьку…

— И Катька дралась с махайродом!

— Вынужден тебя разочаровать…

В небе, время от времени прячась за облаком, плыла надменная Лукреция — спутник Октуберана. Пылевые облака вокруг млечно-желтой красотки сверкали вуалью, густо усыпанной алмазами. Из-за холма тянуло зябкой свежестью реки. Оттуда доносились странные звуки: скучающий великан, сложив ладонь лодочкой, лениво хлопал по воде. Это плескались бегемоты, устраиваясь на ночлег.

— Ни с кем Катька не дралась. Но Вальтер сутулился, когда выходил с удавом. Лицо его делалось красным. Пройдя на центр манежа, он начинал вертеться волчком. Небыстро, так, для виду. Живой шарф сползал с Вальтера в опилки, Катька поднимала голову и внимательно осматривала партер. На самом деле она ничего толком не видела. У змей вообще слабое зрение. Но когда здоровенный удав, поднявшись на хвосте, вглядывается в тебя… Слабонервные дамочки из первых рядов падали в обморок. Потом Катька обвивалась вокруг тумбы с махайродом и дремала до конца номера. Смотай веревку в бухту, парень…

— Дедушка!

— Смотай, или я не стану рассказывать дальше.

Ворча, мальчик подчинился. Они были похожи: старик и ребенок. Худощавые, жилистые; в движениях мальчишки сквозила порывистость, которая с годами станет обдуманной, возможно, жестокой резкостью. В расслабленности деда таилась резкость, которая с возрастом научилась беречь силы, не расходуя их попусту. Еще глоток ракии — если бы не сумерки, стало бы видно, что кончик дедова носа слегка покраснел.

— Молодец, — сказал дед, когда задание было выполнено. — Итак, что ты понял?

Мальчик задумался.

— Сколько весила Катька? — спросил он после долгого молчания.

— Молодец, — повторил дед. — Девяносто два килограмма.

— А ягуар — сто десять?

— Точно так, парень.

— Тогда почему Вальтер сутулился? Если ягуар…

— Ты уже знаешь ответ. Остался последний шаг.

— Меня учили в школе: чем больше вес, тем тяжелее…

Дед ждал.

— Важно, кого несешь? Да, дедушка?

— Да, — кивнул старик. — Змея тяжелее кошки, даже если она легче. Не понял? Ничего, со временем поймешь…

— Покойник тяжелей живого, — добавили с дальнего края веранды.

Груда одеял зашевелилась. Человек, подавший реплику, хрипло захохотал. Сидя, он мог сойти за богатыря. Плечи борца-тяжеловеса, грудь, похожая на бочку, лапы гориллы. Пальцы уцепились за резной столбик перил, человек рывком встал — и превратился в карлика, ростом едва ли выше мальчика. Торс гиганта несли коротенькие, выгнутые колесом ноги. Еще один рывок, и карлик уже сидел на перилах, поджав ноги под себя. Как он не падает, оставалось загадкой.

— Выпивка? — бросил карлик деду.

— Годится, — одобрил дед. — Три месяца выдержки?

— Обижаешь! Полгода…

— Больше в бочке не держи. Испортишь…

Ракией дед был обязан Паку. Карлик гнал ее из всего, что росло в округе. Инжир и слива, вишня-дичка, виноград — мелкий, терпкий, пахнущий земляникой; кизил, горная груша — все превращалось в благословенный нектар. Гости, наезжая к деду, хвалили Пака что есть силы. Карлик кивал и ухмылялся.

Сам он спиртного в рот не брал.

— Слушай Пака. — Дед указал внуку на карлика. — Пак знает, что говорит. Все, урок окончен, продолжим рассказ. В принципе, Вальтер мог вполне обойтись без Катьки, и клоун Гомель знал это. Однажды, проходя мимо змеи, Гомель споткнулся. Потом он говорил, что споткнулся случайно. Может, и правда. Люди, случается, не глядят себе под ноги. С другой стороны, клоуну споткнуться — плевое дело. Я-то знаю…

— Ты знаешь! — крикнул мальчик. — Ты же сам был клоуном, дедушка!

— Точно так, парень. Короче, Гомель споткнулся, а в руках у него был горячий чайник. Полтора литра кипятка выплеснулись на голову Катьки. Гомель заверещал и удрал, а Катька даже не стала дергаться. Она заползла в угол, свернулась кольцами и замерла. Я побоялся подходить к ней близко. Я просто сообщил о случившемся Вальтеру. Он бросил репетицию на середине, оставил кошек на ассистента и кинулся к своей удавихе. Не поверишь, он плакал, когда бежал.

— Она умерла? — тихо спросил мальчик.

— Нет, — вместо деда ответил Пак. — Она ослепла.

— Ее вылечили?

— Нет. Ветеринары не лечат слепоту у змей.

Мальчик подошел к перилам. Карлик опустил ладонь на плечо ребенка и крепко сжал. Огромная косматая голова Пака склонилась ниже, жесткие волосы упали на лицо.

— Ее глаза, — сказал Пак, вспоминая. — Они стали похожи на сваренные вкрутую яйца. Позже, когда Вальтер выходил с Катькой на манеж и она двигала головой, притворяясь, что смотрит на ряды зрителей, — в обморок падали не только слабонервные дамочки. Случалось, не выдерживали и крепкие мужчины.

Речь карлика была правильной и ясной, выдавая не только хорошо подвешенный язык, но и умение строить фразу, свойственное образованному человеку. При чужих людях, особенно тех, кому Пак не доверял, он говорил иначе. Многие даже считали карлика умственно отсталым.

— На Рурре легат штурмовиков выскочил из зала прочь, будто за ним гнались все дьяволы пекла. Ты не представляешь, Марк, какие потом были аплодисменты…

— Я бы убил Гомеля. — Мальчик по имени Марк ударил кулаком в ладонь. — Убил! Или взял бы в рабство! И пусть меня судят…

Дед пожал плечами:

— Человек есть человек, а удав есть удав. Ты хочешь отомстить Гомелю за змею, а Гомель хотел отомстить змее за свою обезьянку. Чем вы отличаетесь?

— Всем!

Внук с вызовом уставился на деда. Белобрысый — на седого.

— Брось, парень. Проехали. Мне рассказывать дальше?

— Да!

— Поначалу все шло как раньше. Вальтер делал вид, что не замечает Гомеля. Клоун тщательно скрывал, что доволен. Но однажды Гомель проснулся оттого, что был в постели не один. Уж не знаю, как Катька удрала из террариума…

— Она задушила его! Правда, дедушка?

— Неправда. Она обвилась вокруг клоуна, но давить не стала. Просто лежала с ним в одной постели и смотрела на Гомеля белыми, слепыми глазами. Лежала и смотрела, даже не шипела. Гомель чуть не помер от страха. Он хотел крикнуть, но потерял голос. К утру Катька уползла, а Гомеля я отпаивал джином. Я зашел к нему в комнату, уж не помню зачем, и увидел, в каком он состоянии…

В конюшне заржал Тайфун — злой, могучий жеребец, не признававший никого, кроме деда. Кобыла Лира ответила Тайфуну громким фырканьем. Сунув два пальца в рот, дед пронзительно свистнул. Кобыла еще раз фыркнула — и в конюшне воцарилась тишина.

За рекой рокотнул гром — близился сезон дождей.

— Гомель остался жив. Он всего лишь перестал быть смешным.

— Как это?

— Клоун должен быть смешным. Это закон профессии. Сейчас ты не поверишь мне, парень, но быть смешным — это талант, а не беда. Редкий, уникальный талант. Гомель выходил на манеж, корчил те же гримасы, произносил те же репризы, что и раньше… В зале не смеялись. Перешептывались, скучали. Ждали, когда он уйдет. Гомель из кожи вон лез, а смеха не было. Он придумывал новые выходки, завел лохматого фокстерьера, менял грим и костюмы — впустую. Над ним не смеялись. Катька украла у Гомеля его талант. Страх выжег клоуну сердцевину. Так молния выжигает дерево изнутри. Спустя полгода Гомель оставил труппу. Я не знаю, что сталось с ним после.

— А Катька?

— Катька осталась с Вальтером. Он называл Катьку своим талисманом. Через семь лет она умерла от старости. Тигровые питоны в неволе не живут больше четверти века. Ослепла Катька в шестнадцать, так что ей выпала долгая и счастливая жизнь.

— Счастливая?!

— В целом, да. Ты не согласен со мной?

Мальчик напряженно думал. Морщил лоб, чесал затылок.

— Дедушка, — спросил он, — а ты был смешным клоуном?

— Да, — вместо деда ответил Пак. — Очень.

Часть первая. ТРЕНГ.

Глава первая. Оп-ди-ду-да, или Мы завалим настоящего монстра!

I.

— Подъем, сволота! Вас ждут великие дела!

В голове взорвалась атомная бомба. С оглушительным звоном разлетелись стекла — Игги готов был поклясться, что осколки градом сыплются у него из ушей. Порыв ветра хлестнул по щекам, окропив лицо соленым крошевом брызг. В ноздри ворвался йодистый запах моря. Запах фальшивил — чуткий нос Игги уловил в нем синтетические нотки вэйк-тоника. Фальшь взбесила Игги, человека тонкой душевной организации. Бранясь так, что смутились бы и грузчики в варварском порту, он разлепил веки. Аларм-система отреагировала без промедления: ядерный взрыв сменился шлягером «Оп-ди-ду-да», популярным в этом сезоне, а ураганный ветер — свежим бризом. Лишь псевдоморской аромат с примесью тоника никуда не делся.

Кажется, решил Игги, мы с Глюком вчера перестарались. Выставить аларм во всем компэйн-коттедже сверху донизу — это прикол! На полседьмого утра — это суровый прикол! В режим экстрим-побудки — это прикол приколов! После двойной дозы имаджайзера и грибного супчика, что забодяжил Лат, в голову лезут исключительно клевые идеи. Выдернуть «сволоту» из тепленьких лежбищ ни свет ни заря — супер, оп-ди-ду-да! Но Игги, брат, на хрена ты устроил побудку самому себе?

Или это Глюк удружил?!

Сна не осталось ни в одном глазу. Жаль, они с Глюком не догадались натыкать камер по апартаментам. Взглянуть бы сейчас на рожи приятелей — сразу б настроение поднялось! Хотя… Игги Добс с удивлением отметил, что настроение у него и так ди-ду-да, оп-оп! Боевой бодрячок. И отходняка нет — ура натуральным препаратам! Прав Лат: синтетика — дерьмо. Мозги выжигает, и кумар от нее чернушный…

— Раздолбаи, подъем! Брейтесь-мойтесь-похмеляйтесь!

Система бдительно отслеживала реакции «клиента», не позволяя впасть в прострацию. Текст для побудки Глюк сочинил, больше некому. Крепко вчера задвинулись, с душой. Странно, что башка не трещит. Ну да, оп-ди-ду-да, об этом Игги уже думал: натуральные препараты. Это постал, это нас циклит. Ладушки, сам отследил, значит, все в норме, все под контролем… Лат велел наутро быть в форме. Расслабляемся, но без фанатизма. У нас завтра сафари…

Сафари!

И не завтра, а сегодня!

Сбросив одеяло, Игги с решительностью бывалого охотника принял сидячее положение. Покрутил головой, разминая затекшую шею, сфокусировал взгляд. Оп-ди-ду-да! Рядом безмятежно посапывала куколка Мира, радость наша. Если бы за талант сладко дрыхнуть в любом аду платили деньги, Мира ворочала бы триллионами.

— Эй, лисичка! — сунув руку под одеяло, Игги дернул подругу за пушистый хвост. — Бегом в ванную!

По телу девушки прошла волна сладкой дрожи. Демонстрируя раздражение, шевельнулись острые ушки. Мира перевернулась на живот, обеими руками обхватила подушку. Вдоль позвоночника вздыбилась полоска нежной золотистой шерсти.

— Отстань, дурак, — сонно мурлыкнула Мира.

— Вставай!

Одеяло улетело в угол. Игги замер, любуясь обнаженной Мирой. Казалось бы, тысячу раз ее видел — в бассейне, в постели, на пляже. Скоро два месяца, как они вместе. Сумасшедший срок для Игги, менявшего пусечек трижды в сутки; для Миры — еще круче.

Может, это любовь?

Игги фыркнул. Любовь! Скорее, профессиональная заноза в заднице. Желание любоваться чужим совершенным творением. Тот мастер, что проводил Мире эровульпинарную модификацию, определенно был гением! Элитвизажист Игги Добс знает толк в таких вещах. Он и сам гений, оп-ди-ди! И пусть Игги никогда не работал с модификациями тела — лицо, прическа, общий имидж… Плевать! Нам ли, гениям, считаться заслугами?

Один взгляд на тело Миры мог довести девственника до инсульта. Бархат кожи, шелковистая поросль на спине. Шерсть густела к ягодицам, превращаясь в роскошный мех. Из копчика рос пышный хвост. О Мира, солнце мое, что ты вытворяла хвостом, когда была в настроении! Пламя волос, разумеется рыжих. Мордашка человеческая, симпатичная, без лишних кукольных красот. Но разрез глаз, хитрый прищур, высокие скулы, чуть вздернутый носик, солнечная россыпь веснушек…

Лиса! Дикая лисица, оп-ди-ду-да!

Игги, сколько себя помнил, западал на модификантов. Встречался с одной киноидной сучкой, потом была фелина… Увы, первая была «заточена» под пастушьи дела, вторая — под телохранителя. Не те повадки, какие Игги Добс предпочел бы для интима. Зато Мира, лукавая хитрюга Мира…

— У нас сафари, детка! Где твои охотничьи инстинкты?!

Мира шевельнула ухом:

— Охотничьи?

С ленивой грацией она взмахнула хвостом: давай, я жду!

— Извини, не сейчас!

Игги торопливо выбрался из постели, едва не упав при этом. Углядел трусы на ручке шкафа, поспешил натянуть их на себя. Он прекрасно знал, что будет, если Мира добьется своего. До обеда они из номера не выберутся, и после обеда — не факт. Сафари накроется медным тазом. А ради чего, оп-оп-оп, Игги Добс приперся на этот долбаный Тренг?

— Вставай!

— Сафари! — вдруг плотоядно оскалилась Мира, сделавшись, как никогда, похожа на хищницу, и прыгнула на Игги.

Добс чудом увернулся, схватил подушку и запустил ею в шутницу. Девушка с хохотом повалилась обратно на кровать, выгнулась, словно в экстазе. Нет, Игги не поддался на провокацию. Он искал штаны и нашел. Искал рубашку и тоже нашел. Мира надула губки, но быстро передумала, смирилась и, вздохнув с воистину лисьим притворством, отправилась в ванную комнату.

— Сафари, — напевала она из-за двери, — сафари!

— Оп-ди-ду-да, — вторил Игги.

— Мы едем на сафари…

— Ду-да, да-да-да…

Одевшись, он уставился на свое отражение в «зеркальной» голосфере визаж-модуля. Первое правило Игги Добса: имидж должен соответствовать ситуации. Только придурок, не имеющий понятия о стиле, попрется на бласт-концерт, в ресторан и на стадион в едином концепте. Костюм сменит, а толку?

В обычное время растительность на лице Игги, включая брови и ресницы, отсутствовала — не вписывалась в базовые концепты. Но за день до полета на Тренг опытный Добс сменил крем-депилятор на интенсив-лосьон «Коко Труди». Сизая щетина — воплощенная мужественность, можно сказать, воинственность. Волосы взлохмачены в художественном беспорядке номер семь. Лицо после вчерашнего чуть помято — замечательно! Косметики — ноль, не тот случай… Ну разве что носогубные складки чуть глубже обозначим. И последний штрих — по капле флюоракса в каждый глаз. Теперь мрачный лихорадочный блеск обеспечен.

Ну-ка, проверим…

Из голосферы на Добса глядел суровый оп-ди-ду-да. Он был старше Игги лет на десять, потрепан жизнью, хмур с похмелья и готов свернуть шею голыми руками любому, кто придется ему не по нраву. Ей-ей, любому, от нерасторопного официанта до десятиметрового мегалозавра! В глазах бывалого парня — рейнджера, вернувшегося из джунглей, — сверкали опасные искры безумия.

— Котик, — Мира вернулась из ванной, — где мои…

И вдруг завизжала.

II.

— Ты кто? Проводник?

— Ну?

— Это ты тарарам устроил, придурок?!

Игги развернулся всем телом, так чтобы говоривший хорошо рассмотрел тяжелую кобуру на поясе и торчащую из нее рубчатую рукоятку «Ангстрема».

— Кажется, ты назвал кого-то придурком, сынок? Повтори-ка, я не расслышал. — И двинул челюстью, перебрасывая «черуту» из левого угла рта в правый.

— П-простите, сэр, это я не вам… Игги?!! Ты?!

— А это ты кому сейчас говоришь, сынок?

Глюк судорожно икнул, попятился, щурясь: неужели все-таки обознался? Игги не выдержал, расхохотался в голос. Следом прыснула Мира, в восторге колотя хвостом по «таблетке» антиграв-табурета.

— Купился!

— Ну ты крут, Игги! Не признал!

Хмыкнув, Игги выпустил в Глюка клуб дыма. Потертый камуфляж — специально не стал новьё брать — сидел на Добсе, как родной. Пояс-патронташ, подсумки, кобура с «Ангстремом» — имидж оп-ди-ди! Глюк в своей проклепанной куртке с черепами и гидрофобных штанах-питонах смотрелся на фоне приятеля жалким туристом. А люминесцентные патлы, торчавшие острыми сосульками, и вовсе превращали Глюка в дешевого шута.

Сказать по правде, Эрни М. Глюк был очень дорогим шутом. Король дюжины вирт-шоу, транслирующихся через гипер по всей Ойкумене, Глюк селезенкой чуял тренд и фокус-группу, доводя зрителей до оргазма. Купить такого на новое лицо — что в лотерею миллиард выиграть.

— …А тарарам, Глючара, ты устроил. При моем участии…

— Я?!

— Память отшибло? Кто вчера алармы ставил?

— О да, белые хозяева любят пошутить!

В баре объявился Латомба, за ним, матерясь на пяти языках, — Диззи с новой подружкой, имени которой Игги не мог запомнить, как ни старался. Последним топал человек-гора, толстяк Хью, рекордсмен поедания блинов на скорость. Он волочил за ремень антикварный лучевик с длиннющим стволом.

— Хай, сволота! — Рык Игги перекрыл общий гам. — А ну, встряхнулись!

— В такую рань… — простонал Хью, маявшийся отходняком.

Игги проигнорировал блиноеда:

— Лат, сваргань-ка нам допинг! Прочистим мозги.

— Нет проблем, большой бвана! Латомба все сделает.

— И побыстрее!

— Три минуты! Бвана будет доволен: мозги аж закипят.

Чернокожий вудун Лат, как обычно, валял дурака. Стриптизер экстра-класса, он выступал на приват-вечеринках для миллионерш, потерявших вкус к жизни, и пресытившихся звезд эстрады. После его танца миллионерши, подвывая от вожделения, пускались во все тяжкие, а звезды давали благотворительные концерты в десантных частях. Были тому причиной вудунские хитромудрые штучки или личный гений Лата, Игги не знал. В любом случае гонорары Латомбы не уступали его собственным.

Гибкие, словно каучуковые, пальцы нырнули в сферу кавтомата, сыграв пассаж. Из недр аппарата выехал поднос с семью чашками кофе — такого крепкого, что Игги был готов сплясать качучу. Латомба распылил над чашками щепотку остро пахнущего зелья, добавил гранулы, похожие на речной жемчуг, и перемешал кофе палочкой из слоновой кости.

— Угощайтесь, бвана! Угощайтесь, бвани!

Кофе отдавал горечью осенних листьев.

Действие допинга Игги ощутил сразу. Мир распахнулся, наполнившись светом и звуками, оттенками и ароматами. Жизнь обрела резкость и глубину. В теле игристым вином в бутылке бурлила энергия — колючая, бесшабашная. Она требовала выхода. Вот-вот сорвет пробку — крышу? — фонтаном выплеснется наружу и пойдет куролесить!

— Круто! — оценил Диззи, приплясывая.

— Лата в президенты!

— Спасибо, мудрый вождь! Латомба рад, что вождю понравилось!

— Ну что, всех вставило?!

Ответом был восторженный рев.

— Оружие? Батареи?

— Порядок!

— А проводник? — заикнулся было Хью.

— Дрыхнет, небось!

— На хрена нам проводник?

— Координаты в автопилот вобьем — моб сам долетит!

— А на месте?

— А что на месте? Сканер зверя засечет, а там знай пали!

— Сегодня мы завалим настоящего монстра!

— Махайрода!

— Тираннозавра!

— Оп-ди-ду-да!

— Мы всех завалим!

— Вперед!

В дверях возникла давка. Диззи бранился, его подружка визжала, хохотала Мира, Лат рассыпался в извинениях перед «храбрыми, но горячими бвани»… Гогочущий, вопящий клубок вывалился на свежий воздух и, распадаясь по дороге на отдельные тела, устремился к крытой платформе аэромоба.

Глюк успел первым. Он уже вводил в автопилот координаты, сверяясь со своим коммуникатором.

III.

Внизу, под аэромобом, бежали барашки волн. Зелень океана — и белые росчерки пены. Я прикоснулся к Вечности, решил Игги. Твою мать, я философ! Так было миллион лет назад, и так будет через миллион лет. Плевать, какие расы к тому времени будут населять Ойкумену, чего они достигнут, откроют и сотворят. Океан останется прежним: движуха на поверхности — и мрачняк глубин, где обитают жуткие твари.

Жутких тварей на Тренге хватало. Планету открыли полвека назад, и ее биосфера свернула набекрень мозги яйцеголовым умникам. Такого разнообразия видов не было ни в одном из известных миров Ойкумены. Рай для биологов; рай для любителей сафари и экстримрыбалки.

В уши ворвался грохот бластсинта — Диззи врубил музон на полную катушку. «Последний альбом Мортала Макса», — определил Игги. Еще бы не определить! Кто делал Максу сценический концепт? — он, Игги Добс. Трехслойный грим, меняющий лицо в поляризованном свете: злой пупс, киборг-убийца или мертвец разной степени разложения, в зависимости от освещения. Набор быстрорастущих париков, трико-хамелеон, шляпа-трансформер… Это в занюханной древности визажист отвечал лишь за лицо клиента. Теперешний визажист — мастер на все руки. Лицо клиента — личность, единый стиль, а где личность, хо-хо, там и наличность…

— Смотри, смотри! Там, под нами!

— Где?

— Да вот же! — Мира с трудом перекрикивала бластсинт.

— Ни черта себе!

В глубине, под суматохой волн, скользила гигантская тень.

— Метров семьдесят, клянусь!

— Не медуз жрет, нет, не медуз…

— Кажется, смелый бвана предлагал подводную охоту?

— На фиг, на фиг, без меня!

— Да выруби ты свою камнедробилку!

Диззи внял: убавил громкость.

— А на суше таких нету?

— Справочник пишет: нет. Тираннозавры, максимум.

— Такому тираннозавр — на один зуб!

— Эй, земля! Впереди земля!

Разлапистая туша острова росла на глазах. Прибой вскипал на скальных клыках бухты. Мнилось: исполин жадно пьет соленую воду, не в силах утолить жажду. Береговые утесы вздымались спинным гребнем дракона. Аэромоб набрал высоту, замедляя ход. За скалами начиналась буро-зеленая грива джунглей — она уходила к горизонту, желтея редкими проплешинами.

— Ничего себе островок!

— На меньших островах стрелять некого. — Игги вернулся в образ бывалого охотника. — Мелюзга одна.

— Как мы найдем добычу в этой чащобе?

— Сканером.

— Глюк, переходи на ручник и врубай тепловизор.

Аэромоб тряхнуло. Подруга Диззи взвизгнула — обычная ее реакция на все раздражители мира. К счастью, Глюк быстро выровнял машину. Игги выбрался из кресла и, хватаясь за спинки, направился к пилотской кабине. Приятель нуждался в чутком руководстве. Еще напортачит чего… Прозрачность корпуса Глюк выставил на сто процентов — идти по невидимому полу над зарослями, проносящимися внизу, было страшновато. Ускорив шаг, Игги плюхнулся в свободное кресло дубль-пилота. Сунулся в контрольную сферу сканера: так и знал! С настройками Эрни налажался. В глазах рябило от пунцовых точек и пятнышек: тепловизор старательно показывал всю живность, какая имелась в округе.

От полевой мыши до бронтозавра.

— Все, блин, самому делать надо, — вздохнул Игги. — Ты давай рули, а я сканерить буду. Сейчас фильтры выставлю…

Он шумно потянул носом, принюхиваясь. Обоняние редко подводило Игги, а Глюк отличался редкой щедростью.

— Будешь?

— Давай.

Приняв раскуренный косяк, Игги сделал пару добрячих тяг. Ну-ка, что у нас с фильтрами? Выставляем по размеру: все, что меньше двух метров, — отсекаем! Пунцовых пятен в сфере стало на порядок меньше. Теперь был виден один крупняк. Эй, вот это зверюга! Игги дал приближение. Диплодок? Нет, не прикольно. Травоядный увалень, в такого и слепой не промахнется. Даешь хищников! Злых, опасных, увертливых. Чтоб уж трофей так трофей!

— Долго еще? — заворчал Диззи из салона. — Где наши монстры?!

— Бвана хочет крови? Не терпится?

— Когда стрелять будем?!

— Глюк, бери левее. Там кто-то метется, как припаленный!

Аэромоб заложил крутой вираж. С третьей попытки Игги поймал шуструю зверюгу в захватник сканера. Открыл субсферу в оптическом диапазоне, запустил компиляционное наложение. Программа знакомая, в визаж-модуле такая же…

— Есть! Махайрод!

— Где?!

Игги сбросил изображение на большую сферу в салоне.

— Глюк, жми!

— Догоняй!

— Дайте, дайте я его!

Зверюга была — зашибись! Вытянутое от бега тело бугрилось чудовищными мышцами. Они перекатывались под желто-бурой шкурой при каждом стремительном движении. Четыре с лишним метра в длину, не считая короткого хвоста. Полтонны живого веса, если верить сканеру. При одном виде влажных от слюны клыков, выпиравших из-под верхней губы, по хребту Игги метнулись толпы мурашек. За кем гонится махайрод? Игги расширил обзор, вызвав крики возмущения в салоне, но никакой потенциальной добычи не обнаружил. Великий Космос! Если не за кем, то от кого эта тварь так мчится?! Игги прошиб холодный пот: ему страшно было даже представить, от кого может удирать махайрод! Однако погони тоже видно не было. Спустя пару секунд Игги от души расхохотался, хлопнув себя ладонью по лбу.

Зверь удирал от аэромоба.

Палить на лету по бегущему махайроду, целясь сквозь полог ветвей и лиан, — гиблое дело. Высаживаться на пути хищника, чтобы встретиться с ним на земле, — поищите дураков! Игги был знатным торчком, но не идиотом. На счастье, впереди, примерно в полукилометре, природа воздвигла естественную стрелковую трибуну — бурая россыпь валунов вокруг отвесных скал смахивала на друзу гигантских кристаллов, которую выперло из-под земли давним катаклизмом.

— Обгоняй его и метись к тем скалам. Там развернись и зависни.

Двигун надсадно взвыл, аэромоб дернулся, как норовистый конь. Игги с опозданием сообразил, что хищник после их маневра может рвануть в другую сторону, а то и повернуть обратно. Нет, обошлось. Махайрод ломился в прежнем направлении, не сбавляя хода.

— Вруби автостабилизацию, чтоб нас не болтало. Открывай все, что можно. Нам нужен оп-ди-ду-да…

— Кто?

— Сектор обстрела!

— Тут борта убираются, и крыша…

— Убирай по пояс, чтоб не выпал никто. Хватай оружие, сволота!

Зверь был уже рядом. В кобуре на бедре Игги висел «Ангстрем» с полным боекомплектом, но это для понта. На охоте надо палить из чего-нибудь длинномерного. Ага, вот и «Стрела», между сиденьями завалилась. Игги едва успел снять ружье с предохранителя, как кусты на опушке с треском раздались, будто волны растительного моря, и оттуда сухопутным глиссером вылетел махайрод.

— Огонь! — завопил Игги, бледнея от азарта.

Поймав зверя в прицел, он надавил на спуск. Антикварный лучевик Хью полыхнул миниатюрной сверхновой. Взвизгнул импульсник в руках Миры. Треск разрядов — и валун под лапами махайрода оплавился, частично разлетевшись фонтанами каменной крошки. В кустах как по волшебству возникли изрядные прорехи. Зверь в панике прянул в сторону и подставил под выстрелы бок. Торопясь, почти не целясь, Игги всадил в клыкастую тварь с полдюжины зарядов. Срезанный в прыжке махайрод задергался в агонии. Кривые когти скребли край валуна, оставляя на камне глубокие борозды. А охотники все продолжали палить, не в силах остановиться.

— Хватит! Готов уже! — орал Игги.

Тщетно.

— Вы от него мокрого места не оставите, придурки!

Он охрип от крика, когда компания наконец угомонилась.

— Видели? Как я его завалил!

— Ты гонишь! Это я его!

— Нет, я!

— Я тоже попала!

— Ага, когда он уже сдох!

— А вот и нет!

— Пошли посмотрим!

— Говорю, это я!

Аэромоб посадили метрах в ста от убитого хищника. Ближе не позволяли скалы и осыпи. Прежде чем покинуть машину, Игги бросил взгляд на голосферу сканера. Ничего крупного поблизости не наблюдалось. Но когда Игги ступил на шуршащую под ногами осыпь, сердце колотилось, как после двойной порции Латова кофейка. Ладони, сжимавшие «Стрелу», вспотели. Терзала идея фикс: зверюга не сдохла, она лишь притворяется. Стоит подойти к ней на расстояние прыжка… Говорят, махайроды крайне живучи.

Кто это говорил, Игги не помнил.

— Он мертв, — шепнули в самое ухо.

Добс дернулся, оборачиваясь. Рядом стоял Латомба. Против обыкновения, вудун не паясничал, за что Игги был ему благодарен.

— Уверен? — так же шепотом спросил Игги.

Латомба кивнул.

— Ну, спасибо, утешил.

И впрямь, попустило. Если Лат говорит, значит так оно и есть. Вудуны зверей чуют. Тут стриптизеру можно доверять на все сто.

— Я ж говорил! Моя работа!

Ногой, обутой в остроносый сапог, Диззи попирал косматую башку махайрода. От нажима страшные клыки хищника кончиками воткнулись в рыхлую землю. Зверь был огромен, но мертвый смотрелся жалко. Шерсть местами свалялась в грязные колтуны. Ярость угасла в желтых глазах, из пасти медленно стекала тягучая, вязкая слюна, мешаясь с кровью.

И запах…

Мира не выдержала, отвернулась. Вслед за ней — подруга Диззи.

— Все видели? Моя отметина! — Диззи ткнул стволом в дырку на шее махайрода, обрамленную глянцевым венчиком запекшейся крови. — Я сюда и целился! Наповал!

Спорить Игги не хотелось, хотя он видел минимум пять отверстий в боку зверя, проделанных его «стрелой». И еще одно, в груди, — от импульсника Миры.

— Шкуру попортили… — буркнул Хью.

— На хрен шкуру! — взвился Диззи. — Главное, башка цела! Велю выделать чучело и на стенку повешу. Цыпа, ты где? Иди сюда, Игги нас снимет! На память!

Игги кивнул на махайрода:

— Башку ему ты резать будешь? Ножик дать?

— Я?! Твою мать! — До тугоумного Диззи наконец дошло. — Надо было проводника дождаться… Он бы и отрезал!

— Твой трофей, — ухмыльнулся Игги. — Ты и режь.

Глюк заржал молодым жеребцом, Лат расплылся в улыбке. Настроение улучшилось у всех, кроме возмущенного Диззи.

— Становись к туше! Снимемся — и летим дальше!

— Все трофеев хотят!

— Давай не тормози!

Диззи облапил подругу, тиская ей грудь. Хью нацелился камерой, вспыхнул контрольный индикатор — запись пошла. Крупный план в кадре сменился средним, захватывая часть джунглей.

— Что за гадство! — Хью нахмурил брови. — Настройки полетели.

IV.

Джунгли ожили, вернее, расслоились. В мешанине листьев, ветвей и лиан проступили зыбкие силуэты. Так бывает, когда сбоит голопроектор. Объемные фигуры превращаются в призраков, плоских, как лист оформительской пленки, и сквозь них просвечивает «задник».

«Вот это меня вштырило! — восхитился Игги. — С чего бы?».

Два призрака шагнули ближе, обретая материальность. Шесть суставчатых лап возносили выше человеческого роста раковину — глянцевый, витой, сильно наклоненный вперед конус. Раковины были наискось срезаны на концах. Из срезов, из темно-красной перламутровой глубины, словно мясистые опухоли, выпирала лоснящаяся розовая масса. Если красота раковин приводила в восторг, то их содержимое — сухопутные моллюски вызывали инстинктивное омерзение. Игги попятился, поднимая «стрелу». Руки онемели, ружье грозило выпасть из пальцев. Воздух, горячий и влажный, комом блевотины застрял в глотке. Игги судорожно икнул — раз-другой. Приклад «стрелы» ткнулся в плечо. Паук, подумал Игги. Моллюск. Паллюск, оп-ди-ду-да! Шестиногая дрянь в прицеле рябила, расплывалась. Неприятно подергиваясь, паллюск шел цветными пятнами. Из последних сил Игги боролся с икотой. Я промажу, знал он заранее.

Однозначно промажу!..

Студень паллюска дрогнул. Миг-другой, и на Игги уставились два жемчужно-мутных бельма. Они сидели на кончиках слизистых рожек. Вокруг бельм наскоро формировалось безволосое лицо — судя по чертам, вполне человеческое.

Мое, хихикнул Игги. Чтоб мне сдохнуть, мое!

Истошно завизжала подруга Диззи. Эхом взвизгнул импульсник Миры. Вспышка, и Игги, отчаянно заорав, тоже нажал на спуск.

— Мое! — Крик рвал горло. — Отдай мое лицо, мразь!

Палец занемел, разряжая батарею ружья.

— Ди-ду-да! Ди-ду-да, чтоб ты сдох!

Рядом палили, визжали и матерились. Раковина ближайшего паллюска разлетелась на куски, обдав охотников гейзером белесой жижи. Остро, вызывая тошноту, запахло креветочным супом с цитронеллой. Суставчатые конечности твари разъехались, скрежеща когтями по камням; дымясь, останки рухнули наземь.

— Есть! Мы ее завалили!

Игги развернулся ко второму паллюску и ослеп, как от огня плазменной сварки. Не целясь, он выстрелил в этот огонь. Сквозь багровые, сводящие с ума круги он видел, что на него надвигается зеркало. В зеркале полыхало неистовое солнце Тренга, а за буйством плазмы проступало еще одно смутно знакомое лицо. Мира, подумал он. Мира, лисичка моя! Они и тебя обокрали… Отшвырнув разряженный лучевик, рыдая от рези под веками, Игги бросился прочь, не разбирая дороги. Нога подвернулась, угодив в трещину между камнями; Добс упал, до крови ободрав колени, снова вскочил, не чуя боли, — бежать, бежать!

На карачках, на четвереньках, но ползти…

— Скалы! — надрывался с небес баритон Латомбы. — Все на скалы!

Джунгли рождали все новых паллюсков. Они сияли на солнце, будто их облили жидким металлом. Отступая, Диззи и Хью продолжали стрельбу, но раковины-зеркала отражали лучи. Плавились камни, вспыхивали кусты и деревья. Впереди, в тридцати метрах от Игги, обогнав всех, взбирался на скалу Латомба. Распластавшись по камню, он перетекал с места на место, как клякса. Только кляксы обычно сползают вниз, а упрямец-стриптизер тёк вверх. Впервые в жизни прекрасно развитые мышцы Латомбы пригодились вудуну не для того, чтобы бесить гормонами мозги богатых климактеричек.

За ним, подменяя ловкость страхом смерти, карабкались Глюк и обе девушки.

Подруга Диззи добралась до плоского уступа. Привстала на цыпочки, ухватилась за жилистую, выглядевшую крепкой плеть скального вьюнка. Плеть лопнула, два вопля слились в один: сорвавшейся девушки и толстяка Хью. Подруга Диззи бестолково копошилась у подножия скалы, вытирая о плечо рассеченную до крови щеку. Она больше не кричала, только скулила, как покалеченная собака.

Зато Хью орал как резаный.

Поздно, слишком поздно он внял совету Латомбы. Зазубренный коготь паллюска насквозь пробил икроножную мышцу толстяка. Хью корчился раздавленным слизнем и вопил благим матом, брызжа слюной. Он не видел, что сверху на него уставилось его собственное лицо, вылепленное из скользкой плоти. Паллюск изучал человека с любопытством энтомолога, насадившего на булавку редкого мотылька.

Обернувшись на бегу, Диззи выстрелил. Луч полоснул по сочленению лапы, пригвоздившей толстяка, и срезал ее, словно ножом.

— Оп-ди-ду! — бормотал Игги, взбираясь на скалу. — Оп-ди-да!

Время от времени он выворачивал голову так, что в шее опасно хрустело. Не для того, чтобы узнать, далеко ли паллюски, гонятся ли они за беглым элитвизажистом. Игги Добсу было интересно. Интересно, долбись оно слоном!

Хью ухватился за обрубок паучьей лапы, торчащий из окровавленной икры. С хриплым ревом толстяк вырвал пакость из раны. Вскочив, он с неожиданной резвостью заковылял прочь, оставляя за собой след, привлекательный для любого хищника. Впрочем, паллюск не стал гнаться за пожирателем блинов. Задрав раковину, тварь уставилась вверх. Там, на вершине скалы, приплясывал дуреющий от возбуждения Латомба. Зрелище заворожило паллюска. Псевдолицо Хью, далеко выдвинутое из раковины, заколебалось, подернулось рябью. Миг — и розоватая плоть сделалась темной, почти черной.

На стриптизера глядела его копия.

— Пляши! — взвыл Игги. — Пляши, Лат! — И сорвался вниз.

Перед глазами замелькали каменные сколы. Игги попытался за что-нибудь уцепиться, но только сорвал два ногтя на правой руке. Природный наждак с палаческим удовлетворением мазнул по лбу, и Игги оказался на исходной позиции: у подножия скалы. Он помотал головой, пытаясь избавиться от звона, но тот лишь переместился из одного уха в другое. Лоб отчаянно саднило. Забыв о паллюсках, Добс тронул лоб ладонью, взвыл от острой боли и тупо уставился на пальцы, окрашенные красным. Охотничий костюм был изодран в клочья. К счастью, армированная ткань сражалась до конца. Если бы не прочность одежды, клочьями свисала бы сейчас кожа Игги.

Сил для второй попытки не осталось.

Паллюски разбрелись по округе. Двое — самые крупные, с лицами Игги и Миры — склонились над махайродом, заплевывая хищника в два рта. Чуть выждав, они вытянули губы трубочкой — дальше, еще дальше, пока рты не превратились в морщинистые хоботки, — и присосались к туше. Еще один, мелкий, с раковиной, треснувшей по краю, лакомился останками своего же расстрелянного приятеля. Искалеченный паллюск с физиономией Лата, за неимением иной поживы, высасывал содержимое из обрубка собственной лапы, валявшегося на земле. Остальные бродили вокруг, как бы в раздумьях, забыв о горе-охотниках. Звуки, которые издавали паллюски, странным образом напоминали человеческую речь. Игги даже показалось, что он разбирает свистящие и булькающие слова:

— Завалилл… завалиллли…

— …мрасссь…

— Вшшштырилло…

— Помогите! На помощь!

Нет, понял Игги. Это не паллюски.

Кричал Глюк, оседлав горбатый уступ. Король вирт-шоу склонился к коммуникатору, уткнувшись носом в ярко-алое мерцание сферы, активированной в аларм-режиме, и повторял призыв, как заклинание. В трех метрах выше, на вершине, рядом с упавшим на колени Латом, рыдала бледная, дрожащая Мира. Под ними, обходя паллюсков по широкой дуге, ковылял к джунглям Хью. Кровь из ноги толстяка продолжала течь, но Хью упрямо шел, пока не исчез за деревьями. Диззи нигде не было видно; его подруга, отчаявшись встать, ползла в сторону аэромоба. С такими темпами она добралась бы до цели к вечеру. От вида ее развороченной щеки Игги едва не сблевал.

Один паллюск обернулся к Игги:

— Сссдоо? Сдоооххни…

— Ооп-ди, — поддержал второй. — Ду-ду-ддааа…

Мертвыми пальцами Игги нащупал рукоятку «Ангстрема». Он еще колебался, не зная, что разумнее — стрелять в тварей или застрелиться самому, — когда в зарослях раздался громкий треск. Из кустов выломился Хью, ковыляя заметно быстрее, чем раньше. Толстяк от кого-то удирал — от кого-то, кто пугал его больше отвратительных паллюсков. Тут с Игги случился краткий приступ déjà vu. Джунгли за жирной спиной Хью расслоились во второй раз. Сквозь листву и плетеные занавеси лиан проступили зыбкие силуэты — много, больше десятка. Игги всмотрелся и захрипел от рези в многострадальных глазах. Опушка полыхнула диким убийственным пламенем, — казалось, из кустов по Игги Добсу ударила батарея плазматоров.

Паллюски проявили неожиданную прыть. Они кинулись к засевшим в джунглях стрелкам, стремительно сокращая дистанцию. Но добраться до врага тварям не удалось. Шквал огня смел их на бегу, отсекая паучьи лапы, разнося раковины в куски, выжигая из панциря склизкую плоть. Самый шустрый метнулся в сторону, но прожил лишь на секунду дольше остальных.

Игги глянул на «Ангстрем», который держал в руке. Затолкать оружие в кобуру удалось с третьего раза. Он вытер о штаны ладонь, скользкую от пота и крови, встал и, спотыкаясь, направился к спасателям.

— Где вы шлялись, дармоеды?! Нас чуть не сожрали!

Молодой спасатель слушал Игги с каменным лицом.

— Да ты знаешь, урод, кто я?! Ты в курсе, какая у меня страховка?!

Спасатель не пытался вставить хоть слово в свое оправдание, и это доводило Добса до белого каления.

— Ты должен на спутнике верхом сидеть! День и ночь! Бдить за мной, идиот! Я тебя по судам затаскаю! Всю твою сраную контору! По миру пущу! Будешь дерьмо жрать и ботинки мне лизать…

Правый бок взорвался черной, оглушающей болью. В глазах потемнело. Игги хотел выдохнуть, но вместо воздуха, спекшегося в легких, его мучительно вывернуло желчью, и еще раз. Когда он наконец смог дышать, а тьма поредела, Игги обнаружил, что лежит, скорчившись, в луже паллюсковой слизи. Рядом с виском Добса качался с пятки на носок пыльный армейский ботинок.

— …жаловаться, — простонал Игги. — Я иск подам…

— Это ваше право, — согласился ботинок.

— Кто вы… такой?

— Курсант Тумидус, Семнадцатое высшее военное училище либурнариев ВКС Помпилианской империи. Четвертый курс, первая манипула. Личный номер 172 843 PQL. Запомнили или вам записать?

Оп, мертвея, понял Игги. Полный оп и ди-ду-да. Помпилианцы! Чужая планета, безлюдный остров, кругом одно зверье… Ни адвокатов, ни телохранителей, ни просто свидетелей! Высший разум, лучше бы нас сожрали…

— Вы знаете, где находитесь? — допрашивал неумолимый ботинок.

— Н-на Тренге…

— А точнее?

Возьмут в рабство, сказал себе Игги. Точно, возьмут. Буду болтаться за хозяином до конца жизни. Безвольная кукла, живая батарейка. Сдохну на заводе или в ходовом отсеке галеры…

— На острове… На острове Андин!

— Вы уверены?

— Да!

— Вынужден вас разочаровать. Вы на острове Сколарис. Этот остров сдан Лигой в аренду Помпилии сроком на девяносто девять лет. Посторонним здесь находиться запрещено.

— Глюк! — заплакал Игги. — Глюк, сволота… Ты вводил координаты?

— Где ваш проводник? — Ботинок отступил на шаг. — Представитель туркомпании?

— Нету.

— Ваш транспорт в порядке?

— Наверное.

— Гельвий, Секст! Окажите помощь раненым.

V.

— Курсант Тумидус, вы идиот!

— Так точно, господин дисциплинар-легат!

— Вы — безмозглый кретин!

— Так точно, господин дисциплинар-легат!

— Вы — позор Военно-космического флота Помпилии!

— Так точно…

Начальник училища замолчал, глядя на проштрафившегося курсанта. Марк стоял навытяжку и преданно ел глазами командира. Стройный, молодцеватый, широкоплечий; берет либурнария, согласно традициям абордажной пехоты, лихо сбит на затылок. Белокурый чуб, вырвавшись на волю из-под резинки берета, закрывал часть лба до левой брови. На лице парня читалось раскаяние — такое же искреннее, как обещание волка сделаться вегетарианцем.

Девки, подумал начальник. Дуреют, небось, девки-то.

— Этот извращенец, — тихо сказал дисциплинар-легат Гракх, — эта слизь… — И поправился: — Этот Игги Добс, которого вы оскорбили рукоприкладством, — сам по себе он никто. Дрянь и сволочь. Но среди его клиентов встречаются люди с положением в обществе. Госпожа Ташри, старшая жена премьер-министра Нутарана, даже в сортир не ходит без консультаций своего стилиста. Вы слышали о патриархе Олоферне Шестом, Человеке-с-тысячей-обликов? Разумеется, слышали. Его святейшество — звезда желтой прессы. Тоже, кстати, Добсова работа. Поп-дивы, сенаторы, любовницы диктаторов и финансовых воротил… Как вы думаете, курсант Тумидус, что произойдет, если Добс начнет жаловаться? При его-то связях! Вольно! Я жду ответа.

— Полагаю, что ничего особенного. — Марк расставил ноги на ширину плеч и заложил руки за спину, как велел устав. — Я бил господина Добса по корпусу. Даже если, вернувшись на базу, он зафиксирует побои в местном лазарете — будет трудно доказать, что это моя работа. В форс-мажорной ситуации Добс вполне мог удариться о камень или ветку дерева. Я не говорю о том, что он мог получить травму при контакте с опасным животным.

— С опасным, значит? С животным?

— Так точно!

— Насчет животного вы правы, курсант…

Начальник училища прошелся по палатке. В жилом офицерском корпусе, расположенном за медблоком, у дисциплинар-легата было три комнаты, которые большую часть времени пустовали. Гракх предпочитал палатку: здесь он ночевал, здесь проводил совещания, благо место позволяло. На груди начальника поблескивали орденские планки, тугой воротник мундира был скреплен посредине Глазом Бури первой степени — наградой за личную храбрость в бою. Иногда, в минуты слабости, Гракх думал, что рукопашная — детский лепет в сравнении с педагогической деятельностью.

— Я видел записи со спутника. — Он встал у «бойницы». Металлизированная ткань палатки в этом месте была прозрачной. Блики солнца играли на глянце планок. — Лицо вашего… мм… вашего протеже, курсант Тумидус, носило явные следы повреждений. Царапины, ссадины, кровоподтеки. Вы готовы прокомментировать?

— Так точно, господин дисциплинар-легат! — Марк снова вытянулся в струнку. — Спасаясь от хищников, господин Добс был крайне неуклюж. Если вы видели записи со спутника, вы могли убедиться в этом сами. Когда же я… э-э-э… вступил с господином Добсом в физический контакт, мы находились в тени скалы. Там есть такой козырек… Короче, в данном случае спутниковая съемка вряд ли даст конкретный результат. Наш разговор с господином Добсом был сугубо конфиденциальным.

На столе запиликал уником. Дисциплинар-легат взмахнул рукой, позволяя системе наблюдения считать код его личной татуировки. Миг — и над уникомом всплыла сфера локальной связи. В «пузыре» смешно колыхалась голова Сергия Туллия, обер-манипулярия медицинской службы. Связь барахлила, нос Туллия то сползал на щеку, то раздваивался на два хоботка.

— Инъекции, — сказал медик. — У меня все готово.

— Хорошо. — Начальник училища кивнул. — Ждите, Туллий. Я приказал вести четвертый курс к вам. Курсант Тумидус подойдет отдельно, чуть позже. У нас с ним частная беседа.

— Четвертый курс уже у меня, — сварливо бросил медик. Нос Туллия стабилизировался, зато левый глаз начал аритмично подмигивать. Казалось, медик на что-то намекает. — У них сегодня первая «офицерская». Я хотел напомнить, что вакцина в распечатанном состоянии нестабильна. Пусть курсант Тумидус не опаздывает. Вы же в курсе, Гракх…

— Я в курсе. Не торопите меня, Туллий.

— Вы его что, разносите? Едите поедом, ставите клизму? Хорошее дело. Скажите, пусть в следующий раз бьет по почкам. Это я вам говорю как врач…

— Туллий!

— Все-все.

Сфера погасла. Гракх бросил быстрый взгляд на курсанта. Тот превратился в камень, в мраморную статую — хоть сейчас ставь перед Академией Генштаба. Лишь уголок рта дрожал, выдавая мучительную борьбу со смехом.

— Зря, курсант Тумидус. — Гракх сел к столу. — Зря веселитесь. Разумеется, я мог бы наказать вас. Но мы оба понимаем: наказание — шар в пользу Игги Добса. Если я наказываю вас, значит вы заслужили и он прав.

— Разрешите обратиться, господин дисциплинар-легат?

— Обращайтесь, курсант.

— Вы без проблем можете найти сотню нейтральных причин для наказания. Прикажете идти на гауптвахту?

— Нет, не прикажу. По большому счету, вы заслуживаете поощрения за спасение этих придурков. Я хотел сказать, за спасение группы туристов, попавших в экстремальную ситуацию. И все же… Учитесь сдержанности, Марк. Я старше вас, я знаю, что говорю. Уверен, то же самое вам сказал бы ваш дядя, гард-легат Тумидус…

Дисциплинар-легат осекся, понимая, что брякнул лишнего. Он видел, как изменилось при его словах лицо курсанта. Казалось, парню без предупреждения отвесили оплеуху. С дядей Марка, гард-легатом Гаем Октавианом Тумидусом, Гракх учился в академии, после чего участвовал в ряде кампаний. Домой легат Тумидус вернулся кавалером ордена Цепи и малым триумфатором, а легат Гракх — кавалером Глаза Бури. И что? У судьбы есть чувство юмора: она сама шутит, сама и смеется. В данный момент Тумидус-старший, решением сената Помпилии лишенный чинов, званий и наград, считался предателем Отечества и врагом помпилианского народа — по причинам, о которых начальник училища предпочел бы не вспоминать.

Уверен, подумал он, парень пошел во флот из-за дяди. В детстве восхищаться бравым героем, лихим воякой, образцом для подражания, чтобы в юности узнать: твой герой — изменник… Чего ты больше хочешь, курсант Тумидус? Стать таким, как дядя в минуты его триумфа, или искупить дядину вину? И то и другое — глупость. Впрочем, сейчас ты этого не поймешь. Даже начни я вколачивать это тебе в мозги со всей флотской прямотой — нет, не поймешь. Годы твои не те, чтобы понимать. Гракх знал, что отец Марка, видный энергетик Октуберана, был категорически против решения сына стать офицером. И дед, в прошлом известный артист цирка, возражал как мог. Что ж, парень, упрямства тебе не занимать. Характер — оружие; главное, не стрелять по своим…

— Скажите, курсант… — Начальник училища забарабанил пальцами по пластику столешницы. Дурная привычка: Гракх всегда начинал барабанить, затрагивая в разговоре скользкие темы. Наверное, поэтому остался холостяком. — Почему вы решили стать либурнарием? Я имею в виду, почему именно абордажная пехота? Если вы хотели посвятить жизнь военному флоту, вы могли бы стать связистом, пилотом истребителя… Десантником, наконец! Абордажная пехота, скажу вам прямо, не самый популярный род войск…

Посвятить жизнь, подумал Гракх. Штамп из агитки.

Кажется, я все испортил.

— Основой энергетической независимости Великой Помпилии, — Марк выкатил грудь колесом, барабаня как по писаному, глаза парня превратились в оловянные пуговицы, — является рабовладение. Страна нуждается в притоке новых рабов. Абордажная пехота, чьей задачей и почетной миссией является захват живой силы потенциального противника…

— Отставить, курсант.

Гракх смотрел на Марка до тех пор, пока молодой человек не опустил взгляд. Такие поединки дисциплинар-легат научился выигрывать с давних пор, еще когда был молодым обер-центурионом с тремя орлами в петлицах.

— То же самое вы говорили на собеседовании, подав заявление с просьбой принять вас в наше училище. Эти слова повторяют все будущие курсанты. Проклятье! Я заучил их назубок. Они снятся мне по ночам. Это правильные слова: и по форме и по содержанию. Но я хотел бы услышать вас, курсант Тумидус, а не профессионального идеолога, мастера составлять брошюры «Служу Отечеству!». Вы удивлены?

Марк пожал плечами:

— Мне нечего добавить, господин дисциплинар-легат. Энергетика нашей расы базируется на использовании рабов. Обеспечивать рост их количества — функция абордажной пехоты. Да, невольничьи рынки. Да, варварские царьки, меняющие подданных на бусы и лучевики устаревших моделей. Но либурнарии берут рабов по-нашему, по-помпилиански — в бою. Как и тысячи лет назад. Если я хочу служить во флоте, мое место на либурне.

Отец, подумал Гракх. Я чую след отца. Парня хотели сделать энергетиком, отцовским преемником; позже, когда парень удрал во флот, отлучили от дома. Теперь курсант Тумидус — отсюда, за тысячи парсеков от Октуберана! — доказывает отцу, что в какой-то мере следует заветам родителя. Вряд ли он сам это осознает, и тем не менее… След дяди виден еще ярче. Надеюсь, парень перерастет дурацкий комплекс — служить искупителем. Иначе ему будет трудно. У нас, военных, хватает своих неврозов, чтобы тащить еще и чужие.

— По плечу ли ноша? — спросил Гракх.

Марк улыбнулся:

— Мой дед однажды сказал: «Важен не вес. Важно, кого несешь». Я запомнил.

Проникая в «бойницы», солнце расчерчивало пол палатки на длинные прямоугольники. Молчал уником — с укоризной, словно медик Туллий напоминал: «Пусть курсант Тумидус не опаздывает. Вы же в курсе, Гракх…» Вдалеке, за периметром лагеря, раздался рев зверя — и смолк.

— Вернемся к спасению туристов, — сказал дисциплинар-легат. — Значит, козырек? Вы были в тени скального козырька?

— Так точно!

— Вас не могли заснять со спутника?

— Так точно!

— Лицо Игги Добса к тому времени уже носило следы повреждений?

— Так точно!

— И ты, болван, ударил его в печень? Туллий, клистирная трубка, тоже хорош — по почкам… Чем ты думал, позор военно-космического флота?!

— А куда надо было бить, господин дисциплинар-легат?

Гракх молчал. Молчал и Марк.

В глазах курсанта медленно возникало понимание.

КОНТРАПУНКТ.

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ.

(Двадцать два года тому назад).

Раньше в цирках убивали. Ну да, в седой древности. И что? Умелые бойцы вставляли друг дружке меч в печень. Еретиков жрали львы. Детей еретиков — леопарды. Метатели ножей демонстрировали свое мастерство на приговоренных к смерти. Врагов народа — особая честь! — рвали на части упряжками коней. Публике нравилось, публика хотела еще. В паузах выходили клоуны. Это свойственно человеку. После острого тянет на кисленькое. После смерти — на смех. Клоуны кувыркались, обменивались пощечинами, ездили задом наперед на деревянных лошадках. Случалось, срывали аплодисменты. Насмеявшись вдоволь, публика гнала клоунов прочь. Возвращалось время клыков и крови. Сейчас, тысячелетия спустя, я не думаю, что многое изменилось. Глядя на акробата, творящего чудеса под куполом, партер с замиранием ждет: когда же он сорвется? Хлопая укротительнице, смиряющей тигра, ряды втайне надеются, что однажды хищник вспомнит, кто он, и превратит красотку в сочную отбивную. Люди не злы, о нет! Просто чужая смерть — лучшее в мире зрелище. О ней можно вспоминать годами, чувствуя собственную значимость. Рассказывать друзьям и близким: помнится, имел я удовольствие видеть… В паузах по-прежнему выходят клоуны. В паузах между надеждой, от которой пахнет кровью, и надеждой, в которой звучит похоронный оркестр. Вся история Ойкумены — это надежда, которая сбывается чаще, чем хотелось бы, и клоуны в паузах. И не говорите мне, что я — мизантроп. Просто я не сразу стал клоуном. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Внук! — сказал Луций Тумидус со счастливой улыбкой.

— Сын! — сказал Юлий Тумидус.

— У меня родился внук.

— У меня родился сын.

Мужчины переглянулись. Строгий, сдержанный Юлий — двубортный пиджак, белая сорочка, тугой узел галстука. Раскованный, свободный в движениях Луций — клетчатая рубашка расстегнута до пупа. Ничего общего. Семейное сходство раскопал бы, пожалуй, лишь археолог, мастер восстанавливать кувшины по черепкам.

Дед достал флягу.

Отец покачал головой: не здесь.

Пожав плечами, дед сделал глоток.

Без одобрения глянув на Луция, Юлий тронул пульт связи. Миг, пока запрос обрабатывался, — и стена перед мужчинами растаяла, открыв палату с роженицей. Валерия кормила малыша грудью. Головка ребенка лежала на сгибе материнской руки; пальцами свободной руки женщина легко проводила по щеке сына, ближе к губам, стимулируя сосательный рефлекс. Она знала, что за ней наблюдают, — информателла оповестила роженицу, кто находится в «комнате свиданий» на первом этаже, — и нисколько не смущалась этим. Захоти Валерия Тумидус избавить себя от контактов с семьей, она бы сделала это без труда. Одно слово возражения — и связь мгновенно прервется.

«У нас рожают королевы!» — девиз Родильного дворца № 1 Управления здравоохранения Юго-Восточного админокруга города Нум, планета Октуберан. Стоимость услуг — продай звездолет, роди сына. Впрочем, семья Тумидусов жила в достатке. Они могли позволить себе солидный контракт на ведение беременности.

— Дорогая, — Юлий откашлялся, — я счастлив сообщить…

И замолчал.

Валерия тихонько засмеялась, стараясь не потревожить ребенка. Она знала, как муж умеет выражать свои чувства словами.

— Хорошая грудь, детка. — Луций отсалютовал невестке флягой. — Поверь старику, у меня большой опыт. Когда мой скромный сын уйдет, я расскажу тебе про одну крошку с Хиззаца. Высший разум, что мы вытворяли! Юлий, заткни уши, тебе рано слышать о таком. А может, поздно…

И подмигнул.

— Отец! — возмутился Юлий, багровея.

— Не смешите меня, — сказала Валерия. — Вы мешаете кормлению.

На щеках ее играли очаровательные ямочки.

— Я назову его Марком. — Юлий все не мог успокоиться. Поведение отца он считал возмутительным. — В честь моего деда.

— Марком Каем, — поправила Валерия. — Мы назовем его Марком Каем. У меня тоже есть дед, дорогой.

— В честь живых не называют, — возразил Юлий. Он полагал себя тактичным, но прямым человеком. — Хотя… Пусть будет по-твоему. Марк Кай Тумидус — звучит неплохо. Как ты думаешь, отец?

— Отлично звучит, — согласился Луций. — Я уже люблю этого парня. Я любил бы его, даже если бы его звали Диджестив Карпалахендра. У нас был эквилибрист-эксцентрик с таким именем.

— Папа!

— Что — папа? Ты не любишь эквилибр, Юлий?

Валерия снова засмеялась. Приподняв ребенка, она дождалась, пока маленький Марк не срыгнет, вытерла ему рот и снова уложила рядом с собой.

— Кого он у тебя оторвал? — деловито осведомился Юлий.

— Восемнадцатого, — ответила Валерия.

— Ты уверена?

— Разумеется, дорогой.

— Я распоряжусь, чтобы восемнадцатого пометили.

— Конечно, дорогой.

Не прерывая визуальной связи с палатой, Юлий достал уником. Пальцы его тронули сенсоры. Вскоре в голосфере всплыло лицо дежурного по 2-й городской энергостанции. Дежурный жевал — вызов застал его во время обеденного перерыва.

— Это я, — сказал Юлий. — У меня родился сын.

— Мои поздравления! — Дежурный вытер рот салфеткой. — С вас причитается!

— Велите пометить раба номер восемнадцать, принадлежавшего моей жене Валерии Тумидус. Теперь он принадлежит моему сыну Марку Каю Тумидусу. Остальные распоряжения я сделаю позже.

Дежурный наклонился вперед:

— Ресурс восемнадцатого исчерпан на восемьдесят семь процентов. Имейте в виду.

— Насколько его хватит?

— Около двадцати месяцев в обычном режиме использования. В режиме «экстра» — три месяца. В экономичном режиме…

— Достаточно. К тому времени я позабочусь, чтобы мой сын обзавелся свежими, более энергоемкими рабами. На курсах молодых отцов меня предупреждали об этом…

Юлий не был молодым отцом. Младенец Марк, первенец четы Тумидусов, родился поздним ребенком. В остальном Юлий, главный инженер 4-го окружного энергокомплекса, куда входила и 2-я городская станция, сказал правду. Мужчина-помпилианец и без курсов отлично знал, что своего первого раба ребенок отрывает у матери во время родов. В утробе дитя воспринимает себя и мать как единый организм, а рабов матери — как своих собственных. Клеймо плода — итог эволюции помпилианской расы, пси-орган, дающий возможность превращать свободных людей в рабов, в безвольный придаток хозяина, — дремлет, подавленное материнским клеймом. Если беременная женщина страдала тяжелыми неврозами или была психически неуравновешенна, случалось даже, что клеймо матери целиком поглощало клеймо плода и ребенок рождался рабом. К счастью, такие чудовищные отклонения были редкостью. Наблюдение опытных врачей за течением беременности позволяло предвосхитить трагедию и заранее принять необходимые меры. В обычной ситуации при отсечении пуповины — разрыве прямого контакта с матерью — младенец в состоянии стресса, нуждаясь в рабах, как в воздухе или питании, хватался за тех рабов, что принадлежали матери, и отрывал одного, присваивая его себе. Процесс этот был болезненным для роженицы, но не слишком. Главное, что мать сразу определяла, какого именно раба присвоил себе ее малыш.

Первый вдох, первый рывок клейма. Это называлось «хватательный альфа-рефлекс». Для помпилианца — естественный, как рефлексы вздрагивания, зевания или кашля.

Слабый, испуганный ребенок хватался за слабого раба. Ресурс добычи, как правило, был исчерпан на семьдесят−девяносто процентов. Запасы внутренней свободы, перерабатываемые на станциях Великой Помпилии в энергию, у «детских» рабов не могли быть велики — иначе младенец с едва проснувшимся, вышедшим из-под материнской опеки клеймом не справился бы с объектом захвата. По мере взросления сына или дочери родители приводили к детям более энергоемких рабов — тренируя юные клейма, выводя их на полную мощность.

Приводить к подросткам свободных, не знавших рабства людей начинали с тринадцати лет. Иногда раньше, если на то были рекомендации врачей и психологов.

— Дежурный прав, дорогой, — вмешалась Валерия. — Доктор Целия сказала мне, что клеймо нашего сына чуточку недоразвито. Нет повода для беспокойства, сказала она. Большинство сильных клейм в начале жизни проявляет себя точно так же. Доктор Целия рекомендует провести повторный захват, выбрав раба с ресурсом в районе семидесяти — семидесяти пяти процентов. Это стимулирует…

— Я понял, — перебил жену Юлий. Ему не понравилось, что Валерия вслух признала правоту дежурного, а значит, ошибку Юлия. — Когда можно провести повторный захват? Так, чтобы не повредить тебе и нашему Марку?

— Доктор Целия говорит, когда угодно. Как только раб будет здесь, она придет контролировать захват. Доктор Целия — опытный врач, я в ней уверена.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Отлично.

— А наш сын?

— Спит. Он такой милый, когда спит!

— Может, лучше провести повторный захват, когда он проснется?

— Доктор Целия сказала, что это непринципиально. Поступай как знаешь, дорогой.

— Хорошо.

Юлий повернулся к сфере. Голова дежурного была повернута к нему затылком. Тарелка грибного супа с тефтелями занимала дежурного много больше, чем проблемы новорожденного Марка Кая Тумидуса.

— Я выведу наружу своего раба номер тридцать пять! — раздраженно бросил Юлий. Его всегда раздражало, когда кто-то ел в его присутствии. То, что дежурный находился на другом конце города, ничего не меняло. — Предупредите, чтобы его выпустили без проблем. Какой у тридцать пятого ресурс? По-моему, семьдесят два процента…

— Семьдесят один с половиной, — уточнил дежурный, скосив глаз на уником. Речь его была невнятной из-за набитого рта. — Не беспокойтесь, я распоряжусь. Я могу закончить обед?

— Приятного аппетита. Благодарю за содействие.

И Юлий отключился.

— Таким тоном, — вмешался Луций, помахивая наполовину опустевшей флягой, — желают сдохнуть от пищевого отравления. Надеюсь, у него крепкий желудок. Юлий, сын мой, не нервничай по пустякам. Валерия, солнышко, как он сделал тебе сына, этот зануда?

— Сделал, и неплохо, — засмеялась Валерия.

Далеко отсюда, на минус девятом этаже 2-й городской энергостанции, человек с пустыми глазами убрал руки от контактных пластин трансформатора. На рукаве его серой робы была нашита желтая полоска с номером «35». Под номером располагалась надпись: «Принадл. Ю. С. Тумидусу». Человек с пустыми глазами вышел из зала, где сидели полторы сотни таких же, как он, миновал длинный коридор и вызвал лифт. Поднявшись на нулевой этаж, он подошел к дверям, ведущим на улицу, и замер. Луч сканера мазнул по нашивке: миг — и двери открылись. Дежурный не соврал — суп с тефтелями не помешал ему отдать распоряжение на вахту. Человек с пустыми глазами прошел на стоянку аэротакси и сел в свободную машину.

«Принадлежу Юлию Сергию Тумидусу, — голосом блеклым, как небо над голыми, облетевшими деревьями, сказал он. — Следую в Родильный дворец номер один Управления здравоохранения Юго-Восточного админ-округа. Оплата рейса по безналичному расчету. Номер кредитной карты „Romul“: 3498-75А-740Е9-31. Спасибо, у меня все».

Шофер не обернулся. Такси взмыло в воздух, сделало круг над комплексом и умчалось на юго-восток. Через восемнадцать минут в банке «ИнтерКассий» со счета Юлия Тумидуса было снято три сестерция и два асса в пользу транспортной компании «Ветерок».

— Ты пошляк, отец, — сказал Юлий, нимало не заботясь оплатой такси и человеком с пустыми глазами. Пси-поводок, с помощью которого он управлял рабом номер тридцать пять, действовал рефлекторно, не нуждаясь в сознательном участии хозяина. — Мне больше нравилось, когда ты работал наездником. Почему ты перешел в клоуны? Ты мог остаться руководителем группы…

— Возраст, — отмахнулся Луций. — Проклятые годы.

— А для клоуна ты что, молод?

— Пока я клоун, я молод. Хочешь, я забабахаю тебе братика?

— Мама умерла три года назад, — сухо ответил Юлий.

— Есть куча юных курочек, готовых приласкать старого клоуна. Это нос у меня накладной. А все остальное — натуральное. Если бы не моя врожденная порядочность, я бы давно отбил у тебя жену. Не так ли, Валерия?

Юлий с осуждением взглянул на отца. Он был уверен, что отец нарочно злит его. Дразнит, выводит из равновесия. По природе не склонный к сильным чувствам, Юлий не замечал, что прячет Луций за клоунской маской. Возраст? Луций Тумидус перешел из наездников в клоуны сразу после того, как узнал о болезни жены и услышал от врачей: «Безнадежно…» С другой стороны, даже сопоставь Юлий эти факты, он все равно не понял бы поступка отца и не увидел бы в нем ни малейшего смысла.

— Ты неисправим, — вздохнул Юлий. И ослабил узел галстука, что в его представлении о приличиях граничило с танцем на столе.

Повторный захват прошел успешно. Во время захвата Валерия помогала сыну, стимулируя клеймо маленького Марка, точно так же как раньше поглаживанием стимулировала сосательный рефлекс. Доктор Целия сказала, что для беспокойства нет причин.

Человек с пустыми глазами вернулся на станцию и сел к трансформатору. Вечером на его робе сменили нашивку. Теперь там стояла цифра «2» и надпись: «Принадл. М. К. Тумидусу». Номер «1» значился на нашивке другого человека с пустыми глазами — того, который до рождения Марка принадлежал Валерии Тумидус, в девичестве Альфен.

Глава вторая. Первая «офицерская», или Сбор ботвы в полевых условиях.

I.

— Садитесь, курсант. Нет, не сюда. В седьмое кресло…

— Слушаюсь, господин обер-манипулярий!

— Застегните манжеты.

— Разрешите обратиться? В манжетах нет никакой…

— Отставить, курсант. Застегните манжеты: ручные и ножные. Воротник я зафиксирую сам. И можете без чинов. Обращение «доктор» меня вполне устроит…

Вздохнув, Марк сел в кресло. Палец коснулся сенсора, и рука успела вернуться на подлокотник за миг до того, как из пазов выползла манжета. Запястья и щиколотки обвили черные лоснящиеся змеи, подмигивая глазками-огоньками. Кроме сбора данных о состоянии здоровья: пульс, частота дыхательных движений, артериальное и внутричерепное давление, анализ крови, — манжеты надежно удерживали Марка на месте, не позволяя делать резких движений.

Прежде чем зафиксировать воротник, удерживающий голову курсанта, доктор Туллий сменил музыку. В медбоксе, пожалуй, не бывало ни минуты тишины. Лютневые и флейтовые концерты, сонаты для клавесина, скрипичные дуэты… Над этой странностью доктора потешалось все училище, но за глаза. Шутникам, рискующим подпустить Туллию шпильку, доктор спокойно разъяснял, что под флейту даже коровы лучше доятся. Каким-то чудесным образом с этого момента все процедуры становились для шутников очень болезненными. Обычная проверка коленного рефлекса превращалась едва ли не в удаление зуба мудрости уличным цирюльником из нищих кварталов Раджамудры.

— Давит. Слишком тесно…

— Потерпите, курсант.

— Зря вы это, доктор. Я давно привык к вашим инъекциям.

— К обычным — да. Сегодня у вас первая «офицерская», и хватит пререкаться. Если бы вы явились ко мне на полчаса раньше, увидели бы, что я фиксировал на креслах весь ваш героический курс. И каждый считал своим долгом спорить со мной до хрипоты. Такова инструкция, и закрыли тему.

Над камерным оркестром всплыл тенор — Шестая кантата Мамерка. Под ликование певца доктор Туллий закончил возиться с воротником. Теперь голова Марка была неподвижна, удерживаемая на месте парой лент, шейной и лобной. Взгляд курсанта Тумидуса пылал укоризной, но доктор лишь подмигнул в ответ. Он прекрасно знал, как реагируют его соотечественники, в особенности военные, на ограничение личной свободы. Собственно, эта реакция и была причиной того, что курсанты пять лет сидели на инъекциях, готовясь к службе.

— Первый укол неприятный. Потерпите.

— Вы, доктор, прямо как с ребенком…

Не договорив, Марк напрягся. Игла, выскользнув из левой манжеты, впрыснула в вену порцию вакцины, и Марк сразу почувствовал это. Слова Туллия оказались чистой правдой: чтобы вытерпеть боль, пришлось сцепить зубы. «Офицерская», подумал Марк. Первая «офицерская». Это не инъекция, это орлы в моих петлицах центуриона. Один или даже два орла, если повезет. Клювы и когти; терпи, парень, сказал бы дед. Терпи и улыбайся.

Улыбается, подумал доктор Туллий. Юноша с характером.

— Как вы себя чувствуете, курсант?

— Отлично, господин обер-манипулярий!

— Ну и ладушки.

В петлицах Сергия Туллия, придя на смену орлам, сверкали одинокие молнии. Сказать по правде, доктор был молод для чина обер-манипулярия. Но у медиков продвижение по служебной лестнице шло быстро. Конкурировать с ними в этом плане могли разве что пилоты-истребители. Шесть месяцев назад, собирая материал для диссертации, Туллий подал рапорт о переводе с Октуберана на Тренг, в училище либурнариев. Меняя теплое местечко в лаборатории вакцин и сывороточных препаратов на хлопотную должность врача-адаптатора, Туллий знал, что делает. Новая «офицерская» вакцина, позволяющая сократить срок инъекций в полтора раза, была его детищем. Год-другой на краю Ойкумены — пустяк, когда можешь пощупать результат руками.

— Вы меня слышите, курсант?

— Так точно…

— Как вы себя чувствуете?

— Все в порядке…

На лбу Марка, выдавливаясь из-под фиксирующей ленты, выступила испарина. Реакция нормальная, отметил Туллий. Он учел подергивание сомкнутых век и движение глазных яблок под ними. Аналогичным образом курсанты-первогодки реагировали на первую «солдатскую», также болезненную инъекцию.

— Вы что-то видите?

— Никак нет…

Любая армия — это подчинение, думал Туллий. Копья и плазматоры, мечи и лучевые ружья, штурм крепости и захват орбитальной станции — принцип не меняется. Приказ — выполнение приказа. Безусловное, безоговорочное подчинение нижестоящих вышестоящим. В сущности, облегченный аналог рабства — как его понимали испокон веков. Нам, помпилианцам, повезло — управление рабами у нас в крови. Нам, помпилианцам, не повезло — у нас в крови управление, но не подчинение. Тут на помощь приходит химия. Нет спасения, кроме химии, и я, Сергий Туллий, слуга ее.

Он тихонько засмеялся.

Туллий никогда не подвергался инъекциям, подобным той, какая сейчас бродила в венах курсанта Тумидуса. Даже во время боевых действий медслужба подчинялась командованию в обычном режиме: приказы озвучивались вербально или передавались по коммуникационным сетям. Но либурнариев — как все рода войск, ориентированные на прямой контакт с противником, — готовили к иному подчинению: ослабленному рабству. Связь такого рода, когда командир чувствовал бойцов как единый организм, не смущаясь расстоянием, и мог отдать приказ волевым посылом, была незаменимой в полевых условиях.

Фактически речь шла о частичном клеймении: от трех процентов у офицеров до десяти процентов в максимуме у нижних чинов.

Вся сущность помпилианца протестовала против этой формы взаимоотношений. Доводы разума не служили вескими аргументами для физиологии, вышколенной веками эволюции. Едва командир пытался взять солдат под контроль своего клейма, он сталкивался с рефлекторным сопротивлением чужих клейм. Более того, у командира возникали дополнительные трудности. Его собственное клеймо не могло взять в толк, что значит частичное рабство. Клеймо честно пыталось довести дело до конца, превратив солдат в полных, абсолютных рабов, а командира — в их хозяина. Возникал конфликт, где победа любой из сторон означала поражение для вооруженных сил Помпилии.

— Повторяю вопрос, курсант: вы что-то видите?

— Да.

— Что именно?

— Равнина. Снег. Пять солдат.

— Кто они?

— Я.

— Все как обычно?

— Да.

— Очень хорошо. Попробуйте расслабиться.

На первых двух курсах будущие либурнарии учились подчиняться. Инъекции подавляли протест личных клейм, позволяя старшим офицерам училища — опытным, подготовленным командирам взять курсантов под контроль. Со временем нужда в инъекциях делалась меньше: психика адаптировалась, частичное рабство входило в привычку, не вызывая сопротивления. К четвертому курсу либурнарий переходил на следующую ступень. Теперь его учили командовать другими людьми, строго дозируя мощь клейма. «Офицерские» инъекции служили незаменимым подспорьем, стимулируя выработку особых гормонов.

— Что делают солдаты, курсант? Те, которые вы?

— Строятся…

— Опишите строй!

— Две шеренги по два человека, и один — впереди…

Норма, отметил Туллий. Первая «офицерская», провоцируя активизацию клейма, создавала у объекта вторичный эффект Вейса, иначе «срыв шелухи». Помпилианцы редко сталкивались с раздвоением реальности на ментальном уровне — только когда брали кого-то в рабство или отпускали на свободу. В такие моменты представитель помпилианской расы видел себя как пятерку легионеров, а будущего раба — как пленника, которого клеймили раскаленным железом.

Сейчас, при отсутствии потенциального кандидата в рабы, рассудок курсанта Тумидуса «держал строй» — пускай строй был лишь плодом воображения. Если строй нарушался и это происходило несколько раз подряд, курсант считался непригодным для несения воинской службы в качестве офицера.

— Я… Больно!

Марк дернулся. Доктор ясно услышал скрип зубов. Тело курсанта напряглось, на шее вспухли вены. Не открывая глаз, Марк пытался порвать манжеты — вряд ли осознавая, что делает.

— Держите строй, курсант!

— Я…

— Держите строй! Это приказ!

— Так точно…

Норма, еще раз отметил Туллий, глядя, как расслабляется тело курсанта. Такая вспышка была в порядке вещей. Двадцать минут назад Туллий имел удовольствие наблюдать ее у целого курса. Вот если бы вспышки не было… Доктор обождал еще с минуту и, когда Марк окончательно успокоился, похлопал курсанта по щекам.

Марк открыл глаза.

— Что вы помните, курсант?

— Я спал?

— Вам что-то снилось?

— Нет.

— Равнина? Снег? Солдаты?

— Никак нет.

— Отлично. Вас что-то раздражает?

— Кроме музыки, ничего.

Норма, в последний раз отметил Туллий. После первой «офицерской» их всегда раздражает музыка. Вокал в особенности. Он вспомнил, как после инъекции курсант Катилина едва сдержался, чтобы не запустить уникомом в акустическую линзу, и тихо засмеялся.

II.

— Третий — Первому. Вышли на исходную.

Пауза.

— К выполнению задачи готов!

Третий — курсант Сулла — из кожи вон лез, лишь бы отрапортовать раньше других. Сфокусировав взгляд на индикаторе связи, Марк дважды моргнул, переключив канал. С помощью вирт-сенсора сделать это было проще, но визуальное управление Марку давалось туго. Он дал себе зарок упражняться при всякой возможности.

— Второй — Первому. К выполнению задачи готов.

— Первый — Второму. Доложить подключение к местным средствам оповещения!

— Подключение обеспечено. Сообщение скомпилировано.

— Первый — Третьему. Доложить готовность транспорта!

— Транспорт — готовность один. Время прибытия на точку — четыре минуты тридцать секунд.

— Первый — Второму-Третьему. Общая минутная готовность! Повторяю: минутная готовность! Синхрон.

— Третий — есть синхрон.

Марк выругался про себя. Опять Сулла его опередил.

— Второй — есть синхрон.

— Минутная готовность! Отсчет пошел.

Рой персонал-индикаторов в макушке сферы откликнулся зеленым мерцанием. Бойцы приказ приняли и подтверждали готовность. А разнобой — обычное дело. Кто-то торопится, как Сулла, кто-то тормозит… Все как у людей. В ожидании сигнала Марк вывел панораму с камеры сопровождения. Его декурия, рассредоточившись, заняла позиции на северо-восточной окраине туземного городка. Камуфляж-хамелеон позволял бойцам слиться с местностью: Марк и сам не сумел бы их разглядеть, если б не контурные метки с личными номерами и контрольками. За декурией, в зарослях серого от пыли бурьяна, под веерами разлапистых листьев-ладошек, притаились две грузовые антиграв-платформы. От досужих глаз платформы скрывала оптическая иллюзия.

Впереди располагались «оборонительные сооружения»: рассохшийся забор вокруг огорода с чахлой темно-фиолетовой капустой и дальше — полуобвалившаяся кирпичная стена, за которой начинался город. Дома и домишки с узкими окнами-бойницами громоздились друг на друга, словно в пароксизме свального греха. Террасами и уступами они лезли к небу, образуя целые конгломераты, — безумные пирамиды за миг до обрушения. Плоские крыши нижних строений служили импровизированными двориками для верхних. Там сушилось цветастое белье, играли, вопя дурными голосами, грязные до изумления дети. Чинно восседали на табуретах старухи — все как на подбор жирные, усатые, в мешковатых платьях цвета мокрой земли, в смешных беретах с помпонами. По ущельям улиц, куда редко заглядывало солнце, муравьями сновали пешеходы. Чадя и громыхая, примитивные мобили с двигателями на бензине норовили задавить каждого, кто замешкался хоть на миг.

Ботва, подумал Марк. Ботва, и я — сборщик ее.

Ближе к центру города хаос приобретал слабые черты порядка. Улицы становились шире и с видимым усилием выпрямлялись, сходясь к центральной площади. Здесь высился монумент: нагромождение кубов венчали три бычьих рога, раскорякой устремленные в небеса.

Сигнал!

— Вторая декурия — начали!

Дублируя команду голосом, Марк привел в действие местную систему оповещения, к которой подключился загодя. Он чуть не свернул мозги набекрень, стараясь дистанционно перенастроить древнюю лампово-релейную аппаратуру. Спецкурс «Техника связи и оповещения переходных цивилизаций» нуждался в дополнительном закреплении практикой.

— Внимание! Общая тревога!

Громадины-репродукторы, похожие на мятые кастрюли из жести, скрежетали на чужом языке. Марк знал текст сообщения наизусть. Он сам его и сочинил, использовав запись голоса здешнего диктора — звезды региональных новостей. После слов «Общая тревога!» Марк дал десять секунд сирены — мощной, с оглушительным подвывом.

— Говорит Главное управление по делам гражданской обороны и чрезвычайных ситуаций! Всем дееспособным гражданам немедленно собраться на площади Возрождения! Населению покинуть здания! Повторяю…

С первыми воплями динамиков бойцы Марковой декурии, действуя строго по инструкции, врубили инфразвуковые «паникёры». Сперва на минимум — и постепенно выводя мощность на расчетный уровень. Эффект не заставил себя ждать. Крыши-дворики опустели, улочки заполнил суматошный поток ботвы. Малышей несли в забавных, подвешенных на грудь рюкзачках; стариков вели под руки. Как знал Марк из вводной, в туземцах еще жила память о недавней разрушительной войне. Бомбежки, оккупация, штурм при освобождении… А где память, там и привычка реагировать на тревогу, не размышляя. Марк дал бойцам время выждать, наблюдая за исходом местных, и наконец отдал приказ наступать. Зашевелившись, бойцы двинулись вперед. Остались позади развалины забора, вытоптанный огород, груда кирпичей, когда-то бывших стеной… Декурия втянулась в лабиринты окраины: шестнадцать бойцов, по четыре в группе, четыре точки входа. Следом плыли антиграв-платформы, следуя программе, заложенной в автопилоты.

Все шло по плану. Разве что В-3 излишне торопился, норовя оторваться от группы, а В-11 то и дело отставал, проявляя дурацкое любопытство. Таращился по сторонам, совал нос во все закоулки, какие попадались по дороге, — турист на экскурсии, а не солдат на боевой операции!

Одернуть бы их через корсет, со злостью подумал Марк. Чтоб знали! После «офицерской» инъекции ему не терпелось опробовать координирующую сетку в деле. Он знал, что требуется время, что одной инъекции мало для появления навыка контроля над группой людей с помощью ослабленного клейма… Да, знал, и все равно — считал дни до первой пробы своего собственного корсета. К счастью для Марка, сейчас ему приходилось довольствоваться обычными голосовыми командами и целеуказателями. Иначе молодой курсант мог бы и пустить корсет в ход раньше времени, угодив под тяжелую руку начальства.

— В-три, не отрывайтесь от группы! Как поняли?

— Есть не отрываться. Жду.

— В-одиннадцать, подтянитесь! Не отставать! Не отвлекаться!

— Есть не отвлекаться!

— Выполняйте поставленную задачу. Как поняли?

— Вас понял, командир. Я только…

— Отставить разговорчики!

— Есть отставить разговорчики…

— Второй-Третий! — ожил канал связи с центурионом. — Доложить о продвижении…

Марк ткнул в вирт-сенсор: теперь не до моргания, за этими оболтусами нужен глаз да глаз. Наскоро сверился с картой, вызвав ее поверх панорамы в командной сфере.

— Докладывает Второй. Продвижение ботвы в секторе — штатно. Декурия отстает от графика на полторы минуты.

Наконец удалось ответить первым. Но отставание, пусть и небольшое, раздражало.

— Второй, принято. Подтянитесь! Третий, что у вас?

— Продвижение ботвы — штатно. Декурия идет по графику.

— Так держать, Третий! До начала следующего этапа операции — тридцать семь минут. Второй, соблюдайте график!

— Есть соблюдать график!

Переключив канал, Марк от души оттянулся на бойцах. Получив новый приказ, В-3 радостно урвал вперед, и группе пришлось его догонять. Все припустили рысцой, и даже В-11 бросил шастать по закоулкам. Отставание сокращалось. Минута, полминуты — ноль. График восстановлен, происшествий нет.

Марк выдохнул, расслабившись. Секундой позже началась стрельба.

III.

— В-один, доложите обстановку!

— У нас огневой контакт! В-3 ранен, вышел из строя «паникёр». Разрешите открыть огонь на поражение?

Марк дал приближение с камеры, оценивая обстановку. Туземцы засели на перекрестке, прячась за углами домов; еще двое залегли на крышах первого яруса. Всего около десятка. Четверо в полицейской форме, остальные — гражданские. Почему на них не подействовал инфразвук? Не важно! Два автомата, винтовка, у остальных — громоздкие многозарядные пистолеты. Если первая группа переведет «Универсалы» в режим непрерывного огня, ответный залп испепелит ополченцев в считаные секунды. Но Помпилии нужны рабы, а не трупы. Из этих вольных стрелков, раз они готовы сражаться за свою свободу, выйдут качественные энергоемкие рабы. С другой стороны, нельзя допустить, чтобы вверенная Марку декурия несла потери…

— Огонь в паралич-режиме! Повторяю: в паралич-режиме! Занять оборону! К вам идет подкрепление. Как поняли?

— Вас понял, командир.

— Вызываю В-5. Вторая группа!

— В-5 на связи.

— Выдвигайтесь на соединение с первой группой! Задача: выйти во фланг противнику и подавить сопротивление. Огонь вести в паралич-режиме. Как поняли?

— Вас понял, командир.

— Даю маршрут и целеуказание.

— Принято. Выполняем.

Мерцая, зеленые паутинки протянулись от второй группы к месту боя. Первая группа тем временем укрылась в темной арке, ведущей в утробу жилого конгломерата. В-3 вкололи «живчик», рану на плече залепили регенерином. Марк вгляделся в контрольку раненого: «Опасности для жизни нет. Мобильность — 87 %, боеспособность — 71 %». Собственно, В-3 уже вовсю палил из «Универсала», наглядно демонстрируя свою боеспособность.

Трое ополченцев без движения лежали на брусчатке. Парализованных сочли убитыми, и уцелевшие туземцы стреляли с удвоенной яростью, горя желанием отомстить за товарищей. Улочка тряслась от грохота; из стен, затрудняя обзор, градом летела каменная крошка. Марковы бойцы огрызались трескучими разрядами, стараясь не высовываться. Плотность огня впечатляла, схлопотать пулю никому не хотелось. Марк переключился на другую камеру, следя за подкреплением. Продержимся, решил он. Третья и четвертая группы продвигались без происшествий — не сглазить бы! — и успели уйти далеко вперед.

Краем глаза он заметил движение в сквере, в двух кварталах от места боя, и, не раздумывая, дал приближение. К перекрестку, где звучали выстрелы, спешил толстый мужчина в грязно-белых развевающихся одеждах. Бежал он резво: запыхался, но не слишком. К удивлению Марка, оружия у бегуна не было. Позади, на расстоянии ста метров, его сопровождали двое с кургузыми автоматами.

Парламентер?

На втором курсе Марку показывали документальный фильм. Похожий толстяк, тоже безоружный, в черной, подпоясанной веревкой рясе и с повязкой на лбу, расписанной варварскими символами, бежал босиком к пятерке либурнариев. Он истошно орал. Разобрать можно было только «А-а-а-а-а!..» Рот, распяленный в крике. По-рачьи выпученные глаза. Клочковатая, крашенная хной борода. Пятки смешно шлепают по раскаленному булыжнику.

Псих. Городской сумасшедший.

Либурнарии так и решили. Стояли, зубоскалили, указывая на психа пальцами. Толстяк был уже рядом, когда декурион что-то заподозрил. Он вскинул «универсал» — и толстяк, взревев еще громче, хотя это казалось невозможным, рванул веревку, служившую ему поясом.

На вспышке фильм оборвался. Камеру разнесло взрывом. Из либурнариев выжил один: врачи чудом собрали его буквально по кусочкам.

«Цирк!» — после фильма сказал курсант Катилина. И с вызовом покосился на Марка: обидится ли? Марк промолчал. Он знал, что такое настоящий цирк.

— Вторая группа! Приближается смертник со взрывчаткой. Приказ: уничтожить. Даю целеуказание. Держите дистанцию!

— Вас понял, командир.

— В-7 — импульсник в режим рассеивания. Стреляешь первым…

— Есть первым!

— «Универсалы» — на непрерывный огонь. Приготовиться!

Пыхтя и кашляя, толстяк вылетел на перекресток в тот момент, когда вторая группа, подобравшись с фланга, изготовилась для стрельбы. Под прикрытием ополченцев смертник имел все шансы добежать до первой группы. Если бы Марк опоздал дать панораму, прозевал «гостинец»…

Цирк, еще раз вспомнил он. Парад-алле.

Взвизгнул импульсник. В толстяка ударил таран-невидимка, швырнул в сторону, в боковую улицу. Следом полыхнул залп «Универсалов». На месте смертника вспух багрово-рыжий клубок взрыва. Ахнуло так, что даже у Марка заложило уши. Ближайшая стена обвалилась, витрина магазина брызнула градом осколков. Улицу заволокло серо-желтое облако, насквозь прошитое черными шнурами дыма.

— Паралич-режим! Огонь!

Дыма становилось все больше. Облако расползалось, закрывая обзор. Марк переключился в инфракрасный режим. Проступили контурные метки бойцов и пунцовые фигуры туземцев. Большинство последних лежало без движения. Трое отстреливались вслепую, наугад. Бойцы тоже переключили шлемы в ИК-диапазон — и через минуту стрельба прекратилась.

— В-1, доложите обстановку и потери.

Марк прошелся сканером по окрестностям: чисто. Впрочем, это не значило, что засад больше не будет.

— Сопротивление подавлено. У нас трое легкораненых, считая В-3. Оказываем первую помощь.

Контрольки показывали: раненые могут передвигаться и сохраняют частичную боеспособность. Это хорошо. Главное — все живы.

— Потери ботвы?

— Двое убитых, один тяжелораненый.

Потери ботвы не должны были превышать десяти процентов. Но это в целом по операции. Марк надеялся, что итоговый «урожай» все окупит.

— Тяжелого добить.

— Есть добить!

— Я подгоню платформу. Грузите ботву и продолжайте движение к точке сбора. Второй группе по завершении погрузки вернуться на прежний маршрут!

— Есть вернуться на маршрут!

На брусчатке, прижав руки к животу, скорчился туземец в полицейской форме. Из-под пальцев сочилась кровь. Под раненым натекла лужа, над ней жужжали мухи. В лазарете на либурне туземца поставили бы на ноги за пару дней — и вперед, рабом в ходовой отсек. Но скорее всего, он откинет копыта еще по пути на орбиту. Проще добить, чтоб не мучился, а главное — на случай, если чудом выживет. Помпилии ни к чему свидетели высадки либурнариев.

Луч «Универсала» прожег туземцу висок. Бойцы, торопясь, грузили парализованную ботву. Платформа ушла к десантному боту, откуда Марк командовал своей декурией. Группы вернулись на маршруты; к точке сбора бойцы успели вовремя. Две с половиной минуты — люфт в пределах нормы, учитывая боевое столкновение.

Даже Первый не стал за это пенять курсанту Тумидусу.

Площадь Возрождения устилали лежащие вповалку тела. Над ними высились бычьи рога монумента, тщетно пытаясь забодать небо. Тысячи четыре, на глазок прикинул Марк. Умная система высветила точную цифру: 4786. Минус отбраковка, как раз четыре тысячи и выйдет. Потери — три мертвеца — на этом фоне смотрелись смехотворно. Фальштревога и «паникёры» сработали в лучшем виде, а над площадью ботву уже ждали каскадные парализаторы «Каптус». Дюжина бойцов рассредоточилась по периметру, ведя наблюдение; остальные занимались отбраковкой, помечая негодную ботву маркерами, которые саморазрушатся через пару часов, и грузили «урожай» в транспорты.

Когда либурнарии уберутся прочь, не останется ни свидетелей, ни следов. Кто-то подал ложную тревогу, согнавшую народ на площадь. Там на туземцев нашло затмение. А когда дряхлые старики и калеки очнулись, оказалось, что их здоровые сограждане исчезли. Наверняка местная религия все объяснит. Праведников боги забрали живьем на небеса, грешников — в преисподнюю. С крупными городами, особенно с миллионниками, такие штучки не проходят. На вокзалы прибывают поезда, в аэропортах садятся самолеты; с десятков внешних магистралей в город едут орды мобилей. Средства коммуникации, телевышки, радиостанции… Без свидетелей не обойдешься. Зато мелкие депрессивные городишки в глуши, в дремучем захолустье, чуть ли не сами просят либурны Великой Помпилии: добро пожаловать! Вот мы, ботва, ждем вас…

В-11 снова замешкался. Марк вывел в контрольный сегмент изображение с нашлемной камеры В-11. Боец стоял над женщиной, прижавшей к груди трехлетнего ребенка. Безмятежность на лице спящего малыша; тревога на лице матери — женщина, наверное, о чем-то говорила с соседками, когда попала под парализующий луч.

— В-11! Выполнять задачу!

Детей до пяти лет клеймить без толку: их ресурс внутренней свободы заканчивается слишком быстро. Младенцы, старики, калеки, тяжелобольные — это все отбраковка. Помпилии нужны здоровые рабы, способные отдавать энергию годами. Проконтролировав выполнение приказа, Марк вновь переключился на панораму — и тут мир поблек, осыпался рассохшейся штукатуркой…

— Курсант Тумидус!

— Я!

— Как вы оцениваете выполнение задания?

Любимое развлечение дисциплинар-легата Гракха: съешь себя сам. Нет, не развлечение — еще один тест.

Марк глянул на капсулу имитатора, откуда выбрался минуту назад.

— Курсант Тумидус с заданием справился удовлетворительно!

Голограмма начальника училища прошлась по залу. Скорее всего, настоящий Гракх в своем кабинете и пальцем не пошевелил. Дисциплинар-легат встал у окна:

— Удовлетворительно? А должно быть отлично!

Ага, подумал Марк. Ты «отлично» и консуляр-трибуну Назону не поставишь.

— Проанализируйте свои ошибки, курсант Тумидус.

— Я был неосмотрителен, господин дисциплинар-легат! Нельзя было ограничиваться визуальным наблюдением. Следовало задействовать ИК-режим с начала операции и периодически сканировать маршруты групп. Тогда мои бойцы не попали бы в засаду, не были бы ранены и продвижение декурии не замедлилось бы.

— Еще ошибки?

— Неравномерность движения групп. Она привела к отставанию от графика…

— Это мелочи! — прервал Марка начальник училища. — Не отнимайте у меня время зря! Какова ваша главная ошибка?

Марк лихорадочно соображал. Главная? В чем он еще прокололся? Или Гракх проверяет: не запаникует ли курсант? Не станет ли придумывать себе мнимые провинности? В мозгу стучал метроном, отсчитывая секунды. Гракх ждал, его лицо становилось все более хмурым.

— Никак нет, господин дисциплинар-легат!

— Конкретизируйте, курсант Тумидус!

— Других ошибок в моих действиях я не обнаружил, господин дисциплинар-легат!

— Плохо. Очень плохо, курсант Тумидус.

Начальственная голограмма вновь прошлась по залу, давая возможность Марку осознать собственное ничтожество.

— Разъясняю для умственно отсталых. Для тех, кто ловко бьет морду безобидному стилисту, но бездарен при осуществлении профильных наземных операций. Вступив в огневой контакт с противником, вы приказали своим бойцам вести огонь в паралич-режиме. Какова была ваша основная задача, курсант?

— Максимально вытеснить ботву из вверенного мне сектора!

— Куда вытеснить? В какие сроки?

— К точке сбора урожая согласно графику!

— Вот именно: согласно графику! — Дисциплинар-легат воздел палец к потолку. — Своими действиями вы поставили под угрозу выполнение основной задачи! Каковы были приоритеты операции?

— Выполнение поставленной задачи. Сохранение личного состава.

— Продолжайте.

— Сохранение ботвы…

Марк замер: руки по швам, грудь колесом. Губы плотно сжаты, глаза неотрывно следят за начальством. На первом курсе Марку нравилось «косить» под дурковатого служаку. Позже — вошло в привычку. С некоторыми офицерами это помогало. С дисциплинар-легатом Гракхом — через раз.

— Совершенно верно, курсант Тумидус. Сохранение личного состава и выполнение поставленной задачи имеют более высокие приоритеты, чем сохранение ботвы. Вам следовало открывать огонь на поражение! Потери среди ботвы в данном случае были несущественны. Даже перестреляй вы всех, это не составило бы и трех десятых процента от общего сбора! Вам ясно, курсант Тумидус?

— Так точно, господин дисциплинар-легат!

— Не слышу!

— Виноват! Больше не повторится!

— Надеюсь, курсант Тумидус. Почему во время операции сразу не было задействовано тотальное обездвиживание ботвы?

Это было в манере Гракха: огорошить неожиданным вопросом — и наблюдать за реакцией. К счастью, ответ был прекрасно известен Марку.

— Поиск и сбор ботвы, рассредоточенной по территории, требует дополнительных усилий и времени. Эффективность операции падает, растет риск, что наше присутствие будет обнаружено. Тактика превентивного тотального обездвиживания применяется только при наличии дополнительного подсобного ресурса по поиску и сбору ботвы. — Марк дословно цитировал «Тактико-специальную подготовку либурнария». — Подобную тактику, как правило, используют каперы — частные лица, — задействуя в качестве подсобного ресурса личных рабов…

— Достаточно, курсант Тумидус. Зачет. Свободны.

— Разрешите идти…

Спрашивать разрешения было уже не у кого: дисциплинар-легат растворился в воздухе. Щелкнула, открываясь, крышка третьей капсулы. Внутри зашевелился Гельвий Сулла — командир третьей виртуальной декурии. Две соседние капсулы пустовали. Командовавший учебной операцией курсант Катилина успел отчитаться первым.

* * *

«Хорошо, что он видит только мою голограмму. — Гракх закурил сигарету. — Парень должен думать, что я раздражен. Что я готов съесть его живьем! Особенно после инцидента со стилистом…».

Дисциплинар-легат был доволен. Нет, не учебной операцией, хотя ошибку курсанта Тумидуса начальник училища полагал некритичной. Более того, реши парень сжечь ополченцев к такой-то матери — Гракх велел бы доктору Туллию присмотреть за курсантом. Снизить дозу, или что там делают медики в таких случаях. После первой «офицерской» — и потом, в течение двух-трех месяцев, но в начале сильней всего — курсанты превращались в бойцовых петушков. Склонность к излишнему насилию, конфликтность, решение проблем нахрапом…

Гракх улыбнулся.

Из парня выйдет славный офицер, подумал он. И реакция адекватная. Та женщина с ребенком на площади… Дисциплинар-легат лично вывел уровень эмоционального давления на критический, желая оценить устойчивость психики курсанта Тумидуса. И еще раньше, когда над раненным в живот туземцем роились мухи. Два косвенных фактора; две ловушки.

Этот зачет курсант сдал на отлично.

IV.

— Что у меня в руке? — спросил обер-декурион Гораций.

— Лопата, — сострил курсант Катилина.

Как и все, Катилина был голым по пояс. В одних штанах, заправленных в ботинки с высокими голенищами, он стоял рядом с Марком — рослый, крепко сбитый, лоснящийся от пота после вечерней пробежки. Чувство юмора Катилины хорошо знал весь курс. Хуже того, его знали преподаватели, включая обер-декуриона Горация, смеявшегося два раза в год, на сдаче зачетов по рукопашному бою.

— Лопата, — задумчиво повторил обер-декурион.

Предмет в руке Горация был копьем. Ужасным, варварским копьем — гибкое древко высотой до подбородка взрослому мужчине венчал мощный наконечник в форме листа ивы. Длиной в полтора локтя, очень широкий в средней части, наконечник и впрямь напоминал своеобразную лопату. Сходство усиливалось тем, что острый конец копья в целях безопасности был затуплен, сведен на полукруг; режущая кромка также была тупой.

— Первый курс! — скомандовал Гораций. — Становись!

Первогодки вихрем слетели с турников и брусьев. Миг — и строй «желторотиков» встал напротив «матерых», как называли в училище четвертый курс. Кое-кто из юнцов ухмылялся, предвкушая потеху.

— Это не лопата, — разъяснил Гораций. — Это аз-загай.

Курсанты переглянулись: до более подробных объяснений обер-декурион не снизошел. Обычное дело — Гораций обожал притащить на занятие что-нибудь убийственное, чем древнее, тем лучше, и выставить «матерых» с голыми руками против вооруженных «желторотиков». Арсенал Горация был неисчерпаем. В прошлый раз он дал первому курсу цепы для обмолачивания зерна.

— Первый курс! Разобрать оружие!

Юные либурнарии кинулись к стойке с аз-загаями. Смеясь, испуская воинственные кличи, они схватили копья и вернулись в строй, заранее примеряясь к будущим противникам. Шепотом, дабы не злить Горация, озвучивались части тела, которые сейчас будут отрезаны, и внутренние органы, годные на продажу.

— Курсант Катилина!

— Я!

— Два шага вперед!

— Курсант Сцевола!

— Я! — рявкнул могучий первокурсник.

— Атакуйте курсанта Катилину!

Богатырь Сцевола ринулся вперед, как бык. Набегая на Катилину, он сделал резкий выпад. Ужасное жало аз-загая, казалось, взвизгнуло от огорчения, когда Катилина с грацией тореро развернулся боком, пропуская удар мимо себя. Левой рукой «матерый» прихватил древко рядом с трубкой наконечника, правой же наотмашь, тыльной стороной ладони, хлестнул Сцеволу по лицу. Хлюпнув кровью из разбитого носа, богатырь отшатнулся, утратил равновесие и чуть не упал — за миг до контратаки Катилина всем весом наступил Сцеволе на ногу.

Аз-загай остался у Катилины.

— Примерно так, — кивнул обер-декурион. — Разбились по парам!

Марку достался мелкий, невероятно юркий «желторотик». Уворачиваться от его атак — проще было бы проскользнуть между капельками дождя. Вскоре стало легче: в действиях «желторотика» наметилась схема. Он колол в горло и, промахиваясь, рубил, вернее, старался резануть лезвием на прежнем уровне. Укол в грудь, в живот, и всякий раз после промаха делалась попытка режущего удара, не меняя уровня. Отследив это, Марк наловчился сближаться с первокурсником в самый последний момент. Стоило тому после неудачного выпада отвести аз-загай в сторону, как Марк хватался за древко обеими руками и пинал мелкого, пользуясь разницей в росте, ногой в живот. С третьего пинка «желторотик» упал на колени, хрипя. Каблук пришелся ему под дых.

— Клоун! — ухмыльнулся Катилина, дерущийся рядом. И мотнул головой, уточняя: под клоуном он имеет в виду Марка. — Ты еще кувыркнись…

У этой насмешки за годы, проведенные Марком в училище, выросла длинная борода. В первый же день после зачисления, за пару минут до приветственной речи дисциплинар-легата Гракха, Катилина назвал Марка клоуном. И спросил: любит ли курсант Тумидус подсрачники? Он, курсант Катилина, ребенком ходил в цирк и видел, что дед Марка любит. Значит, внук тоже должен любить. Марк проглотил обиду: началась речь. Дождавшись команды «Разойдись!», он предложил Катилине встретиться в укромном месте и выяснить все о любви к подсрачникам.

В укромном месте драчунов ждал обер-декурион Гораций.

Позже, в лазарете, он навестил курсантов Тумидуса и Катилину. Разъяснил, что драки между курсантами караются дисциплинарными взысканиями. Уточнил, что раз драка не состоялась, то и взыскания еще не было. Все действия обер-декуриона следует рассматривать как превентивное отеческое вразумление. Ешьте яблоки, в них много железа.

Марк так и не понял, при чем тут яблоки.

— …клоун!

Катилина был из тех, кто повторяет насмешку раз за разом, с упрямством педанта. От деда Марк знал: рассказав анекдот трижды, вымываешь из шутки всю соль. Дед Катилины был губернатором Дидоны, богатой области на побережье Лентийского моря. Когда Катилина-старший шутил, смеялись без вариантов. Даже если шутка навязла в зубах — скалились, растягивали рот до ушей, надрывали животики. Внук усвоил дедовы манеры, не вникая в подоплеку.

— А вот так?

Раздраженный Марковым безразличием, Катилина присел, крутнувшись на левой ноге. Ловкая подсечка сшибла мелкого первокурсника на землю. Марк тоже чуть не упал. Живчик, сбитый во время атаки, неуклюже сел на задницу, и Марк вместо древка аз-загая схватил воздух. Он и впрямь бы кувыркнулся, если бы не восстановил равновесие в последний момент.

Пострадал и Катилина. Садясь, «желторотик» судорожно взмахнул копьем — так прачка всплескивает руками, поскользнувшись на мокром полу, — и широкий металлический наконечник плашмя ударил Катилину по лбу. Это действительно напомнило удар лопатой — пластмассовым совком на длинной ручке, каким играют дети в песочнице. Вряд ли удар причинил Катилине реальный вред, скорее, изумил и обидел. Схватившись за голову, под хохот будущих центурионов, разъярен до потери самоконтроля, курсант шагнул к мелкому — и тут в дело вмешался богатырь Сцевола. С уморительно-серьезным выражением лица он сделал выпад. Затупленный конец аз-загая пришелся Катилине в левое подреберье, чуть ниже селезенки. Будь жало острым, губернатор Дидоны лишился бы внука. Рухнув на колени, Катилина хватал ртом воздух. Лицо его налилось дурной кровью, из глотки несся удушливый хрип. Багровое пятно на лбу расползалось, обещая к завтрашнему утру превратиться в роскошный синяк.

— Кувыркнись, — посоветовал Марк. — Будет легче.

— Курсант Тумидус!

— Я!

— Отставить разговоры! Продолжайте занятие.

Обер-декурион Гораций встал над страдающим Катилиной. Гибким стеком приподнял курсанту гладковыбритый подбородок, обратив несчастного лицом к себе. Кивнул в ответ каким-то своим мыслям и убрал стек.

— Это правильно, — сказал обер-декурион. Он пожевал губами, словно хотел сплюнуть, и разъяснил: — Сам погибай, а товарища выручай. Курсант Катилина!

— Ы-ы…

— Не слышу!

— Я…

— Надеюсь, вы ставили себе целью помочь сокурснику? Вы видели, что курсанту Тумидусу приходится туго, и решили прийти на помощь товарищу. Я верно понял?

— Д-да…

— Похвально. В следующий раз, когда вам захочется подставить товарищу плечо, постарайтесь остаться невредимым. Взаимовыручка — дело хорошее. Но она не должна выглядеть как размен одного либурнария на другого. Продолжайте занятие!

— Есть продолжать!

— Курсант Тумидус!

— Я!

— Ваш прием против аз-загая меня заинтересовал. Представим, что это аз-загай. — Гораций взмахнул стеком. — Защищайтесь!

От выпада Марк ушел без труда. Схватившись двумя руками за стек, он пнул ногой в живот обер-декуриона. Стек был короче аз-загая, поэтому пинать с такого расстояния было не слишком удобно. Впрочем, как ни странно, Марк попал. Живот Горация — твердый, будто каменная стена, — вошел в соприкосновение с подошвой ботинка. В колене отдалось болью и легким хрустом.

— Допустим, — кивнул обер-декурион.

В его устах это было высшей похвалой.

— Еще раз!

Выпад, уход, захват. Пинок. Марк взвыл — предыдущая боль в колене оказалась легким развлечением. Сукин сын Гораций подался вперед, встречая пинок, и нога Марка угодила в брюхо обер-декуриона под самым неудачным углом.

— Ногу, курсант Тумидус, надо держать так…

Обер-декурион изобразил пинок и держал «шлагбаум» до тех пор, пока курсант Тумидус, кряхтя и охая, не повторил урок с воображаемым противником.

— Закрепите, — велел Гораций. — В конце концов, не всегда вас будет спасать курсант Катилина…

Волчата, думал обер-декурион, закуривая.

Гораций, не стесняясь, курил во время занятий. После Хордадской баталии, когда три эскадры помпилианцев сгорели, как спички, в огне вехденского лидер-антиса, Горацию заменили легкие. С тех пор он нуждался в стимуляторах, каждые два часа обрабатывая дымом ткани искусственно выращенных легких. Это мешало ему спать ночью, но обер-декурион привык.

«Волчата. Им хочется пробовать клыки и когти. Сейчас — друг на друге. Позже их выпустят на охоту. Эти инъекции… На первом курсе клейма волчат учатся подчиняться. Нужна компенсация; надо поднимать парням самооценку. Например, давать в руки оружие. С оружием против безоружного, даже получая по морде, они чувствуют себя героями. С четвертого курса им надо сбивать спесь. Химия в венах учит клейма командовать, приспосабливает к корсету. Значит, чистый рукопашный бой. Безоружный против вооруженного — даже давая по морде, они чувствуют себя уязвимыми. Ущербными, вторыми в очереди. Армейские психологи засмеяли бы меня за такие теории…».

Чихать хотел обер-декурион Гораций на армейских психологов.

V.

— Берите оливки, доктор.

— Благодарю.

— Октуберанские. Из нашего родового поместья.

Оливку доктор Туллий взял из вежливости. Закусывать ягодный бальзам с Сеченя не было ни малейшего желания. Бокал, наполненный до середины, источал аромат свежей малины и смородины, хотя в составе присутствовала добрая дюжина различных ягод. После третьего глоточка Туллий различал на вкус половину из них. Цвет насыщенный, темно-рубиновый. И ни капли химии! Все-таки, решил доктор, в напитках с варварских планет есть особенная прелесть. Цивилизация уводит нас от истинного пиршества плоти. Хочешь вкусно пить-есть — родись в глуши.

— Вы не стесняйтесь…

Оливка и впрямь пришлась кстати. После нее бальзам раскрылся полным букетом. Брусничная кислинка; вяжущая, сладковатая терпкость прихваченного морозцем терна…

— Замечательно! — Сергий Кезон Туллий был искренен.

Он взял еще одну оливку.

— Рад, что вы оценили.

— Любой на моем месте…

— Не скажите, доктор. Многие считают бальзам «Девятое небо» женским.

— Многие с юности выжигают себе вкусовые пупырышки дешевым ромом. Многие пьют коллекционный бренди стаканами, залпом. Под наслаждением они понимают опьянение. Способна ли толпа оценить богатство оттенков? Разумеется, нет.

— Да вы, доктор, просто враг демократии…

Пройдясь по палатке, дисциплинар-легат Гракх остановился у «бойницы». Заложил руки за спину, любуясь пейзажем. Небо Тренга уже налилось вязкой смолой ночи в тропиках. В черноте тонули — и все никак не могли утонуть — слюдяные блестки звезд, непривычно крупных, угловатых. Звезды подмигивали друг другу, меняя окраску: голубая вода, желтая, красная… Особенности «слоистой» атмосферы Тренга плюс дополнительная рефракция — ее давал купол силового барьера, накрывший территорию училища. Вдалеке, по периметру, мерцали столбики эмиттеров. Синеватые, дрожащие и в жару и в холод призраки охраняли вверенный им участок.

— Как вам служба, доктор?

— Служба?

— Наверное, мало общего с вашей работой в лаборатории?

Гракх любил огорошивать внезапными вопросами не только курсантов. Впрочем, доктор был благодарен начальнику училища: Гракх сам перевел разговор в интересующее Туллия русло.

— Непривычно, вы правы. Интересно.

— Продолжайте. Я же вижу, вы не закончили. Что еще?

— И странно.

— В чем заключается странность?

Гракх отвернулся от «бойницы». Он был весь внимание.

— Распорядок. — Доктор поставил бокал на стол. — Дисциплина.

— Ну, это обычное дело. Флот стоит на дисциплине.

— Только ли флот?

— Вся армия, если угодно.

— Мне казалось, что в армии она должна быть… — Туллий щелкнул пальцами, подыскивая нужное слово. — Более жесткой, что ли? А тут каждый день — свободное время…

— Личное, — поправил дисциплинар-легат.

— Хорошо, пусть личное. Сути это не меняет. Релакс-центр. Регулярные увольнения, чаще, чем я предполагал. Курсанты носят «фенечки», как выражается молодежь. У каждого — какие-то талисманы, память о доме. Я представлял себе флот иначе. Тем более училище, где готовят боевых офицеров, а не тыловиков-интендантов! Поймите меня правильно, я ни в коем случае не критикую здешние порядки…

— Подводим итог, доктор. Вы удивлены.

— Я удивлен, и сильно.

— Что ж, придется разъяснить. — Гракх хитро прищурился. — Хотя вы могли бы и сами догадаться, при вашей-то специальности…

Под взглядом начальника училища доктор Туллий ощутил укол уязвленного самолюбия. Он понятия не имел, что имеет в виду дисциплинар-легат. При чем тут его специальность?

— Вы ведь не просто врач. Вы — биохимик, военный вакцинолог. Значит, не хуже меня знаете, что такое подавление естественного сопротивления клейма и адаптация его к нуждам армии и флота.

Туллий не сдержался — фыркнул, едва не брызнув слюной в бальзам. И это Гракх говорит ему, чья диссертация… В следующий миг доктора обжег стыд. Дисциплинар-легат знал, что делает, начав с фразы: «Вы могли бы сами догадаться». А Гракх продолжал, словно не заметив конфуза доктора:

— Мы, помпилианцы, рождены для подчинения других. Мы — хищники, которым удалось создать социум. Солдаты и офицеры Помпилии — волки. Да, мы охотимся стаей, и наша охота успешна. Но нас так и подмывает скалить зубы и рычать на вожака. Каждый день, каждую минуту. В армии это недопустимо. Доктор, ваша химия — чудо. Она превращает стаю в безукоризненный единый организм. Тем не менее для успешной адаптации курсанты нуждаются в отдушине. Ряд вольностей, послабления вне занятий, видимость личной свободы…

Доктор кивнул:

— Психологическая компенсация на уровне подсознания.

— В особенности это актуально для будущих боевых офицеров, которым предстоит не только подчиняться, но и командовать другими. Снятие комплексов, противоречий между природой и дисциплиной… Отсюда и личное время, и талисманы с фенечками, и увольнения…

— Кстати, об увольнениях.

— Да?

Теперь, подумал доктор, надо быть осторожным. Главное, не сболтнуть лишнего. Во рту пересохло. Туллий потянулся к бокалу, отхлебнул, не чувствуя вкуса. Бдительный дисциплинар-легат в три шага оказался рядом. Широкая ладонь легла на бутыль с печатью, оттиснутой в стекле, ниже горлышка; жидкий рубин хлынул в бокал, наполняя его вновь.

— Благодарю.

— Не за что. Как вы говорили, доктор? Коллекционный бренди стаканами, залпом? Полно, не краснейте! У меня дурная привычка острить за чужой счет.

Гракх активировал голосферу своего уникома, порылся в ней — и в дальнем углу палатки мигнул огоньками индикаторов мультимедийный центр. Печальный голос трио-скрипки поплыл по палатке: «Звездный ноктюрн» Альберто Соретти.

— Вы любите классику? — изумился доктор.

— Нет. Но я вижу: вы нервничаете. Соретти подойдет?

— Более чем! Вы угадали на редкость точно.

— Так что насчет увольнений?

— Понимаете…

Туллий отпил из бокала. Тянуть дольше было уже неприлично. Ирония ситуации: доктор ставил классическую музыку курсантам, чтобы задать нужный эмоциональный тон. Сейчас Гракх проделал с ним то же самое.

— Вчера четвертый курс получил первую «офицерскую» инъекцию. Завтра они пойдут в увольнение…

— Да. И что с того?

— Вы в курсе, какие побочные эффекты вызывает «офицерская» инъекция? Особенно на первых порах?

— Повышенная агрессия. Склонность к насилию. Гипертрофированное чувство собственного достоинства.

— Вы понимаете, что это может привести к нежелательным эксцессам?

Дисциплинар-легат улыбнулся. Глядя на его улыбку, Туллий с трудом подавил желание вскочить и вытянуться по стойке «смирно».

— Сразу видно, доктор, что вы у нас недавно. Эксцессы — обычное дело, это в порядке вещей. Ну, подерутся парни с местными старателями или еще какой швалью. Если не будет официальных жалоб, я даже взысканий накладывать не стану. «Что у вас с лицом, курсант?» — «Упал с лестницы, господин дисциплинар-легат!» — «Впредь смотрите под ноги, курсант». — «Есть смотреть под ноги, господин дисциплинар-легат!» И так из года в год. Скоро вы привыкнете, доктор.

— Дело может не ограничиться синяками!

— Может. — Гракх пожал плечами. — Сломанная рука, челюсть, пара ребер. Сотрясение мозга. Пара дней в регенераторе, и бегом в строй. Если придет иск от гражданских, возместим ущерб за счет виновного и наложим взыскание. Посидит «на губе» — в следующий раз будет умнее. Обер-декурион Гораций не зря учит курсантов рукопашному бою. Оглушать, а не убивать. Обездвиживать, а не калечить. Пусть практикуются. В общем, не вижу проблем.

— А я, извините, вижу!

Туллий осекся. Гракх умен. Стоит перегнуть палку — и начальник училища вцепится в него, клещами вытащит правду. И немедленно примет меры. Перестрахуется. Чистота эксперимента будет нарушена…

— Что вы предлагаете?

— Отложить увольнение. Я бы хотел еще неделю понаблюдать за четвертым курсом. Если все будет в порядке, пусть летят расслабляться.

— Не вижу причин ломать график подготовки.

Гракх отвернулся. В палатке повисла гнетущая пауза.

Лишь трио-скрипка плыла сквозь ночь, возносясь к черным небесам. Не мудрствуя лукаво, Гракх поставил ноктюрн на «повтор».

Может, сказал доктор себе, я зря нервничаю? Пусть все идет как идет. Эксперимент в условиях стандартного режима — не этого ли ты хотел, Сергий Кезон Туллий? Чего же ты паникуешь? С согласия начальства испытания твоей новой вакцины были засекречены. Ты сам на этом настаивал и добился своего. Дисциплинар-легат не знает, что вакцина — экспериментальная. Никто в училище не знает, кроме тебя.

Пей бальзам и помалкивай.

Но разве отсрочка одного-единственного увольнения нарушит чистоту эксперимента? Зато ты, нервный доктор Туллий, будешь спокоен. Да, вакцина с блеском прошла первичные испытания на добровольцах. Срок адаптации испытуемых сократился в полтора раза. Эффективность «офицерского клейма» осталась на прежнем уровне, точность регулировки увеличилась на четырнадцать процентов. Первичное повышение уровня агрессии — в пределах нормы, существенных побочных эффектов не выявлено.

К «несущественным» относилось частичное изменение мотиваций конфликтов. Доктор часами беседовал с испытуемыми, разбираясь в нюансах. В контрольной группе, получавшей стандартные инъекции, среди мотивов рукоприкладства превалировали «комплекс лидера», конкуренция из-за женщины и личная обида. «Этот ублюдок посмел назвать меня…» В экспериментальной группе эти мотивы никуда не делись. Но наряду с ними проявились другие, более тонкие — можно сказать, архаичные. Не просто обида, но задетая честь. Личная, семейная, честь женщины — и даже честь Помпилии! Убежденность в собственном превосходстве, боязнь прослыть трусом…

Несло ли изменение мотиваций какую-либо опасность? Туллий не знал. Доктор понимал: заявись он со своими сомнениями к руководству лаборатории — его бы через пять минут выперли взашей. Испытания прошли успешно? Ну и чудненько! А мотивации твои, доктор Туллий, — обман зрения и смущение умов! Какая разница, расквасил испытуемый F господину N нос, ощутив в поведении господина N ущерб своей чести, или просто рожа господина N ему не понравилась? Может, эта рожа оскорбляла чувство прекрасного испытуемого F! Испытуемые стали чаще бить морды? Нет. Испытуемые стали бить морды с особым цинизмом? Нет. Запускаем полевые испытания новой вакцины! Тем более что вы сами на этом настаивали, доктор Туллий…

— Вы правы, Гракх. Я новичок в училище и потому волнуюсь. Не хочу, чтобы парни влипли в историю.

— Влипнут, и непременно! — махнул рукой начальник училища. — Иначе как они перебесятся? А потом все войдет в норму. Не тратьте нервы зря, господин обер-манипулярий медицинской службы! Да, инъекции толкают курсантов на подвиги. Но герой, как вам известно, должен быть один. Что сделает наш герой в увольнении? Распушит хвост, схватится с местным силачом, утомит девку, доказывая свой могучий ресурс. Еще не было случая, чтобы декурия курсантов сцепилась с компанией горняков, устроив натуральное смертоубийство. Остальное — пустяки. Как говорят штатские, издержки производства.

Доктор вздохнул:

— Искренне надеюсь, что так и будет.

Он возвращался к себе через освещенный плац. Каждая шероховатость, каждая щербинка под ногами отбрасывала миниатюрную угольно-черную тень. Мерцали звезды, тусклыми гнилушками светились столбики эмиттеров силового поля. И лился из палатки Гракха, следуя за доктором по пятам, «Звездный ноктюрн» Соретти, скорбный и величественный.

Дисциплинар-легат прав. Все пройдет штатно. Ну, подерутся курсанты «с какой-нибудь швалью» — так они каждый год дерутся. Это нормально.

Нормально.

Заснул доктор только под утро.

КОНТРАПУНКТ.

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ.

(Шестнадцать лет тому назад).

Мы любим благородных разбойников. Неблагородных — тоже, если у них хороший вкус и чувство юмора. Мы ценим элегантных аферистов, рукоплещем ловким ворам, восхищаемся мошенниками, блестящими, как новенькая монета. Авантюрист в кружевном жабо — ты наш кумир! Мы сочувствуем киллерам, попавшим в трудную ситуацию. Если киллера хотят убить бывшие заказчики, а его дома (в отеле, на берегу моря, в бомбоубежище) ждет верная жена — сочувствию нашему нет предела. Если киллер плачет украдкой, плачем и мы. Мы интересуемся войнами. Залп, штурм, артподготовка. Когда дерутся, мы забываем обо всем. Крюк справа, ногой в челюсть, бросок через бедро. Тот, кого бьют, непременно воспрянет. И отомстит, чего уж там. Захват, болевой, удушающий. Титры на фоне заката. Таково наше искусство, духовная пища обывателя. Тех, кто боится темных подворотен. Кто двумя руками держится за кошелек. Трясется от ужаса в кабинете дантиста. Страдает поносом при звуках тревожной сирены. Скорее сломает себе шейку бедра, чем бросит через бедро пятилетнего ребенка. Разучился принимать решения, не способен на поступки. Титры на фоне заката нам заменяют две даты на надгробии. Думаете, между этими датами — жизнь? Не смешите меня. Это ведь я — клоун, а не вы. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Деда, а деда!

— Что, парень?

— А что девочка делает?

Дед смеется. Он очень хорошо смеется. Подвижное лицо его делается мягким-мягким. Тысяча морщинок, две тысячи складочек. И все радуются. В углах рта, растянутого до ушей, пляшут веселые смешинки. Танцуют на кончике носа. Гусиными лапками разбегаются от краешков глаз. Марк любит, когда дед смеется. Любит, когда дед называет его парнем. Обожает, когда дед повторяет вечное Марково «Деда, а деда!» так, словно это волшебное заклинание. Деда-а-деда-а-деда…

Но сейчас Марк злится, потому что дед не отвечает на вопрос.

— Деда, ну деда же! Что девочка делает?

— Работает.

— Работает?

Пятилетний Марк изумлен. Он смотрит на девочку и ничего не понимает. А девочка совсем-совсем не смотрит на Марка. Она старше на четыре года. У нее рыжие косички с бантиками. И веснушки на щеках и переносице. А еще у девочки две высоченные лестницы. Она держит их руками. Если девочка отпустит лестницы, они упадут.

Девочка ловко карабкается по лестницам. Марк не знал, что так бывает. Теперь он знает, но не верит.

Тут какой-то подвох.

— Ты обманщик, деда! Разве это работа?

Работает папа. Он встает рано-рано, умывается, завтракает и уходит на свою станцию. Надолго, до позднего вечера. Работает мама. К ней в кабинет приходят тети с большими животиками. У теть в животиках сидят мальчики и девочки. Мама следит, чтобы никто не выпрыгнул раньше срока. Мама строгая, у нее не попрыгаешь. Работает воспитательница в детском саду. У нее много-много работы, потому что Марк балуется, и не только Марк. Работает водитель аэротакси, повар в столовой; генерал Ойкумена спасает Галактику — это вообще самая главная работа…

А девочка лазит по лестницам. Залезет, спрыгнет, улыбнется. Вверх, прыжок, улыбка. Ну еще поклон. Тоже мне работа!

— Деда, ты шутишь?

— Нет, парень.

— А как называется эта работа?

— Эквилибр на свободно стоящих лестницах.

— Квилибр? Бррр!

Девочка прилетела вчера, с родителями. А Марк — позапозавчера. Он вел себя хорошо и заслужил неделю у деда. Ферму дед купил недавно и еще не обжился здесь. «Конец карьеры» — так зовет дед ферму. «Старость» — зовет он ее. «Чулан клоуна», «Тихий уголок», «Богадельня» — у фермы сто названий, большей частью непонятных Марку. А еще тут есть река, а в реке — бегемоты, и дед водит Марка смотреть на них.

Девочка тоже любит бегемотов, решает Марк. Она закончит квилибр, и я отведу ее к реке. Бегемот разинет пасть, девочка испугается, а я — ни капельки. Он вспоминает, что одного его — даже вместе с девочкой — никто к реке не отпустит, и огорчается до слез.

— Марина сломала руку. — Ладонь деда ложится Марку на плечо. — Двойной перелом: в локте и запястье. Руку срастили, но она еще болит. Видишь? Когда Марина хватается правой рукой за перекладину, ей больно.

— Не вижу, — отвечает честный Марк.

— А ты приглядись.

Марк приглядывается. Трет глаза.

— Все ты врешь, деда. И ничего ей не больно. Вот, она улыбается…

— Ага. — Карлик Пак, бывший акробат, вспрыгивает на перила веранды. — Сто раз ага, лопни мои уши! У тебя острый глаз, малыш. Маринка улыбается!

Дед беззвучно смеется, сжав пальцы на Марковом плече.

— Ей больно, — вслух думает Марк. — Она улыбается.

— Вперед! — ободряет Пак. — Шевели мозгами!

— Когда мне больно, я плачу. Или злюсь.

— Ну! Еще шажок…

— Она улыбается. Потому что больно. Нет, не поэтому.

Марк размышляет. Впервые в жизни. Это мучительно — размышлять, искать решение. Ему вспоминается драка с врединой Помпеем. Помпей обижал девочку — не эту, с лестницами, а другую, из детского садика. Марк дал Помпею по шее, а Помпей — вот ведь дурак! — дал по шее Марку. Они катались по полу, пыхтя и стараясь оказаться сверху, а потом была равнина, укрытая снегом, костер, где калилось железо, а они все дрались, пятеро против пятерых, в доспехах, с оружием в руках, не в силах выяснить, чья победа, кто кого заклеймит, но равнина быстро исчезла в снежной круговерти, и пришла воспитательница Цецилия. Она разбранила драчунов, даже дала по попе, что делала редко. Клеймить друг друга нельзя, сказала воспитательница. Драться на клеймах нельзя. И сейчас нельзя, когда ваши клейма еще слабенькие, и потом нельзя, когда они станут сильными, а вы, забияки, — взрослыми. Помпилианцы не клеймят помпилианцев. Марку показалось, что воспитательница Цецилия чего-то недоговаривает, но он побоялся спросить. Нельзя, кивнул он. И вытер злые слезы. А вредина Помпей стоял и ухмылялся. Он и позже ухмылялся, когда родителей вызвали в детский садик. А девочка, которую обижал Помпей, сказала, что Марк — балбес. Что Помпей ее вовсе не обижал. И вообще ей Помпей нравится больше Марка. Она будет дружить с Помпеем, а с Марком не будет…

— Почему она улыбается, деда?

Дедовы пальцы сжимаются сильнее. Не пальцы — клещи. Марку больно. Я не буду плакать, думает он. Я не стану злиться. Я улыбнусь. Почему? Потому что дед, и Пак, и девочка, и мама девочки — вон она, у конюшни. Вредина Помпей тоже ухмылялся, хотя у него был разбит нос. Слушал выговор воспитательницы Цецилии и ухмылялся…

— Она улыбается, потому что на нее смотрят!

— Ура! — завопил Пак.

И сделал стойку на руках.

У карлика было чудесное настроение. Вчера, в пивном клубе, какой-то долговязый красавчик — явно приезжий — обозвал Пака лягушкой. И прибавил, что честная девушка удавится, а не ляжет под такую образину. Рядом с долговязым стояла честная девушка — из местных — и хихикала. На днях они с Паком весело провели время. Пак тоже захихикал, ухватил дылду за мотню и с презрением фыркнул. Дылда ударил с левой, потом с правой. Это была его ошибка. Пак здорово повеселился. Мало кто знает, сколько радости можно получить от неуклюжего дылды, двух кружек пива, полных до краев, одной метлы из ореховых прутьев и фартука честной девушки, одолженного на пять минут.

Пак знал.

Вернувшись на ферму, он рассказал о потехе деду Марка, а позже — самому Марку, из приличия опустив ряд деталей. Для этого карлик разбудил Марка глухой ночью, что строжайше воспрещалось. Они сидели на балконе третьего этажа — Марк на табурете, Пак, по обыкновению, на перилах — и зажимали себе рот ладонями, чтобы хохотом не разбудить весь дом.

Все равно разбудили, чего там.

* * *

— Улыбайся! — часто с тех пор повторял дед.

Это звучало как приказ.

— Скаль зубы, волчонок! Врагов это бесит.

И дед закуривал трубочку.

— А друзей? — рискнул однажды спросить Марк. — Друзей, дедушка?

— Друзей? — Дед размышлял в облаке дыма. — Друзей радует.

— Тогда почему ты не говоришь мне об этом?

— О чем?

— О друзьях. О том, что моя улыбка их радует. Все о врагах и врагах…

Дед хлопал внука по плечу:

— О друзьях, парень, ты должен все узнать сам. Тут я тебе не подмога.

Глава третья. Дуэль, или В вопросах чести нет компромиссов.

I.

— Спасибо, добрый барин!

— Бармен, — поправил Родни.

— Трижды спасибо, добрый бармен! Ты не забыл сюда плюнуть?

— Плюнуть?!

У Родни от изумления отвалилась челюсть. Набычившись, он уставился на болтливое недоразумение, сморщенное, как сушеная фига. Перед Родни на стойке внаглую разлегся карлик-вудун. Формально карлик восседал на высоченном табурете, чья ножка была вывинчена до упора. При этом большая часть карлика оккупировала стойку, а длиннющая, похожая на обезьянью лапу, рука свесилась на другую сторону, в опасной близости от Родни, а главное — от батареи разномастных бутылок.

За шаловливой лапкой требовался глаз да глаз.

— Скверно жить без дырки в заднице, — философски заметил карлик, поправляя темные очки. — Еще хуже иметь дырку в голове. О добрый бармен, неужели ты забыл, как делается «Чики-Чака»?

С проворством лисы карлик сунул нос в бокал, где бурлила зловещая серо-багровая смесь, и шумно вдохнул, раздувая ноздри. Родни готов был поклясться, что часть коктейля проходимец всосал носом.

— Мне жаль тебя, добрый бармен! В твоей голове живут осы бже-дже! Их личинки выжрали твои мозги… Да будет тебе известно, что в «Чики-Чаку» идет вытяжка из коры дерева лимбали, черный ром «Барон Суббота», щепоть сушеного лотоса, настойка на печени гиены мбола-мбола, не знавшей самца…

— Ром и лотос там есть! — возмутился Родни.

Карлик отмахнулся от его жалких оправданий:

— …бренди из бузины и сок манго. И еще туда надо плюнуть! Смачный плевок — вот залог вкуса «Чики-Чаки»!

— Ну, — сдался Родни, — если вы так настаиваете…

— Настаивать надо печень гиены! На водке. А раз печени нет, плевать уже бесполезно. — В пронзительном голосе карлика звучала вселенская скорбь. — Пей это сам, добрый бармен. А мне дай рома. Черного рома, чтобы залить тоску Папы Лусэро. Никто в Ойкумене не умеет готовить «Чики-Чаку»! Даже ты, друг мой… Что ты суешь мне стакан! Бутылку давай!

Ухватив за горлышко литровую бутыль «Барона Субботы», карлик слизнем — казалось, он утратил все кости — сполз с табурета. Марк готов был биться об заклад, что вудун растечется по полу. Судя по всему, карлик успел набраться под завязку. Но, против ожидания, знаток экзотических коктейлей встал на ноги и потопал к своему столику «противоторпедным зигзагом». Налетая на чужие столы и стулья, карлик ругался:

— Чего расселся на дороге? А ну, убирайся!

«Да он слепой! — дошло до Марка. — Вот Родни и терпит его выходки. Рука на калеку не поднимается. А он, скотина, пользуется…».

В жизни Марка Кая Тумидуса уже был карлик — душа скандалов, фитиль потасовок, весельчак и хулиган. Но если акробат Пак, друг деда, был гориллой, способной пересчитать зубы толпе забияк, возомнивших о себе, то слепец, тощий и вертлявый, напоминал наглую макаку.

«Прибьют ведь дурака…».

Добравшись до места назначения, карлик выдернул зубами корковую пробку и нахлюпал себе рома. Минутой позже к дебоширу присоединилась пара девиц в боевой раскраске. Птица и змея — ядовито-розовый плащ первой, сшитый из синтетических перьев, чудесно гармонировал с шелестящей «чешуей» подруги. Птица щебетала без умолку; змея была глухонемой, объясняясь на языке жестов. Как для Марка, змея вполне могла скрасить увольнение будущему офицеру. Но тот факт, что она польстилась на пьяницу-калеку, ронял девицу в глазах курсанта ниже плинтуса.

Что такое «плинтус», Марк не знал. Так говорил дед, когда имел в виду: дальше падать некуда.

Пригубив пиво, он окинул взглядом бар в поисках любви. Снять шлюху проблемы не составляло. Курсанты так и делали, гоня прочь сомнения: плати, солдатик, и не парься. Когда приходил денежный перевод от матери или деда, Марк проводил ночь с двумя куколками, за разумную плату готовыми вознести клиента в рай. Сейчас же ему хотелось большего. Трех куколок? Нет. Душа искала взаимной симпатии, а не секса за деньги. Деньги — ерунда, речь о другом…

Он и сам не знал, что на него нашло.

Через два столика, в уютной нише, выполненной в виде пасти пещерного льва, сидела молодая вудуни. Девушка разглядывала на просвет бокал, где пенилось игристое золото. В бокале вспыхивали искорки — драгоценная пыль в луче солнца. Блики играли на бархате шоколадной кожи. Казалось, лицо девушки излучает мягкий свет. Поймав восхищенный взгляд Марка, вудуни улыбнулась уголком рта: «Нравлюсь?» — «Еще как!» — едва не выпалил Марк на весь бар. Щекам сделалось горячо. Марк покраснел — он с детства легко краснел — и выругал себя за дурацкое смущение. Эй, парень! Опомнись! Сейчас она подойдет и мурлыкнет тебе, балбесу, на ухо: «Сто экю за ночь, красавчик!».

Вудуни осталась на месте. Она лишь тронула губами край бокала, словно поцеловала, и отвернулась. Нет, не шлюха, уверился Марк. Та бы уже спешила к клиенту — рвать созревший плод. Чего ты ждешь, бестолочь? Сделай комплимент, завяжи разговор. На абордаж! Он уже начал вставать, подыскивая нужные слова, как вдруг…

— Спаситель! Я нашел тебя!

В баре сделалось шумно и тесно. Тишиной и недостатком посетителей заведение Родни не страдало и раньше, но все познается в сравнении. В двери — оп-ди-ду-да! — вломился пестрый балаган во главе с элит-визажистом Игги Добсом.

— Слава Высшему Разуму!

«Лучше бы тебя сожрали!» — успел подумать Марк. Миг — и Добс пал перед ним на колени:

— Ты — герой! Мой герой!

Слюна летела с ярко-красных губ Игги, слюна восторга.

— Я преклоняюсь! Все слышите?

Слышали все, отсюда до Бычьей туманности.

— Он спас меня! Всех нас! Презрев опасность! Армия — наша защита! Армия и флот Помпилии — лучшие друзья Игги Добса! От кого еще ждать помощи в трудную минуту?

Не осталось и тени сомнения: в крови Игги бурлит гремучая смесь. На них с Марком смотрел весь бар. Наглый карлик хохотал басом, хорошенькая вудуни смеялась звонко, как колокольчик. Очень хотелось от души врезать стилисту по морде, как прозрачно рекомендовал дисциплинар-легат, но Марк сдержался. В джунглях было за что. А сейчас Игги его до небес превозносит. Вон, лезет ботинок поцеловать. А Марк его — по морде. Форменное свинство получится…

— На колени, дети мои! Вознесем хвалу спасителю!

Девица-модификант, помахивая рыжим хвостом, с радостью откликнулась на призыв Добса — и одним прыжком оказалась на коленях у Марка. Обвила шею руками, прижалась грудью, зашептала на ухо сладкую чушь. Хвост ее проник между пуговицами мундира и уже лез под пряжку пояса. Щекотно, подумал Марк.

Он хихикнул, сам того не желая.

Балаган оккупировал Марков стол, притащив недостающие стулья. Бармен Родни достал из-под стойки биту для лапты, утыканную гвоздями. На языке Родни это означало: «Чего изволите?».

— Лучшее пойло для лучших людей!

Глотка у визажиста была что надо. Такой «Центурия, подъем!» по утрам командовать.

— Двойную «Мамочку» всем! Шевелись, бармен! — И без паузы, перегнувшись через стол, жарким шепотом: — Я сделаю тебя знаменитым! Кто, если не ты? Эксклюзив от Игги Добса. Генерал Ойкумена сдохнет от зависти! У нас будет генерал Тумидус. Генералиссимус! Мужество и выдержка. Суровое благородство. Одухотворенный «милитари-стайл» — гвоздь сезона! Я договорюсь с модельным агентством Зизи. Мы запустим линейку: «Моя война». Плюс концепт личного имиджа. Куча плюсов, дружище! И в основе всего — твое обаяние! От тебя нужна только подпись на контракте — и десять процентов прибыли твои!

— Какой контракт? На что?!

— На титул Героя Галактики! — Шустрый язык модификантки облизал Марку ухо.

Перед глазами курсанта Тумидуса промелькнула картина: миллионы богатых бездельников, и все на одно лицо. Обрюзгший Марк. Одышливый Марк. Чернокожий Марк. Морщинистый старикан Марк. Марк — юнец из высшего света. Модные костюмы — пародия на форму либурнариев, с фазанами в петлицах. Десять процентов прибыли — и вечный позор на весь военный флот Помпилии! Герой Галактики живо представил себе реакцию дисциплинар-легата Гракха. Мнение обер-декуриона Горация по поводу. Глумливый восторг Катилины. Гнев отца на презентации «Моей войны». Разве что дед, с его клоунским прошлым, оценил бы ситуацию по достоинству.

Застрелюсь, понял Марк. Клянусь честью, застрелюсь.

— Я не согласен! — закричал он.

— Почему, котик? — изумилась хвостатая оторва.

Ответить Марк не успел.

— О, цирк на гастролях! Клоун клоуна видит за два парсека. Верно, Тумидус? Да ты целое созвездие вокруг себя собрал! Браво!

Стоя в дверях бара, Катилина аплодировал. За спиной Маркова недруга надрывались от хохота сокурсники. В сияющих глазах Катилины читалось счастье. Он и предположить не мог, что ему так повезет.

II.

— Тумидус? Знавал я одного Тумидуса!

В созвездии обнаружился черный карлик. Когда слепой вудун успел затесаться в компанию, Марк не уследил. Впрочем, приятели Игги приняли карлика как родного.

— Знатную попойку мы учинили на его галере!

«Врет! — вскипел Марк. — Врет, сволочь! Чтобы дядя пригласил на свою галеру этого пьяницу? Сел с ним за стол?! Да он бы его в рабы взять побрезговал… Да, но я-то сижу с ним за одним столом?!» — с опозданием дошло до него.

К счастью, курсант Катилина пропустил мимо ушей слова карлика, дававшие такой простор для чувства юмора. Слепец Катилину не интересовал. Марк и тот утратил его расположение. Катилина узрел настоящую цель. Он включил форсаж, распушил хвост и решительно устремился на сближение.

Ради этого он даже нырнул в пасть льва.

Десять секунд, и в нише воркуют двое. Катилина машет бармену, заказывая выпивку, склоняется к вудуни, что-то шепчет ей на ухо… И прелестная шоколадка, вместо того чтобы отшить наглеца, звонко смеется, по-детски прикрывая рот ладошкой.

«Шлюха!» — зло подумал Марк.

У тебя нет никаких прав на эту девушку, напомнил рассудок.

Ну и что? — возразила ревность.

Окрыленный Катилина спешил закрепить успех. Он был в ударе! Воздух в нише искрил от мужских гормонов. Кажется, вудуни это льстило. Возле столика возникла пышная официантка с подносом — Родни всегда слал Толстуху Марго к парочкам, балансирующим на грани обоюдной симпатии. Марго наклонилась, открыв взгляду Катилины ложбинку между могучими грудями, поставила поднос — и взвизгнула, получив смачный шлепок по заднице. Прелести Марго сотрясли стол. Из бокалов плеснуло на брюки Катилины, выглаженные до бритвенно-острых стрелок, на рукав мундира. На молодую вудуни не попало ни капли.

Черный карлик оказался вездесущ.

Цепкая лапка ухватила ближайший бокал. Золотистый напиток с бульканьем исчез в глотке слепца. Рыгнув, карлик без лишних церемоний взял себе добавки:

— Запиши на мой счет, добрый бармен! И налей моим подружкам!

Подружки — змея и птица — кинулись целовать благодетеля.

Катилина побагровел:

— Уродец, ты что себе позволяешь?

Когда курсант встал из-за стола, вудуни попыталась удержать его. С тем же успехом она могла удерживать подъемный кран.

— Жить надоело?!

— Что я наделал, сын осла! — запричитал карлик, с проворством блохи прячась за девиц. — Я рассердил большого белого бвана! Благородного бвана! Горе мне, горе!

Ситуация сложилась патовая. Катилина готов был лопнуть от ярости, не находящей выхода. Не бить же слепого уродца смертным боем? Карлик укрылся от курсанта за живым барьером, подталкивая девиц в упругие зады. Но змея с птицей и без поощрений грудью встали на защиту «сына осла». Грудь обеих проигрывала рядом с чудесами Марго, но для обороны хватало.

— Прости меня, гроза врагов! — голосил карлик. — Не делай рабом! Из Папы Лусэро скверный раб! Ленивый, пьющий… О мои верные жены! Рыдайте по мужу, коровы моего крааля…

Как слепец, не видя имперского орла на значке, определил в Катилине помпилианца, осталось загадкой. По запаху, что ли?

— Папа, прекрати, — сказала вудуни. — Хватит издеваться. — И пояснила в ответ на изумленный взгляд Катилины: — Это мой отец, Лусэро Шанвури.

Тишина сковала бар. Даже Игги Добс прикусил язык. Все лица обернулись к карлику. Еще минуту назад курсант Катилина, чистокровный представитель расы помпилианцев, понимал, что нельзя бить калеку, как нельзя в присутствии свидетелей сделать рабом полноправного гражданина Лиги. Секунду назад он понял, что смерти подобно делать рабом человека, способного в ответ на агрессию превратить бар в груду пепла и уйти, смеясь, из звездной системы Тренга. Пьяница, буян, калека — перед Катилиной стоял Папа Лусэро, лидер-антис расы Вудун.

Тот, кто ходил по космосу пешком.

Антисы!

Живая легенда Ойкумены. Одно упоминание о них рождало целый букет чувств. Восторг и трепет, зависть, гордость и надежду. Бывало, что и ненависть, густо приправленную страхом.

Люди, способные усилием воли «уйти в волну», чтобы прогуляться по космосу, как по аллеям парка, — без скафандров и кораблей. Бродить по Галактике, улыбаясь туманностям губами силовых линий. Подмигивать звездам вспышками чистой энергии. Скользить по тоннелям червоточин, как с горок в аквапарке. Купаться в протуберанцах красных гигантов, мчаться наперегонки с потоками нейтрино…

Звездные исполины, рожденные на хрупких шариках планет, матерями из плоти и крови. Единицы, исключения, кому было дано ощутить единство тела и разума, поля и вещества.

Сосуды истинной свободы.

В юном возрасте открывали в себе антисы способность к выходу «в большое тело». И горе окружающим, коль не распознали в ребенке скрытую мощь! Бесконтрольный выход в волну мог испепелить целый город. На заре Звездной Эры — когда, по преданию, появились первые антисы — такое случалось не раз. Города обращались в руины, гибли тысячи невинных, и никто не мог понять, что происходит. Страны собирались идти войной друг на друга, принимая старт антиса с планеты за ядерный удар противника. Историки Ойкумены гадают до сих пор, каким чудом ни одна из рас не истребила в итоге сама себя.

Но факт остается фактом. Двенадцать веков назад, с разницей в пятьдесят-семьдесят лет, на просторы Галактики вышли пять рас энергетов. Вехдены — Хозяева Огня; духовидцы Вудун; гематры — живая математика бытия; брамайны, черпавшие силу в телесных страданиях личности, и помпилианцы, трансформировавшие свободу, отнятую у рабов. Им сопутствовали техноложцы с Ларгитаса — эти использовали не внутренние ресурсы организма, но достижения науки: энергию аннигиляции и кварк-глюонной плазмы.

Нет конца спорам ученых: есть ли связь между выходом в Дальний космос и появлением антисов? Нет числа гипотезам: связан ли «парад антисов» с обнаружением иных, родственных им, нечеловеческих сущностей — флуктуаций пространственно-временного континуума, сгустков полей, корпускул и лучей. Гроза звездных трасс: «гидры», «драконы», «сирены» — и «пенетраторы», вершина извращенной эволюции флуктуаций, чье поведение выглядело пугающе разумным.

Что вызвало из небытия эти странные, непостижимые формы полевой жизни? Проколы пространства, гноящиеся раны бытия? — их оставляли за собой корабли, уходя в РПТ-маневр. Или флуктуации обитали во Вселенной со времен Большого Взрыва, а люди лишь случайность на их долгом пути? Так или иначе, на космических дорогах людей встретили опасные хищники, готовые досуха высосать энергию корабля, а вместе с нею — разум, души и жизни экипажа. Волновые деструкторы, батареи плазматоров и даже мощнейшие межфазники, способные распылить врага на отдельные кванты, спасали не всегда. И тогда в космическую ночь вышли могучие охотники. Те, кто сражался с флуктуациями, что называется, голыми руками.

Антисы.

Защитники.

Надежда и гордость человечества.

Вудуны и брамайны, вехдены и гематры. Единицы из миллиардов. Число антисов в Ойкумене росло, но было ничтожно мало. На сегодняшний день — триста двадцать девять. Три с лишним сотни бойцов на всю Галактику. В целом, они справлялись. Спешили на помощь. Успевали. Спасали в большинстве случаев. Благодаря им звездолеты гибли не чаще, чем аэромобили — в воздушных авариях. Но разведчикам, первопроходцам — и, конечно же, контрабандистам — приходилось рассчитывать только на себя.

Ирония судьбы: «антис» — помпилианское слово. Оно значит: «исполин». Слово с легкостью вошло в унилингву, его приняла Ойкумена. Но у самих помпилианцев антисов не было. Так же как у варваров и техноложцев, сделавших ставку на науку. «Энергеты ли помпилианцы? — мечом над головой гордячки Помпилии висел болезненный, оскорбительный вопрос. — Ведь они пользуются заёмной энергией, отнимая свободу у рабов. Вот и антисов у них нет…».

Ни о чем не мечтали помпилианцы с такой силой, как о собственных антисах. Что, если это просто досадный вывих эволюции? Что, если вывих можно исправить?!

Ойкумена же с замиранием сердца следила за подвигами исполинов. Топы новостей вирта, документальные программы головидения, блиц-месседжи по гиперсвязи, тиражируемые ордой СМИ от Хиззаца до Кемчуги, эксклюзивные интервью; бесчисленные художественные фильмы «по мотивам реальных событий»… Очередная серия «Генерала Ойкумены» и та меркла перед экстренным сообщением:

«Семнадцать минут назад на входе в систему Сигмы Змеи прогулочный лайнер „Асогве“ был атакован флуктуацией континуума класса 2D-17+. Сигнал „Спасите наши души!“ приняли на Китте, в ближайшем центре безопасности Лиги. На помощь „Асогве“ стартовал находившийся в четырех парсеках от места происшествия Папа Лусэро, лидер-антис расы Вудун. Внимание! На борту лайнера находится наш специальный корреспондент! Смотрите прямой репортаж с места событий!».

И человечество прилипает к сферам визоров, затаив дыхание, следит за мельканием призрачных пятен, вихрящейся тьмой, зыбкими силуэтами, содрогающимися в горячке боя, и лиловыми вспышками среди звезд.

Можно ли заснять, увидеть, осознать грандиозность битвы между антисом, ушедшим в волну, и квантовым чудовищем? Но людское воображение с лихвой компенсирует ущербность техники и ограниченность средств коммуникации. В пронизанной излучениями пустоте не место привычным телам и формам. Здесь сияющий концентрат полей и энергий, похожий на гиганта-паука, без жалости рвет горящими хелицерами облако мрака, озаряемое ярко-голубыми сполохами. Облако выгибается в конвульсиях, бьет драконьим хвостом, силясь подсечь пауку лапы, но Папа Лусэро, волновой арахнид, мертвой хваткой вцепился в хищную флуктуацию. Клочья врага летят по закоулкам Вселенной, тают, распадаются, исчезают…

Спасенный лайнер на форсаже ушел прочь, спеша достичь планеты, где люди будут в безопасности.

Захлебываясь от восторга, комментатор новостей умолчал об одном: Папа Лусэро стартовал на помощь «Асогве» прямиком из киттянской тюрьмы, где отбывал наказание за злостное хулиганство. Впрочем, срок сроком, а работа работой. В условиях заключения антиса были заранее предусмотрены «экстренные командировки». Разделавшись с флуктуацией, Лусэро Шанвури вернулся в тюрьму — досиживать положенное. Через неделю его выпустили по персональной амнистии, объявленной Бугваном Кечвайо, президентом Китты.

В благодарность за спасенные жизни, надо полагать.

…А знаменитая зачистка трассы вокруг созвездия Слона? Три брамайнских антиса — Вьюха, Набхиджа и Капардин — стартовали с материнской Чайтры, шестой планеты оранжевого карлика Атман в области Хобота. Они двигались по космосу в своих волновых аватарах: лев, орел и буйвол. Противоестественный союз, невозможный в животном мире, давно стал привычным для побратимов, триады велетов, как звались антисы на языке брамайнов. Они скользили по краям гравитационных полей, повторяя изгибы разгонного участка трассы, и все «зверье» на парсек кругом спешило убраться прочь, забиться в норы червоточин, дабы не выдать своего присутствия. Те, кто не успел удрать или был настолько отважен и глуп, чтобы вступить в бой, разлетались фейерверком фотонов, угодив в львиную пасть, истаивали полевым туманом под копытами буйвола, и клюв орла рвал в клочья волновую плоть дерзких.

Надолго запомнили уцелевшие флуктуации великий поход. Тридцать лет после этого окружная трасса созвездия Слона слыла безопаснейшей из дорог Галактики.

К слову, все подвиги меркли перед тем, что совершила Рахиль Коэн, гематрийский антис. Женщины среди антисов встречались редко, но они были и ни в чем не уступали мужчинам. Когда поступил сигнал бедствия с экспедиционного рейдера вехденов «Тахион», спасатели не усомнились ни на секунду: у рейдера нет шансов. Убийственная, как вирус-мутант, ошибка в расчетах — и точка выхода из гиперспатиума оказалась шагом на эшафот. Среднемассивная черная дыра ВН24-16МЗ класса «извечных», расположенная в районе окраинного созвездия Двух Пальм, возникла прямо по курсу. Погасить скорость вехденам не удалось. Чудовищное притяжение захватило «Тахион». Мощность двигателей спасовала перед воронкой мироздания. Рейдер падал в сверхплотное ничто, приближаясь к горизонту событий, из-за которого нет возврата.

Приговор обжалованию не подлежал.

Рахиль Коэн, оказавшаяся ближе других к месту трагедии, считала иначе. Гематры вообще считают иначе, чем люди и компьютеры. Как? Об этом знают только сами гематры. В существующей метрике континуума Вселенной «Тахион» был обречен. Его могло спасти только чудо. И Рахиль совершила чудо. Вынырнув близ дыры, она изменила метрику пространства. Континуум расцвел безумным спектром дополнительных, дробных измерений. Какое-то из них приняло в себя угасающий трансверсальный вектор скорости рейдера, дав «Тахиону» шанс — один на миллиард! — ускользнуть из смертельных объятий.

На волосок от гибели, пилоты в ходовой рубке слышали голос. И не сомневались: с ними говорит Вселенная. Никто не посмел ослушаться, выполняя указания, предельно точные и ясные. «Тахион» выбросило в тридцати семи парсеках от Двух Пальм. Лишь двое суток спустя, добравшись домой, в родную систему Йездана-Дасты, экипаж рейдера узнал, кому обязан жизнью.

Галактика узнала об этом раньше.

Кто хоть раз в жизни не мечтал стать антисом? Увы, мечта лишь дразнила романтиков. Антисом нельзя было стать — им можно было только родиться.

III.

— Жарко, — вдруг сказал Папа Лусэро. Растолкав подружек, он вышел вперед и добавил, расстегивая пуговицы: — У тебя становится жарко, добрый бармен…

Цветастая рубашка слетела на пол, под ноги собравшимся. Карлик остался в брюках из черного шелка и кожаных сандалиях на босу ногу. Маленькая рука, похожая сейчас не на лапу макаки, а на ручку ребенка, медленно сняла темные очки.

«Удав, — бледнея, вспомнил Марк дедов рассказ. — Слепой удав Катька». Карлик не врал. Он действительно мог пьянствовать на галере Маркова дяди, надменного гард-легата Тумидуса. И попробовал бы гард-легат выставить антиса, что называется, за дверь! Если перед этим карлик спас галеру от атаки хищных флуктуаций…

В глазницах Папы Лусэро блестели два яйца, сваренные вкрутую. Никто в баре — возможно, за исключением молодой вудуни — не знал, был ли чернокожий антис, исполин Космоса, слепым от рождения или потерял зрение вследствие несчастного случая. Но от блеска этого искалеченного взгляда хотелось бежать сломя голову. Грудь и живот карлика покрывали шрамы, сплетаясь в сложную композицию. Большая часть рубцов была ритуальной, но кое-что, вне сомнений, Папа Лусэро заработал в драках.

— Большой бвана, — сказал антис, — ты же не станешь клеймить меня?

— Я не самоубийца, — хрипло ответил Катилина.

— Мудрый бвана. Это хорошо. Бить калеку ты тоже не станешь?

— Это… — Катилина откашлялся. — Это ниже моего достоинства.

Обветренное личико карлика сморщилось от улыбки.

— Дерзишь. Мне нравятся дерзкие. Жаль, я не вижу тебя так, как видят остальные люди. Мне кажется, ты хорош собой. Н’доли, он хорош?

— Хорош, — кивнула вудуни по имени Н’доли.

— По-моему, он сильно изменился. Н’доли, он по-прежнему хорош?

Вудуни присмотрелась к Катилине.

— Меньше, — бросила она. — Уже меньше.

Катилина и впрямь изменился. Перед ним, без пяти минут офицером абордажной пехоты, стояла заветная мечта — и ужас Помпилии. Хранители межзвездных трасс — антисы не участвовали в войнах человечества. Но если армады одной расы, вооруженные до зубов, вторгались в исконные системы другой расы, ставя своей целью захват планет и массовое порабощение, — вместе с флотом защитников их, случалось, встречал местный антис. Папа Лусэро был чист, он ни разу не жег боевые корабли захватчиков. Но дисциплинар-легат Гракх мог многое рассказать о битве при Хордаде, где Нейрам Саманган, лидер-антис расы вехденов, распахнул огненные крылья перед эскадрами ВКС Помпилии.

Живой вызов уставился на курсанта Катилину вареным взглядом. Что ж, Катилина принял вызов. Рот либурнария искривила волчья усмешка. Он сорвал с головы берет, скомкал в кулаке. Нельзя заклеймить антиса? Нельзя взять в рабы стихию? Отлично! Теперь ход был за Катилиной. На войне все средства хороши, подумал он. В вопросах чести нет компромиссов.

— Сто экю, — сказал Катилина.

— Что? — не поняла вудуни.

— Сто экю за ночь, крошка. И двадцатка сверху, если ты постараешься.

Кожа Н’доли сделалась цвета пепла. Она вскинула подбородок, словно ее ударили плетью. Пальцы сжали бокал так, что тонкое стекло грозило лопнуть. Если вудуни и собиралась плеснуть вином в лицо курсанту, она сдержала порыв.

— Сотня? Дешево ты меня ценишь, красавчик…

— Согласно прейскуранту.

Катилина сел, откинулся на спинку кресла. Достал из кармана сигарету, легонько щелкнул по файр-наконечнику, воспламеняя табак. В курении он подражал начальнику училища, о чем знали все.

— У Родни не работают дешевые шлюхи. Вот. — Он указал на змею с птицей. — Сотня за ночь, двадцатка в час. Если ты здесь, значит даешь как поешь. Раскрути меня на дорогую выпивку, и Родни отстегнет тебе долю со счета. Я что, должен учить тебя? Если хочешь, прихватим моих друзей. Обслужишь троих по повышенному тарифу? Я не жадный. — Он нахмурился. — Надеюсь, ты чистенькая? Трипперная справка есть?

Катилина знал, что делает. Как он не мог ударить калеку и заклеймить антиса, что бы карлик ни вытворял, так и Папа Лусэро не мог сжечь бар дотла вместе с обидчиком дочери, выйдя «в большое тело». Да что там бар! При горячем старте антиса в космос от всего городка, единственного на острове Тангамак, с его казино, борделями, кабаре, притонами и ресторанами, остались бы одни развалины. Так рушится выстроенное людьми, если безумец-капитан прямо с космодрома бросает грузовой звездолет в РПТ-маневр.

«У меня связаны руки, но и ты в цепях, — ясно говорил весь облик Гнея Луция Катилины. — Что же нам дозволено, антис? Тебе — безнаказанно оскорблять меня. Мне — безнаказанно оскорблять твою дочь. Терпи, как стерпел я. Глотай обиду. А лучше кинься на меня с кулаками. В физическом облике я скручу тебя, как прачка — мокрую тряпку. В пределах разумной самообороны, без телесных повреждений. Курсант урезонивает раздухарившегося калеку? Помпилианец приводит в чувство черную обезьяну? Мне это нравится, Папа…».

Катилина ждал реакции и дождался.

— Извинись, — сказал Марк. — Немедленно извинись.

— Не лезь, — предупредил Катилина. — Добром прошу, не лезь.

— Извинись перед госпожой Шанвури.

Смех был Марку ответом.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросила вудуни.

— Курсант Тумидус, к вашим услугам.

Марк и сам не знал, откуда взялось это старомодное «к вашим услугам». Свалилось как снег на голову, языком пламени вспыхнуло в крови.

— А по имени?

— Марк Кай. Можно просто Марк.

— Спасибо, Марк. Не продолжайте, прошу вас. — Н’доли выбралась из ниши, подошла к Марку. От нее пахло ландышем, сандалом и вином. — Вы подеретесь, а мне не хотелось бы этого. Вы же видите, он хамит не мне. Он хамит моему отцу. Обычная история. Дома, на Китте, Папа Лусэро по шесть месяцев в году сидит за решеткой. Драки, скандалы; когда нет туристов, он колотит жен.

— И вас? — спросил Марк.

И покраснел, как никогда в жизни.

— Меня? — Н’доли улыбнулась. — Меня — нет. Только маму.

— А если вы пытаетесь заступиться за маму? Вы же пытаетесь?

— Раньше — да. Мама закатила мне такой скандал, что я зареклась на всю жизнь. «Бьет — значит любит, — сказала мама. — Ты что, дура, хочешь, чтобы он меня разлюбил?!».

— Дай ей в морду, клоун, — посоветовал Катилина. — Чего не сделаешь ради любви? Это у них семейное. Вижу, ты ей нравишься больше. Пускай, я всегда рад поделиться с другом. Могу и деньжат подкинуть, если ты на мели. С одним условием: ты принесешь мне ее трусики. На память. — Он выпустил пять колец дыма, забавно чмокая ртом. — Договорились? Трусики за сотню экю!

— Договорились, — кивнула Н’доли.

О пластике вудунов слагали легенды. Компания Игги Добса зааплодировала, когда дочь Папы Лусэро исполнила краткий, исполненный страсти танец. Движение бедер, подол платья задирается выше, чем диктуют приличия; молниеносное движение руки, наклон, ноги переступают через белоснежную пену, платье возвращается на исходные позиции…

— Лови, красавчик!

Комок кружев полетел в лицо Катилине.

Машинально он поймал трусики под хохот собравшихся. Игги Добс, человек без комплексов, уже строил догадки, что будет делать курсант после отбоя, в долгие ночные часы, с такой прелестной добычей. Бармен Родни в восторге стучал битой о стойку. Девица с лисьим хвостом сокрушалась: модификация не позволяла ей повторить подвиг Н’доли. Громко завидовал прославленный стриптизер Латомба. Личико карлика-антиса сморщилось в потешной гримасе. Не в силах сдержать чувств, Папа Лусэро вцепился в свои седые, на редкость курчавые волосы. Весь вид карлика говорил о полном одобрении поступка дочери.

— Денег не надо, — сказала вудуни. — Это подарок.

И за руку увела Марка из бара.

IV.

Поздний вечер.

Ветки магнолии стучатся в окно.

Крупные, мясистые листья отблескивают глянцем. Идет дождь, мелкий, теплый. Листья мокрые, качаются, стряхивают капли. Частный отель на окраине: десяток двухэтажных бунгало, разбросанных в кажущемся беспорядке. Берег моря окаймлен густыми зарослями. Сделай шаг, и линия белого, искрящегося под ранней луной песка сменится взгорком, похожим на кромку джунглей.

Сделай шаг, и все изменится.

Сделай шаг, и вернуться не удастся.

— Подожди.

— Почему? Ты не хочешь…

— Хочу. Иначе зачем бы я привела тебя сюда?

— Тебе нравится мучить меня?

— Не приписывай мне склонность к извращениям. Я даже своих пациентов не мучу. У меня узкая специализация — реанимация. Я или спасаю, или даю спокойно умереть.

— Значит, если бы я, весь в крови, кричал «На помощь!»…

— Я бы подошла не раньше, чем у тебя закатились глаза. Говорю же, реанимация. Остальное — к хирургу или к психиатру. Дай руку. Вот, приложи сюда…

— Что это?

— Медицинский анализатор.

— Ты решила взять у меня анализ крови?

— И скажи спасибо, что я не беру анализ мочи и кала. Твой приятель назвал меня шлюхой. Он мог угадать, мог и ошибиться. Я же ясно вижу, что ты курсант. Надеюсь, ты не станешь меня уверять, что я у тебя первая…

— Н’доли…

— Вот и славно. Скажешь, я цинична? Издержки профессии, дружок. Ты хорошо знаком со здешними шлюхами. Я хочу быть уверена, что ты не наградишь меня какой-нибудь случайной радостью. Или у тебя есть справка из военного диспансера? Как сказал твой приятель, трипперная справка?

— Хватит вспоминать моего приятеля!

— Не сердись.

— Он мне вовсе не приятель! Он что, произвел на тебя впечатление? Ты не в силах его забыть? Закроешь глаза и будешь воображать, что здесь — он?!

— Ревнуешь? Великий Замби! Как мне это нравится…

— Я…

— Замолчи. Анализ закончен, реакция отрицательная. Ты здоров как бык, курсантик. Это мне тоже очень, очень нравится. И твой белобрысый чуб…

— Ай!

— Да, я дернула. И дернула больно. Будешь задавать дурацкие вопросы — я вырву его по волоску. Все, хватит. Иди ко мне…

Дождь усиливается. Звук поцелуев почти не слышен. Ветер ерошит крону магнолии. Время бродит по берегу. Шорох волн — метроном. Где-то плачет ночная птица. Вокруг луны — млечная вуаль облаков.

Стоны, вскрик.

Время, листья, дождь.

— Когда ты должен уйти?

— Не позже четырех. Без четверти пять уходит первая «телега» на Сколарис. Утреннее построение в шесть тридцать. Я успею.

— Я закажу тебе аэротакси.

— Я уже предупредил портье. Ты брала ключи, а я сказал, чтобы он вызвал мне машину на утро. Этот хлыщ не страдает склерозом?

— Он помнит фамилии всех постояльцев за тридцать лет. Не волнуйся, такси прибудет вовремя. Как поживает твой чуб?

— Хочет, чтоб за него дернули.

— Славный чуб. С пониманием. Думаю, дружок, ты полюбишь ошейник и плеть. У тебя прекрасные задатки.

Стоя у окна нагишом, Н’доли Шанвури проводила взглядом аэротакси. Когда машина скрылась в тумане, унося Марка Тумидуса к утреннему построению, молодая вудуни занялась делом. Результаты анализов курсанта были записаны на «микрон», защищенный фул-блокадой, и внедрены в ноготь Н’доли. Капсула с кровью, покинув отсек анализатора, разместилась в полом изумруде — камень блестел в розетке кольца на левой руке Н’доли. Занявшись тем, что посторонний зритель мог бы счесть мастурбацией, вудуни извлекла вторую капсулу — с семенной жидкостью Марка. Идти в ванную дочь Папы Лусэро не спешила. Ее кожа, обработанная молекулярным «скребком», дала образцы пота и слюны будущего офицера ВКС Помпилии; простыня, еще хранившая следы любовной битвы, дала дублирующие образцы.

Межрасовый генетик доктор биохимии Н’доли Шанвури знала, что делает. Насчет реанимации она тоже не соврала — в жизни молодой вудуни было место многим специальностям. Даже таким, о каких не принято говорить вслух, тем более в постели.

— С задирой было бы проще. — Н’доли подмигнула своему отражению в зеркале. — И быстрее. Я бы успела выспаться. С другой стороны, малыш приятнее. Гораздо приятнее…

Отражение согласилось: да, малыш ничего.

— Полагаешь, он нам еще пригодится?

Берегись, предупредило отражение. Малыш с характером.

— Это верно. Очень даже с характером. Завидую крошке, которая разбудит его сердце. Мне досталось кое-что пониже, не больше.

Берегись, повторило отражение. Те, что с характером, опаснее задир.

— Да ну тебя… Перестраховщица!

Ближе к семи дочь Папы Лусэро покинула отель.

V.

Кто хоть раз в жизни не мечтал стать антисом? Увы, мечта лишь дразнила романтиков. Антисом нельзя было стать — им можно было только родиться.

Но…

О, это благословенное, проклятое, будоражащее «но», дарящее сладкий ужас и надежду!

Семь лет назад Ойкумену всколыхнула сенсация: антисом стать можно! Да, не в одиночку, в экстремальных обстоятельствах, но можно! Их было восемь — первых. Лючано Борготта, контактный имперсонатор-невропаст. Двое близнецов-гематров из банкирской семьи Шармаль. Вехден. Техноложец. Киноидная модификантка. Женщина-вудуни. Еще одна женщина — помпилианка Юлия Руф. Спасаясь из орбитальной тюрьмы «Шеол», они сумели уйти в волну, создав единое «большое тело». В космос вышел первый коллективный антис. Коллант, как вскоре окрестили его с легкой руки профессора Штильнера, доктора теоретической космобестиологии.

Мечта обитателей Ойкумены, как и любое грандиозное событие, стала реальностью внезапно — и совсем иначе, чем ожидалось. Но кого интересовали нюансы? Прямая дорога в космос открыта для всех и каждого! Долой громоздкие жестянки кораблей! Флуктуации континуума? Тьфу! Плюнуть и растереть. Перелеты, отнимавшие кучу времени, у колланта займут считаные часы. Дом человечества — Вселенная! Невиданная доселе свобода, прекрасный новый мир без границ…

Ойкумена стояла на пороге перемен. Казалось, еще одно, последнее усилие… Ожидание затягивалось, но люди ликовали в предвкушении. Помпилианцы в особенности. Выяснилось: создание колланта невозможно без участия уроженца Помпилии! В коллективном антисе помпилианец выполнял роль коммутанта. Ментальные нити клейма связывали участников, позволяя сверхорганизму «уйти в волну». На планетах же «малые тела» и личности коллантариев без потерь возвращались к исходному состоянию.

Ближайший аналог — армейская дисциплина Помпилии.

Для создания колланта требовались и другие компоненты: невропаст-инициатор, энергеты разных рас, техноложцы… Но это было уже непринципиально! Монополии на антисов пришел конец. В новом мире, мире коллантов, помпилианцы сыграют ключевую роль!

Помпилия ликовала.

Антический центр «Грядущее» под руководством профессора Штильнера, с головным офисом на Октуберане, в самом сердце Помпилии; курсы невропастов; колланты рождались трудно, в боли и муках, — на то они и роды… Одним из первых помпилианцев-коммутантов, вслед за Юлией Руф, стал гард-легат Гай Октавиан Тумидус — дядя будущего курсанта Марка Тумидуса. Будущий курсант тогда учился в школе и гордился дядей — героем и первопроходцем — на всю Галактику.

Минул год. Второй. Невропастов катастрофически не хватало. Совместимость коллантариев не удавалось просчитать даже гематрам. После скрупулезной подготовки удавалось одно слияние из двадцати. Прекрасный новый мир отодвигался в туманное будущее. На всю Ойкумену насчитывалась дюжина действующих коллантов. Мощь их в большом теле заметно уступала мощи природных антисов. Флуктуаций коллантам следовало опасаться…

Увы, главной бедой оказалось другое.

Проблема обнаружилась не сразу: за эйфорией первых успехов никто не отследил побочные эффекты. Впрочем, кое-кто наверняка заметил — не мог не заметить! — и предательски умолчал о них.

Именно это — преступное замалчивание фактов и предательство интересов Помпилии — было вменено в вину гард-легату Тумидусу. Помпилианцы-коммутанты, входившие в состав коллантов, после выходов в «большое тело» теряли способность клеймить людей, превращая их в рабов! Ментальное клеймо — плод эволюции, основа самого существования Помпилии, — перерождалось в рудимент. Теперь оно годилось лишь для объединения участников в колланта — и больше ни на что!

Разве мог помпилианец не заметить утрату собственной сути?! Ощутив роковые изменения, всякий истинный гражданин Великой Помпилии обязан был немедленно доложить, уведомить, предупредить…

Почему вы не сделали этого, гард-легат Тумидус?

Почему вы не сделали этого, манипулярий Лентулл?

Почему вы не сделали этого, обер-центурион Аттиан?

Почему вы не сделали этого, гражданин Спурий?

Почему вы не сделали этого, госпожа Руф?

Государственная измена. Предательство интересов империи. Хуже того, предательство своей расы! Потеря расовой идентичности на психофизиологическом уровне. Помпилианец, лишенный клейма, больше не помпилианец. Обезрабленный помпилианец умирает. Почему вы до сих пор живы, легат Тумидус?!

Головной офис «Грядущего» сожгли возмущенные граждане. Октуберан всегда был легок на расправу. Близилась очередь предателей. По этому поводу состоялась парочка факельных манифестаций, внушительных и многолюдных.

Прокуратор-обвинитель настаивал на смертной казни; все шло к расстрелу. Кто из владык Помпилии вмешался в судебный процесс, настояв на смягчении приговора, осталось тайной. Лишение титулов, званий, наград и привилегий. Лишение гражданства. Лишение расового статуса. Лишение земельных владений и иной недвижимости. Пожизненная высылка за пределы империи, с запретом посещения планет, принадлежащих Великой Помпилии либо находящихся под ее протекторатом.

Говорят, бывший гард-легат Тумидус продолжил работу в антическом центре «Грядущее», в филиале на Китте. Нашлись и другие предатели-ренегаты. К счастью, их оказалась горстка. Лучезарная мечта Помпилии — собственные антисы — сгорела дотла, разлетевшись хлопьями серого горького пепла. Вместе с ней сгорела мечта остальных рас Ойкумены, но это заботило помпилианцев в последнюю очередь. Если не нам, то никому!

Впрочем, сгорела ли мечта?

Сейчас, по прошествии семи лет, коллантов было все еще ничтожно мало. Собирать их оказалось сложно, дорого, зачастую — болезненно. И все же, все же…

Число коллантов в Ойкумене росло.

* * *

На «телегу», как называли в училище регулярный рейсовый аэробус «Пушта−Тангамак−Сколарис», никто не пришел. Большинство курсантов вернулись в лагерь из увольнительной за полночь. Марк, ранняя пташка, ничуть не жалел, что лишил себя возможности урвать часок-другой сна. Счастливо улыбаясь во весь рот, он ткнул пальцем в сканер турникета. Училище оплачивало транспорт для будущих либурнариев и преподавательского состава. База отпечатков пальцев была доступна местной гильдии перевозчиков, заменяя предъявленный билет. Исключение составляли частные такси. Бомбилы упрямо требовали наличные, а палец предлагали засунуть куда поглубже. Прилетев на стоянку, Марк хотел рассчитаться с водителем, но выяснилось, что Н’доли заранее оплатила полет. Ограничившись щедрыми чаевыми, Марк подумал: не обидеться ли?

Еще никогда женщины не платили за него.

Он встал у закрытого бронированными жалюзи киоска — днем здесь торговали лапшой с креветками и супом, острым как бритва, — прислонился спиной к раздаточному подоконнику и зажмурился. Марк вспоминал Н’доли. Возбуждение снова охватило его. Умея подчиняться, вудуни умела приказывать. Чередуя одно с другим, она показалась Марку лучшей любовницей в мире. Нельзя сказать, что у Тумидуса-младшего был большой опыт. Конопатая Мирна, дочка конюха, — рыжая кошка затащила Марка на сеновал дедовой фермы, где наскоро обучила азам «перепихона», как Мирна называла любовь во всех ее видах. Две-три чистенькие шлюшки, обслуживающие курсантов. Ну, еще та туристочка, в белом платьице, с кисточками на ушах…

Все они и в сравнение не шли с Н’доли.

— Господин Тумидус?

Марк открыл глаза. Напротив стоял Катилина. Тоже нашел себе подружку до утра, решил Марк. Молчание затягивалось, напряжение между курсантами росло: вот-вот заискрит. Сменив позу на случай нападения, Марк пригляделся к Катилине. Выражение лица, осанка, поза… Обращение «господин Тумидус». Другой, непривычный, до мозга костей чужой Катилина кусал губы и размышлял.

Казалось, он заранее продумал разговор и сейчас собирается с духом.

— Я оскорблен, господин Тумидус. Я требую удовлетворения.

— Что? — глупо переспросил Марк.

В крови зажегся огонь. Пламя быстро распространилось по телу, волной ударило в голову. Руки задрожали, впрочем дрожь быстро унялась. Тело горело, зато в груди с уверенностью метронома билась подтаявшая ледышка.

Марк вспомнил отца. Строгого, чопорного отца. Персонал дрожал от страха, когда главный инженер объезжал станции с проверкой. Человек слова, отец не написал сыну ни строчки, не сделал ни единого вызова по гиперсвязи после того, как Марк, вопреки отцовской воле, связал свою жизнь с военно-космическим флотом.

Марк вспомнил деда. Дед не сразу стал клоуном. Цирковую специализацию Луций Тит Тумидус, руководитель группы наездников, сменил после перелома ноги: третьего, открытого со смещением. Конное шоу «Оракул» — джигитовка плюс акробатика — восхищало зрителей смертельно опасным риском. Возраст, сказал дед, выезжая из лазарета на антиграв-коляске. Проклятый возраст. Все ожидали, что он перейдет в администрацию, но дед быстро восстановил форму. Все ждали, что он опять возглавит свою конную группу, но пришло известие о тяжелой болезни бабушки — и дед внезапно бросил джигитовку, став коверным.

Марк вспомнил дядю. Легата гвардии Тумидуса, героя и предателя. Марк удивился бы, скажи ему кто правду, но в эту минуту он был сильнее всего похож именно на дядю. Люди, знавшие гард-легата лично, говорили, что лучше целоваться с разъяренным львом, чем беседовать с «бешеным психом», когда псих в дурном настроении.

— В любое время, — сказал Марк. — Сейчас?

Катилина засмеялся:

— У ларька, воняющего кислой лапшой?

— Завтра? Когда?

— В училище, едва мы уединимся для выяснения отношений, нам помешает обер-декурион Гораций. У него нюх на такие вещи. Я из хорошей семьи, господин Тумидус. У нас не привыкли решать вопросы чести наспех. В следующее увольнение я жду вас у лагуны Ахойя. Там, где три заброшенных коттеджа. Знаете, где это?

Марк кивнул.

— Оружие? — спросил он. — Хотите стреляться, господин Катилина?

— Я? Нет.

— Оружие выбирает оскорбленная сторона.

— На чем здесь можно стреляться? На парализаторах? — Катилина с презрением выпятил нижнюю губу. — На полис-шокерах? Из лучевика слишком просто убить. Победителя отдадут под трибунал: приговор, каторга. Холодное оружие, господин Тумидус. Легкое холодное оружие. Такое, каким сложно убить или искалечить. Деремся до первой крови. Я не ищу вашей смерти. Мне будет достаточно поставить вас на место. Оружие каждый подбирает сам. Если угодно, — он фыркнул, — попросите Горация. Обер-декурион даст вам аз-загай. Или цеп для обмолота.

Марк еще раз кивнул. Он мучительно вспоминал и никак не мог вспомнить архаичное, забытое, крайне необходимое в данный момент слово.

— Секунданты! Нам понадобятся секунданты.

— Я возьму с собой господ Секста и Гельвия. Они согласны секундировать обоим. У вас нет возражений?

— Нет.

— Парное оружие. Для двух рук.

— Хорошо.

— Хотите что-то добавить? Принести извинения?

— Нет. В вопросах чести нет компромиссов.

— Превосходно! Честь имею…

Катилина щелкнул каблуками и быстрым шагом пошел к садящемуся аэробусу. На ходу он обернулся. «Клоун!» — насмешка искривила узкие губы курсанта. А может, это был просто нервный тик.

КОНТРАПУНКТ.

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ.

(Одиннадцать лет тому назад).

В молодости я смотрел фильм «Двойная звезда». Главный герой фильма, профессиональный артист, вспоминал, как его отец, тоже артист, часто повторял: «Шоу должно продолжаться!» Подразумевалось: любой ценой, что бы ни произошло. Герой, уже в возрасте, задумался: а собственно, почему? И пришел к выводу, что отец был прав. Зритель купил билет и явился в зал, значит, артист должен дать зрителю лучшее, что он скопил за годы работы на сцене. Иногда я думаю, что у этой правоты есть оговорка. Если зритель вломился в зал бесплатно, оттолкнул капельдинера, плюхнулся на чужое место в первом ряду, шуршит фольгой от шоколада и во всю глотку комментирует шоу, не стесняясь в выражениях, — что я, артист, должен ему? И зритель ли это? (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— На пляже, — сказал дед.

— На спецпляже, — уточнил Пак, болтая кривыми ногами.

— Да, на спецпляже. Для артистов цирка и театральных деятелей. Есть на Хиззаце такой богемный пляж. Вход только по пропускам. Помню, оформлял я этот пропуск — ей-богу, проще попасть на аудиенцию к его высочеству Пур Талеле Шестнадцатому! Анкета — тысяча и один пункт…

— Качок, — напомнил Марк. — Деда, ты говорил про качка.

— Ага, качок. Завелся такой на пляже. Бицепсы-трицепсы, поперек себя шире. Жрет гормоны с протеином, срет…

— Какает, — поправил вежливый Марк.

— Не знаю я, чем он какает, — отмахнулся дед. — Блинами от штанги, наверное. Короче, выходит на пирс, в плавках-шнурках, и качает эспандер. Наступит ногой, петлю в кулак — и ну работать. Мышца аж лоснится! Весь женский контингент как подурел. Думают, у него в плавках сплошной мускул…

Дед сегодня хлебнул лишнего. Дед увлекся.

— У меня тоже будет бицепс. — Марк ткнул Пака кулаком в бок. — Я тоже накачаю. Папа обещал купить мне абонемент в тренажерный зал. Если я буду по утрам делать зарядку…

— Делаешь? — спросил беспощадный Пак.

Марк промолчал.

Незадолго до каникул отец взял Марка к себе на работу. Специально попросил, чтобы в школе Марку дали отгул на день, — случай небывалый для Юлия Тумидуса, поборника дисциплины. Утром Марку, хочешь не хочешь, пришлось делать зарядку целых полчаса. Обычно с утра отец был, как говорила мама, вещью в себе, корректируя в уме план на день. Такого легко обмануть. Пыхтишь в комнате, топаешь, а сам смотришь без звука «Генерала Ойкумену». В идеале лежа на полу — вроде как отжимаешься или пресс качаешь. А тут отец каждую минуту заглядывал к сыну, напоминая, что после зарядки следует принять душ. Дался ему этот душ! Небось думает, что у него на работе все сбегутся нюхать Марка. После душа и завтрака Марк и вовсе расстроился — на него надели галстук. Натуральную удавку в горошек! И белую сорочку, и пиджак, и черные туфли с узкими носами.

Позорище!

На работе у отца Марк скучал. Больше всего запомнились тапочки. Белые ворсистые тапочки — их следовало надеть у входа. Туфли Марку жали, тапочки показались улыбкой фортуны. Дальше началась тоска зеленая. Здравствуйте, господин Тумидус! Какой у вас чудесный сынок! Небось отличник, весь в папу… Да-да, мы все покажем в лучшем виде. Тут у нас, хороший мальчик, двухконтурный реактор. Энергия, выделяемая в активной зоне реактора, передается теплоносителю первого контура. Вот ведь какая штука, круче «Генерала Ойкумены». Хочешь знать, что дальше, умный мальчик? Ну конечно же хочешь! Дальше теплоноситель поступает в парогенератор и превращает воду второго контура в кипяток. Ты дома чай пьешь? Считай, здесь у нас чайник… Пар поступает в турбины, турбины вращают электрогенератор. Вот мы и с электричеством! Ты понял, разумненький мальчик? Ага, кивнул Марк, тщетно надеясь, что на этом его мучения окончатся.

«А вот активная зона реактора». Вернувшийся отец указал на монитор, огромный, в полстены. Марк повернул голову. В активной зоне сидели рабы: рядами, уходящими в глубину зала, похожего на ангар.

— Короче, — продолжил дед, набивая трубочку табаком, — подходит к качку один карлик. Морда кирпичом, ножки вензелем…

— Врешь, — обиделся Пак.

— Подходит и давай восхищаться. Ох и ах, как я вам завидую! Это ж, наверное, очень трудно… Очень, кивает качок. И эспандер тугой? Тугой, да. А можно, я попробую? Ну попробуй, кивает качок. Взял карлик эспандер, ножкой наступил, ручкой уцепился. Качает и вопросы задает.

— Умные, — уточнил Пак.

— Разные, — согласился дед. — Главное, много их, вопросов. Качок от внимания разомлел, поет соловьем. График тренировок, сушка, режим питания… И тут до его спинного мозга доходит, что карлик все качает и качает. Замолчал качок, смотрит. На пляже хохот, девчонки с комментариями лезут. А карлик качает. Так и остался с чужим эспандером. Качка мы больше не видели…

— Я еще сальто сделал! — Пак вспрыгнул на перила. — Классное!

— Ну, покажи.

— Вот такое…

Марк ахнул, когда Пак взвился в воздух, крутя двойное сальто-мортале. Миг — и ножки карлика мягко ударили в траву. Пак вскинул руки, приветствуя зрителей, и раскланялся, ухмыляясь.

— Я им всем показал! С пирса в воду…

Кемчугское сальто, боковое. Пируэт. Тройной твист в группировке. Колесо без рук. Пак был в ударе, вспоминая день своего триумфа. Аплодируя, Марк отбил себе ладони. Дед посмеивался, глядя на разошедшегося приятеля.

— Я! — орал Пак. — Им…

— И тут, — дед поднес к трубке древнюю зажигалку, — подходит к нашему герою одна девчоночка. Тощенькая, мозглявая, ни кожи ни рожи. Одни глазища в пол-лица. Очень уж ей наш герой к сердцу припал.

— Хватит. — Пак прекратил трюки. — Конец истории.

— Ну почему же конец?

— Потому что конец. Хватит, старый хрен…

Дед помахал рукой, разгоняя дым:

— Ты вульгарен, Инь Чи Пак, друг мой. Сказал бы: молодой хрен… На худой конец, моложавый. Тебе все равно, а мне приятно…

Пикировка взрослых была Марку неинтересна. Активная зона, вспомнил он. Рабы — рядами. Сидят, держатся за контактные пластины трансформаторов. Кое-кто двигает рычаги, словно лыжными палками орудует. Серые робы, желтые нашивки.

Вот, сказал отец. Истинная мощь Помпилии. Ты думаешь, что сила — это армия? Военно-космический флот? Ерунда. Тебя ослепил блеск орденов. Смотри и убеждайся. Мы не держим рабов дома. Зачем? Чтобы они вертели домашний генератор? Проще подключиться к городской сети. Мы, помпилианцы, сдаем рабов на энергокомплексы. Каждый раб — акция. Ты получаешь доход с их энергии. Ты, я, мама. Но главное, это перегной, на котором растет наша цивилизация. Флотские держат рабов на галерах. Армии нужна энергонезависимость. Это понятно. Но армия — малая часть нашей расы. Смотри и понимай: где нет показного блеска, там есть опора и фундамент.

Ага, согласился Марк. Он готов был согласиться с чем угодно, лишь бы поскорее уйти домой. Тут и мои рабы. Да, я понимаю. Рабов у Марка было двенадцать, он никогда о них не думал, но чувствовал, как собственные пальцы. Двух он заклеймил при рождении. Остальных ему приводили родители, по одному в год. Марк не интересовался, где родители их берут. Одноклассники говорили, что есть специальный рынок. Марк клеймил новых рабов и, дернув поводок, приказывал идти туда, куда велит отец. Теперь он знал, что с каждого раба ему идет доход.

Ну и что?

Рассказы дяди о сражениях были куда интереснее.

Будь Марк старше, он заметил бы, что равнодушным согласием оскорбил отца до глубины души. Будь Юлий Тумидус менее замкнутым, он бы показал сыну свою обиду. Возможно, это спасло бы их от дальнейших конфликтов.

— Девчоночка, — упорствовал дед, игнорируя возмущение Пака. — Ах, вы такой ловкий! Ах, вы такой умелый! И сильный какой… Помнишь, Пак? Ты раздул грудь, как лягушка в брачный сезон. Ты пел, как тенор в Сенаторской опере. Ты же любишь тощеньких? Ты рассказывал ей, как надо делать сальто, как это сложно, каких требует усилий и подготовки. Ты показывал, ты чуть из плавок не выскочил… Ну же, вспоминай! Что она у тебя спросила напоследок?

Пак мрачно нахмурил брови:

— Она спросила: «Это делается так?».

— Великий Разум! — Дед расхохотался. — Как она прыгала! Я никогда не видел, чтобы так прыгали. Томинда Чакчель, лауреатка секторального конкурса в Монте-Фарри. Верхняя гимнастка в Малых Сатурналиях. Я потом справлялся у знакомых…

— А я не обиделся, — сказал Пак. — Я ни капельки не обиделся.

— Это да, — согласился дед. — Ты необидчив.

Глава четвертая. Корсет либурнария, или Психология ботвы в кризисных ситуациях.

I.

Курсант Сулла угодил в заросли пилолиста. Курсант Сулла порезался. Курсант Сулла помянул заблудшую женщину и ряд действий, совершаемых с особым цинизмом. Листья сволочного кустарника, зазубренные по краям, в остроте давали фору биокерамическим скальпелям. Стоит ли удивляться, что Сулла забылся? Нарушил радиомолчание? Остановился, прекратив выполнять задачу: продвигаться вперед?

— Зар-р-раза!

Ментальный поводок дрогнул, уведомляя о проблеме. В ответ Марк рефлекторно усилил давление — и спохватился, давая откат. Он еще плохо управлялся с тонкими настройками корсета. Работа с ослабленным клеймом превращала боевое подразделение помпилианцев в единый организм — степень взаимодействия, недоступная другим армиям Ойкумены. Ведущий к Сулле поводок слабо пульсировал: конфликт установок. Повиноваться приказу без оговорок или задержаться, обработав порез? Следовало одернуть курсанта, скорректировав маршрут. Но выходить в эфир, усугубляя нарушение режима, — последнее дело.

Марк потянулся к Сулле и двум курсантам рядом с пострадавшим. Трио-картинка сложилась в обзорную панораму. Кусты пилолиста — со всех сторон. Угрожают тысячами серо-зеленых лезвий: попробуй сунься! Шипя от боли, Сулла рылся в медпакете: искал пластырь-антисептик. Легкий, едва ощутимый «подзатыльник», и Сулла перевел связь в ждущий режим.

Вроде как сам вспомнил: нельзя засорять эфир.

Соседи Суллы оказались предусмотрительнее. Они обходили заросли по широкой дуге, отклонившись от маршрута, но в целом сохраняя направление. Каменистый склон, перед глазами в такт шагам подпрыгивает горизонт — гребень холма. Над гребнем маячат верхушки далеких деревьев и несутся табуны облаков. Слишком большой крюк для Суллы. В двадцати шагах от него адский невод пилолиста перемежался безобидным папоротником. На Тренге папоротник мог вымахать вдвое выше человека. Залепив порез, Сулла огляделся, повинуясь внешней стимуляции, и устремился к папоротнику. Выполнение боевой задачи возобновилось.

Напряжение поводка ослабло.

Все это время Марк продолжал идти по маршруту, отслеживая обстановку перед собой и в секторе продвижения декурии. Слоистым восприятием помпилианцы овладевали с раннего детства. Иное дело — полноценный корсет. Вторая «офицерская», четыре дня адаптации — и полевые учения. Хватит на плацу прохлаждаться, лодыри! Тут вам курорт или абордажная пехота?!

Прикусив сенсорный загубник шлема, Марк включил климатизатор. Под камуфляжем пронесся свежий ветерок, задувая к воротнику, на шею и лицо. Со временем, обнадежил себя Марк, корсет встанет на рефлекс. Со временем…

Четверо суток кипящих от напряжения мозгов. Ручьи пота. Дрожь в коленях. Сердце грозит проломить клетку ребер. Курсант Тумидус! Взять в корсет декурию! Минута десять. Плохо, курсант Тумидус. Очень плохо! Распустить! Минута отдыха. Взять в корсет! Распустить… Взять! Распустить… Взять! Минута ровно. Пятьдесят две секунды. Сорок семь. Тридцать одна. Двадцать восемь. Зачет! Следующий! Курсант Катилина! Взять в корсет! Курсант Сулла…

— Отработка движения строем по плацу. Курсант Тумидус!

— Я!

— Взять в корсет декурию! Командуйте!

— Декурия, равняйсь! Смиррр-на! Прямо шаго-о-ом арш!

Едва заметная пульсация корсета задает ритм. Марк ощущает себя единым целым с десятком бойцов. Дыхание — общее, пульс выравнивается…

«Налеее-ву!..».

Он не произносит команду вслух. Нужда в «ать-два» отпала, утратила смысл. Декурия, гигантская сколопендра, движется с проворством насекомого. Без внешнего насилия она не способна распасться на сегменты. Бьют в плац подошвы десантных ботинок. От ударов содрогается земля. Декурия поворачивает, не сбиваясь с шага, ни на сантиметр не нарушив строй…

— Стой! Раз-два! Курсант Тумидус?

— Я!

— Зачет. Курсант Катилина…

— …преодоление полосы препятствий. Курсант Тумидус…

— …курсант Катилина…

Марк не знал, почему Катилину вызывают вслед за ним. Изредка — наоборот, меняя очередность. Но всегда друг за другом. Враг за врагом. Случайность? Совпадение? Или офицеры-преподаватели в курсе назначенной дуэли? Неужели вызов был провокацией, согласованной с командованием?! Дуэль началась, их ставят «встык», в пару — кто кого? Кто первый? Лучший? Кто не выдержит, сорвется…

— …форсирование водной преграды. Курсант Тумидус!

Вот и сейчас: второй декурией, участвующей в учебной операции, командовал Катилина. Выдвинуться по назначенным азимутам в режиме радиомолчания. Скрытно подобраться к обнаруженной разведчиками грядке с ботвой. Окружить, синхронным ударом обездвижить, создав условия для мобильного сбора урожая. Задание из простых, но даже куцый опыт Марка подсказывал: без накладок не обойдется. И тогда все будет зависеть от быстроты и точности принятых им решений.

От него — и от Катилины.

Дуэль?

Несмотря на климатизатор, густые испарения джунглей проникали под шлем. Ароматы хищных цветов, похожие на запахи экзотических пряностей. Грибная прель; миазмы трупного разложения, тлен. Открытый участок остался позади: декурия вступила под сень дождевого леса. Сквозь многослойный полог веток никогда не пробивались лучи солнца. Влажно чавкало под ногами кладбище слизней, сдобренное кашей прелых листьев. Хрустели под ботинками раковины моллюсков и хитин пустых панцирей. Время от времени меж деревьев скользило гибкое лоснящееся тело толщиной с ногу взрослого мужчины. Марку почудилось: змея — или червь-исполин? — преследует его, сужая круги. Едва он об этом подумал, как в чаще раздался рев. Яростное шипение, треск, хряск, и в узком просвете мелькнула, содрогаясь в конвульсиях, несчастная змея. В последний раз свилась тугими кольцами, обмякла без сил: охотник стал добычей.

Марк благоразумно не стал выяснять чьей.

Он ускорил шаги. На ходу подтянул корсет, проверяя поводки. В иной ситуации Марк запустил бы камеру-разведчика, но по условиям операции использовать камеры запрещалось. По этой же причине курсанты хранили радиомолчание, исключая «закрытый» командирский канал для крайнего случая. Техника может отказать, и что вы будете делать, господин либурнарий?! Рыдать? Звать мамочку? Да вы и вашу мамашу не вызовете, если коммуникатор сдох! Итак, ваши действия? Смелее! Продолжите выполнять поставленную задачу? Да вы герой! И каким же образом вы собираетесь ее выполнять, утратив связь с подразделением? Через поводки координирующей сетки? Отлично! Сейчас и проверим, как вы осуществите это на практике. Даю вводную…

Тремор поводков вернул Марка к действительности. Мигом позже земля дрогнула под ногами. Сквозь джунгли ломился великан. Лес колыхался, словно от первых ударов бури. Почва превратилась в студень. Так ощущалось в учебном транс-фильме приближение гематрийского шагающего танка «Нефилим» — штурмовой дурынды с чудовищной огневой мощью. Откуда на Тренге гематрийский танк?! Начальство решило проверить курсантов на вшивость? Против «Нефилима» декурии не выстоять. Оставалось два выхода: рассредоточиться и затаиться либо спасаться бегством.

Лучше провалить задачу, но сохранить людей…

II.

Для нового приказа требовалось нарушить радиомолчание. Это рабу можно приказать что угодно. Корсет, годный для синхронизации действий, такого не позволял даже на максимуме — десятипроцентном форсаже. Марк переключил шлем в режим ИК-сканирования. «Нефилим» должен был излучать тепло, полыхая сквозь джунгли, как разогнанный реактор…

Оп-ди-ду-да! — воскликнул бы Игги Добс.

В инфракрасном диапазоне за деревьями проступил силуэт, не имевший ни малейшего сходства с танком. Расхохотавшись, Марк хлопнул себя ладонью по шлему. Идиот! Нервы и проклятая мнительность… Через джунгли ломился ящер. Имменсозавр, или как его там? Ну, хищный. Ну, здоровенный. Что сканер говорит? Девятнадцать метров, двенадцать с половиной тонн. Нет, не танк. Хотя топает на зависть семидесятитонному «Нефилиму». Как это чудище охотится? От него ж все за километр разбегутся!

Сообразив, с кем имеют дело, курсанты изготовились к стрельбе. Перенастраивать паралич-режим «Универсалов» на нервную систему великана было некогда. Стволы задрались вверх, отыскивая цель. В подсказке бойцы не нуждались: вводную перед операцией получили все. Никакого огня и шума, по которым декурию можно засечь.

Значит, импульсники.

Вершины псевдопальм и гигантских хвощей содрогнулись. Над ними возникла морда цвета мокрой речной глины, размером с гоночную «комету». Под нижней челюстью шкура, бугристая и покрытая мелкой чешуей, свисала неопрятными складками, как у резко похудевшего толстяка. Ковшом карьерного экскаватора распахнулась пасть. В ответ завизжали импульсники. Курсанты били очередями. Марк видел, как из затылка ящера вылетают скользкие, брызжущие пеной клочья вперемешку с крошевом черепных костей. Морда качнулась, исчезла за деревьями. Имменсозавр рухнул, булькая глоткой. В чаще трещало, ломалось — ящер в агонии крушил лес могучим хвостом. Выждав с минуту, декурия продолжила движение, двумя группами обходя поверженного монстра. Дальше шли без происшествий — имменсозавр распугал зверье, расчистив курсантам путь, — и к точке встречи выбрались с опережением графика, на четверть часа раньше контрольного времени.

Сказать по правде, Марка мучила легкая досада. Ему хотелось корректировать подчиненных, в полной мере чувствуя себя командиром. Но затягивать корсет без нужды он не рискнул. Последние тридцать метров, вверх по склону, заросшему жесткой травой, Марк прополз по-пластунски. Добравшись до гребня, глянул вниз — и замер, усилив скрытность камуфляжа до максимума. Вот ведь дерьмо! Внизу, в воронке, смахивавшей на кратер потухшего вулкана, кишели стайные хищники размером с человека — целурозавры. Сотни три, если не больше.

Влажная земля здесь парила горячими сернистыми ключами, и ящеры устроили гнездовье.

Хороша ботва, ахнул Марк. Дисциплинар-легат Гракх превзошел самого себя в изобретательности. Если ящеры раньше времени заметят гостей из абордажной пехоты… Стрелять придется на поражение, из всех стволов. В итоге миссия будет провалена. А если твари доберутся до курсантского мясца…

По спине пробежал мерзкий холодок. Где же Катилина со своей декурией? Накрыть кубло паралич-сетью — и выдохнуть с облегчением. На краю кратера с ящерами Марк, мягко говоря, нервничал. Он скосил глаз на часы-татуировку: еще тринадцать минут. Медленно, стараясь не делать резких движений, достал ультрафиолетовый приемопередатчик с маячком, выдвинул телескопический держатель, зафиксировал и воткнул в землю. Проверил связь: норма. Больше делать было нечего, и Марк принялся наблюдать за ящерами, дав приближение оптикой забрала.

Целурозавры бродили по дну, огибая кладки грязно-серых яиц. Кое-кто совокуплялся, задрав к небу острые полосатые хвосты, похожие на толстые копья. Любовнички разевали зубастые пасти, шипели от наслаждения. На первом курсе в качестве ботвы «желторотикам» поручали сгонять и обездвиживать травоядных скутеллозавров. Позже — минми, тупых и безобидных. Теперь волчата подросли, отрастили клыки и когти.

Настал черед серьезной дичи.

Вспоминая прошлые задания, Марк не сразу засек копошение в кустах. Повернув голову, он потянулся за оружием. Что-то мешало, сковывало движения, но Марк уже раздумал стрелять. Велик подвиг: разнести в клочья пушистый комочек! Ага, еще один. И еще…

Видя, что человек не проявляет вражды, зверьки осмелели. Выбрались из кустов, зашуршали в траве. Пушистиков одолевало любопытство. Они ни мгновения не оставались на месте. Шиншиллы? Потешные котята? Мурчат, ластятся, норовят лизнуть пальцы. Один пушистик осмелел, подлез под руку. Густой шелковистый мех был приятен на ощупь…

Резкая боль привела Марка в чувство. Казалось, в ладонь воткнули раскаленную иглу. Он со свистом втянул воздух сквозь зубы, попытался отдернуть руку и с ужасом понял, что не в силах шевельнуться. Ладонь окрасилась кровью. Марк сжал кулак — это он мог. Зверек отпрянул, скаля острые зубки.

«Я парализован? Отравлен?!».

Марк прекрасно чувствовал свое тело, мог напрячь и расслабить мышцы. Его просто лишили возможности изменить позу. Приклеился, прирос к земле… Перед глазами качались травинки — жесткие, серо-зеленые, как яйца целурозавров, с оттенком ржавчины. Проклятье! Кажется, пакостная трава проросла сквозь камуфляж. Марк рванулся: без видимого результата. Трава впилась мертвой хваткой, прошила стежками полимерную ткань.

Вокруг фыркали, шуршали зверьки.

Без паники, курсант Тумидус. Бойцы рядом. С помощью виброножа любой освободит командира за считаные секунды. Надо только позвать… Марк застонал от бессилия. Выполняя приказ, он выставил связь в ждущий режим! Пленен мерзавкой-травой, он не мог дотянуться до сенсоров. «Моргунчик» в шлеме отсутствовал. А корсет не телепатия, словами не объяснишься…

Заорать?

Привлечь внимание курсантов — и ящеров?

— Второй — Первому. Вышли на позицию. Прием.

Если бы пять минут назад кто-нибудь сказал курсанту Тумидусу, что он будет счастлив услышать голос курсанта Катилины, — Марк расхохотался бы шутнику в лицо. В наушниках шипел голосовой преобразователь системы оптической связи, и шипение это звучало для Марка лучшей музыкой в Ойкумене.

— Первый — Второму! Мы на позиции. Нужна помощь. Я обездвижен и окружен мелкими хищниками. Связаться со своей декурией не могу.

Три секунды паузы показались Марку вечностью.

— Первый, вас понял. Иду на помощь по пеленгу.

— Жду вас, Второй. Устройство связи — в метре от меня.

— Ждите, Первый.

Сколько времени понадобится Катилине, чтобы добраться до него в обход кратера? Марк живо представил Катилину, рапортующего дисциплинар-легату: «Я сразу поспешил к курсанту Тумидусу. К сожалению, я опоздал…».

На коже возник зуд, усилившись до жжения. Марк заерзал, мешая траве внедриться в тело. Перед забралом шлема возникла мордочка пушистого зубастика. Зверек с интересом заглядывал жертве в лицо: «Как поживаешь? Готов стать обедом?» Оскалившись, Марк зарычал. Любым способом надо выиграть время!

Хотя бы пару минут…

Зверек ткнулся носом в забрало и вдруг порскнул прочь, исчезнув из поля зрения. Сухой шелест травы. Шуршат, осыпаясь, камешки под чьими-то ногами. Или под лапами?!

— Лежите смирно, господин Тумидус, — шепнули из-за спины. — Сейчас я вас освобожу. Не тревожьтесь, все будет в лучшем виде. Вы нужны мне живым и невредимым.

В руке курсанта Катилины зажужжал вибронож.

Клоун, подумал Марк. Это я — клоун.

III.

— Основа модели — Дхатрапур. По брамайнским меркам, народу мало: около двух миллионов. Нищета и голытьба. Вдоль западной окраины протекает река Турха, загибаясь к югу…

Вода в реке была цвета толченого кирпича. Голограмма занимала половину учебного класса, река текла перед носом курсантов, сидящих за первыми столами. Молодые люди кривились: им воняло. Запахов модель не передавала, но отвратительная река и город, раскинувшийся над ней чудовищной опухолью, создавали точную иллюзию помойки. Чувство омерзения усугубляло то, что в Турхе купались люди. Часть народа без стеснения справляла нужду, присев на мелководье. Остальных это не смущало. Они приседали, погружаясь до подбородка, потом резко вставали, вскидывали руки к небу и разевали рот в крике.

Звук легат Квинт выключил.

— Известный центр паломничества. На берегу Турхи в седой древности брамайнский демон отрезал себе девять голов из десяти. Вселенная содрогнулась от такого подвига. Ей грозил энергетический коллапс. Чтобы восстановить равновесие, богам пришлось щедро наградить демона. В Дхатрапур идут за увеличением внутреннего энергоресурса. Пешком, сбивая в кровь босые ноги. Натощак, в рубище. Иначе не помогает…

У берега плясали на привязи лодки. Выше сгрудились тенты, похожие на драные зонтики нищих. Под тентами торговали, сидя на ящиках. Местами дрались, не сойдясь в цене. Еще выше начинались дома, похожие на штабеля керамической посуды. Между зданиями приютились мелкие святилища. Купола больших храмов, похожие на закудрявившиеся шапки из войлока, торчали в просветах на заднем плане — и дальше, над крышами домов.

— Смотрите внимательно. Сейчас я поставлю задачу. Тема сегодняшнего занятия: «Поведение ботвы в кризисных ситуациях». — Легат Квинт, военный психолог, обождал, пока все не усвоят тему. Седой, тощий, он сильно потел и все время вытирал лицо платком. — Курсант Катилина!

— Я!

— Пульт управления перед вами. Вы командуете высадкой группы десантных ботов. Задача: создать панику. Высадка уже началась. Приступайте!

Пальцы Катилины забегали по сенсорам. Над окраинами Дхатрапура, выше облаков, возникли десантные боты. Пилоты без нужды форсировали двигуны: рев стоял такой — хоть уши затыкай. Звука по-прежнему не было, в классе царила тишина, нарушаемая сопением будущих либурнариев. Но рев двигателей ощущался физически, по поведению брамайнов на модели. Люди вскакивали, задирали голову, вглядываясь вверх, оживленно переговаривались. На балконах домов появились обитатели квартир. Многие — с детьми на руках.

— Неплохо, — кивнул легат Квинт. — Это все?

С ботов раздался залп. Били болванками по реке. Столбы воды закрыли обзор, обрушиваясь каскадами брызг. Купающиеся паломники ринулись на берег, топча друг друга. Они неслись прочь по лестнице, между двумя розовыми башенками. Изображенные на башнях божки — темно-синий и ярко-красный — благословляли бегунов, улыбаясь.

Второй залп накрыл город по периметру.

— Отлично. — Легат Квинт с удовольствием наблюдал за паникой. Модель Дхатрапура превратилась в кипящий котел. — Высаживайтесь, курсант Катилина.

Десантные боты сели.

— Задача: сбор ботвы. В кратчайшие сроки. Где, по-вашему, расположены места максимального скопления народа?

Катилина задумался.

Дуэль, подумал Марк, глядя, как мучается Катилина. Следующим вызовут меня. Куда бегут все эти брамайны? В убежища? Прочь из города? Марк вспомнил, как вчера вечером к нему подошли Секст и Гельвий. Гордясь миссией секундантов, они из кожи вон лезли, стараясь быть полезными. Мы знаем славную лавочку на Тангамаке, сказал Секст. Оружейную, уточнил Гельвий. С хозяином оговорено заранее, сказал Секст. Дали задаток, уточнил Гельвий. Тебе надо подобрать оружие, сказал Секст. Мы поможем, уточнил Гельвий. Мы уже прикинули, что тебе подойдет.

«Спасибо, не надо», — отказался Марк.

Я понимаю, сказал Секст. Мы тебя чудесно понимаем, уточнил Гельвий. Ты не хочешь встретиться с Катилиной раньше времени. Я все продумал, сказал Секст. Катилина придет в лавочку первым. Мы продумали, уточнил Гельвий. Катилина выберет оружие, уйдет, и мы свяжемся с тобой. Вы не встретитесь в лавочке. Ага, сказал Секст. Вы встретитесь уже на дуэли. Я гарантирую соблюдение правил. Мы гарантируем, уточнил Гельвий. Дуэль состоится в лучшем виде.

«Спасибо, не надо», — вторично отказался Марк.

Оружие, сказал Секст. Ты должен выбрать оружие.

Марк пожал плечами: «У меня есть оружие».

Покажи, хором сказали Секст и Гельвий. И удивились, когда Марк отказался в третий раз. Оружие должно соответствовать условиям, напомнили они. Легкое, для двух рук. Такое, чтоб до первой крови. Без лишнего членовредительства. Мы хотим видеть заранее. Мало ли что ты себе подобрал?

«Если вы забракуете мое оружие, — Марку надоел этот разговор, — я буду драться с Катилиной голыми руками. Так устраивает?».

Да, сказал Секст.

Гельвий промолчал: уточнять было нечего.

— Курсант Тумидус!

— Я!

— Помогите курсанту Катилине. Вы же видите, у человека затруднения. Где, по-вашему, следует собирать урожай в первую очередь?

Яростный взгляд Катилины был предупреждением Марку. Ничего на свете не хотел Катилина меньше, чем этой помощи. Я вчера смотрел на него так же, подумал Марк. Он освободил меня от проклятой травы, а я уставился на него, сжимая кулаки… Клоун, читал я на его лице. Клоун, шут, тебе к форме прилагается красный нос. Что сейчас читает он на моем лице?!

— В храмах, — сказал Марк.

Курсанты расхохотались.

— Зря смеетесь. — Легат Квинт подошел ближе. За спиной легата паника трясла Дхатрапур. Люди бежали кто куда. Мало-помалу в их бегстве начала вырисовываться система. — В храмах, конечно же. Запомните: паникуя, брамайны ищут убежища в храмах. У вас вопрос, курсант Катилина?

— Так точно, господин легат!

— Слушаю вас.

— Это же глупо: прятаться в храмах. Там нет ни защитных сооружений, ни арсенала, где можно вооружиться. В храмах нет войск, способных организовать оборону. Там что, есть подземные ходы, ведущие за город?

— Вряд ли, курсант Катилина. Даже если в отдельных храмах и есть такие ходы, у них ничтожная пропускная способность. Толпа закупорит их намертво.

— Тогда в чем дело?

— Тема сегодняшнего занятия, — повторил легат Квинт, окидывая класс строгим взглядом, — «Поведение ботвы в кризисных ситуациях». Что такое кризисная ситуация, вам известно. Что такое ботва — тоже. Остановимся на поведении. Оно зависит от психологии расы. Брамайны — энергеты. Они черпают свою внутреннюю энергию, способную поднять звездолет или запустить двигун мобиля… В чем, курсант Тумидус?

— В физических страданиях тела, господин легат!

— Что значит смерть для тех, кто с детства привык страдать? Для аскетов и мучеников? Если смерть навсегда — это конец страданиям. Если смерть — шаг к новому рождению, как верят брамайны… Подскажите, курсант Катилина!

— В таком случае, — буркнул Катилина, — смерть ничего не значит.

— Что из этого следует?

«Что?» — без слов спросил класс.

— Брамайны не будут спасаться от смерти. Не будут искать оружие, прибегать к помощи войск. Они и от рабства-то не очень спасаются. Запомните: брамайны — фаталисты. Единственное, что имеет для них значение, — милость богов, которых у брамайнов тьма тьмущая. Поэтому они ринутся в храмы. Милость богов — удача в следующем рождении. Убьют брамайна захватчики, умрет ли он рабом в ходовом отсеке галеры, сейчас умрет или позже — это не слишком принципиально для них. Главное, следующее рождение в лучшем теле, в лучших условиях. Берите брамайнов на коленях у их богов, и не ошибетесь…

Квинт коснулся сенсора на пульте.

Модель изменилась. Грязный, яркий, сказочный Дхатрапур сменился ультрасовременным полисом. Паника никуда не делась. Дороги запрудили машины, в воздухе кишели аэромобы. На город садились десантные боты, форсируя двигуны и стреляя по окраинам.

— Ларгитас, — объяснил легат Квинт. — Техноложцы. Итак, места максимального скопления граждан? Где будете брать ларгитасцев, курсант Катилина?

— В бомбоубежищах, господин легат!

— Разумная мысль. Где вы будете брать гематров в аналогичной ситуации?

— Дома, господин легат. Гематры хладнокровны.

— Ошибаетесь, курсант. Хладнокровие не означает пассивности. Напротив, с гематрами вам придется повозиться. Какие еще есть мнения?

— На пунктах эвакуации? — предположил Марк.

— Именно! На космодромах и в аэропортах. И поторопитесь — гематры в секунду просчитают, успеете вы взять их тепленькими или опоздаете…

Модель схлопнулась.

— Записывайте, — объявил легат Квинт. — Средства создания кризисной ситуации. Точечные бомбардировки и пожары, инфразвук; оптические иллюзии для направления бегства в нужную сторону…

IV.

— Докладывает первый навигационный пост. Цель следует прежним курсом, ускорение — без изменений. Время сближения расчетное.

— Докладывает второй навигационный пост. Сопровождение не обнаружено. Тактическая сфера — чисто.

— Докладывает третий навигационный пост, — отрапортовал Марк Кай Тумидус, навигатор-3 по боевому расписанию либурны. — Сфера дальнего обнаружения — чисто.

Каждый офицер абордажной пехоты осваивал в училище две смежные специальности. На корабле не только все системы имели дублирующие контуры. Члены экипажа тоже были взаимозаменяемы, как стандартные блоки. В этом, утверждал дисциплинар-легат Гракх, кроется залог живучести либурны. Марк обучался на навигатора и второго пилота, а еще по собственной инициативе записался на факультатив «Специальные системы вооружения» — самый популярный в училище.

Он перепроверил данные систем слежения. Наблюдение велось больше часа. Космос в радиусе сферы дальнего обнаружения — двадцать световых минут — был девственно-чист. Лишь в одиннадцати с половиной световых минутах болтался планетоид LZ-1243, унылый и безжизненный, сто раз просканированный вдоль и поперек. На границе сферы плоскость эклиптики пересекал блуждающий метеорный поток.

Ну и конечно, цель.

Круизный лайнер «Огнедар» вехденской туркомпании.

Вводная операции была проста: Великая Помпилия вступила в военное противостояние с Вехденской империей. Ведутся локальные боевые действия. В связи с официальным объявлением войны все транспортные средства противника — военные и гражданские — становятся законной добычей помпилианских ВКС. Вперед, либурнарии! У вас развязаны руки!

Отечеству нужны рабы.

Поскольку лайнер мог оказаться приманкой, капитан либурны осторожничал. В капитанах ходил курсант Сулла, чуть не лопавшийся от гордости. Боясь облажаться, он, против обыкновения, не спешил, всюду ища подвох. Навигаторы обшаривали космос, сканируя его во всех диапазонах в поисках вражеских крейсеров, притаившихся в засаде. Либурна тем временем, включив режим скрытности, подбиралась к лайнеру. Скрытность жрала чертову прорву энергии, но в случае удачи урожай обещал окупить затраты сторицей.

— Внимание всем постам! Доложить готовность! Начало операции — через минуту тридцать. Отсчет пошел!

Сулла решился.

Вперив взгляд в вирт-сигнализатор, Марк дважды моргнул, подтверждая готовность, — время голосовых рапортов закончилось. Силуэт лайнера рос: либурна включила форсаж, идя на сближение. На миг Марк пожалел, что не может видеть со стороны, как их корабль, сняв экранирующее поле, возникает из мрака в километре от «Огнедара», словно приговор судьбы. Изображение в контрольной сфере пошло рябью: континуум лихорадило. Это Сулла включил локальные искривители пространства, сбивая настройки гиперсвязи, лишая лайнер возможности вызвать помощь.

— Внимание, «Огнедар»! Приказываю немедленно заглушить двигатели и лечь в дрейф! В противном случае открываю огонь на поражение. У вас шестьдесят секунд. Повторяю…

И — предупредительный залп из плазматоров по курсу.

На лайнере имелось вооружение и защита, предназначенные для встречи с хищными флуктуациями. Но против либурны «Огнедар» был бессилен, как лис против ягуара. Капитан лайнера это отлично понимал. Тридцать секунд, сорок, и ионный выхлоп из кормовых дюз «Огнедара» угас.

— Принимайте на борт абордажную команду! Не оказывайте сопротивления, и всем будет гарантирована жизнь.

Сулла переключился на внутреннюю связь:

— Абордажная команда — по местам! Старт ботов через две минуты!

Дождались, подумал Марк, чувствуя, как вскипает в жилах адреналин. Горите огнем, имитаторы! В пекло ящеров! Реальная операция в условиях, приближенных к боевым. И пусть «Огнедар» — гражданская посудина, арендованная для учебных целей… Отстегнувшись от навигаторского ложемента, он ногами вперед нырнул в «слив». Краткое скольжение, и подошвы ботинок ударили в термосил шлюзового отсека либурны. Рядом из «сливов» с молодецким уханьем выпадали сокурсники. Либурнарии разбирали оружие и карабкались в темное нутро десантных ботов, распахнувших широченные пасти с языками-аппарелями.

Упасть на свое место. Пристегнуться. Проверить снаряжение. Над головой сверкала праздничная иллюминация — огоньки индикаторов.

— Готовность — тридцать секунд!

Тихое подвывание сервоприводов. Аппарель закрылась.

— Слышали? До двадцати процентов валить разрешили!

— Да ты гонишь!

— Сам ты гонишь!

— Спать на вводной меньше надо!

— Это ж просто праздник какой-то!

— С порога валим полнормы. Живые обделаются и сами сдадутся!

— Точно!

Никто не собирался валить условную ботву всерьез. «Универсалы» курсантам выдали «усеченные»: паралич-режим без переключателей огня. Зато рукопашную разрешили в полном объеме. «Держись, ботва!» Марк расплылся в ухмылке. В груди сладко замирало от предвкушения потехи. Сегодня он был под корсетом, в подчинении, что избавляло Марка от лишней ответственности. Курсант Тумидус не подведет, а насчет операции пусть у командира голова болит!

Щеки обжег стыд. Такие мысли — позор для будущего офицера! Для помпилианца! Мы рождены командовать и подчинять! Боишься ответственности? Иди в рядовые, в «десятинщики», как презрительно зовут солдат цивилы. Не ты ли еще утром страстно желал, чтобы тебя назначили капитаном либурны? Центурионом абордажной группы? Где твои амбиции, курсант Тумидус?!

— Двадцать секунд.

Стыд сменился обидой. Все не могут быть командирами. Но почему не я?! Жребий, судьба, прихоть начальства — какая разница! Умом Марк понимал: это ребячество, недостойное либурнария. И все равно трясся от возмущения. Сегодня их манипула впервые вышла на учения в ступенчатом корсете! Капитан контролирует центурионов абордажных групп, те — декурионов, декурионы — рядовых бойцов. А я, Марк Кай Тумидус, в этой вертикали оказался низшим из низших, в основании пирамиды… Да, будут другие учения. Да, я хлебну центурионовой доли полной ложкой. Дослужусь до легата, может быть, даже до консуляр-трибуна. Но первый, почти настоящий бой в космосе…

— Десять секунд.

Марк не знал, что в его крови конфликтуют, тщась прийти к консенсусу, две сыворотки. «Солдатская» — она три с лишним года дрессировала клеймо курсанта Тумидуса, обучая ходить под корсетом, — и «офицерская», дающая возможность самому затягивать в корсет подчиненных. Перестройка психофизиологии, момент перелома. Корень скачков настроения, взрывных эмоций и испепеляющих страстей. Это нужно было пережить, перетерпеть…

— Старт!

— Поехали!

— Хэй-я!

— Прекратить засорять эфир! Тридцать секунд до стыковки.

Борт либурны озарили вспышки: шесть огненных плевков в пустоту. Стайка кургузых металлопластовых жаб выпрыгнула из чрева корабля-матки и понеслась к лайнеру, расходясь в стороны, ныряя под брюхо исполинского кита, чтобы вынырнуть с другой стороны. Пилоты действовали грамотно, по всем правилам абордажного маневрирования. Первое из правил гласило: ни при каких обстоятельствах не перекрывать сектор обстрела кораблю-матке! Добыча опасна, пока она не взята под контроль изнутри. И то бывали случаи…

— Пятнадцать секунд до стыковки.

Кружатся в обзорной сфере звезды, далекие, колючие. Надвигается выпуклый бок колоссальной туши лайнера. Вспыхивает пара огоньков — зеленый и красный. Все остальное погружено во тьму. Как тут отыскать место для стыковки? Но объемная схема «Огнедара» загружена в бортовые компьютеры десантных ботов, места стыковки отмечены, и пилоты безошибочно выводят «летучих жаб» в нужные точки.

Лязг металла, едва ощутимое содрогание корпуса.

— Есть стыковка!

— Приступить к вскрытию!

— Есть приступить к вскрытию!

Двойная труба абордажного шлюза впилась, присосалась к жертве, обильно извергнув пену герметика. Когда пена затвердела, в трубе включился карусельный резак с тридцатью шестью плазменными головками. Гудение и вибрация были слышны даже в десантном отсеке, проникая сквозь обшивку бота. Страшно было представить, какой ад бушевал внутри стыковочной трубы. На вскрытие гражданского корабля, не оснащенного усиленной композитной броней, отводилось до двух минут. С «Огнедаром» справились за полторы.

— Есть вскрытие!

— Анализ атмосферы?

— Давление в норме. Кислород в норме. Опасные примеси не обнаружены.

— Средства личной защиты?

— Можно работать без средств защиты.

— Входите синхронно. Готовность — десять секунд. Даю отсчет…

V.

Курсанты ныряли в шлюз. Не было привычных криков декуриона: «Быстрей, не отставать! Шевелитесь, обезьяны!» Задача ясна, приказ отдан; под корсетом слова утратили цену. Момент входа опаснее всего. Узкая труба, где можно двигаться лишь по одному, в затылок друг другу. Если у места проникновения либурнариев встретят опытные бойцы с мощными лучевиками — шлюз превратится в крематорий, а там и в братскую могилу.

Для страховки вперед запускали «крота». Обнаружив засаду, выжигали плацдарм гранатами. Сегодня обошлись без гранат. Коридор, куда выводила шлюзовая труба, был пуст. Авангард рассредоточился, занял круговую оборону, прикрывая товарищей, выскакивающих из шлюза.

— Вектор «нос» — чисто.

— Вектор «корма» — чисто.

Объемная схема возникла перед лицом Марка. Наехала, укрупнилась, высвечивая сектор.

— Наша задача: зачистить продольные коридоры C3 и C4, двигаясь по вектору «нос», и выйти к казино, на схеме — SD2. Первая декурия зачищает коридор C3, вторая — C4. По пути проверять все каюты. Обнаруженную ботву сгонять в казино. Задача ясна?

— Так точно!

— Встречаемся в казино. Контрольное время — семь минут.

Казино SD2 — промежуточный сборный пункт. Оттуда и из других сборных пунктов ботву погонят в трюм, где и запрут. Потом, после смены пилотов, захваченный лайнер проследует на базу ВКС Помпилии.

Дорогой, хотя изрядно вытертый ауропласт пружинил под ботинками. На потолке теплились «солнышки» холодной плазмы. Часть сбоила: плазма в «солнышках» нервно мерцала, меняя цвет. Два, словно испугавшись, вообще погасли при приближении либурнариев. Двери кают с золочеными номерами были утоплены в бархатистое покрытие стен. Местами покрытие уже начало крошиться от времени. Когда-то «Огнедар», без сомнения, был роскошным лайнером экстра-класса. Полная загрузка — четыре с половиной тысячи богатеньких бездельников. Здесь и сейчас развлекалось тыщи три туристов — урожай, стоящий внимания, — но лайнер походил на вышедшую в тираж примадонну. Как ни старайся сохранить былой лоск, время не знает пощады.

Запертые двери без церемоний взламывали гравиотбойниками, вышибая замки. Вламывались внутрь. Пусто. Пусто. Пусто…

Первой встреченной на пути ботвой оказалась троица секьюрити в черной форме. Увидев либурнариев, они побросали на пол разрядники и дружно подняли руки.

— Не стреляйте! Мы сдаемся!

— Где пассажиры?! Отвечать!

Декурион ухватил за шиворот самого крутого на вид охранника. Встряхнул; у парня лязгнули зубы.

— Т-там… — Охранник указал в сторону носа.

Капитан лайнера проделал за них работу? Согнал пассажиров в одно место, чтобы либурнариям было сподручнее? Марк едва не расхохотался. Рвение капитана забавляло. Надеется, это ему зачтется и его оставят свободным?

— Курсант Тумидус!

— Я!

— Отвечаете за пленников. Следовать в середине группы.

— Есть конвоировать и следовать в середине!

Марк повел стволом «Универсала», демонстрируя ботве, что с ними будет в случае неповиновения.

— В колонну по одному! — скомандовал он. — Руки за спину.

— А… — заикнулся крутой охранник.

— Молчать! Смотреть в пол! Шаго-о-ом арш!

Хлопки выбиваемых замков. Пустые каюты. Из одной либурнарии выволокли голую шлюху, визжащую громче сирены, и насмерть перепуганного старика. Из одежды на старике были наручники и шелковый шарф с бахромой. Под хохот курсантов сладкую парочку тоже перепоручили Марку. Шлюха спотыкалась на каждом шагу. Пришлось рявкнуть на нее, подражая обер-декуриону Горацию. Шлюха ойкнула, втянула голову в плечи и засеменила вперед.

— Что с нами будет? — причитала она, хлюпая носом.

Эту фразу шлюха повторяла как заведенная.

На перекресток выскочил мужчина в атласных бриджах. При виде абордажной команды глаза его округлились. Мужчина развернулся, намереваясь дать деру, но опоздал. Парализующий разряд заставил его ткнуться носом в ауропласт и застыть без движения.

— Взяли! — приказал Марк двоим секьюрити. — Понесли. — И придал ускорение: — Шевелись, ботва!

Они отставали от графика на сорок секунд.

Холл, украшенный лепниной. Двустворчатая дверь с вензелями. Из акустлинз пела скрипка в сопровождении арфы. Доктор Туллий оценил бы. Музыке вторил звон монет и жетонов. Шуршание фишек, стук шарика рулетки, гул голосов…

«Они что, — удивился Марк, — не в курсе, что лайнер взят на абордаж? Капитан им не сообщил?! Впрочем, какая разница…».

Пассажиры, фланировавшие в холле с бокалами в руках, при виде либурнариев опрометью бросились в игорный зал. Беглецы толкали друг друга, расплескивая вино на дорогие костюмы.

— Вперед! — Марк пнул в зад охранника, оставшегося без ноши. — Не отставать!

Декурия ворвалась в казино.

Сполохи «полярного сияния». Блики — на стенах и барельефах, на лицах, на длинных столах, покрытых зеленым сукном. Взгляды. Сотни взглядов сошлись на незваных гостях. Никто не кричал, не визжал, не пытался бежать. Ботва стояла и смотрела. Даже скрипка умолкла.

— Это что, обещанное шоу? — Томный женский голос прозвучал в тишине на весь зал.

— Шоу! Шоу!

— Просим!

На либурнариев обрушился гром аплодисментов. Разъяренный декурион выстрелил в потолок, и аплодисменты превратились в овации.

— Браво!

— Еще!

— Это не шоу! Лайнер захвачен силами ВКС Помпилии!

— О-о, какая экспрессия!

— Браво, маэстро!

— На пол! Все на пол, я сказал!

— Браво! Бис!

— Все на пол! В противном случае…

Акустлинзы взорвались бравурным ритм-н-вальсом, хитом маэстро Глясса. Рык декуриона безнадежно потонул в звуках музыки. Вихрь пятен радужной пургой закружил по залу, превращая лица в маски клоунов, а форму — в карнавальные костюмы.

— Так это было шоу? Розыгрыш?!

Шлюха больше не плакала. Нагая среди одетых, она с трудом перекрикивала вальс, улыбаясь Марку.

— Потанцуем, красавчик?

— На пол! Лицом вниз!

— Это мой любимый танец! Ну пожалуйста-а-а…

— Лицом вниз! Буду стрелять! — Зверея, Марк вскинул «Универсал».

— Какой ты горячий! Ты любишь, когда лицом вниз?

Она скользнула ближе, намереваясь обнять курсанта.

Рука шлюхи, вцепившаяся в ствол «Универсала», оказалась неожиданно сильной. Оружие повело в сторону; твердое, как камень, колено воткнулось Марку в пах. От боли Марк согнулся в три погибели. Перед лицом колыхнулись полные груди, твердый сосок мазнул по щеке. «Кувыркнись — полегчает!» — оскалился из подступающей тьмы кто-то похожий на Катилину. Когда Марк попытался уйти кувырком, на его затылок опустился шлюхин локоть. Вместо кувырка вышел неуклюжий перекат; Марк сделал попытку встать на ноги…

Вокруг кипел цирк: парад-алле. Бестолково паля в потолок, рушился на ломберный стол курсант Клавдиан. Фишки летели фейерверком. Старик в шарфе избивал курсанта Плиния, орудуя наручниками, как кистенем. Курсант Рутилий лежал на полу; на Рутилии верхом сидел крупье. Время от времени крупье подпрыгивал. Курсант Эбурн…

— Лицом вниз, — мурлыкнули у Марка над ухом. — О-о…

И все погасло.

VI.

— Центурион Май!

— Я!

Шлюха, чьи локти и колени запомнились Марку на всю жизнь, сделала шаг вперед. Голая вчера, сегодня она надела легкомысленное мини-платьице. Высоченные каблуки-шпильки не мешали прелестному центуриону «тянуть ножку».

— Встать в строй!

— Есть!

— Обер-декурион Конвин!

— Я! — откликнулся старик, любитель наручников.

Он по-прежнему был в шарфе с бахромой поверх сетчатой майки.

— Встать в строй!

— Есть!

— Манипулярий Реститут!

— Я! — гаркнул крупье.

— Встать в строй!

— Есть!

— Центурион Амплиат!

— Я!

— Манипулярий Секунд!

— Я!

— Обер-центурион Везоний! Обер-декурион Саллюстий…

Марк умирал от стыда. Их курс выстроили на плацу, напротив строя «туристов». Дисциплинар-легат Гракх не комментировал провала операции, не устраивал разноса. Он просто вызывал «туристов» по одному. Таким тоном, что в каждом слове ясно слышалось: «Благодарю за службу!».

Лучше бы меня убили, подумал Марк.

Он не знал, что подобные операции проводятся на четвертом курсе в обязательном порядке, после первых «офицерских» инъекций. И никто из офицеров не позволит себе рассказать курсанту заранее, что его ждет. Стыд — великий стимул. Но злорадство — величайший.

Если меня, то и других — тоже.

Кроме того, однажды и нас пригласят в «туристы».

КОНТРАПУНКТ.

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ.

(Четыре года тому назад).

Природа смеха — единственное, что непостижимо во Вселенной. Господин X хохочет, видя старушку, упавшую в лужу. Господин Y всплескивает руками и кидается на помощь. Вечером господин Y смеется над проделками Мистера Колено из шоу Барри Робустера. Господин X угрюм и раздражителен: Мистер Колено выводит его из себя. Выключив опостылевший визор, господин X читает «Вверх по эскалатору» и периодически улыбается тонким шуткам лорда Априори, главного героя романа. И господин X, и господин Y смеются, когда их щекочут. Мы кричим: «За что?» — когда приходит беда. Спрашиваем: «Почему я?» — когда судьба поворачивается задом. Возмущаемся: «Что за бред?» — оказываясь перед выбором. Все эти вопросы риторические, они не требуют ответа. Ответа требует один-единственный вопрос: «Почему я смеюсь?» И как следствие: «Почему не смеешься ты?». Задайте этот вопрос. Если у мира есть создатель, он рассмеется вам в лицо. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Ее звали Настасьей Егоровной, — говорит дед.

— Кого? — не понимает Марк. — Медведицу?

— Нет, дрессировщицу. Если с фамилией, то Настасья Егоровна Рябушинская. У них на Сечене в смысле имен полный швах. Пока запомнишь, мозги сломаешь. А медведицу звали просто Машкой.

— Ну и что?

— Ничего. Работали близнецами: Настасья Егоровна и Машка. Обе в сарафанах, на головах — кокошники. Бусы, серьги, вязаные шали. Настасья Егоровна была женщиной видной, фактурной. Любить — не перелюбить. Но рядом с Машкой… Ты когда-нибудь видел самку кодьяка?

— Нет.

— Тебе повезло, парень. На задних лапах — метра три, честное слово. Триста килограммов любезности. Говорят, медведи-кодьяки плохо поддаются дрессуре. Ну, не знаю. Машка была чудом. Главное, не давать ей лизаться…

Марк злится.

Дед говорит не о том.

Два месяца назад сенат Великой Помпилии принял решение лишить гард-легата Тумидуса, Маркова дядю, расового статуса. В семье Тумидусов ждали, что триумвират диктаторов — вершина исполнительной власти — наложит вето на решение сената. Ничего подобного: триумвират одобрил единогласно. Отец Марка принял это как катастрофу. Подписал отречение от брата. Заставил маму подписать тоже. Взял месячный отпуск: ему было стыдно показываться на работе. Стыдно за брата-изменника. Марк устроил отцу скандал. Отрекаться от дяди отказался наотрез. Кричал, что Помпилия еще поймет, кого лишила статуса. Еще на коленках приползет… Отец дал Марку пощечину. Марк взъярился и улетел к деду. Второй день он ждал, что дед вступится за сына, наказанного по ошибке. Сын все-таки. Старший. Герой, боевой офицер. Первопроходец-коллант. Гордость семьи — не позор, а гордость!

А дед болтает о какой-то медведице…

— И вот приходит Настасье Егоровне приглашение. Не куда-нибудь, а в Раменглоу, к его святейшеству патриарху Олоферну. Выступать надо на площади Святого Глио, перед собором Тысячи Лиц. Патриарх намерен смотреть на Машкины фокусы с балкона. Гонорар предложили — о-го-го! Прилетела Настасья Егоровна в Раменглоу, поселилась в отеле, ждет. Машке отдельный номер забронировали, с ионным душем…

Марк жалеет, что Пака нет. Карлик всегда умел поднять ему настроение. Уж Пак точно бы навел деда на правильный, нужный разговор. Но коротышка-акробат умотал принимать лошадь. Время от времени дед брал лошадей на выездку и дрессуру. Дедова школа славилась у цирковых, недостатка в заказах не было.

Марк садится на перила, как делал Пак.

Он зол как тысяча чертей.

— За день до представления являются в отель телохранители его святейшества…

Дед не смотрит на внука. Он чинит шамберьер. В телескопической рукояти бича разболтались фиксаторы. И крепежное кольцо ходит ходуном. Пальцы деда работают сами по себе, ловко подхватывая то отвертку, то пассатижи; язык — сам по себе.

— Говорят: никакого оружия. Днями на патриарха было покушение, к счастью неудачное. Охрана теперь бдит. Никакого оружия, и даже безобидная палочка — ни-ни. Мало ли что у вас за палочка? Настасья Егоровна в слезы. Она этой палочкой Машке команды дает. Ткнула под пузо — Машка встала. Махнула налево — Машка кружится. Что ж теперь, рукой командовать? А если Машка заартачится?

История увлекает Марка. Он представляет огромную медведицу на площади. Ясное дело, без намордника. С неподстриженными когтями. И что прикажете делать, если чудо-Машка пойдет вразнос?

— Ладно, слезами горю не поможешь. Вышли они на площадь. Патриарх с балкона улыбается. В центре — помост. Поднялась Настасья Егоровна по лесенке, Машку за шкирку вытащила. Толпа вокруг — тысяч двадцать. Гул, рев; Машка перепугалась. Поднялась на дыбы, рычит. Вот-вот деру даст. А палочки нет. Волшебной, значит, палочки… Был у Настасьи Егоровны платочек. Взмахнула она платочком, мазнула концом дуре Машке по лбу…

Дед беззвучно смеется.

— Есть, парень, такая штука: гайка для болтов рельсовых стыков. На Сечене кое-где железные дороги сохранились, ну и пользуются. Тяжелая, зараза, скажу я тебе. Вот Настасья Егоровна и зашила одну гаечку в конец платка. Влепила она своим кистенем Машке — жизнь сразу и наладилась. Пляшет Машка, кружится, кланяется. Патриарх ладоши отбил, хлопая.

В голосе деда появляется трещинка.

— Где ж на всех дураков гаек взять? — говорит он.

И Марк понимает, что ему ответили.

Глава пятая. Дуэль (продолжение), или Хочешь, я выпишу тебе справку?

I.

— Нам сюда, — сказал Секст.

— Ага, налево, — уточнил Гельвий, сверяясь с навигатором.

Лавку секунданты нашли через вирт. Для поисков по Тренгу гиперсвязи — удел богачей — не требовалось, а планетарный вирт для курсантов был бесплатным. Удалось и с хозяином связаться, и задаток перевести. В итоге, топая по окраине городка, Секст с Гельвием то и дело чесали в затылке. Курс ориентирования на местности — прошлой осенью все сдали его на отлично — помогал слабо. На карте все выглядело проще простого. В действительности же…

Дома и домишки — камень, полипласт, дерево, плексанол, нанобетон — стояли в художественном беспорядке. Кучкой хулиганья заступали дорогу, а струсив, разбегались в стороны. Лепились друг к другу: один это дом? два? три?! Между строениями возникала прореха: улица? площадь? бесхозный пустырь?

— В джунглях проще! — вздохнул Секст.

Гельвий кивнул.

Час блужданий, и они вышли к нужному месту. Катилина, против обыкновения, молчал, хотя поводов для шпилек в адрес приятелей было хоть отбавляй. Он шел хмурый, глядя под ноги. На прежнего Катилину, острослова и насмешника, это было не похоже.

— Ты уверен?

Секст с сомнением уставился на вросший в землю бункер, ядовито-зеленый, с серебристыми разводами. Дверью бункеру служила плита из армейского бронекомпозита — такие ставят в шлюзовых камерах. Окна отсутствовали, их, наверное, заменяли скрытые камеры. По мнению Секста, оружейная лавка должна была выглядеть иначе.

Дотошный Гельвий сунул нос в навигатор:

— Все верно! Переулок Второго Освоения, тридцать семь.

В ответ над входом замигала, искря, архаичная вывеска:

РЕТРОАРСЕНАЛ. Холодное оружие всех времен и народов. Только у нас!

Моргнули индикаторы, раздалось басовитое гудение — и арсенал отворился.

— Добро пожаловать, молодые люди. Я вас ждал.

На пороге возник коренастый бородач с трубкой в зубах. Он походил на художника из детской сказки. Борода, берет, трубка. Длинные черные, с проседью, волосы рассыпались по плечам; клетчатая рубашка, жилет с кучей карманов… Не хватало только древнего мольберта с кистью.

— Проходите. Осторожно, тут ступеньки.

Винтовая лестница уводила под землю.

— Обалдеть!

Секст замер в дверях. Катилине пришлось от души хлопнуть его по плечу, чтобы вывести из ступора. Секст посторонился, и теперь застыл уже сам Катилина. Подземная часть бункера являла собой разительный контраст с уродливым горбом наверху. Никаких пластмасс, только натуральное дерево. Темное, полированное. Шкафы, стойки, витрины, стеллажи.

А в них…

Вывеска не врала ни на полслова. Допотопные орудия убийства ближнего заполняли подземелье до отказа. Ножи и кинжалы, мечи и сабли, алебарды и копья заговорщицки поблескивали в витринах и стойках. Умоляли: возьми меня! Нет, меня! Пусти кровь врагу — я не подведу! Бородач тактично не спешил с советами, давая гостям возможность насладиться зрелищем. Словно под гипнозом, курсанты двинулись вдоль стеллажей — три сомнамбулы. В глазах метались хищные отблески стали. Катилина остановился первым, у витрины с ножами. Прямые, изогнутые и иззубренные, вороненые и с муаром на клинке; рукояти из кости и дерева, обтянутые кожей, любовно, виток к витку, обмотанные медной проволокой…

Внимание Катилины привлек нож-монстр. Скорее это был боевой наруч: металлическая накладка на предплечье, крепления из кожи, рукоятка-поперечина. Вперед на две ладони выдавалось широкое лезвие с зубастой прорезью внутри. Вверх торчал изогнутый «плавник». По форме нож напоминал акулью голову с оскаленной пастью.

«Кемчуга», — прочел Катилина на табличке. Что ж, дикарям с Кемчуги, поэтам и людоедам, нельзя было отказать в изобретательности.

Гельвий тем временем кружил у стойки с двуручными мечами, облизываясь, как кот на сметану. Он вздыхал так, что мог растрогать скалу. Двуручники были ростом с Гельвия, а некоторые — выше. Дорогие небось. Даже если в кредит. А главное, в училище не разрешат. Как «талисман» или «память о доме» такое двухметровое счастье точно не прокатит.

— Помнится, в вирте вы интересовались этой парой…

Секст с сожалением оторвался от коллекции рапир.

Катилина с Гельвием тоже обернулись на голос. Хозяин ждал их у стола, куда выложил сильно изогнутую саблю и кинжал дагу — с защитной чашкой, крестовиной и двумя кольцами-захватниками. Дага выглядела во сто раз страшнее сабли.

— Ага, — кивнул Секст.

— Интересовались, — уточнил Гельвий.

Катилина взял дагу. Ткнул перед собой, едва не разбив витрину. Сабля ему тоже не приглянулась. С молчаливого согласия хозяина он взмахнул клинком в проходе. Вес нормальный, руку не ведет… В саблях Катилина разбирался слабо. Не нравилось, и все тут.

— Более прямой у вас нет?

С трудом он сумел облечь претензию в слова. И сам искренне уверился, что вся проблема в кривизне клинка.

— Поглядим, — меланхолично кивнул хозяин.

Секст и Гельвий кинулись к разочарованному Катилине. Да, секунданты должны быть нейтральны и беспристрастны. Но разве где-нибудь в Дуэльном кодексе написано, что они не имеют права помочь одному из дуэлянтов в выборе оружия? Они бы и обоим помогли, но Марк отказался. Дуэльного кодекса Секст и Гельвий отродясь не видывали. Но что это меняло?

— Смотри-смотри! Как тебе, а?

— «Шпага дуэльная. Террафима», — прочел вслух Гельвий.

— Дуэльная! — поддержал Секст. — То, что надо.

Узкий клинок трехгранного сечения. Маленькая, «детская» рукоять слегка изогнута на конце. Ажурная чашка. Катилина вспомнил, как Марк уворачивался от аз-загая. Сумеет ли он увернуться от шпаги? Если сумеет, этой штукой особо не рубанешь.

Он молча покачал головой.

— А это? — не отставал Секст.

— Выбирайте…

Вернулся хозяин с дюжиной сабель.

«Маловато у него покупателей, — отметил Катилина. — И расхваливать товар не спешит. С чего он живет? Кому нужны его мечи? Старателям? Биологам? Шлюхам? Разве что турист на сувенир купит. Ну да, прямо толпами сюда туристы валят…».

Словно в опровержение его мыслей, наверху прозвучал мелодичный звонок. Бородач встрепенулся, но опоздал. По лестнице, с ловкостью гимнаста повторяя ее изгибы, ссыпался красавец-вудун. Цветом кожи гость неприятно напомнил Катилине карлика-антиса. Кажется, этого вудуна он тоже видел у Родни, в компании расфуфыренных гомиков…

— Привет, Кэмп! Перья есть?

Хозяин показал вудуну кулак.

«Ну, перья, — вяло удивился Катилина. — Тут перьев — целые витрины. Пришел черномазый ножик купить, как раз по адресу… Нам можно, а ему нельзя?».

— Перья нужны! — настаивал вудун. — Лучше киттянские.

— Лат, я занят! — сказал бородач нарочито громко. — Позже зайди.

— Позже?

Лицо вудуна расплылось в белозубой улыбке.

— О белые бвана! Грозные бвана! Латомба уходит, уже уходит…

Обождав, пока вудун не сгинет, хозяин обернулся к курсантам:

— Вы что-нибудь выбрали?

— Нам нужна ваша консультация, — буркнул Катилина.

— Консультация? Охотно. Что вас интересует?

— Что-нибудь легкое. Для двух рук. Так, чтоб не сильно калечило.

— Желаете потренироваться? Взяли абонемент в фехт-зал?

— Драться желаю! — Глаза Катилины налились кровью.

— Драться, — повторил хозяин. — Чтоб не сильно калечило.

Кажется, гостям удалось его удивить.

II.

Угольно-черный песок лагуны Ахойя ярко блестел на солнце. В этой части острова побережье густо окаймляли мангровые леса. Лучшее их время наступало в период отлива — надземные корни мангров обнажались, и над грязевыми отмелями выстраивались целые аркады, достойные дворца богов. В аркадах, галдя, суетились макаки-крабоеды. Дальше, в скалах, начинались гроты — сырые, полузатопленные, кишащие летучими мышами.

— Идет, — сказал Секст.

— С оружием, — уточнил Гельвий.

Марк спускался от коттеджей, неся под мышкой два длинных футляра. Над головой Марка, раздраженная вторжением чужака, по веткам мускатного ореха скакала чета пятнистых голубей. Когда-то здесь был мелкий гостиничный комплекс, на который возлагались большие надежды. Хозяин прогорел, с проклятиями оставив разорительный Тренг, коттеджи сгнили, превратившись в руины, покрытые влажным лишайником, а лес, облагороженный ландшафтными дизайнерами, вернулся к состоянию джунглей: заросли пандануса, лиан и папоротника. Тигровый питон, юный и мелкий, скользнул в кусты перед самым носом Марка. Курсант остановился, проводил змею взглядом, словно что-то вспоминая, и продолжил путь.

— Шпаги, — сказал Секст. — Точно, шпаги.

— Две шпаги, — уточнил Гельвий.

— Сам вижу, что две! — взорвался Катилина. — Хватит ерунду молоть!

Секунданты ему осточертели. Катилине хотелось быстрее покончить с дуэлью. Он уже бранил себя за то, что не начистил Марку рыло прямо на стоянке «телеги». Это избавило бы от дальнейших хлопот. Если по правде, дуэль страшно напоминала Катилине цирк. Был один клоун, стало два; четыре, считая с секундантами.

Выйдя на берег, Марк холодно поздоровался. Взгляд его был прикован к легчайшей сабле и кинжалу с пламевидным лезвием, выбранными Катилиной. Оружие держали Секст и Гельвий; из-за этого получалось, что и приветствие и внимание Марка адресовались секундантам. Меня словно и нет, подумал Катилина. Злоба распирала его, злоба на весь свет. Изувечу, решил он. Нет, нельзя. Ладно, по обстоятельствам…

— Что там у тебя? — кривя рот, спросил он. — Тростника по дороге нарвал?

Уложив футляры на песок, Марк откинул крышки.

— Что это? — удивился Секст. — Палки?

— Шамберьер, — ответил Марк. — Шамберьер и фарпайч.

— Что?! — Секст побагровел.

— Кнуты, — разъяснил Гельвий. — По-моему, это кнуты. — И добавил без дурного умысла: — Катилина, он думает, что ты лошадь.

Лицо Катилины превратилось в маску демона. Казалось, ладонь-невидимка смяла черты курсанта, исказив внешность, ранее привлекательную, до неузнаваемости. Лоб усеяли бисеринки пота, пальцы сжались в кулаки. От молодого человека пахло зверем, хищным зверем. Ярость затопила пляж: в манграх усилился гвалт макак, над зарослями ротанга вспорхнула стайка желтокрылых бульбулей. На рифе, оттеняя ситуацию незыблемым спокойствием, без движения замерла темно-серая цапля, изящнее танцовщицы.

— Подарок деда, — сказал Марк. — Мои талисманы. Я решил… — И замолчал.

— Ты пожалеешь, — тихо пообещал Катилина. — Ты еще очень пожалеешь…

Пожав плечами, Марк достал свое оружие из футляров. Шамберьер он взял в правую руку, фарпайч — в левую. Гибкие рукояти слегка пружинили. Хвост шамберьера, сплетенный из мягкой кожи, был длинным; конец его украшал узел из шпагата, с расщепленными концами. Рядом с этой кожаной змеей хвост фарпайча выглядел куцым огрызком, бедным родственником.

— Все по правилам, — сказал Секст. Он видел, как бесится Катилина, и боялся, что тот кинется в бой, не дождавшись отмашки. — Каждый выбрал что хотел. Теперь я хочу предложить вам кончить дело миром.

— Да, миром, — кивнул Гельвий.

Он боялся, что дуэлянты согласятся.

Марк отрицательно мотнул головой и отошел от Катилины подальше, метров на пятнадцать. Дед, думал Марк. Деда, а деда… Я помню, что ты делал с подброшенным яблоком. С цветком, любым из клумбы, на выбор. У меня так никогда не получалось. Пак рассказывал мне, что ты до полусмерти отколотил клоуна из чужой труппы, который бил шамберьером жену-акробатку. Справедливости ради, заметил Пак, после побоев у девчонки пошел трюк. «А у клоуна? — спросил я. — Что пошло у него после побоев?» Кровь из носа, расхохотался Пак. Деда, а деда, я совершаю ошибку?

Вытянув правую руку вперед, Марк сделал легкий взмах — словно бросал камешек, зажав его кончиками пальцев. Шамберьер ожил, раздался громкий щелчок. В том месте, куда ударил конец хвоста, взвился смерчик песка. Марк повторил взмах с большей силой. Камень в пяти метрах от него взлетел в воздух. Невысоко, буквально на ладонь, но это вызвало у секундантов вопль восторга. Из курсантов Секст и Гельвий превратились в мальчишек, чудом попавших в цирк.

Мрачнее ночи, Катилина забрал у них свои клинки. Удар, еще удар. Лезвия со свистом рассекли воздух. В капусту, говорили клинки. В лапшу. Ненавижу цирк.

— Твой дед, — сказал, как плюнул, Катилина. — Твой дядя. Это у вас семейное. Кувырки на потеху инорасцам. Ты и в либурнарии пошел, лишь бы доказать, что ты другой. Хочешь, я выпишу тебе справку? У меня есть чем писать…

— Начинайте! — крикнул Секст.

Успел он или опоздал, но Катилина будто с цепи сорвался. Быком на красную тряпку он ринулся к Марку, сокращая дистанцию. В ответ хлестнул шамберьер. Дед Марка, в бытность руководителем группы наездников, курировал на манеже конную шестерку — и мог попасть по уху лошади, заслужившей наказание, не зацепив остальных. Внук такого не умел. Максимум, что удавалось Марку из дедовой науки, — сшибать мячики и бумажные фантики, разложенные по кругу, в пределах досягаемости. Он целился Катилине в колено, но, охваченный возбуждением, промахнулся, угодив по бедру, впрочем изо всей силы.

Хвост шамберьера рассек штаны, кожу и латеральную мышцу бедра. Последнюю, к счастью, неглубоко. Охвачен бешенством, Катилина не почувствовал боли. Второй удар — фарпайчем — он парировал саблей и уже готов был рубить противника, когда Марк отскочил в сторону и поднял вверх бичи, как если бы решил сдаться.

— Кровь. — Он мотнул головой, указывая на ногу Катилины.

— Дерись! Дерись, трус!

— Первая кровь. Все, дуэль закончена.

— Ну ты и кнут, — невпопад бросил Секст. — Гельвий, ты видел? Ох и кнут…

— Крут, — уточнил Гельвий.

— Кнут. — Впервые в жизни Секст восстал против уточнений приятеля. — Катилина, он прав. Договаривались до первой крови…

Опустив клинки, Катилина трясся от бессильной злобы.

— Щелкни, — попросил Секст. — Щелкни еще разик.

— Ага. — Гельвий расплылся в улыбке. — Или сбей вон тот камешек…

III.

Бывают минуты, которые решают твою судьбу на много лет вперед. Минуты-диктаторы, минуты-завоеватели. Они не спрашивают, не взвешивают — они приказывают и выставляют условия. Со стороны может показаться, что человек, попавший во власть такой минуты, сошел с ума. Так случилось и сейчас с Катилиной. Он вдруг начал хохотать, утирая слезы плечом, — в руках Катилина держал оружие. От смеха у него началась икота. «Истерика?» — подумал Марк. Нет, Катилина смеялся искренне, самозабвенно. Секст с Гельвием заулыбались в ответ, решив, что дело кончилось ко всеобщему удовольствию. Юности свойственно ошибаться. Господа секунданты в силу возраста надеялись на лучшее, тогда как надежды Катилины украшал рубец от удара шамберьером.

— Благодарю тебя! — крикнул он Марку.

Сунув кинжал за пояс, Катилина левой рукой схватил саблю за конец клинка. Крепко сжал пальцы; по ладони — ниже, к запястью, — потекла кровь. Плюнув на безвинную сталь, Катилина изо всех сил ударил саблей об колено. Он чуть не упал: сабля сломалась легко, как тростинка, с еле слышным протестующим визгом. Восстановив равновесие, стараясь не наступать на рассеченную ногу, внук губернатора Дидоны зашвырнул обломки далеко в воду. Следом полетел кинжал. Ломать его Катилина не захотел.

— Спасибо, дружище!

Спотыкаясь, он шагнул к Марку. Ухватил «горстью», как говаривал обер-декурион Гораций, за затылок, притянул к себе, уперся лбом в лоб. Опустив кнуты, Марк не знал, что делать. Вырваться? Это значило снова обозлить Катилину. На лицо брызгала слюна противника, жаркое дыхание обжигало щеки.

Буду терпеть, решил Марк. Лишь бы дело кончилось миром.

— Помпилианец! — шептал Катилина. Изо рта его пахло мятой и еще чем-то не слишком приятным. — Настоящий помпилианец! Стопроцентный! Я тоже… Ты молодец, ты напомнил мне, кто мы такие. Оружие? Ерунда, бред. Кровь? Чушь, жидкий супчик. Первая? Вторая?! Ха! Наша кровь — другая. Мы помпилианцы, я и ты…

— Вот и славно, — сказал Секст.

— Ну, не знаю, — уточнил Гельвий.

Он чуял подвох.

— Ты же волк? — закричал Катилина, не слушая приятелей. — Волк?!

Речь его становилась все более бессвязной. Когда тебе едва за двадцать, а ярость, не прибавляя мудрости, делает тебя стариком, толкает подвести черту под прожитой жизнью, логика идет на дно, уступая место иной связи причин и следствий — убийственной.

— Отвечай: ты волк? Как твой дед? Отец? Как твой дядя-орденоносец?! Ты любишь цирк? Хорошо, пусть будет цирк. Ты да я: два клоуна, два волка… Когти и клыки. Зачем волку чужое оружие? Цирк, только цирк! Наши предки отлично знали, что такое цирк…

И прежде чем секунданты сообразили, что вот-вот произойдет, прежде чем они успели кинуться вперед, наброситься на безумца, оттащить, повалить на песок лицом вниз, Катилина вцепился в Марка всей природной мощью своего клейма, пытаясь сделать врага рабом.

— Твою мать! — ахнул Секст.

— Все, приплыли, — уточнил Гельвий.

— Идиоты, что ж вы творите…

— Поздно. — Гельвий встал между Секстом и дуэлянтами. — Не трогай их.

Секст кивнул. Он знал, что разрыв прямого — и даже просто визуального — контакта может привести к тяжелейшему кровоизлиянию в мозг. В четырех случаях из десяти это заканчивалось смертью. В трех — параличом. Делать ставку на благополучный остаток Секст не рискнул. Он судорожно соображал, что надо предпринять в подобной ситуации. Доложить начальнику училища? Секст потянулся за уникомом. Сообразив, что секундантам не удастся остаться в стороне, он отдернул руку от коммуникатора, словно от ядовитой змеи. Проклятье! Может, просто обождать? Один из этих дураков заклеймит другого, а потом сразу отпустит на свободу… Секст прекрасно знал, что даже краткосрочное рабство наносит помпилианцу неизгладимую психотравму. Он лишь надеялся…

Секст и сам не ответил бы, на что он надеется.

На кукушкин чих, мог бы уточнить Гельвий.

Дуэль на клеймах была категорически запрещена в вооруженных силах Великой Помпилии. Ее пытались запретить и на общем законодательном уровне, для граждан империи, проведя решение через сенат. Ничего не вышло: законопроект сочли ущемляющим неотъемлемые права личности. Впрочем, среди офицеров всегда находились отчаянные сорвиголовы, плюющие на запрет. Честь превыше всего! Забияки готовы были впоследствии предстать перед трибуналом. Да хоть на эшафот! Мы же волки, как наши отцы и деды…

Двое молодых людей сели на песок, ожидая конца дуэли. Напротив них двое молодых людей стояли на песке: лоб в лоб, словно пара бычков. Солнце шло в зенит, и под его лучами прославленный черный песок лагуны Ахойя отливал золотом.

Каждая песчинка — сама по себе.

…песок.

Марк огляделся. На трибунах бесновались рабы. Требовали зрелищ, в первую очередь крови. Его рабы, рабы Катилины. Зрители? Какие там зрители… Симбионт-энергоресурс, о котором Марк никогда не забывал. Живые батарейки, о которых Марк никогда не вспоминал. Даже получая извещение о перечислении квартального дохода, причитавшегося ему, совершеннолетнему гражданину Помпилии, за использование его рабов государственным предприятием. Парадокс? Нет, будни для чистокровного помпилианца. Ну, деньги. Ну, рабы. Что тут вспоминать?

Он знал, что на трибунах будут рабы, знал с детства.

А с возрастом забыл.

Ребенком, не осознавая последствий, Марк пробовал свое клеймо на сверстниках. Пробовал и на взрослых: родителях, друзьях родителей, воспитательнице в садике. Поди объясни крохотному волчонку, что кусаться нельзя! Молоко на губах не обсохло, а клыки-то режутся… Так дети инорасцев суют пальцы в огонь и играют с острыми предметами. Обжегся, укололся, глядишь — с третьего раза запомнил: бо-бо, не лезь! Силы детского, слаборазвитого клейма не хватало, чтобы поработить свободного инорасца, если тот не был вначале в рабстве у кого-то из совершеннолетних помпилианцев. Что же говорить о сверстнике, оказывающем рефлекторное сопротивление, или взрослом сородиче, всегда готовом «отшлепать» самонадеянного малыша? Отпор ровесников был болезненным, отпор старших — мучительным.

Бо-бо, не лезь!

Что ж, Марк запомнил, и не он один.

Еще он запомнил песок. Всякая попытка состязания двух клейм выбрасывала помпилианцев в цирк, где рабы на трибунах ждали с нетерпением, когда же двое хозяев сойдутся в поединке. Схватка господ — праздник для рабов.

Не поэтому ли дуэли на клеймах случались так редко?

…бравурное крещендо.

Доктор Туллий наслаждался увертюрой к «Триумфу» Гнея Ашнера. Пальцы доктора ласкали виртуальную клавиатуру. Впору было подумать, что Туллий подыгрывает оркестру. Увы, лишен музыкальных талантов, доктор делал наброски к четвертой главе диссертации:

«…вторичный эффект Вейса, иначе „срыв шелухи“, проявляется у энергетов других рас при каждом активном энергетическом действии организма. Этот галлюцинативный комплекс становится для них практически второй реальностью, полноправным конкурентом действительности, не в последнюю очередь из-за частоты проявления. Мы, представители помпилианской расы, сталкиваемся с эффектом Вейса намного реже. Это происходит при форсированной работе клейма: порабощении объекта, ранее бывшего свободным, и конфликте клейм, происходящем во время ментальной схватки между двумя помпилианцами. Хотелось бы отметить наличие эффекта Вейса в начале курса специализированных инъекций, чье назначение — подготовка молодого бойца для пси-взаимодействия в воинских частях. Со временем, даже при продолжении инъекций, комплекс галлюцинаций сходит на нет.

Повседневный контроль рабов, совершаемый хозяином, эффектом Вейса не сопровождается. Трансформация личной свободы раба в энергию вызывает галлюцинации у раба. Хозяина это не затрагивает. Вторичная реальность для нас скорее исключение, чем правило. Не крайность, но золотая середина. Итак, на основании вышесказанного можно смело декларировать превосходство помпилианской расы не только перед техноложцами, как бы ни была развита их цивилизация, но и перед остальными энергетами…».

Скрипки пошли на взлет.

…Катилина был страшен.

В правой руке он держал меч с полуметровым клинком. Тяжелый, с широким лезвием меч выглядел жутковато. Левая рука, от локтя закованная в железо, заканчивалась стальным крюком. Укрепленная рядом с крюком, заточенным под пробойник, свешивалась тройная цепь. Было неясно, протез это или глухой, закрывающий предплечье и кулак, наруч. Голову Катилины целиком скрывал мощный шлем: крошечные прорези для глаз, низкий гребень на макушке. В шлеме Катилина походил на ящера. Сходство усиливала броня — масса блях из серебристого металла, скрепленных кожаными шнурами.

Казалось, ящер готов вспороть врагу брюхо кривым когтем и, вывалив на песок дымящуюся требуху, начать ее пожирать под шумное одобрение публики.

Марк был практически голым, если не считать набедренной повязки. Форма его шлема рождала в памяти морду жабы. Правую руку, от плеча до запястья, защищала чешуйчатая кольчуга, левую ногу — понож с козырьком выше колена. Вооружение курсанта Тумидуса составлял меч, такой же как у Катилины. Вместо крюка с цепью ему достался большой щит овальной формы.

Записные дуэлянты на клеймах — те, кто выжил, — утверждали, что оружие и доспех, возникая «под шелухой» вне желания бойцов, отражают характеры и темперамент противников во внешнем, реальном мире. Выстраивались сложные зависимости; случалось, писались научные монографии. Впрочем, никто окончательно не доказал правоту этих гипотез. Краем уха Марк слышал о таких предположениях, но ему и в голову бы не пришло сопоставлять норов Катилины с крюком и цепью, а собственный характер — со щитом и высоким поножем.

Сейчас он жалел, что не узнал больше о дуэли на клеймах.

От Пака Марк слышал, что его дядя, легат гвардии Тумидус, выйдя в отставку как частное лицо, имел честь участвовать в такой дуэли. Пак утверждал, что легат убил своего противника. Вряд ли Марк усматривал в поступках дяди и племянника семейное сходство. Тумидус-старший дрался по собственному желанию; Тумидуса-младшего вынудили, не оставив возможности для отказа.

Марк закрылся щитом и стал ждать.

— …алле!

Луций Тумидус тушировал Орлика шамберьером: левая задняя нога в третьем темпе галопа. Конь попался молоденький, нервный. Приходилось ждать, пока он не научится спокойно переносить вмешательство шамберьера. Тогда можно будет заменить туше легкими взмахами, и не на одном месте, а где угодно. Коня доставили на ферму вчера под конкретный заказ: шанжирование, иначе — перемена ног на галопе в воздухе.

За срочность платили вдвое.

Вчера доставили Орлика, а позавчера Луций Тумидус составил завещание, отписав ферму и все свои сбережения внуку. После сеанса с Орликом он ждал другого сеанса — связи с нотариусом, готовым заверить документ. Умирать дед Марка не собирался, но и тянуть с оформлением наследства не стоило.

В отпуск приедет, подумал Луций.

Тогда и скажу.

…цепь ударила в щит.

Прыжком, несмотря на тяжесть доспеха, сократив дистанцию, Катилина взмахнул наручем-протезом. Он метил в голову, стремясь оглушить Марка. Отразив цепь щитом, Марк шагнул вперед, вплотную. Меч его ядовитой гадюкой ринулся в атаку. Выпад, еще один; третий угодил Катилине в бок, разрезав часть шнурков, скреплявших бляхи. Это едва не стоило Марку глаза. Крюк Катилины скрежетнул по шлему; не будь выпуклые глазницы забрала прикрыты железной сеткой, бой мог бы закончиться на этом. Крюк сорвал сетку с правой глазницы. От резкого сотрясения у Марка заболела шея. Казалось, в основание черепа воткнули раскаленную иглу.

Рыча диким зверем, он толкнул противника щитом.

Присев, Катилина полоснул клинком по ногам Марка. Взвизгнул козырек поножа. Ударить второй раз Катилине не дали: убрав щит влево, Марк рукоятью меча изо всех сил громыхнул по шлему противника, рядом с гребнем. Удар оглушил Катилину. Он упал на колени, раскручивая цепь.

На трибунах ликовали рабы.

— Да, — сказал дисциплинар-легат Гракх. — Сейчас буду.

Не вставая из кресла, он помассировал виски. С утра болела голова. Ночью Гракх плохо спал, то и дело просыпаясь. Лежал, глядел в потолок, проваливался в мутную дрему. Такое случалось с ним в период первых «офицерских» инъекций на четвертом курсе. Держа курсантов на постоянном микроконтроле — легатские три десятых процента, — Гракх мучился бессонницей, пока клейма четверокурсников, подстегнутые вакциной, не стабилизировались.

Что-то с вакциной, предположил он. Слишком быстро. Слишком активно. Парней плющит; такое впечатление, что у них постоянный экстрим. Когда-то я чуял проблемы раньше, чем они возникнут. Доктор сказал бы: так дирижер чует оркестр. Сейчас я оглох: какофония, и всё. Мы не телепаты и не эмпаты; мне не уловить мыслей и чувств курсантов. Но конфликты клейм… Проклятье, у всего курса сплошной конфликт! Надо пожаловаться доктору…

И он даст мне снотворное, вздохнул Гракх. Если с вакциной все в порядке, кому какое дело, болит ли голова у начальника училища?

…Марк подпрыгнул.

Прыжок спас его ноги от цепи. В противном случае толстые звенья раздробили бы ему голень. Держа щит на отлете, прежде чем приземлиться на песок, Марк брыкнул, словно жеребенок. Подошвы сандалий угодили Катилине в шлем, опрокинув врага навзничь. Вырвав руку из щитовых ремней, Марк взмахнул щитом, как огромным блюдом.

Край, окованный металлом, пришелся Катилине в шею.

— Хорошо, я задержусь, — сказала Н’доли.

Ей не нравилось изменение задания. Молодая вудуни вообще не любила случайных, незапланированных перемен. Образцы, полученные у красавчика-курсанта, час назад улетели с Тренга на яхте «Жемчужина Гаалы». Стюардесса яхты, стройная пигмейка, назвала пароль, забрала добычу Н’доли — ноготь пришлось удалить, заменив искусственным, — и вернулась на яхту, не прибавив ни слова. Что ж, дочь Папы Лусэро меньше всего собиралась болтать со стюардессой о капризах моды. Билет на «Молнию» ждал ее, билет первого класса. Три дня роскоши, и Н’доли вернется на Китту.

И вот — задержка.

Не трудитесь сдавать билет, сказали ей по закрытому каналу связи. Потраченные деньги вам компенсируют. Оставайтесь в отеле и ждите дополнительных указаний.

…в последний момент.

Тяжело дыша, Марк стоял над поверженным Катилиной. Тот возился у ног Марка, будто жук, побывавший под солдатским сапогом. Пробовал встать и не мог. Жалко бряцала цепь, крюк чертил в песке однообразные письмена. Если бы Марк не задержал меч на взмахе, Катилина бы уже не шевелился. Я чуть не перерезал ему глотку, подумал Марк.

Он стянул шлем, и его стошнило.

Рабы охрипли от воплей. К Марку тянулись руки — сжатые кулаки с оттопыренным большим пальцем. Пальцы указывали вниз, на песок. Добей, кричали эти пальцы. Добей раненого!

— Вот вам! — заорал в ответ Марк. — Вот вам всем!

Как обиженный мальчишка, он тыкал в трибуны кукишем.

— Я вызову аэротакси, — сказал Секст.

Бледнее смерти, он старался не смотреть на бесчувственного Катилину. Глаза неудачливого дуэлянта закатились, тело била мелкая дрожь. В горле что-то булькало. Через раз Катилина всхрапывал, будто загнанная лошадь. Щекой в песок, лишен слуха и зрения, внук губернатора Дидоны лежал в позе зародыша, сунув в рот большой палец, и трясся, как от озноба. Лежал и трясся. Лежал и…

Ничего страшнее Секст не видел.

— Не возьмет, — вздохнул Гельвий. — Бомбила не возьмет. Побоится, что раненый по дороге копыта отбросит. Ходи потом в полицию, объясняйся…

— Где он раненый? Он целый. Он просто…

— Это ты бомбиле растолкуешь: целый, мол. Просто хрипит и без сознания. А что пена на губах, так это пива перепил. Бомбила тебе поверит. Даром отвезет, еще и приплатит…

— Вызывай, — велел Марк. — Отвезет, никуда не денется.

— А если…

— Главное, не дать ему сразу улететь. Если упрется, захватим такси. Потом заберет на училищной стоянке. Вызывай, чего тянешь!

Он еле держался на ногах.

IV.

Дисциплинар-легат Гракх мерил шагами кабинет. Из угла в угол, туда и обратно. Очень хотелось закурить. Но отвечать на вызов по гиперсвязи с сигаретой в зубах или с унизительной поспешностью гасить окурок в пепельнице…

Нет, лучше потерпеть.

Начальник училища ждал вызова от Мамерка Эмилия Катилины, генерального инспектора имперских верфей на Квинтилисе. Отца пострадавшего дуэлянта. Сеанс связи с матерью курсанта Гракх уже пережил и вспоминал о нем с содроганием. В данный момент Цецилия Катилина мчалась спецрейсом на Тренг — с бригадой врачей экстракласса и тоннами новейшего медоборудования на борту. Над курсантом день и ночь колдовал в санчасти доктор Туллий, уверяя, что делает все возможное и прогноз в целом благоприятный. При упоминании о докторе Туллии госпожа Катилина брезгливо поджала губы, ясно давая понять, что она думает об эскулапах училища, где с ее сыном произошло такое. Пожалуй, Гракх склонен был с ней согласиться.

Он прекрасно помнил разговор с доктором накануне предыдущего увольнения старшекурсников. Тогда Туллий показался Гракху новичком-перестраховщиком. Трусоватым — «Как бы чего не вышло?», — но безобидным. Сейчас начальник училища изменил свое мнение. Доктор чего-то недоговаривал. Слишком уж беспокоили его возможные последствия «офицерских» инъекций. И, что характерно, как в воду глядел! Конфликт между курсантами вылился в дуэль на клеймах, чего в училище не бывало отродясь. Доктор, вы о чем-то знали? Догадывались? Предполагали? И не сочли нужным поделиться своими соображениями с начальником училища? Как же вам после этого доверять?!

Дисциплинар-легат дал себе зарок: учинить обер-манипулярию медицинской службы Сергию Туллию приватную беседу с пристрастием и вытрясти из скрытного докторишки все его тайны.

Вспыхнул контрольный индикатор системы гиперсвязи. Сигнал дублировался писком зуммера. Гракх шагнул к рамке, наливающейся перламутровым свечением. Машинально сунул большие пальцы рук под ремень, разглаживая и загоняя за спину несуществующие складки мундира, и лишь потом ткнул в сенсор приема, устанавливая контакт.

Он ощущал себя виноватым. Такое случалось с Гракхом крайне редко; тем омерзительнее было чувство вины. Да, дуэль случилась вне территории училища. Да, в увольнении. Никто не мог предвидеть… И все равно виноват начальник. Так заведено в армии. Гракх давно усвоил: если твой легион одержал победу — победили солдаты. Это их заслуга. Если легион потерпел поражение — побили тебя, легата Гракха. Это твоя вина. Теперь, когда в училище произошло ЧП…

— Дисциплинар-легат Гракх?

— Генеральный инспектор Катилина?

Именно так. Без всяких «добрый день» или «здравия желаю». Из рамки на Гракха смотрел его ровесник в строгом темно-сером костюме, при галстуке. Седина успела лишь слегка тронуть виски генерального инспектора. Узкое, костистое лицо, тонкие губы, льдистый взгляд из-под густых, сросшихся на переносице бровей. Мамерк Эмилий Катилина выглядел поджарым и подтянутым, чтоб не сказать, подобравшимся, как хищник перед прыжком. Человек, привыкший отдавать приказы и выполнять приказы. В этом они с Гракхом были схожи.

— Каково состояние моего сына?

Голос инспектора звучал ровно и невыразительно. Гракх чувствовал, каких усилий это стоит Мамерку Эмилию.

— Доктор Туллий утверждает, что непосредственной опасности для жизни вашего сына нет. Потребуется курс пси-реабилитации, в том числе медикаментозной. Доктор надеется, что в итоге здоровье вашего сына полностью восстановится.

— Полностью?

Катилина-отец позволил себе приподнять левую бровь.

— Так говорит врач. Я не медик, могу лишь передать его слова. Надеюсь, доктор Туллий прав. Но даже при самом благоприятном исходе… К сожалению, ваш сын не сможет продолжить учебу и дальнейшую службу в корпусе либурнариев или в иных строевых частях. Я искренне сожалею, господин инспектор. Это моя вина.

Приставку «генеральный» Гракх опустил для краткости.

— Мы оба знаем, чья это вина, господин легат. По уставу вы отвечаете за вверенных вам курсантов. Но настоящий виновник — не вы.

«Руку даю на отсечение: он служил в армии», — уверился Гракх. Приставку «дисциплинар» Катилина-старший тоже опустил: для краткости или с намеком. Дисциплинка у вас, господин легат…

— Вы говорите о курсанте Тумидусе?

— Ровно наполовину. Мой сын виновен не меньше.

Уважаю, подумал Гракх. Сведи нас судьба при иных обстоятельствах…

— Но пострадал в итоге ваш сын, а не курсант Тумидус.

— Окажись клеймо Гнея сильнее, в лазарете лежал бы его противник. А моего сына ждал бы трибунал. Я верно понимаю ситуацию?

— Да, господин инспектор.

— Позвольте один приватный вопрос, господин легат. Вы успели сообщить об этом… инциденте своему начальству?

Гракх не обязан был отвечать. Это его, Гракха, дело. Пусть не личное — дело училища, дело вооруженных сил Помпилии, — но никак не отца пострадавшего, кем бы оный отец ни являлся. Но Гракх по-прежнему терзался виной. Муки усугубляла неожиданная симпатия к человеку по ту сторону гиперрамки. В конце концов, это ведь не военная тайна?

— Нет, господин инспектор. Я еще никому не успел сообщить.

— В таком случае у меня к вам убедительная просьба. Оформите все так, будто никакой дуэли не было.

— Простите, не понял?

— Думаю, вы тоже не заинтересованы в огласке. Дуэль на клеймах — серьезное ЧП. Вас и других офицеров училища ждут крупные неприятности. А если курсант угодил в лазарет не в результате дуэли, а в результате, скажем, шокового потрясения, случившегося в увольнении… Вам ясна моя мысль?

— Кажется, да…

«Не хочет выносить сор из избы. Из-за сына. Если делу дадут официальный ход — будет разбирательство, трибунал, приговор… В курсе дела по долгу службы окажутся десятки людей. Кто-нибудь проболтается, пойдут слухи. За них ухватятся репортеры. О шакалы! — им только дай ниточку! В итоге — скандал, позор. „Отпрыск знатной семьи едва не был заклеймен на дуэли! Лишь благодаря великодушию его противника он не стал рабом! В данный момент Катилина-младший непригоден к армейской службе, проходит курс реабилитации. Неизвестно, восстановится ли когда-нибудь его психическое здоровье…“ Как с этим жить?! Смотреть в глаза соотечественникам? Отец, мать, дед-губернатор…».

— Хорошо. — Генеральный инспектор кивнул. — Я вижу, вы разумный человек. Кто знает о реальных подробностях случившегося?

— Я. Практически все офицеры. Врач.

— Кто еще?

— Оба… мм… дуэлянта. Их секунданты. Кажется, все.

— Секунданты из курсантов?

— Да.

— Они не проболтаются?

— Я отправил их на «губу». Они ни с кем не успели переговорить после возвращения. Уверен, моего внушения будет достаточно.

— Офицеры? Врач?

— Вы сами сказали: ЧП не в наших интересах. Они будут молчать.

Гракх умел быстро принимать решения.

— Очень хорошо. Поговорите с ними. В первую очередь с врачом. Сейчас к вам летит моя жена. Она заберет Гнея на Квинтилис. Пусть к ее прибытию подготовят два заключения: настоящее и… гм… официальное. Диагноз, симптомы и рекомендации одни и те же, подлинные. Причины пусть будут разные. Со своей стороны я позабочусь, чтобы официальное заключение было принято в инстанциях без лишних вопросов. У моего отца достаточно влияния для этого. Мы договорились?

— Остается одна проблема.

— Какая именно?

— Курсант Тумидус. Если дуэли не было, он не сможет понести заслуженное наказание. А он должен быть наказан!

— Вы правы. У вас есть решение?

— Максимум, что я могу сделать, не предавая дело огласке, — исключить курсанта Тумидуса из училища. Скажем, за злостное нарушение дисциплины.

— Меня это вполне устроит. Я не сторонник излишне жестких мер. Тем более, как я уже говорил, мой сын разделяет вину с курсантом Тумидусом.

«Если бы не позор для сына, ты говорил бы сейчас по-другому», — подумал дисциплинар-легат. Уважение к генеральному инспектору подтаяло, но менять принятые решения и идти на попятную Гракх не привык. Пожалуй, так лучше для всех. Альтернатива — сломать жизнь двум парням и огрести в придачу кучу неприятностей. Тут Катилина прав на все сто.

— Надеюсь, вы объясните курсанту Тумидусу, что к нему было проявлено снисхождение. Помалкивать о том, что произошло, в его же интересах.

— Разумеется, объясню.

— Он поймет?

— Я найду самые убедительные объяснения.

— Что ж, я рад нашему взаимопониманию. Честь имею, господин дисциплинар-легат.

— Честь имею, господин генеральный инспектор.

Рамка гиперсвязи погасла. Гракх глубоко выдохнул и с наслаждением закурил. Запищал уником; не глядя, дисциплинар-легат сбросил вызов. Докурив сигарету, он достал вторую, но передумал. Усевшись в кресло, Гракх проверил блокировку линии и вызвал доктора Туллия.

КОНТРАПУНКТ.

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ.

(Три с половиной года тому назад).

Свобода выбора — проклятие или благословение? Задайте этот вопрос десяти случайным прохожим. Девять из них воскликнут: «Конечно благословение! Как минимум, благо, которое дарит нам цивилизация. Возможность выбрать мобиль, медийный центр, сорт пива и сыра. Музыку, фильм, профессию. Спутника жизни, наконец! Все, что угодно, насколько позволяют финансы и фантазия!». Лицемеры! В действительности, встав перед выбором, они впадут в ступор. Тридцать три раза они мысленно проклянут «благословенное» право выбора. Вот если бы кто-нибудь подсказал, дал совет… Еще лучше — приказал! Тогда все встало бы на свои места и не надо было бы мучиться сомнениями. Мы редко выбираем. Выбор делают за нас. Родители, друзья, коллеги. Люди, к чьим советам мы прислушиваемся. Общественное мнение, реклама — они формируют наши привычки и вкусы. Дальше мы плывем по течению. Этот сыр я пробовал в гостях, и он мне понравился. Это пиво очень хвалил приятель. Этот покрой сюртука сейчас в моде. Этот мобиль рекламировали по визору — у него замечательные ходовые качества, маневренность и безопасность… Иллюзия. Самообман. Мы выбираем без выбора из тысяч вариантов, сортов и моделей. Боимся признаться в этом самим себе. Столкнувшись с необходимостью выбирать по-настоящему, мы умираем от страха. Не привыкли. Не умеем. Паникуем. Как бы не прогадать? Ведь выбрав, мы — о ужас! — теряем тьму нереализованных возможностей, получая взамен одну-единственную. Верную? Ошибочную? В любом случае с ней нам жить дальше. Выбор для человечества — потеря. А должен быть находкой. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Деда, а деда… Ты в армии служил?

Дед долго не отвечает. Все его внимание приковано к дурацкой деревяшке. Дед аккуратно снимает с нее ножом стружку. Ножик у деда короткий, несерьезный, но острый как бритва. Чуть отвлечешься, зазеваешься, глядь — полпальца нету. Легкий смолистый аромат плывет над верандой. Марк уже решает, что дед не ответит, когда тот, глянув на внука, наконец кивает:

— Служил. Срочную.

— Долго?

— Два года.

Сегодня дед немногословен. Ему не нравится, что внук разругался с отцом. В сердцах хлопнув дверью, Марк удрал из дому и примчался на ферму в уверенности: уж дед-то его поймет, поддержит! А дед вместо этого молчит и хмурится. Сейчас он совсем не похож на клоуна. И на циркового наездника. И на деда — привычного, знакомого, ехидного. Сейчас он похож на отца. Марк уже жалеет, что приехал. Но если не к деду, то куда?

Больше некуда.

— Я не служил, — подает голос Пак. — Медкомиссия забраковала.

Карлик сидит в углу веранды, прислонившись спиной к перилам. До сих пор Пак не вмешивался в разговор. Марк даже успел о нем забыть. Место карлика — на перилах, а в углу, на полу, — какой же это Пак?

— Я расстроился — дальше некуда! Всех берут, а меня не взяли?! Дурак был, сопляк. Теперь не жалею. Что я в той армии не видел?

Ну вот, и Пак туда же! Отец, когда Марк заявил, что собирается поступать в военное училище, сначала не поверил. Решил, что ослышался. Что это глупая шутка. А едва понял: дело заваривается всерьез, — куда только делась его обычная холодность! «Мальчишка! Подвигов захотелось?! Фильмов для дебилов насмотрелся?! В генерала Ойкумену поиграть решил?! „Десятинщиком“ стать хочешь? Ать-два, пустая голова! Я второго позора в семье не допущу…».

Тут отец осекся, сообразив, что сболтнул лишнего. Красный как рак, Марк воспользовался паузой и перешел в наступление: «По-твоему, армия — позор Помпилии?! Так, что ли?! И консуляр-трибун Марцелл, герой войны, — позор?! И первый консул Спуринна? И…».

В запале он напомнил о тех, кто до конца исполнил свой долг, погибнув в огне недавнего конфликта с вехденами. Лучше бы он вовремя прикусил язык! Отец сразу ухватился:

«Хочешь геройски сдохнуть, дурак?! Сперва дослужись до консула!».

«И дослужусь, не сомневайся!».

«Только через мой труп!».

Отец не мыслил для сына иного будущего, кроме факультета энергетики в Имперском университете Помпилии, в метрополии. Солидная, уважаемая профессия. Продолжить семейную династию… Но Марк уже завелся. Он и сам не понял, как у него вырвалось: «Ничего, переживешь!».

«Как ты смеешь так с отцом разговаривать, сопляк!».

«А чего ты на меня орешь?!».

Марк несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, пытаясь успокоиться по дедовой методике. Воспоминания о безобразной ссоре слишком свежи.

— Деда, расскажи про армию. Ты раньше никогда не рассказывал. Только про цирк…

Дед пожимает плечами:

— Нечего там рассказывать. Давно дело было…

— Ты в каких частях служил? — не отстает Марк.

— В Первом отдельном вексиллационе по охране сената.

— Ух ты! Вексиллацион? Это же кавалерия?

— Точно так, парень.

Дед усмехается. Веселее от его ухмылки не делается.

— А разве у нас есть кавалерия?! Древность какая…

— Армия — тоже древность. Есть пять частей вроде нашей.

— И что вы там делали? Сенат охраняли?

Дед орудует ножиком. Но Марка не остановить.

— От террористов? На лошадях?

Он живо представляет конный разъезд во главе с дедом. Дед верхом на вороном жеребце скачет по улицам столицы. От деда в ужасе бегут прочь террористы-вехдены с бомбами за пазухой. С ядерными, вакуумными, аннигиляционными бомбами…

— Сенат и без нас было кому охранять. В парадах участвовали. В показательных выступлениях. — Мало-помалу к деду возвращается его обычная разговорчивость. — В фильмах снимались. В исторических… Меня после циркового училища призвали. Это после университета бронь дают, как твоему отцу. А мы университетов не кончали… У нас там все были или цирковые, или спортсмены. В самоволку бегали: забор метра три высотой и еще «сигналка» поверху. Так мы «пирамиду» строили. Или Квинт Прастина — нижний в Сатурналиях — всех через забор перебрасывал. А когда он сам лез, Маний «сигналку» на пять секунд отрубал. Если больше пяти секунд, на пульте тревога. Маний — иллюзионист потомственный. У него и реквизит был…

Марк ожидал другого. Парады, съемки, самоволки… Тот же цирк, по большому счету! Но дед хоть не ругается, не зовет военных «десятинщиками». Марка не отговаривает, хотя и не одобряет. Ну и ладно!

— Перед дембелем остаться предлагали. Милитар закончить по сокращенному курсу. Офицером в тот же вексиллацион по контракту. Офицеров часто на роли в фильмах приглашали. Не главные, конечно, но и не массовка…

— Так остался бы! Тебя б по визору показывали или в арт-трансе…

— Его и так показывали, — хмыкает из угла Пак. — Сто раз. Нет, армия — не для цирковых. И вообще…

Он крутит в воздухе ладонью с растопыренными пальцами. Понимай как хочешь: что — вообще? Вообще не для нормальных людей? Или наоборот?

— А я решил поступать в военное училище, — угрюмо заявляет Марк.

И понимает, что повторяется.

— В десант? — Дед наконец проявляет слабый интерес.

— Нет. В либурнарии.

Пак свистит. Пак запрыгивает на перила.

— Ну вот. Порезался, — говорит дед.

И, как мальчишка, сует в рот окровавленный палец.

Кровь, думает Луций Тумидус, старый клоун. Великое дело — кровь. Парень уверен, что ни капли не похож на своего отца. Парень хочет быть похожим на дядю. Желает искупить его позор, восстановить честь семьи. Если я скажу ему, что у меня два сына и они похожи друг на друга характерами, поступками, а главное, ослиным упрямством, как близнецы, — парень мне не поверит. Решит, что старик впал в маразм. Хорошо, я ничего ему не скажу. Ты разучился говорить, Луций? Нет, просто он еще не научился слышать.

— Я за пластырем. — Марк кидается в дом.

Дед смотрит вслед внуку.

— Весь в тебя, — смеется Пак. — Ничего, с годами поумнеет.

Часть вторая. СНОРР-ОКТУБЕРАН-СЕЧЕНЬ.

Глава шестая. Ловушка для кроликов.

I.

…сто сорок один, сто сорок два…

Мышцы были уже деревянными. Они молили о пощаде, но Марк запретил себе останавливаться. Стиснув зубы, он продолжал «дубль-кач». Руки вдоль тела, пальцы, как корни, намертво вросли в рукоятки тренажера — не отодрать. Плечи — вперед и вверх. Дотянуться подбородком до висящей в воздухе голоотметки. Ноги, отягощенные силовой подвеской, — на себя, за голову, до второй светящейся отметки. Прямые ноги! Не сгибать! Не сгибать, мать твою! Вот так. Теперь распрямиться: медленно, не расслабляя мышц. Медленно, я сказал! Вытянуться. И еще раз — плечи вперед, ноги на себя…

Дерево не должно болеть. У Марка болело все: грудь, пресс, спина. Вот такое он неправильное дерево. Ему казалось, волокна натруженных мускулов со скрипом трутся друг о друга. Растягиваются и сокращаются на последнем пределе. Того и гляди лопнут. Нет, врешь, это еще не предел! Сто сорок девять… сто пятьдесят…

Одни деревья гнутся. Другие ломаются.

И не только деревья.

Что чувствует сломанная игрушка?

В детстве у Марка был зеленый монстр — гибрид динозавра со спрутом. Марк без затей назвал монстра Виридисом — Зеленкой. Виридис имел двадцать режимов: шипел, рычал, щелкал зубами, зловеще хохотал и даже произносил членораздельные фразы: «Я тебя съем!», «Не уйдешь!» и еще почему-то «Держись, я иду на помощь!». Монстр ползал, смешно перебирая по полу щупальцами, бегал вразвалку, огибая препятствия, но чаще натыкаясь на них, подпрыгивал на одном месте, вытягивая шею, и даже плавал. Плавал Виридис лучше всего. Марк верещал от восторга, когда Виридис спешил к нему с другого конца ванны, разевая зубастую пасть: «Держись, я иду на помощь!» Поймав друга в объятия, Марк смеялся: монстр щекотал ему живот.

Однажды Виридис сломался. Что только Марк не делал! Теребил, гладил, уговаривал, совал палец в пасть, плакал и требовал. Монстр хрипел, кося печальным глазом, в котором больше не вспыхивали золотистые искорки. Наверное, Виридиса можно было починить. Но Марк не помнил, пытались ли это сделать, и если да, чем дело кончилось. Виридиса он помнил. Как играл с ним — помнил. Поломку — ясней ясного. А вот удалось ли починить зеленого друга…

Не помнил, хоть убей.

После злополучной дуэли Марк Тумидус стал Виридисом, Зеленкой, порченым барахлом. Арест, карцер-одиночка на «губе». В соседние камеры угодили секунданты Секст и Гельвий. К начальнику училища его отвели под конвоем. Стыд жег лицо хуже едкой щелочи. Марк смотрел под ноги, боясь встречаться глазами с другими курсантами. Он шел, куда велели, слушал, отвечал на вопросы. Копошение на месте, бессмысленный хрип. Приказ об отчислении зачитали назавтра, перед всем личным составом, на утреннем построении.

Жалкий хлам, Марк Тумидус ремонту не подлежал.

Всё!

В изнеможении он откинулся на жесткое ложе тренажера и выключил подвеску. С минуту лежал, тупо глядя в потолок, ни о чем не думая. Перед глазами гасли огненные круги. Наконец Марк сел и, скривившись, зашипел сквозь зубы. Ручейки пота, прежде стекавшие к затылку, чтобы собраться там в лужицу, сменили направление. Природные заграждения — брови и ресницы не справились с соленым половодьем, в глазах отчаянно защипало. Марк потер глаза кулаком — стало только хуже.

Ругаясь, он вслепую зашлепал в душ.

По дороге, споткнувшись, Марк треснулся локтем о стену. Руку словно пронзил электрический разряд. В кабинке он на ощупь ткнул в первый попавшийся сенсор — на голову хлынул кипяток. По-быстрому смыв с лица пот и проморгавшись, Марк отрегулировал душ на «контраст» с циклом в десять секунд. Стащил трусы-боксерки и майку, сунул в приемник автомата экспресс-стирки. И целую вечность, не меньше, стоял под контрастными струями, ощущая, как уходит боль, из мышц вымывается жалящий, ядовитый песок и дерево по имени Марк превращается в человека.

Ничего, пообещал он себе. Это ненадолго.

«Выберите прическу или укладку из иллюстрированного перечня» — вспыхнула перед лицом объемная надпись. Каждую букву украшали образцы причесок. Рыкнув горлом, Марк рубанул по рекламе рукой, будто саблей. Надпись погасла и больше не появлялась. Местная техника была на удивление понятливой.

Экспресс-стирка звякнула в удачное время. Кабинка высохла, высох и Марк, исхлестанный горячим воздухом с ароматом лаванды и камфорного дерева. Натянув трусы и майку — еще теплые, стерильно чистые, — он с решимостью самоубийцы вернулся в зал. Десять минут на виброресумпторе показались ему незаслуженным раем. Облепив жертву датчиками, аппарат подстраивал частоту и интенсивность вибраций под усталые мышцы, возвращая им тонус.

А теперь — добро пожаловать в ад!

— Вам все ясно, господин Тумидус?

Перед словом «господин» начальник училища сделал едва заметную паузу. Последнему идиоту это говорило: да, я хотел по привычке сказать «курсант». Но я исправился раньше, чем ошибка успела слететь с губ. Вы больше не курсант. Вы отчислены.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Вам все ясно?

— Мне все ясно, господин Гракх.

Марк едва не ответил: «Так точно!» Но, подражая Гракху, не позволил уставным словам сорваться с языка. Вы мне больше не начальник, господин Гракх. Я отвечаю вам, как цивил, гражданский человек, которому никакой дисциплинар-легат не указ.

— Повторите.

— Я отчислен за злостное нарушение дисциплины. Драки с гражданскими лицами. Систематические опоздания из увольнений. — Оловянным взглядом Марк уперся в стену. — Самовольные отлучки из расположения училища. Грубость по отношению к преподавателям…

Дисциплинар-легат — настоящий, не голограмма — прошелся по кабинету. Встал напротив Марка. Бывший курсант Тумидус смотрел сквозь него.

— И как же вас угораздило… — пробормотал Гракх.

Вопрос был риторический.

— Мне не оставили выбора, — сказал Марк.

— Знаю! — взорвался Гракх, ударив кулаком по столу. — Знаю! Потому вас и не отдали под трибунал. К вам проявили снисхождение! Это вы понимаете?

— Понимаю. — Марк кивнул. Ему было все равно: говорить или молчать. — Трибунал, приговор. Дисциплинарная когорта. Клиника для душевнобольных, окажись Катилина сильнее. Я легко отделался. Я благодарен вам и отцу курсанта Катилины.

— Рад такому здравомыслию. А теперь забудьте все, что наговорили мне. Этого не было. Помните главное: злостное нарушение дисциплины. Так будет проще для нас всех. Вот планшет. В нем обходной лист, бланки подписок о неразглашении… Ознакомьтесь, заполните, распишитесь, где положено. Сдайте казенное имущество, завизируйте подписи. Порядок действий там указан. Идите, господин Тумидус.

Взяв планшет, Марк развернулся через левое плечо и, забыв попрощаться с начальником училища, направился к двери. Все силы уходили на борьбу с собой. Не тянуть ногу. Не печатать шаг.

Монстр, ты сломался. Ты больше не курсант.

В углу ритмично пыхтел человек-гора.

Мультитренажер опутывал гиганта сетью силовых растяжек и полимерных тросов. Отягощения, набухая тут и там, смотрелись морскими узлами или, если угодно, суставами насекомого. Внутри этой паутины вспухали и опадали бугры лоснящихся мышц, перевитые канатами вен. Бицепсы, трицепсы, широкие и широчайшие (вот уж воистину!), икроножные, ягодичные, пресс… Толчок, жим, тяга. Ноги в стороны, ноги вместе, согнуть, распрямить, присед, прогиб. Когда Марк явился в зал, человек-гора уже успел здесь обосноваться. Марк сменил четыре тренажера, умаялся, сбегал в душ, восстановился на «вибраче», а гигант все пахал в своем углу. В сравнении с ним Марк выглядел мышью рядом со слоном. Ну хорошо, не мышью — крысой.

«Да, крыса, — зло оскалился Марк. — Одинокая крыса, вся в лишаях. А кто же? Вот-вот сбегу в родную нору зализывать раны…».

Кроме силача и Марка, в зале тренировался лысоватый старичок в широченных шортах-колоколах. Фыркая, как тюлень, он резво сучил ногами на беговой дорожке. Слон, крыса, поблекший от времени кузнечик. Больше желающих хорошенько вспотеть не наблюдалось.

Штанга, вынес приговор Марк.

Штанга, чтоб я сдох!

Опцион Левий, интендант училища, отсутствовал.

Зверея, Марк мерил шагами узкий коридорчик. Куда подевался интендант и когда объявится, оставалось военной тайной. Связаться с Левием не представлялось возможным. Даже присесть было некуда. На единственном имевшемся стуле громоздилась внушительная стопка казенного имущества: три комплекта влагопоглощающего белья, два комплекта формы, парадная и полевая, комбинезон, рюкзак, пилотка, фуражка, шлем, комплект запасных аккумуляторов, портупея, подсумки…

Под стулом стыдливо прятались армейские ботинки.

Старую одежду Левий выдал без разговоров. Пока Марк бегал складывать вещи, опцион исчез. Специально, думал переодевшийся в гражданку Марк. Хочет помурыжить. Рубашка, раньше мешковатая, жала в груди и подмышках. В брюки он едва влез. Они похабно обтягивали задницу, словно у какого-нибудь «вертилы». Туфли не ощущались на ноге, словно Марк был босым. Хорошо хоть не жали…

— Ты еще здесь? Какого рожна?!

Вежливостью Левий не страдал и на «вы» не разменивался.

— Тебя жду! — окрысился Марк.

— Ты б еще в сортире меня ждал! Бери вещи и за мной, на склад.

На лестнице шлем кувыркнулся на пол. Марк чудом его поймал. Тут же, как сговорившись, упали фуражка и два подсумка. Марк едва не свалился со ступенек, борясь с рассыпающейся грудой имущества. Клоун, вспомнил он. Жалкий клоун. Интендант свернул в узкий коридор. Люминесцентный потолок разгорался в пяти шагах впереди Левия и гас за спиной Марка. Когда Марк уже решил, что коридор никогда не кончится, путь преградила массивная бронедверь с кодовым замком. Левий набрал код, лихо крутанул штурвал запорного механизма — изнутри пахнуло железом, ружейной смазкой и дезинфекцией.

Марк закашлялся.

— Всё? — спросил он, когда опцион перебрал сдаваемое имущество, сверяясь с неким перечнем и делая пометки в планшете.

— Ключ-карта.

— Какая ключ-карта?

— От твоей комнаты.

— Там же мои вещи! Личные…

— Бегом собирать! Жду здесь, — опцион ткнул пальцем в часовой браслет-татуировку, — через пятнадцать минут. И не опаздывать!

Марк рванул по коридору. Сукин сын Левий все рассчитал точно. На ругательства времени не осталось.

II.

Металлопластовый гриф весил девять килограммов. Активировав гравитационный вариатор, Марк начал выставлять общий вес штанги. Соточка, сто десять, сто двадцать… Индикатор с цифрами моргнул, сменив зелень на желтизну. Марк зафиксировал результат. На краях грифа возникли голограммы древних «блинов» — для наглядности. Нижние края «блинов» уходили в подставки, на которых покоился гриф, разрушая иллюзию материальности. Плевать! «Блины», гравитация — какая, к бесу, разница?!

Вес-то реальный.

Он начал с толчка. Подсел, беря штангу на грудь и делая разножку. Задняя нога поехала, Марк едва удержал равновесие, чувствуя, как опасно натягиваются мышцы и сухожилия. Скрипнул зубами, выровнялся на чистом упрямстве, подобрав ногу. Выжал штангу над головой, выпрямился: нормальный вес. Рабочий.

Десять раз.

Круги перед глазами стали черными. Шутник-невидимка бросил камень в асфальтовое озеро; от места падения шли и гасли концентрические волны. Что, слабак? Скис?! Ладно, минута отдыха. И еще дюжина рывков. Марк плохо понимал, зачем истязает себя нагрузками который день подряд. Кому мстит? Чего хочет? На седьмом рывке штанга скользким удавом вывернулась из рук. Отчетливо представилось: сто двадцать килограммов рушатся на выставленное колено, снаряд дробит сустав в костяное крошево… Гриф огладил колено легче падающего перышка и без шума лег на пол. В воздухе зажглась раздражающе-пунцовая надпись: «Включен режим безопасности! Настоятельно рекомендуем прекратить выполнение упражнения или существенно снизить вес! Повторяем…».

На индикаторе, издеваясь, горела ядовито-зеленая цифра: 0,003.

Три грамма.

— Это третья, последняя. Ознакомьтесь.

— Уже.

— Подпишите.

Как много нового узнаешь об училище, когда тебя отчисляют! Формальности, о которых никогда не знал. Кабинеты, где никогда не бывал. Люди, которых видишь в первый и последний раз в жизни. Штандарт-вексиллярий из Особого отдела — ему Марк дал подписки о неразглашении. Три штуки, одна другой страшнее. Особист смотрел на Марка как на вражеского лазутчика, но визу поставил.

Теперь еще медосмотр. При поступлении — понятно. А при отчислении зачем?

Диагностическая капсула гудела, убаюкивая. Перед глазами светилась, меняя конфигурацию, матрица из зеленых, желтых и красных квадратиков. Зеленых было больше всего. Красные появлялись редко: вспыхивали и гасли. Предплечья и бедра зудели от уколов анализаторов. Их комариные хоботки проникали под кожу без всякой видимой системы. Но система была, в этом Марк не сомневался. Просто он не в силах ее постичь. Как не в силах постичь логику и устройство более сложной системы, что извергла его из себя, будто полупереваренный кусок мяса.

— Одевайтесь.

— Я здоров?

Марк с трудом застегнул рубашку. Пальцы отвыкли от цивильных пуговиц. Пластмассовые кругляши выскальзывали из петель.

Доктор Туллий едва заметно вздрогнул:

— В целом, да.

— А в частностях?

— Здоровы.

Доктор чувствовал себя не в своей тарелке. Переживает? Знает за собой вину? Туллий-то здесь с какого боку? К доктору у Марка претензий не было.

— Показатели в норме. Но ваша психика находится сейчас в угнетенном состоянии…

— Что вы, доктор! Я просто лопаюсь от счастья!

— Лопаться не надо. Попейте с недельку вот эти таблеточки… Легкий пси-стабилизатор, продается без рецепта. По одной таблетке два раза в день: утром натощак и перед сном. Если что… — Туллий порылся в карманах халата, достал визитку со стандартным разъемом. — Связывайтесь со мной в любое время суток.

— Спасибо, доктор. Вы подпишете? — Марк протянул Туллию планшет.

— Ах да, конечно!

Три грамма.

Соломинка, сломавшая спину верблюду.

Очень хотелось с размаху зашвырнуть гриф куда подальше. Чтобы врезался в стену, треснул посредине. Так ведь дудки, останется целым. Металлопласт — штука прочная. Выключив вариатор, Марк уложил гриф на подставку и зашагал к «боксерскому уголку», который приметил с самого начала, но оставил напоследок.

Перчатками он пренебрег. Груша — баловство. А вот мешок сгодится. Центнер инерции и равнодушия; черная «колбаса» из синткожи. Марк бил и бил: с яростью, остервенением, забыв об усталости. Сериями и одиночными. Руками и ногами. Коленями. Локтями. Из захвата и с расстояния, разрывая и сокращая дистанцию. Катилина? Дисциплинар-легат Гракх? Придурок Добс? Нет! Под потолком тренажерного зала висел он сам, Марк Кай Тумидус, бывший курсант 17-го высшего военного училища либурнариев ВКС Помпилианской империи. Висел тупым, безучастным мешком, годным лишь на то, чтобы болтаться на цепях, сполна огребая удары судьбы. Висел, не способен ударить в ответ. На глянцевой поверхности мешка Марк видел свое отражение — стоп-кадр из сломанной жизни.

Ненавижу!

Два прямых, боковой. Проход локтем на сближении. Коленями из захвата. Справа-слева, справа-слева; печень-селезенка, печень-селезенка…

— Крутой, — констатировали за спиной.

Сразу и не поймешь, уважительно или с издевкой?

— Орел!

Теперь сомнений не осталось.

На стоянке рейсовых аэробусов Марка поджидал неприятный сюрприз. В ответ на приложенный большой палец турникет угрожающе загудел. Загорелся багровый глаз: «Стоп!» Ну конечно! Если ты больше не курсант, льготы военнослужащих на тебя не распространяются. Марк сунул кредитку в щель приемника, и турникет, поворчав для порядка, сменил гнев на милость. Ближайший аэробус до Тангамака ожидался через два часа семнадцать минут. Рабы, вспомнил Марк. Надо что-то решать.

Каждый курсант предоставлял училищу квоту персональных рабов для обеспечения энергокомплекса. Личный вклад в энергетику вооруженных сил Помпилии, за символическую плату со стороны государства.

— Вы можете забрать своих рабов, а можете оставить у нас. Теперь вы — гражданское лицо, и плата за их использование станет адекватной.

Флавий, сервус-контролер училища, назвал сумму.

— Мне надо подумать, — буркнул Марк. — Сравнить расценки. Сбросьте мне ваш номер. Я свяжусь с вами позже. Мы сможем заключить контракт дистанционно?

— Да.

— Пусть мои рабы пока остаются в училище, с оплатой по новым расценкам. Впишите в контракт пункт, по которому я смогу прервать его действие и забрать рабов в любой момент.

— Вам стоило бы заняться энергобизнесом. У вас есть все задатки.

— Это у меня наследственное.

Поиск вариантов скрасил Марку ожидание на стоянке. Вирт, даже планетарный, был теперь платным, но выхода не оставалось. Энергетика. Помпилианский сектор. Запросы на аренду рабов. Расценки, дополнительные условия…

Он едва не прозевал аэробус. Упав на сиденье, продолжил яростный торг сразу с двумя менеджерами компаний. На подлете к Тангамаку зубами выгрыз надбавку плюс оплату перелета рабов за счет компании, с погашением в течение года из причитающихся ему выплат. Когда он вновь связался с Флавием, манипулярий огорчился: ему прибавилось забот — искать недостающих рабов для училища.

«Неужели отец был прав?» — мелькнула гаденькая мысль. Марк задавил ее в зародыше. Идти к отцу на поклон? Как он тогда орал? «Не желаю видеть этого идиота-десятинщика!».

Значит, и не увидит! В любом случае надо лететь домой, на Октуберан.

«По прилете свяжусь с мамой…».

— Я его помню. — Первый голос сместился левее.

Марк не реагировал, обняв мешок. Ему нужно было восстановить дыхание. Он лишь скосил взгляд из-под полуприкрытых век. Слева возник мужик лет сорока в спортивных трусах по колено и майке-переливайке. Мужик щурился и вытягивал шею, как любопытный гусак, пытаясь заглянуть Марку в лицо.

— Точно, он!

Узнал? Ошибся? Какая разница? Гусака Марк не помнил, но решил, что теперь можно и обернуться. Их оказалось четверо: работяги с Тренга, сменная вахта. Строители или нефтяники. Болтаются на спутнике в ожидании рейса, как и он сам. Марку доводилось схлестываться с такими. Правда, тогда силы были равны…

— Полгода назад. В баре у Родни. Помнишь?

— Точно! — Усатый коротышка расплылся в ухмылке. — Знатно помахались!

Марк не поддержал разговора. Мало ли с кем он дрался в увольнениях?

— Память отшибло?

Дылда с мятым лицом потрогал левую скулу.

— Да ладно, Йохан! — вмешался увалень с пивным пузом, мявшийся позади приятелей. — Ты, что ль, всех помнишь, с кем дрался?

— Всех! Слышь, курсант, а ты чего тут потеешь? В увольнении? — Гусак Йохан по-свойски подмигнул Марку. — Или в самоволку сбежал, а?

— Во псих! — хохотнул усатый. — Со службы удрал, и нет чтоб по бабам…

— Или по пиву!

— Так он же крутой! Ну чё, крутой, клин клином? Раз по уху дали — память отшибло. Еще раз дадим — вернется?

— Сейчас проверим, — сказал Марк.

Он отлепился от мешка и пошел на Йохана.

В баре Родни черепаховый суп стоил гроши. Рагу из местной фауны и флоры. Пиво. Вирт. Космопорт. Рейсы. Цены на билеты. Рейсов обнаружилось два, а по большому счету — один. Транзитный люкс-лайнер «Гиммель» был Марку не по карману. Оставалось грузо-пассажирское корыто 2-го класса «Протей»: в расписании оно тоже гордо звалось «лайнером». «Протей» ожидался через семнадцать суток, с пометкой: «Возможна задержка прибытия». Раздел «Места в наличии» светился парой жалких огоньков. Выругавшись сквозь зубы, Марк оформил заказ.

Он боялся застрять на Тренге до конца жизни.

Семнадцать суток! Надо где-то жить все это время. Чем-то питаться. Марк сунулся на гостиничный ресурс. В глазах зарябило от рекламы фешенебельных отелей. После ознакомления с расценками цензурных слов у Марка не осталось. Есть тут нормальное жилье, мать их в черную дыру?! На «пятачках» гостиниц с вменяемыми ценами неизменно обнаруживалось примечание: «Только для сотрудников компании». Марк зарычал от бессильного бешенства, поперхнулся пивом и закашлялся.

— Проблемы?

Бармен Родни знал все. Благослови его Высший Разум! Он даже знал, где можно окопаться на две с половиной недели, не будучи миллионером или командированным. Развернув объемную спутниковую карту Тангамака, Родни уверенно ткнул в нее пальцем, давая увеличение. Вот, вот и еще вот. «У них есть „пятачки“ в вирте?» — спросил Марк. Бармен посмотрел на него как на идиота. Ага, понял Марк. Знаем, видели. В увольнении он однажды забрел в эти трущобы — и чудом унес оттуда ноги.

— Еще на спутнике, — пожал плечами Родни. — Космопортовская.

— Спасибо!

Марк нырнул в голосферу. Есть! Цены, условия; билет на челнок до Снорра, спутника Тренга… Ему все равно туда лететь — «Протей» на Тренг не сядет. Денег хватало в обрез. Придется затянуть потуже пояс, как говаривал дед. Марк в два глотка допил пиво и, кивнув Родни, выскочил из бара.

На спутнике ему повезло: угодил на акцию. В стоимость проживания включалось посещение спортзала.

— Эй, ты чего? — Усатый выставил перед собой ладони. — Шуток не понимаешь?

— Давай лучше по пиву, — предложил увалень, с внезапным проворством оказавшись на безопасном расстоянии от психа-курсанта.

Йохан тоже попятился, но дальнейшее отступление счел для себя позорным. Он поднял руки перед грудью, сжимая кулаки:

— Эй, крутой! Пуп не развяжется?

Краем глаза Марк заметил, как дылда шагнул левее, заходя сбоку. Кровь гулкими толчками долбила виски. Острый запах мужского пота — своего и чужого — будоражил ноздри. Ну же, Йохан! Замахнись, ударь! Это казалось очень важным: дождаться первого удара, бить в ответ, на опережение. Глупость, конечно. Ввязался в драку — бей первым. Нет, сейчас Марку требовался повод. Чужая агрессия, спусковой крючок для ярости, который позволит ей наконец сорваться с поводка.

Почему так?

Он и сам не знал.

Усатый заходил справа, бормоча: «Псих! Натуральный…» Увалень подобрал гантель — не гравитационную, обычную. Он держал снаряд неумело, как кастет, и осторожно приближался, огибая Марка по широкой дуге.

— Эй, молодые люди! Да-да, я к вам обращаюсь! — Через зал к ним спешил старичок-кузнечик. — Прекратите немедленно!

Голос у старичка оказался резкий, неприятный, как у школьного учителя на пенсии. Пух на лысой голове стоял дыбом. Ускоряя шаг, старичок грозил драчунам мосластым пальцем:

— Как вам не стыдно! Вчетвером на одного?

Прошмыгнув между дылдой и Йоханом, старичок встал рядом с Марком. В дальнем углу зала пыхтел человек-гора, равнодушный ко всему, кроме своих замечательных мускулов.

— Держитесь, юноша! — Глаза старичка блеснули подозрительным задором. Он подтянул шорты и запрыгал на носочках. — Нас теперь двое…

— Третьей возьмете?

В дверях стояла Н’доли Шанвури с коммуникатором в руке. Палец вудуни завис над сенсором экстренного вызова.

III.

Кафе «Парадайз» располагалось двумя этажами выше тренажерного зала. Н’доли сразу прошла на балкон, в VIP-зону. Марк задержался: раньше он довольствовался стандарт-классом, ближе ко входу. Народу в кафе было мало, но все, как казалось Марку, с интересом наблюдали за ним. «Что станешь делать?» — читалось в их глазах. Придав лицу выразительность бетонного надолба, он двинулся на балкон.

— Садись. — Н’доли указала на кресло напротив. — Я закажу кофе.

Балкон был накрыт иллюзатором. Складывалось впечатление, что они здесь одни. Пять-шесть соседних столиков исчезли, растворились в кипении джунглей. Косые лучи солнца рассекали зелень; в них — в клинках, выкованных из света, — клубился муар пыли. На ветвях могучего гинкго скакали райские птицы, время от времени скрываясь в веерах листьев. Местность неприятно напомнила Марку подходы к кратеру с зубастой ботвой — целурозаврами. Если чего и не хватало, так это чешуйчатого гиганта, похожего на штурмовой танк, и декурии курсантов, готовящейся к залпу.

Солнце, подумал он. Там не было столько солнца. И под ногами чавкало.

— Чего изволите? — спросила официантка.

Хорошенькая, в кружевном передничке, похожая на статуэтку из фарфора, она улыбалась Марку. Улыбка была дежурной, строго выверенной, чтобы не рассердить спутницу молодого человека. Возникла официантка из двери, ведущей на балкон — единственного, что противоречило иллюзии джунглей. За дверью смутно, как в тумане, виднелась ближайшая часть зала. Кое-кто из клиентов нервничал, когда исчезали последние ниточки, связывавшие их с цивилизацией. Случались скандалы, вплоть до истерики. Администрация «Парадайза» не хотела проблем.

— Кофе, — велела Н’доли. — «Kopi Luwak», мягкой обжарки.

— У госпожи прекрасный вкус, — одобрила официантка.

Судя по ее реакции, заказанный кофе стоил на вес платины.

— Мне со взбитым яичным желтком. Да, и ликер «Курумаа».

— Сколько добавить ликера?

— Чайную ложечку.

— Сахар?

— Без сахара. Марк, хочешь «Kopi Luwak»?

— Одну минуту, — сказал Марк.

Вначале, увлечен иллюзией, он не заметил, что Н’доли, играя с сенсорами меню, вошла в раздел «Экстра-люкс». Это стало ясно при появлении официантки. Живая обслуга — дорогая, очень дорогая прихоть. Большинство пользуется автоматическим заказом и экспресс-доставкой. Марк слышал про кофе, зерна которого жрет какая-то пальмовая белка. Потом из ее дерьма выгребают непереваренные зерна, обогащенные уникальными ферментами, сушат и поджаривают. Ну да, еще чистят перед сушкой. Или не чистят? Он не удивился бы, узнав, что Н’доли заказала именно этот — редчайший, для гурманов — сорт кофе.

— У меня мало денег. — Он смотрел на вудуни, игнорируя официантку. Казалось, девушка в передничке андроид или голем. — Мне следует экономить. Я должен был предупредить тебя сразу.

В метре от его лица качалась гроздь цветущих орхидей. Цветы пахли дикой розой и пряностями. Падаль, вспомнил Марк. В настоящих джунглях орхидеи пахли тухлятиной. Это привлекало мясных мух для опыления.

— Пойдем отсюда. У входа есть экономместа…

Еще недавно Марк откусил бы себе язык, но не произнес бы этих слов. Истрать последнее, командовала гордость. Влезь в долги! Главное, сохранить лицо… Сейчас он носил другое лицо. Новое, малоприятное. Вряд ли Игги Добс принял бы такое лицо в качестве образца для своей коллекции. Кому его продашь? Записным неудачникам?

— Я угощаю, — сказала Н’доли.

— Нет.

— Да. И не вздумай спорить. В конце концов, это я виновата, что тебя выгнали из училища.

— Ты?!

— Один «Kopi Luwak», — терпеливо повторила официантка. — С желтком и ликером, без сахара. Что-то еще?

— Два «Kopi Luwak», — отмахнулась Н’доли. — Несите!

Марк проводил официантку взглядом. Ему все больше хотелось встать и уйти.

— Я связалась с твоим училищем. — Н’доли барабанила пальцами по столу. Нет, не пальцами — ногтями. Звук получался сухой, раздражающий. — Желала узнать, когда у вашего курса намечается следующее увольнение. В информации мне отказали. Я… Извини, случайно я назвала твою фамилию. Они сразу заинтересовались. Начали выяснять, не журналистка ли я. Спросили, что мне известно. Кем я прихожусь Лусэро Шанвури. Как давно знакома с тобой. Не знакома ли я также с курсантом Катилиной… Скинули мне его голограмму, чуть не рехнулись, когда я опознала красавчика. Проклятье! Они мне всю душу вымотали. Настаивали на личной встрече; я послала их в задницу.

— В задницу?

— Я похожа на пай-девочку? Именно туда, и со всеми подробностями маршрута. Это произвело впечатление. Меня уведомили, что ты исключен за дисциплинарные нарушения.

— Это правда, — согласился Марк. — И при чем тут ты?

— Ты опоздал на утреннюю поверку. — Палец Н’доли обвиняющим жестом ткнул Марку в грудь. — Ты задержался со мной и опоздал. Думаю, это случилось не впервые. Какая разница? Я была последней, и я чувствую себя виноватой.

Марк расхохотался. Он корчился от смеха, понимая, что оскорбляет Н’доли, и не мог сдержаться. Перед внутренним взглядом стояло лицо дисциплинар-легата Гракха — в тот момент, когда Гракх узнал, что бывшим курсантом Тумидусом интересуется не пойми кто. Бесстрашный, суровый начальник училища если и боялся кого-нибудь в Ойкумене, так это репортеров, взявших след злополучной дуэли на клеймах. Как же Гракх, должно быть, обрадовался, выяснив, что дуэлянту звонит его подружка на час, озабоченная ближайшим свиданием!

— Дурак. — Н’доли пожала плечами. Кажется, она не сердилась. — Дурак и сопляк. Ходил бы меньше по девкам, стал бы офицером. А так… Я тебя еле отыскала.

— Как?

— Не скажу! Ты летишь домой, дурачок?

Марк молчал. Не слыша вопроса, он смотрел в зал — в ту часть, которая открывалась с балкона. Полускрыт туманом иллюзатора, за ближайшим столиком в одиночестве сидел пожилой гематр. Перед ним стояла чашка кофе, вряд ли дешевле заказанного Н’доли. Взглядом снулой рыбы гематр уставился перед собой. Пальцами левой руки он вертел обручальное кольцо, надетое на безымянный палец правой. Марк запомнил гематра по прошлым визитам в «Парадайз». Всякий раз этот человек брал кофе и замирал надолго, отключившись от внешнего мира. Изредка он словно просыпался, делал глоток и записывал что-то на длинной ленте. Бумага? Писчий пластик? Хорошо выделанная кожа? Чем бы лента ни была, на ней прибавлялся один знак. Марк не сомневался, что присутствует при создании знаменитой гематрицы. Наклей ленту на двигун звездолета, в гнездо принимающего контура, и энергии хватит, чтобы поднять корабль на орбиту или даже сделать РПТ-маневр. Наклей ленту на лоб, подумал Марк. Наклей, взорви мозг — и больше ни о чем не придется беспокоиться.

— Ты что, оглох? Я спрашиваю: ты летишь домой?

Марк кивнул.

— Когда?

В нагрудном кармане куртки запиликал уником. Не глядя, Марк хлопнул по карману, вынуждая аппарат умолкнуть. Меньше всего ему хотелось сейчас читать рекламные сообщения. Едва уником перевели на обычную местную сеть, сняв «военное» подключение, к Марку начали градом сыпаться предложения сафари, массажа и экстрим-дайвинга. Он ставил фильтр за фильтром, но это не помогало.

— На следующей неделе.

— У тебя есть деньги? Давай я тебе одолжу.

— Ты угостишь меня кофе, — твердо сказал Марк. — Этого достаточно.

— Волчонок. — Н’доли накрутила локон на палец. — Злобный, голодный волчонок. Из стаи прогнали, задали трепку… Как же ты похож на своего дядю! Я не видела твоего отца, но полагаю, это у вас семейное сходство. Весь мир против нас, клыки блестят, слюна течет…

— Ты знаешь моего дядю? Откуда?

— Легат Тумидус работает в киттянском филиале «Грядущего». Он не первый год знаком с моим отцом. Мне доводилось сотрудничать с медблоком их филиала. Что здесь удивительного?

— Легат Тумидус, — повторил, как плюнул, Марк. — Изменник Тумидус. Тумидус, враг Отечества. И я — злостный нарушитель дисциплины. Исключенный из училища. Позор ВКС Помпилии. Ты права, мы очень похожи с дядей. Нет, это не семейное: мой отец — образец добропорядочного гражданина. И дед тоже. Ты любишь клоунов?

— Клоуны? — удивилась Н’доли. — Когда была маленькой, любила.

— Значит, все в порядке.

— Ваш кофе…

Они молчали, пока официантка сервировала стол. Две хрупкие чашечки: в черных ароматных озерцах плавали солнышки взбитых желтков. Блюдечки с печеньем, словно вышедшим из мастерской миниатюриста. Серебряный молочник с узким клювом журавля. Салфетки-кружева. Все это было из другой жизни. Сон, случай; эпизод фильма. Марк не мог связать происходящее ни со своим прошлым, ни с будущим. Ему хотелось, чтобы это скорее закончилось. Ему хотелось затащить Н’доли к себе в номер. Он знал, что умрет от стыда, едва Н’доли окажется в его номере — клетушке с узкой солдатской койкой.

В смятении, чувствуя, как сердце закипает от беспричинной злобы, он готов был вцепиться в глотку, да не знал — кому.

— Пойдем, — сказала Н’доли, вставая.

Ногти вудуни отстучали на столе быстрое стаккато, оплачивая заказ.

— Пойдем к тебе. И ничего не говори. — Она наклонилась вперед. — Слышишь? Ничего.

К кофе она так и не притронулась.

IV.

Окно; белый пластик подоконника.

День, вечер — не разберешь. Вечные сумерки Снорра. Мерцание силового купола, накрывшего поселок. Вдалеке, за рядами грузовых ангаров, — свеча стартующего корабля. Рев не слышен: в гостинице хорошая звукоизоляция. Если закрыть глаза, складывается впечатление, что здание качается. Возможно, так оно и есть. Двенадцатый этаж, экономкласс, пчелиные соты, набитые людьми, — в первый день качка пугала, мешая заснуть. Что ж, со временем привыкаешь ко всему.

— Где у тебя душ?

— Двумя этажами ниже. От лифта налево по коридору. Душевой бокс на двенадцать персон. Гель и шампунь бесплатно. Не забудь одеться. Здесь не приветствуются прогулки голышом.

— А в номере?

— Могу предложить «гроб».

— Что?

— «Гроб». Видишь дверцу? За ней — узкий пенал. Там биотуалет. То, что легко принять за бачок унитаза, — мойка. При должной ловкости можно даже вымыться целиком. Говорят, у вудунов чудесная пластика…

— Говорят?

— Чудесная. Подтверждаю. Ты сумеешь помыться в моем «гробу».

— Нет уж! Ты любишь потных женщин?

— В моем положении не приходится выбирать.

— В его положении! Жалкий нытик! Если не ошибаюсь, именно ты лежишь на кровати. На койке для подростков-дистрофиков. На жесткой, дрянной, отвратительной…

— А ты — на мне. Доминируешь и подавляешь.

— Тебя подавишь… Что ты собираешься делать дома, на Октуберане?

— Не строй из себя заботливую мамочку.

— Учиться? Работать?

— Ты собралась за меня замуж?

— Щенок. Волчонок. Кусаешь протянутую руку? Я не выйду за тебя и под угрозой расстрела. Во-первых, я намного старше…

— Так уж намного?

— Достаточно, чтобы не совершать безумств. И недостаточно, чтобы воспылать страстью к колючему мальчишке — злостному нарушителю дисциплины. Отвечай тете Н’доли и не брызгай ядом. У тебя есть работа на Октуберане?

— Нет.

— Сделаешься студентом?

— Вряд ли.

— Родители?

— Не думаю, что меня встретят с энтузиазмом.

— Девушка?

— Все девушки Ойкумены в моем распоряжении. Это теоретически. И одна — практически. Ее можно шлепнуть по заднице. По дивному месту, куда она послала дисциплинар-легата Гракха. Можно…

— Перестань. Дай отдохнуть. В моем возрасте опасно так кувыркаться. Если тебе все равно, куда лететь, лети со мной на Китту. Твой билет сдадим. Если у тебя вылет на той неделе, тебе вернут полную стоимость. Остальное я доплачу. Вернешь при случае.

— Ты делаешь мне предложение?

— Деловое. Я предлагаю тебе работу.

— Курортный жиголо? Эскорт для пресыщенных дам? Крошка, ты не оригинальна. Мне уже предлагали стать моделью для «милитари-стайл». Я отказался.

— Увы, дружок. Модельный бизнес — не по моей части.

— А что ты хочешь мне предложить? Должность санитара в психушке? Всю жизнь мечтал буйных скручивать…

— Мой двоюродный брат Харут Бабем — исполнительный директор фармкорпорации «Мбеле Лонга». В этом году они открыли четыре новые лаборатории. Им нужны охранники. Твоя подготовка плюс моя протекция…

Трель уникома. Назойливая, дребезжащая. Полет подушки, и уником смолкает. За окном — сразу две свечи. Челноки идут к грузовику на орбите. Качка усиливается. В каком-то смысле это даже приятно.

— Охрана? Стоять столбом за гроши…

— Будешь умненьким столбом — выбьешься в начальники. Сядешь в кабинете к мониторам. Еще можешь в тестах поучаствовать. Оплата сдельная, по двойным ставкам…

— Что за тесты?

— Понятия не имею. Не бойся, это безопасно.

— Подопытный кролик?

— Захочешь стричь капусту — пойдешь в кролики. Я тебе что, пожизненную каторгу предлагаю? Заключишь контракт на год, поработаешь. За это время прикинешь, как жить дальше. Понравится — останешься. Не понравится — подашь документы в какой-нибудь институт. Или сменишь работу. Домой вернешься, наконец!

— Ты будешь забегать ко мне на пост? Скрасить дежурство?

— Все будет зависеть от твоего поведения.

— Мне надо подумать. Меня впервые вербуют в кролики…

— Тебя вербуют в волки. Встанешь на дверях, щелкнешь клыками… Эх ты, помпилианец! Хищник, мясоед, рабовладелец…

— Да, я волк. Хорошо, волчонок. Я родился хищником. Виноват ли я в этом? Нет. Могу ли я перестать быть волком? Сделаться собакой? Оленем? Нет. Современная наука не знает таких средств. Могу ли я отказаться от мяса и перейти на капустную диету? Тоже нет. Моя природа берет свое в любом случае. Так в чем ты меня упрекаешь? Я, мой отец, мать, дед — никто из нас не в силах измениться. Где же выход? Самоуничтожение расы? Это мы, значит, волки, а вы — гуманисты?!

— Перестань вертеться. Ты чуть не сбросил меня на пол. Между прочим, твой любимый дядя, на которого ты так похож, прекрасно нашел выход из положения. Ваш зубастый талант клеймить людей гаснет по мере участия в коллективном антисе. Шесть-семь выходов в «большое тело», и он пропадает совсем. Координатор колланта — чем не перспектива? Безболезненное обезрабливание, взаимовыгодный симбиоз — чем не будущее?

— Потерять себя?! Всей расе отказаться от того, что является нашей сутью? Нашей природой? Коллантарии — не помпилианцы! Вы не теряете своих способностей, побывав в колланте, а мы теряем! Это противно нашей природе. Ты предлагаешь нам роль расы «космических извозчиков»? Сколько их, твоих коллантов, сейчас? Два десятка? Три? Пусть даже сотня! А сколько миллиардов помпилианцев в Ойкумене? Придется вам терпеть нас такими, какие мы есть. Мы — волки, но мы соблюдаем законы Лиги. Во всяком случае, большей частью. Если есть претензии — вперед, в суд!

— Лучше в «гроб»…

— Куда?!

— В твой гадский «гроб». Рискну помыться, даже если мне доведется свернуть шею. И закрою дверь поплотнее. Иначе ты обвинишь меня в геноциде, помпилиофобии и оккупации Октуберана. Уймись, волчонок! Я всего лишь предложила тебе работу. Тебе, а не твоей замечательной расе. Ненавижу обобщения в постели. Мы, мы, мы — я словно с целой империей переспала…

— Извини. Нет, правда, извини.

— Ладно, проехали. Если надумаешь — звони.

— Я не знаю твоего номера.

— Я запишу его на твой уником. Тут у тебя какое-то сообщение…

— Убей. Опять реклама…

Стук двери. Журчание воды. Сдавленные проклятия. Что-то падает, наверное флакон с гелем. За окном — мерцание силового купола. Взлетная свеча — узкая, блестящая, как шпага. Это круизная яхта «Тариэл». Теперь часа три будет тихо. Если Н’доли вымоется и уйдет — будет тихо.

Она не уходит.

Во всяком случае, не сразу.

— Каково это? — спросил Марк, спускаясь с Н’доли в лифте.

— Что?

— Каково быть дочерью антиса? Ребенком Папы Лусэро?

Н’доли пожала плечами:

— Никаково. Я ни разу не видела отца в большом теле. Это, как ты понимаешь, самоубийство. А в обычном состоянии… Ну, ты сам видел. Удовольствие ниже среднего. К счастью, он шесть месяцев в году сидит в тюрьме…

Портье за стойкой — черные зализанные волосы, щеточка усиков над верхней губой, «червяк» бородки — проводил их взглядом. У портье сегодня случился разрыв шаблона. Он никак не мог взять в толк, что может связывать такую приличную женщину с таким мрачным парнем. Секс? Парень был хорошо сложен — еще бы, не вылазит из спортзала! — но портье не сомневался, что стоит приличной женщине бровью повести, и ей обеспечат выбор белозубых улыбок в одном флаконе с грудой мышц. Бандит, уверился портье. Натуральный бандит. Он ее шантажирует. Ну конечно шантажирует.

Даже не поцеловал на прощание.

V.

В номер возвращаться не хотелось. Что там делать? Тупо пялиться в окно? Перебирать бесплатные каналы — боевики-малобюджетки, новости региона?.. За время вынужденного безделья Марк истоптал поселок вдоль и поперек. Здешние улочки были унылыми до тошноты. Стандартной ширины, идеально прямые, они пересекались под углами в девяносто градусов. Покрытие-поглотитель создавало ощущение стерильности: ни соринки, ни камешка. Застройка типовая для лишенных атмосферы планетоидов: коробки жилых блоков повышенной герметичности. Даже при отключении купола любой дом на Снорре мог поддерживать автономный режим жизнеобеспечения в течение месяца.

Достаточно, чтобы дождаться спасателей.

Чтобы случайный прохожий не заблудился в лабиринте улиц-близнецов, два ориентира были видны отовсюду. Плексаноловая спираль космопорта подпирала купол с севера. Серо-стальная башня гостиницы — с юга. Два электрода батареи, скрытой под землей; в какой-то мере так оно и было — в зданиях располагались эмиттеры, поддерживающие силовое поле.

Перед мэрией росли три чахлые елки. Над ними парили оранжевые «солнышки» холодной плазмы, давая необходимый деревьям свет естественного спектра, а вернее, продлевая агонию. Фронтон мэрии украшал диффузионный барельеф «Первопроходцы Тренга». Слои скульптурной группы сменяли друг друга, являя зрителю очередной эпизод освоения планеты. Дальше — жалкий вызов монотонности поселка — начиналась вереница магазинчиков. Здесь продавались фрагменты, вытяжки и готовые изделия из всего, что бегало, летало, плавало или росло на Тренге. Клыки махайрода, когти тираннозавра, плащи из перьев эпиорниса, куртки из шкуры трицератопса. Пятидесятиградусные дистилляты из папоротников, хвощей и плодов псевдопальм…

Дальним концом улица, мигая аттракт-витринами, упиралась в светло-розовый куб поликлиники. У входа в кожно-венерологическое отделение нервно курил гусак Йохан. Узрев Марка, Йохан глубоко затянулся, икнул, бросил окурок мимо утилизатора и нырнул внутрь.

Н’доли не зря перестраховывалась, беря у Марка анализы. На Тренге легко было подхватить всякую дрянь, начиная с гонореи. Странно, что сегодня вудуни об анализах и не заикнулась. Доверяет? Забыла анализатор? Сколько они не виделись? Три недели. На спутнике он десять дней. Откуда ей знать, с кем он за это время успел переспать?

«Ни с кем не успел!» — рыкнуло мужское эго самца.

Марк досадливо отмахнулся. Ей-то откуда знать? «Можешь в тестах поучаствовать, — вспомнил он. — Оплата сдельная, по двойным ставкам…» На Китте удалось бы повидаться с дядей. Неужели бывший гард-легат Тумидус тоже участвует в тестах? Подрабатывает от случая к случаю? О, им бы нашлось о чем поговорить: изгнаннику, лишенному расового статуса, и курсанту, выпертому из военного училища! Хотя вряд ли дядя нуждается в подработке. Коллантариям хорошо платят. Особенно уроженцам Помпилии. Ведь коллантарии — больше не помпилианцы.

…Неужели он это сказал?!

«Мы, волки! Это противно нашей природе…» А дядя, значит, не волк? Беззубый пес?! Тот, кем Марк восхищался, от кого не захотел отречься; тот, кого он сегодня предал. Легко и буднично, мимоходом, споря в постели с инораской. Предал — и даже не заметил!

Кто ты, парень, после этого?

Он остановился, едва не упершись лбом в стену. Тупик. Глухой, беспросветный тупик. За его спиной из «трипперного цеха» вышел усатый коротышка — приятель Йохана. Увидев Марка, коротышка уныло развел руками: вот, мол, такие дела. Чуть не привез жене подарочек от шлюхи… Марк кивнул, делая вид, что сочувствует, и пошел, считай, побежал обратно. Возле мэрии он свернул налево, не желая возвращаться прежним путем.

Другие улочки; дешевое эрзац-разнообразие.

Мир — несправедливый, но в целом понятный — рушился в сознании Марка. Н’доли ставит его дядю в пример. Он становится на защиту сенаторов, превративших Гая Тумидуса во врага Отечества. Он упирается, Н’доли предлагает выход… Не важно, что для помпилианца в обычной ситуации такой выход неприемлем. Дочь Папы Лусэро судит со своей точки зрения… Дяде не оставили выбора, вышвырнув за пределы Помпилии. Марка тоже лишили выбора и в итоге выгнали из училища. Из жизни, без которой он не мыслил себя. Дядя обосновался на Китте. Н’доли звала Марка туда же…

«Очнись, придурок! Никто не тащит тебя в коллантарии. Тебе предложили работу. А дядю Н’доли привела в пример, потому что с ним знакома. Она считает, что колланты — это выход. Для нее это не предательство расы, а решение проблемы…».

Из ангара раздался скрежещущий вопль птеранодона. Казалось, рвали в клочья ржавое железо. От неожиданности Марк споткнулся на ровном месте. Здесь начинался грузовой сектор космопорта, где пойманные обитатели Тренга томились в ожидании отправки в зоопарки и институты Ойкумены. Динозавры, махайроды, паллюски — подопытные кролики, материал для лабораторий.

«А ты сам?».

Почему Н’доли не взяла у него анализы сегодня? Гвоздем застряв в голове, эта мысль не давала покоя. Марка зациклило, рассуждения шли по кругу, и круг состоял из бесконечных болезненных уколов: «солдатские» и «офицерские» инъекции доктора Туллия, вудуни со своим анализатором, медосмотр при отчислении, тесты «по двойным ставкам»… Временами из круговерти выныривал штандарт-вексиллярий, которому Марк давал подписки о неразглашении.

«Неужели меня вербовали? В охрану фармкорпорации? Держи карман шире! На Китте что, своих парней мало, чтобы с Тренга приглашать? Как Н’доли меня нашла? Наняла частного сыщика? Сама бегала, всех расспрашивала? Так потрахаться приспичило, причем со мной и больше ни с кем?».

Мужское эго с гордостью расправило плечи. Марк больно щелкнул его по носу, и эго увяло. Все одно к одному: и брат-фармацевт образовался, и вакансия в охране, и тесты для побочного заработка, и кувыркание в номере… Опасайся Н’доли триппера, притащила бы анализатор на Снорр! Или все, что нужно, она получила от дурака-курсанта в первый раз?

Что?!

Медосмотр. Хмурый взгляд особиста. Игла анализатора. Игла инъектора. Крик птеранодона. Крылатый хищник хотел на волю: убивать, жрать, плодиться. Кроличья перспектива его не устраивала. Игла. Крик. Взгляд. Подписки о неразглашении…

Инъекции! «Солдатская» и «офицерская» сыворотки в его крови! Военная биохимия Помпилии. Как долго она держится в организме? Им говорили — до полугода. Ему ничего не пришлось бы разглашать. Все разгласили бы тесты. Не случайно Н’доли звала его охранником в фармкорпорацию! Но если его собирались исследовать, Н’доли могла бы взять анализ и сегодня — небось пригодился бы! Почему не взяла? Побоялась спугнуть, черная сука?

Проходившая мимо женщина средних лет шарахнулась от Марка в проулок — последние слова он выкрикнул вслух. Кожа у женщины была белой, это лишь усугубило страх. Еще кинется следом, псих…

«Я могу ошибаться. Что, если я ей симпатичен? Что, если Н’доли действительно хочет мне помочь? У меня нет прямых доказательств. Анализ? Она врач, помешана на инфекциях. Профессиональный пунктик. А во второй раз? Забыла, наплевала, поверила, что после нее я ни с кем не был! И я в ответ на доверие…».

Марк ткнулся лбом в колонку рекуператора воздуха. Холодный металл; сосчитать до ста. До пятисот. До тысячи. Легче не стало. Предать женщину, которая стонала в твоих объятиях? Оставить все как есть? Пусть Н’доли окрутит другого сексуально озабоченного болвана, пусть фармацевты Китты создадут антидот, который позволит вудунам сопротивляться клейму помпилианцев, превратит волков в сторожевых собак, в кроликов…

— Что ты делаешь со мной, хитрая ведьма?!

Он задыхался, как после марш-броска по джунглям в полной выкладке. Он запутался. Плохо понимая, где находится, Марк огляделся и выяснил, что вернулся к гостинице. Со стоном молодой человек опустился на скамейку у входа и замер, сдавив ладонями виски.

КОНТРАПУНКТ.

ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ.

(Десять дней тому назад).

Аплодисменты. Весь зал хохочет. Балаган сотрясается от смеха. И вдруг в третьем ряду — кислое лицо. Все, день испорчен. Умом ты понимаешь, что радости больше, что реприза имела успех. Что у кисляя может просто болеть живот. Нет, доводы разума не помогают. Арифметика бессильна — радуются сотни, кривит нос один, и единица напрочь вычеркивает тонну радости из твоего сознания, клоун. Я бездарен, думаешь ты. Я старею, думаешь ты. Черт бы его побрал, скотину, думаешь ты; его — и меня заодно. Расы, нации, народы — в этом мы одинаковы. Гром похвал, единственный упрек, и вот, забыв обо всем, мы схватываемся с упрекающим не на жизнь, а на смерть. Мы забыли о тех, кому доставили удовольствие. Если мы и апеллируем к ним, так только в качестве бойцов, способных выступить на нашей стороне. Всю жизнь я боролся с этой заразой — и проиграл. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Полковник?

За фонтаном начинались заросли бамбука. В зеленых султанах играл ветер. Тонкие коленчатые стволы раскачивались, ударяясь друг о друга с сухим, еле слышным стуком. Эскадрильи стрекоз — изумруд с сапфиром — атаковали бамбук с упорством, достойным лучшего применения, но в гущу листьев не лезли. Поодаль возвышался ряд пальмовых колонн, отягощенных гроздьями плодов, похожих на виноград, — мелкий, в пятнах, уже начавший вялиться под солнцем.

— Полковник?

Человек у фонтана обернулся. За годы, проведенные на Китте, Гай Октавиан Тумидус привык, что его называют полковником. Вернее сказать, смирился. Помпилианские военные звания были неприятны для вудунов. «Легат Тумидус» — это звучало вызывающе. Для соотечественников Тумидус был изгоем, лишенным чинов и званий. Можно выгнать человека из армии, но можно ли выгнать армию из человека? Осанка, выправка, льдистый взгляд из-под вечно нахмуренных бровей. Голова, выбритая до блеска, похожа на бильярдный шар. Раздражительность, идущая рука об руку с надменностью, — даже одетый в гражданское, Тумидус производил впечатление офицера. Что ж, гибкость вудунов славилась среди рас Ойкумены, позволив им вывернуться и на этот раз. Они без особых трудностей превратили бывшего гвардии легата в абстрактного, символического «полковника».

Игра: мы знаем, что ты знаешь, что мы знаем…

— Профессор, — вежливо кивнул Тумидус.

— Как вы себя чувствуете? — спросил горилла в махровом халате.

— Отлично. А вы?

— Прескверно. Вы изломали меня вдребезги. Так дикий кабан ломает кусты ройбоса. Мои колючки известны коллегам, но ваша шкура, полковник… Вас не изодрать и шипами огненной акации!

— Вы поэт, профессор.

— А что мне остается? Когда все болит, находишь утешение в метафорах…

Кряхтя, профессор Нода Мваунгве присел на край фонтана. Тщательно, с аккуратностью хирурга перед операцией, сполоснул руки в кристально чистой воде. В мытье не было никакой необходимости — после спортзала профессор принял душ.

— Меня всегда изумляла ваша идея бороться. — Тумидус пожал плечами. — Я понимаю: тесты, анализы, исследования. Всякий раз, когда я с моими партнерами по колланту возвращаюсь из большого тела, меня загоняют в вашу клинику. Я скучаю здесь неделю, чаще — полторы. Мое дерьмо разбирают на молекулы. Мою мочу перегоняют в спирт. Пункция костного мозга, томография мозга головного. Кровь, слизь, желчь… Это что-то дает, профессор?

— Накопление материала.

— Допустим. Но зачем вам понадобилась борьба?

— Вам скучно со мной?

— Да. Я в курсе, что вы много лет посещаете занятия по какой-то вашей национальной борьбе. У вас руки до колен. У вас грудь как у грузчика. И все равно вы мне не соперник, уж извините за прямоту. Я сделаю вас в любое время и в любом месте. Я десантник, штурмовик; таких любителей, как вы, я ем на завтрак. Фаг сожри ваши хитрости, профессор! Вы что, нарочно злите меня?!

Нода Мваунгве с удовольствием наблюдал за этой вспышкой. Подметив интерес профессора, Тумидус замолчал. Ему было неловко за приступ гнева. Кулак Тумидуса легонько постукивал о кору молодой гвиалы, красноватую, словно глина. В ритме ударов пробивалось то, что помпилианец не разрешал произнести языку.

— Вот, — кивнул профессор. — Вот и результат. У каждого свои методы, полковник. Я психиатр со стажем, у меня наработались определенные, как сказал бы грузчик, ухватки. Старый Нода — доминант, альфа-самец. Пациентам рядом со мной комфортно — они чувствуют себя защищенными. Вы не пациент. Хоть всю желчь из вас выкачай, вы не почувствуете себя пациентом. Таков ваш Лоа, ваша природа, дорогой полковник.

— Что из этого следует? — хмуро спросил Тумидус.

— Если вы не пациент, я вас злю. Раздражаю, заостряю наши отношения. Это дает мне преимущество в разговоре: когда собеседник злится, видны его слабые стороны. Но вы и здесь обошли меня! Вы раздражены всегда. Это ваше обычное состояние. Значит, я опять лишился преимуществ: конфликт двух доминант для вас — естественное состояние. Он не дает мне способов проникнуть в вашу душу.

— А бросок через бедро дает?

— Как ни странно, да. На ковре наш конфликт принимает материальную форму. Ваше тело ломает мое, крутит руки, душит… Я терплю, выигрывая в другом. В момент насилия ваш Лоа открыт для меня больше, чем в иной ситуации. Не знаю, надолго ли меня хватит, полковник. Возраст, травмы. Но если вы не отправите старого Ноду в реанимацию, мы соберем пакет роскошных данных!

Тумидус сел на бордюр фонтана рядом с психиатром:

— Зачем вы мне это рассказываете? Это же нарушит чистоту эксперимента!

— Не нарушит. Уж поверьте мне…

— В следующий раз я отвинчу вам… Проклятье! Профессор, чтоб вы сдохли! Вы нарочно рассказали мне про все это! Теперь я буду думать, правду вы сказали или солгали; буду мучиться вопросом, как выглядит мой дух на борцовском ковре… Очередная стадия эксперимента? Я прав?!

Профессор беззвучно смеялся, перебирая пальцами в воде. Обезьянье лицо Мваунгве превратилось в сплошной ком морщин. Халат распахнулся, открывая могучую грудь, поросшую курчавыми, рано поседевшими волосами. Мелкая мошка нырнула в эти заросли и забилась, запуталась, не в силах найти выход.

— И что открыл вам мой Лоа в момент насилия? — Тумидус с трудом подавил гнев. Он не в первый раз попадал в ловушки хитреца-психиатра и всегда злился как мальчишка. — Надеюсь, он был вежливей своего носителя?

— Вы обеспокоены. Вас что-то мучит, полковник. Родственники?

— Я расстреляю свой Лоа. — Тумидус достал уником, вывел в сферу текстовое сообщение. — Предателей надо расстреливать. Читайте, профессор.

— Вы уверены? Полагаю, это личное…

— Читайте-читайте. Это от моего отца.

— Тут вписан отправитель. Какой-то Инь Чи Пак…

— Это друг отца, акробат. Отец воспользовался его коммуникатором.

«Первая весточка за все время изгнания, — мысленно добавил Тумидус, пока главврач клиники „Пальмовая ветвь“ внимательно читал сообщение. — Поговорить не захотел, клоун. Решил написать…».

Он выучил письмо отца наизусть:

«Марка выгнали из училища. Говорят, дисциплина. Я не верю. Валерия плачет. Юлий замкнулся, на контакт не идет. Сына видеть не хочет. Понимаю, что тебе не до того. Мне просто не с кем поделиться. Если что, связывайся с Паком. Запрос на меня могут блокировать. Я гражданин Помпилии, со всеми вытекающими. Твой Луций».

— Твой Луций, — вслух повторил Мваунгве. — По-моему, это значит больше всего остального. Если бы ваш отец написал «твой папа», это прозвучало бы… Это вообще не прозвучало бы. Марк — ваш племянник?

— Да.

— Вы виделись после вашей опалы?

— Нет.

— Вы верите, что парня выгнали из-за нарушений дисциплины?

— Нет.

— Родство с вами могло повлиять на его исключение?

— Нет. Я не знаю, за что его выгнали, но не за то, что он — мой племянник.

— Вы в силах ему помочь?

— Нет. Любое мое вмешательство только усугубит ситуацию.

— И ваш отец это прекрасно понимает, — ласково подвел итог Мваунгве. Его вопросы были точны, как скальпель, и беспощадны, как приговор трибунала. — Вряд ли он ждет от вас помощи в судьбе внука. Он растерян, огорчен; он не знает, что делать. Напишите ему несколько общих слов. Поддержите, скажите, что все образуется. Что карьера военного — не единственный путь… — Профессор осекся. Живое, подвижное лицо его выразило самое искреннее сожаление. — Простите меня, полковник. Я сморозил глупость, обидную для вас. Уверен, ваш сенат еще опомнится. Вам вернут все с лихвой. Статус, чин, награды. Это вопрос времени…

Тумидус остановил его жестом:

— Хватит, профессор. Каждое ваше слово лишь ухудшает впечатление от первой глупости. Видите, рядом с вами я тоже делаюсь светилом психиатрии. Вернемся к моему болтливому Лоа. Вы действительно в силах загнать мой дух в двигун аэромоба?

Мваунгве кивнул.

— И мой дух поднимет машину в воздух?

— Ваш? В космос, на орбиту!

— Да, это повод для гордости. А что станет с моим телом?

— Вы затронули сложную тему, полковник. Вы ведь тоже не сумеете показать мне на пальцах механику действия помпилианского клейма? Если ваш дух поместить в двигун, его энергия станет питать машину. Ваше тело в это время останется жить. Оно даже сможет выполнять простейшую работу. Скажем, рубить тростник и плести циновки. Когда дух иссякнет, выработает ресурс, тело умрет. Ваши рабы умирают аналогичным путем. Вы удовлетворены?

— Если пересадить мой дух в клона или голема, мы получим Тумидуса-дубль?

— Ни в коем случае. Вы совершаете ошибку, характерную для невудунов. Вы путаете Лоа и сознание, дух и личность. В принципе ваш дух в сочетании с практиками расы Вудун способен оживить голема. Это все, что он может. Голем не станет вторым полковником Тумидусом. Ваша личность умрет вместе с вашим телом. Мы не в силах пересадить ее на другую почву. Замечу, что раса Вудун не использует энергию Лоа живых людей в качестве топлива для машин. Только Лоа мертвецов. Труп в духе не нуждается, а катер на воздушной подушке — вполне! У вас есть еще вопросы, полковник?

— Да. Если переселить мой Лоа…

— Помилуйте! Я меньше всего покушаюсь на ваш драгоценный Лоа!

— Хорошо. Если переселить Лоа абстрактного помпилианца в тело варвара или, скажем, техноложца…

— Вынужден вас разочаровать. Ваше клеймо — физиология, итог долгой эволюции. Одной пересадкой Лоа тут не отделаешься. Нужна химия, неизвестная современной науке, или тысяча лет селекции. И то я не возьмусь предсказать результат. Стоп, полковник! Минуточку… На что это вы намекаете?

Мваунгве резко встал и скривился от боли. Полковник его помял от души. Психиатр был рад возможности спрятаться за болью. Он засопел, потягиваясь, скручиваясь, делая наклоны и прогибы. Чувствовалось, что он недоволен предательским взрывом эмоций. Тумидус, напротив, с нескрываемым удовольствием наблюдал за гориллой, разминающей косточки. Он был рад, что поддел оппонента на крючок.

— Вы незаменимы, полковник, — наконец сказал Мваунгве. — Не знаю, как в масштабах Ойкумены, а в колланте помпилианца никем не заменишь. Ваше клеймо… При обычных обстоятельствах оно связывает вас с вашими рабами, формируя сложный симбиоз. В большом теле оно связывает коллантариев. Замечу, без подавления личной свободы каждого участника коллективного антиса. Это похоже на…

— Корсет, — с насмешкой подсказал Тумидус.

— Корсет? — Профессор провел ладонями вдоль своей могучей талии, втянул живот: так он представлял корсет. — Нет, на корсет это ни капли не похоже.

— Еще как похоже! Вы просто не в курсе, профессор, что такое корсет. Славный, крепко скроенный, хорошо подогнанный корсет. Вы когда-нибудь носили корсет?

— Я? Никогда.

— Ах, как жаль! А вот я, к вашему сведению, нашивал… — Тумидус наслаждался двусмысленностью ситуации. — Значит, я незаменим? Такие, как я, незаменимы? Спасибо, вы порадовали меня. Услуга за услугу: я дам вам добрый совет. Смените тренера, профессор. Наймите помпилианца — помца, как вы зовете нас за нашей спиной. Старого декуриона, штурмовика в отставке. Тертого, битого, грубого, как солдатский ремень. Когда я в следующий раз попадусь вам в лапы, вы, возможно, сумеете меня чем-нибудь удивить.

Рассмеявшись, он отошел к бамбуку. Тронул ладонью ближайший ствол, взмахнул рукой, сбив стрекозу на лету. За спиной Тумидуса журчал фонтан: тройка дельфинов, скрученных в замысловатую фигуру — то ли венчик цветка, то ли деформированный кукиш.

— Полковник?

Тумидус молчал.

Нет, мысленно поправился Нода Мваунгве, мастер интерпретировать чужое молчание. Не полковник. Гай Октавиан Тумидус, гвардии легат ВКС Помпилии, малый триумфатор и кавалер ордена Цепи.

Бывших легатов не существует.

— Мальчик… — сказал Тумидус. Слушая его, психиатр ни на секунду не усомнился, что речь идет о далеком племяннике. — Он пошел в армию из-за меня. Знаете, профессор, я никогда не считал себя родственным человеком…

Глава седьмая. О воинской обязанности и воинской службе.

I.

С «телегой» Марку не повезло. В рейсовом аэробусе «Пушта−Тангамак−Сколарис», как сказал бы дед Луций, сегодня был аншлаг. Из увольнения, от девочек и выпивки, к утренней поверке возвращалось десятка три курсантов, а может, больше. Все они не спешили влезть в салон: топтались на стоянке, переговаривались шепотом и косились на угрюмого Марка, забившегося в глухой угол между турникетом и кассой-автоматом. Стоило кому-то встретиться взглядом с бывшим товарищем, как бедняга краснел, бледнел и выяснял, что ужасно хочет курить. Угроза пилота, крикнувшего, что сейчас улетит — «Без вас, олухов!» — не сдвинула курсантов с места. Лишь когда Марк первым влез в брюхо аэробуса и сел на заднее сиденье к окну, парни хлынули следом.

Летели низко, над самой водой.

Следя за мельканием барашков на гребнях волн, Марк боялся, что сейчас уснет. Дорога заняла у него чертову уйму времени. Челнок со спутника на Тангамак — регистрация за полтора часа до вылета. Маршрутка от космодрома до стоянки «телеги» ходит круглосуточно. И вот аэробус… Он мог бы лечь пораньше и урвать хотя бы часок-другой сна, но вместо этого до полуночи просидел на скамеечке у гостиницы. Там его и нашел памятный по тренажерному залу старичок-кузнечик, обрадовавшись такой приятной встрече. Марку пришлось выслушать сто уникальных способов, с помощью которых они бы «накидали хамам пачек», если бы хамы не оказались жалкими трусами. Исчерпав варианты мордобития, старичок представился. Известный зоолог, профессор шести университетов, он пребывал в восторге от фауны Тренга. Паллюски, махайроды, имменсозавры — чем убийственнее была тварь, тем больше она нравилась лысому кузнечику.

«Кролик, — невпопад сказал Марк. — Что вы думаете о кроликах?».

Профессор рассердился. Ему показалось, что Марк презирает кроликов. Спич в пользу ушастых пожирателей морковки был долгим и возвышенным. Особенно профессора восхищала случка кролей: оплодотворение в любое время года, охота к этому архиважному делу — каждые восемь-девять дней. «Знаете ли вы, юноша, что один самец в день может покрыть четыре самки!» Уважаю, кивнул Марк. «А знаете ли вы, что является признаком состоявшегося спаривания у кроликов?» Марк пожал плечами. «Вот! И вы еще позволяете себе насмешки! Признаком является падение самца с самки на бок с легким урчанием или характерным писком…» С легким урчанием, повторил Марк. С характерным писком. Спасибо, профессор, я запомнил.

Извините, мне пора.

Внизу пенилось море. Вдали смеялась Н’доли. Знать бы, как она смеется: с издевкой или с сочувствием. Упал, сказал себе Марк. На бок. С характерным писком. Лежи, дурак, и помалкивай. Или покрой еще трех самок.

Он опасался, что у него не хватит духу. Что при виде дисциплинар-легата Гракха он онемеет. Пожалеет, что не открыл аварийный люк и не бросился в зеленую, похожую на жидкое бутылочное стекло, воду. Смейся, Н’доли. Смейся! Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Перед ним сидел богатырь-первокурсник Сцевола. Спина Сцеволы превратилась в камень, шея — в броневой кронштейн. Больше всего на свете первокурсник хотел обернуться. Больше всего на свете он боялся обернуться.

Я заразный, подумал Марк. Носитель инфекции.

Когда аэробус сел, Марк выбрался наружу последним. Силовой купол, накрывавший территорию училища, был почти не виден в лучах восходящего солнца. Так, сизая дымка с отливом цвета голубиного яйца. Встав под цветущей плюмерией, Марк следил, как поток курсантов втягивается в ворота. Затем подошел ближе, еще ближе. Ворота остались открыты, но, едва Марк ступил за ограничительную линию, проведенную в двух метрах от входа, между створками заискрило, намекая на парализующий разряд. В базе данных пропускного пункта, дающей право на свободный вход, стерли информацию о курсанте Тумидусе. Сетчатка глаза, отпечатки пальцев, геометрия руки, форма ушных раковин, энергомозаика пульса — ничего, что бы отличило Марка от любого другого чужака.

Он шагнул к переговорному устройству:

— Курсант Тумидус… — Голос сорвался. Марк проклял себя за слабость. — Марк Тумидус хотел бы видеть начальника училища.

С ответом не торопились.

— Причина? — наконец откликнулся механический баритон.

— Личная.

— Отказано.

— Это очень важно.

— Отказано.

— Я неверно выразился. Причина не вполне личная. Мне необходима встреча со старшим офицером ВКС Помпилии. Я больше никого не знаю на Тренге…

— Ждите. К вам выйдет дежурный офицер.

Ждать пришлось долго. Утренняя поверка, развод на занятия. Обер-декуриона Горация, идущего по дорожке, посыпанной желтым песком, Марк засек издалека. Это было не то, на что он рассчитывал, но лучше, чем ничего.

Выйдя за ворота, Гораций расстегнул крючок воротничка. Это была такая вольность, что у Марка захватило дух.

— Глупо, — сказал обер-декурион. — Не поможет.

— Здравия желаю! — по привычке отрапортовал Марк.

— Не поможет, говорю. Уходи, не позорься.

— Вы считаете, я пришел за восстановлением? — Кровь бросилась Марку в лицо. — Буду просить, умолять? Унижаться?! Ах ты, чугунная болванка…

— Ударь меня, — равнодушно посоветовал Гораций. — Ударь, и я подам на тебя в суд. За нанесение тяжких телесных.

Марк остолбенел. Он готов был к чему угодно, кроме шутки.

— Вторая «телега» через полтора часа. Посиди на берегу, остынь. — Вздохнув, обер-декурион хлопнул Марка по плечу. — Лети домой, сынок. Деньги есть? Могу одолжить.

— Спасибо, мне уже предлагали.

— Девушка?

— Девушка.

— И ты не взял?

— Не взял.

— Ну и правильно. В девушках главное зло. Бери у меня, не ошибешься.

— Вот. — Марк достал из кармана визитку доктора Туллия. — Передайте обер-манипулярию Туллию от моего имени. Скажите, что я сижу на берегу, любуюсь морем. Пусть выйдет на пару минут. Это важно. Это действительно важно.

— Ты болен?

— Я здоров.

Не говоря ни слова, Гораций повернулся и пошел прочь, под купол.

— Эй, — окликнул его Марк, — господин обер-декурион! Вас когда-нибудь вербовали?

— На службу, — кивнул Гораций. — Давно.

— А меня в шпионы. Недавно.

II.

— Дочь Папы Лусэро, — сказал легат Квинт. — Это проблема.

Обеими руками он пригладил седой бобрик. Ладони остались мокрыми. В палатке было жарко, несмотря на работающий климатизатор, и легат Квинт сильно потел. Тощий, сутулый, он нахохлился, став похож на воробья, — специалист по психологии ботвы, глава Особого отдела училища.

— Почему? — моргая, спросил доктор Туллий.

Рядом с воробьем Квинтом доктор был совой, которую вытащили на свет из спасительной тьмы дупла.

— Допустим, это правда, — вместо Квинта ответил дисциплинар-легат Гракх. — Допустим, интерес Н’доли Шанвури к нашим курсантам небескорыстен. Допустим, мы захотим разобраться в причинах этого интереса. Разобраться плотно, не стесняясь в средствах. Если на Тренге исчезнет просто туристка Шанвури, вряд ли это станет сенсацией. В джунглях масса хищных достопримечательностей. Но дочь киттянского антиса… Папа Лусэро уже покинул Тренг?

— Да, — кивнул Квинт.

— Антис гостит на Тренге. После конфликта с нашим курсантом он возвращается домой, на Китту. Немного погодя исчезает его дочь. Проклятье! Сюда хлынет орда репортеров. В любой щели будет торчать любопытный нос. Каждый третий из акул пера будет агентом тайных служб Китты. Каждый второй — комиссаром по особым поручениям, командированным к нам Советом Лиги.

— Никаких «мы», — возразил Квинт.

— Что?

— Вы сказали, Гракх: мы захотим разобраться. Я предупредил вас: никаких «мы». Училище останется в стороне. Этим делом займутся специалисты.

— Вы полагаете… — надменно начал дисциплинар-легат.

Квинт остановил его вялым взмахом руки:

— Все понял. Вы не хуже других, вы в деле, вы оскорблены недоверием. Теперь поймите и меня. Я не вмешиваюсь в то, как вы командуете училищем. Когда вы согласились на предложение инспектора Катилины, — легат Квинт бросил быстрый взгляд на Марка, скорчившегося в углу палатки на хлипком табурете, — я промолчал. Хотя имел особое мнение на сей счет. Гракх, дружище, останьтесь и вы в стороне. Н’доли Шанвури займусь я, ваш покорный слуга, и мои люди.

— Кто? — Гракх шагнул ближе.

— К чему вам знать их имена? Они не находятся в вашем подчинении. Если угодно, они вообще не из училища. Вы найдете мне замену? Боюсь, у меня не останется времени для лекций…

О Марке забыли. Взгляд Квинта не в счет. Так могли бы посмотреть на предмет мебели. Горбясь, Марк старался превратиться в мышку. Еще лучше — в комара. Он и не подозревал, что предавать так легко. Хорошо, не предавать. Выполнять гражданский долг, сообщая отцам-командирам о шпионаже. Легко, очень легко, легче легкого. Едва оказавшись в палатке Гракха, он с трудом дождался, пока не придут доктор и Квинт, вызванные дисциплинар-легатом по внутренней связи. Слова жгли язык. Откровенность кислотой бултыхалась в желудке, провоцируя приступ рвоты. Выговорившись, Марк впал в странную апатию. Ему хотелось, чтобы о нем вспомнили и выгнали, но хотелось не слишком — скорее умом, чем сердцем.

— Доктор, — Квинт повернулся к медику, — ваша вакцина может представлять интерес для врагов Помпилии? Я имею в виду, ваша новая вакцина?

— Вы! — задохнулся доктор. — Откуда вы…

— Полно, доктор. Разумеется, я в курсе вашего эксперимента. Я одобрил его еще тогда, когда ваша бухгалтерия спала спокойно, не подозревая, что ей придется оплатить дорогу Сергию Кезону Туллию, обер-манипулярию медицинской службы, на далекий экзотический Тренг…

Квинт перевел дух. Длинная, сложно выстроенная, трудная для языка фраза была намеренным приемом. За это время, бездумно подчиняясь ее ритму, доктор успокоился и смирился с тем фактом, что модификация «офицерской» вакцины — не секрет для воробья Квинта.

— Что можно создать на базе анализов курсанта, прошедшего экспериментальную вакцинацию? На базе последующих анализов, оформленных как безобидные тесты фармкорпорации?

— Не знаю, — угрюмо буркнул доктор.

— Контрвакцину? Блокаду, позволяющую инорасцу противостоять клеймению? Аналог корсета для инорасцев-телепатов?

— Не знаю. Вопрос требует тщательного изучения.

— Извините, доктор. Я поторопился. Конечно же у вас нет ответа. У меня тоже нет однозначного ответа на вопрос, что делать с госпожой Шанвури. Арест? Если мы не сумеем доказать обвинение в шпионаже, нас съедят без соли и хлеба. Нелегальный захват, серия допросов; ликвидация в случае необходимости? Дочь антиса, тут надо быть аккуратным. Слежка? Тайный надзор? Сложности, кругом сплошные сложности! Давайте так, доктор. Я буду размышлять о Н’доли Шанвури, вы же — о новой вакцине…

Гракх впервые услышал о новшествах. Он кусал губы, стоя у «бойницы». У Гракха имелось много вопросов к доктору Туллию. И куча соображений по поводу злополучной дуэли на клеймах. Как сказал легат Квинт? «Когда вы согласились на предложение инспектора Катилины, я промолчал. Хотя имел особое мнение на сей счет…» Будь Гракх в курсе эксперимента с новой вакциной, он бы тоже пришел к другому решению.

Поздно, подумал Гракх. Судьбы сломаны. А шпионы не твое дело, старый конь.

— Курсант Тумидус!

— Я!

Марк вскочил и вытянулся по стойке «смирно» раньше, чем оба — Гракх и он сам — осознали свою ошибку.

— Молодой человек, — ледяным тоном сообщил Гракх, забыв напомнить Марку об исключении, — полагаю, вам правильней будет выбросить из головы все, что вы услышали здесь. От начала до конца. Я благодарю вас за бдительность. Идите и помните… Вернее, не помните. Забудьте и считайте, что отделались малой кровью.

— Вы уже давали мне подобный совет. — С великолепной наглостью Марк сунул руки в карманы брюк. Судя по очертаниям кулака, в левом кармане прятался кукиш. — Вы говорили: «Забудьте! Ничего не было. Помните главное: злостное нарушение дисциплины…» Я прав?

Гракх молчал, ожидая продолжения.

— Завтра, господин Гракх, вы посоветуете мне забыть еще о чем-нибудь. Вы не боитесь, что так я заработаю склероз? Провалы в памяти?! Доктор, его советы опасны для моего психического здоровья?

— Хамите, — констатировал Гракх. — Понимаю.

Марк пожал плечами:

— Вряд ли.

— Вы обижены. Полагаете себя без вины виноватым. Я, господин Тумидус, далек от желания обсуждать с вами, так ли это. Я просто отмечаю, что вижу причины вашего хамства и вижу причины оставить хамство без внимания.

— Тогда… — Марк улыбнулся. Комар язвил, пил кровь, и это доставляло комару удовольствие. — Добавьте в ваш список еще одну причину. Вы — офицер ВКС Помпилии. Вы все здесь, господа, — офицеры. Я — цивил, вольная птица. Надеюсь, вы в курсе, что цивилы-помпилианцы частенько относятся к военным соотечественникам без должного уважения? Дразнят их десятинщиками? Если нет, обратитесь к моему отцу. Он вас просветит, что думают цивилы про армию и флот…

Монолог был прерван трелью уникома. Трелью? — воплем, трубным гласом, сиреной. Это мой уником, в ужасе подумал Марк. Что происходит? Аппарат бился в конвульсиях, ничуть не похожих на обычный виброрежим. Аппарат — урод-младенец — хотел выбраться на свет. Роды шли трудно, с криком, рвущим глотку. Так кричат в аварийной ситуации. Дрожащими руками Марк дернул «репей» сумочки, выхватил уником, зашарил в поисках сенсора, отключающего питание.

Ничего не получалось. Сенсоры, один за другим, отказывали хозяину в подчинении. Вопль, судороги, трезвон; казалось, этому не будет конца. Марк запустил бы проклятым устройством в стену, но стены в палатке были мягкими.

— Дайте сюда, — сдерживая смех, велел легат Квинт.

Марк подчинился.

Он не заметил, в каком порядке Квинт нажал сенсоры, но уником замолчал. Активировав сферу, легат с минуту изучал текст, бегущий в глубине. Губы Квинта кривила еле заметная усмешка.

— Цивил, — наконец сказал седой легат. — Вольная птица. Летите сюда, вольная птица. И соизвольте приложить кончик перышка…

Покорный, как баран в загоне, Марк приложил палец, куда указал Квинт. Задор пропал, воинственность сгинула, как не бывало. Он боялся, что уником вновь развопится, но аппарат молчал.

— Не бойтесь. — Его страх не укрылся от главы Особого отдела. — Вы только что подписали повестку, теперь все в порядке. Уверен, вам уже пару раз слали повестку, но вы не обратили внимания на сообщение из военкомата. Смею заметить, зря. Третье уведомление — экстренное. Сами имели счастье убедиться…

— Откуда? — глупо моргая, спросил Марк.

— Читайте!

Вместо ответа, Квинт сунул ему голосферу прямо в лицо.

— Гражданину Тумидусу Марку Каю, — запинаясь, прочел Марк вслух, — проживающему на планете Октуберан, город Нум, проспект…

— Дальше, — отмахнулся Квинт.

— Повестка, серия МК-НР/А, номер 46509321. В соответствии с законом «О воинской обязанности и воинской службе» вы обязаны в течение двадцати календарных дней явиться в военный комиссариат Юго-Восточного административного округа города Нум по адресу…

— Адрес можете опустить.

— …для прохождения призывной комиссии и отправки к месту прохождения срочной военной службы. При себе иметь документ, удостоверяющий личность, справку с места жительства и о семейном положении, справку с места работы или учебы, документ об образовании, медицинские документы о состоянии здоровья; имеющим первый спортивный разряд или спортивное звание по военно-прикладному виду спорта — квалификационные удостоверения; прошедшим подготовку в военно-патриотических молодежных и детских объединениях — справки (удостоверения) о прохождении подготовки в этих объединениях…

Господа офицеры наслаждались, не перебивая.

— Вольная птица, — сказал Гракх. — Лети, боец, служи. Деньги на билет есть? Могу подкинуть. Помни мою щедрость…

— Я участвую, — вмешался доктор.

— За счет училища, — возразил Квинт. — По отчетности я проведу, не беспокойтесь. Быстро они, не ожидал. Думал, в следующем месяце пришлют.

III.

С каютой Марку повезло. Второй класс: четыре гелевые койко-люльки с возможностью «закукливания», встроенные шкафы с фиксаторами для одежды и ручной клади, откидные сиденья, сферовизор. «Удобства» — в обоих концах палубы. Роскошь в сравнении с «общаком» третьего класса на восемь-десять пассажиров. Или убожество в сравнении с «сотовым» номером экономкласса на Снорре. Все зависит от точки зрения.

«Терпимо. В казарме будет хуже. Привыкай, солдат!».

Три места из четырех были заняты — «Протей» шел через систему Тренга транзитом. Свободной оставалась левая верхняя койко-люлька.

— Милости просим! Приветствую вас на борту! Давайте знакомиться: Спурий Децим Пробус, наладчик навигационных систем.

Юркий человечек заполнил собой всю каюту. Он мелькал перед Марком, справа, слева; он хлопал по плечу, извлекал термосы, пакеты, герметконтейнеры с едой — и тараторил без умолку. Опешив от такого напора, Марк пожал протянутую руку — узкая ладонь была неприятно влажной — и представился в ответ, чем вызвал у Пробуса новый приступ словоизвержения.

— Рад знакомству! Искренне рад! Вы с Октуберана? Замечательно! Просто замечательно! Как приятно встретить соотечественника! Вы, душа моя, не откажетесь разделить со мной скромную трапезу? Кормят тут паршиво, скажу по чести, но Спурий Децим Пробус — человек предусмотрительный! Я часто летаю в командировки — я вам непременно расскажу, где успел побывать! — и привык запасаться… Вот, попробуйте этот паштет! Рекомендую! И еще эти мясные палочки. Господа, присоединяйтесь!

Грузный техноложец с Тилона — его происхождение выдавала серовато-глянцевая, с металлическим отливом кожа — угрюмо зыркнул на Пробуса и вновь уткнулся в коммуникатор. Четвертый обитатель каюты вообще не отреагировал на приглашение: он «закуклился» в своей койко-люльке, полностью отрезав себя от внешнего мира. Сейчас в его кокон могли пробиться лишь сигналы первого и высшего приоритетов от бортовой информателлы и от аларм-системы корабля.

— Мое дело предложить. — Пробус ничуть не обиделся. — А мы, душа моя, с вами как земляки… Ба! Чуть не забыл! У меня есть капелька сякконской настойки на гекконах. Изумительная вещь, доложу я вам! Тонус, настроение, потенция — все взлетает до небес! Отметим наше знакомство — без фанатизма, чисто символически… Вы не подумайте, я не злоупотребляю. Но по такому случаю…

Есть хотелось так, что живот сводило, но Марку было стыдно. Он не имел возможности чем-нибудь угостить соседа в ответ. Кроме того, молодой человек справедливо полагал: разделив трапезу с Пробусом, он будет вынужден до конца рейса слушать болтовню наладчика.

— Спасибо, я не…

— Молчите! Умоляю, молчите! Иначе я обижусь!

Мясные палочки оказались едкими, как щелочь, и с душком, хотя Пробус уверял, что «так и положено». Зато паштету из древесных моллюсков Марк, отбросив стеснение, отдал должное. «Гекконовка» пошла на ура, хотя крепкие напитки Марк употреблял редко, предпочитая пиво. После третьей стопки (стопки у запасливого наладчика тоже нашлись!) даже бесконечный монолог Пробуса стал восприниматься терпимо.

— …представляете, душа моя? Этот надутый от гордости дикарь демонстрирует мне их навигационное, с позволения сказать, оборудование. И что я вижу?

— Что?

— Вы не поверите! Ламповый вычислитель! Прикинули? Ламповый! Они называют этот хлам компьютером. Каменный век! Я такой только в музее видел!

— А я и в музее не видел…

— Вот! Вот! Вы меня понимаете! Но это еще не все! Смертельный номер — двумерные экраны! И — внимание! — механическая координатная сетка!

— Это как?

— Я вам покажу! У меня есть файл, я заснял на память! Они меня чуть не арестовали — я шпион, я украду их секретные технологии! А я давлюсь от хохота… Вот, смотрите!

— Высший Разум!

— Я ж говорю: антиквариат! А у них это стоит в диспетчерском центре космопорта! Ну, космопорт — одно название. Планетарные лохани без субсвета и РПТ-привода…

— И оно работает?!

— Представьте себе! Сейчас я вам покажу. Вот местный диспетчер за работой. Видали? А каково было мне, душа моя?! Мы ведь прилетели ставить им новое оборудование! Чего нам это стоило: совместить их системы с нашими, переконвертировать кодировки, синхронизировать, настроить… А главное — вдолбить в тупые головы туземцев…

От еды и выпивки Марка клонило в сон, несмотря на обещанный «тонизирующий эффект». Голос наладчика доносился, как сквозь слой пеногерметика…

— О, новенький! Привет!

Из «кокона» выбрался вихрастый парень одних с Марком лет. Техноложец, но в отличие от тилонца непонятно, с какой планеты. Жесткие патлы торчат во все стороны; оливковый загар или природный цвет кожи — не разберешь. Высокие скулы, хитрый, чуть раскосый прищур. В карих глазах плясали искры-бесенята.

— Привет. Зовут Марком, лечу до Октуберана.

Марк счел эту информацию исчерпывающей. Он собирался залезть в «кокон» и вздремнуть. Но у соседа были другие планы. Хорошо выспавшись, тот жаждал общения.

— Помпилианец, — кивнул патлатый с таким видом, словно Марк подтвердил его худшие подозрения. — Вас теперь двое.

«Прилетим на Октуберан, нас будет куда больше!» — едва не огрызнулся Марк, заводясь.

— Двое. Что с того?

— Ничего, — пожал плечами наглец. — Просто констатирую факт. Дуглас Мохерро, с Бисанды. Учусь на Октуберане, в юридическом. С каникул возвращаюсь — домой летал. А ты?

Видимо, на Бисанде было принято обращение на «ты» к незнакомым людям.

— А я лечу домой.

— С Тренга. — Мохерро задумался. — На рабочего ты не похож. Для инженера молод… Погоди, дай угадаю! Турист? Нет, туристы люксом мотаются. Помпилианец, с Тренга, молодой… Курсант! Военное училище. Я угадал?

— Угадал, — кивнул Марк, надеясь, что теперь Мохерро оставит его в покое.

— Какие войска?

Грузный тилонец в мрачном ожидании уставился на Марка.

— Либурнарии.

— Кто-кто? Либру…

Марк открыл рот, чтобы объяснить, и закрыл без единого слова. Если тилонец уяснит, кто такие либурнарии и что такое ботва, — дорога домой может сильно осложниться.

— Пехота, — махнул рукой Пробус. — Типа морской.

Утратив к беседе интерес, тилонец вернулся к коммуникатору.

— Спасибо за угощение, — пробормотал Марк, пряча глаза. Он видел, как Пробус подмигивает ему, и не хотел отвечать тем же. — Извините, я — спать. Устал как собака…

IV.

Выход из системы Тренга, разгон и РПТ-маневр Марк благополучно проспал. Разбудило его бархатное контральто информателлы: пассажиров приглашали на обед. Пробус не соврал: кормили на «Протее» паршиво. Но Марк умял и суп-пюре, отдававший синтетикой, и горку рыбогриба в кляре, и салат. На Снорре, питаясь завтраками, входившими в стоимость номера, он нагулял волчий аппетит.

Не объедать же весь рейс разговорчивого соседа!

После обеда выяснилось, что спать не хочется, а делать решительно нечего. Часа три кряду Марк слушал иллюстрированные байки Пробуса: каждые пять минут наладчик лез в коммуникатор, демонстрируя снимки и видео. Наконец Пробус охрип, взяв тайм-аут на восстановление голосовых связок, а Марк отправился бродить по кораблю.

Смотреть на «Протее» было не на что. В узкий коридор выходили дверные мембраны кают, различавшиеся только номерами. Откидные сиденья обозначали места индивидуальных кабинок для курения и ароматерапии. Обзорники под потолком демонстрировали заставку: прибой у Катамаро. Стены покрывал новенький биопласт светло-бежевого цвета — «Протей» недавно ремонтировали. Это внушало оптимизм, повышая шансы благополучно добраться до Октуберана. Марк искренне надеялся, что ремонт затронул не только внутреннюю обшивку палуб.

«Наслаждайся свободой, дуралей! Последние деньки гуляешь. Через неделю будешь тянуть лямку в какой-нибудь вселенской заднице… Тренг за счастье покажется!».

Наслаждаться не получалось. Свобода выглядела куцей, обшарпанной, второй свежести. Марк постоял у стационарного автостюарда, изучая выбор бесплатного кофе, но ничего не выбрал. Едва он шагнул прочь, как коридор заполнил голос бортовой информателлы:

— Уважаемые пассажиры! Через десять минут наш лайнер совершит выход из гиперпространства в расчетную реперную точку трехмерного континуума для коррекции курса и совершения следующего РПТ-маневра. Просьба занять ложа-компенсаторы. Повторяю…

«Все равно бы кофе выпить не успел…».

Марк приложил ладонь к мембране своей каюты, давая контрольной системе считать папиллярный узор. Мембрана с шипением ушла в пазы и сомкнулась за спиной, едва Марк оказался внутри. Тилонец с бисандидом уже упаковались в «коконы». Их койко-люльки скрутились в гигантские сигары, укутав пассажиров гелевым «одеялом» виток за витком. Вспыхнули индикаторы систем жизнеобеспечения: «коконы» закрывались герметично. Без подачи воздуха, а также ряда других сервис-функций люди внутри долго не протянули бы. Пробус сидел за столом, погрузив кисти рук в сферу коммуникатора. Забраться в «кокон» он не спешил.

— Мы выходим из гипера. Сказали, всем в люльки.

— А толку? — отмахнулся наладчик. — Если выход пройдет нормально, мы ничего не заметим. Ну, свет мигнет. А если сбойнут компенсаторы инерции… Всех ровным слоем, душа моя, по стенкам размажет. Никакие люльки не спасут.

— Положено… — растерялся привыкший к дисциплине Марк.

— Вот я и положил, — хохотнул Пробус. — С прибором.

При инорасцах он себе подобных шуточек не позволял. Земляк — другое дело. Опять же, военный. Армия Помпилии — не Академия эстет-конформистов, это каждый знает. Марк почесал в затылке и уселся напротив Пробуса. Хотел наслаждаться свободой? Вот, пожалуйста! Когда еще представится случай внаглую забить на прямое распоряжение?

Пробус одобрительно кивнул.

— Хочу вас поблагодарить, — вполголоса сказал Марк. — И за угощение, и за либурнариев. Ляпнул, не подумав…

— Ерунда. — Пробус свернул голосферу. — Не стоит благодарности. На будущее рекомендую в подобных случаях отвечать: «Военная тайна!» И морду утюгом: «А вы зачем интересуетесь? Вы шпион?» Сразу отстанут, проверено.

— Спасибо, учту.

— Я сам человек штатский. Университет, военка, месяц лагерей. Формально — обер-центурион войск связи. Ну какой из меня обер-центурион? Цивил, как у вас говорят. Ничего, «коммерческая тайна» тоже неплохо звучит. Меня коллега по работе научил — любопытных отваживать…

Свет в каюте мигнул.

— Вот и вышли из гипера. Что я говорил?

Марк включил визор в режим обзорника — хоть какое-то разнообразие. Разнообразие вышло таким же, как и свобода: сферу визора заполнял прибой у Катамаро. Вскоре прибой сменился мраком космоса и редкими искорками звезд. За кормой «Протея» в пространстве зияла рваная дыра. В ней клубился еще более плотный, противоестественный мрак. Сочился наружу лепестками, истаивал, вливаясь в окружающий континуум…

Точка выхода из РПТ-маневра.

Марку сделалось не по себе. От разрыва веяло инфернальным холодом. Холод этот пробрал Марка от пяток до кончиков волос. Молодой человек тряхнул головой, и наваждение сгинуло. Разрыв затянется, целостность континуума восстановится — обычное дело! Люди бороздят космос не первый век…

— Мы меняем курс.

Пробус тоже прилип взглядом к визору.

— Так, реперная точка… коррекция…

— Я что, душа моя, коррекций не видел? Не нравится мне это. Больно смахивает на маневр уклонения…

— Уклонения от чего?

Наладчик, против обыкновения, не ответил. Но Марк уже и сам понимал, от чего. Или от кого — ученые до сих пор не пришли к единому мнению: считать ли флуктуации континуума живыми существами?

— Набираем скорость, — отметил Пробус.

Марк понятия не имел, как наладчик сумел это определить. Компенсаторы инерции работали исправно, движение корабля не ощущалось. Картинка в голосфере оставалась без изменений.

— Сейчас… — Пробус схватил коммуникатор, вытянул из него шнурок интерфейс-кабеля и точным движением вогнал разъем в гнездо бортовой сети, активируя сферу управления. — Сейчас узнаем, что у них творится…

— Вы хотите взломать корабельную сеть?!

— Взломать? — Пробус ухмыльнулся. — Я законопослушный гражданин. Я плачу налоги и исправно хожу голосовать. Я просто войду без стука, и все.

— Как?

— Элементарно. Я ведь не самый плохой наладчик… совсем неплохой… можно сказать, хороший…

Он бормотал себе комплимент за комплиментом, с каждым словом повышая градус похвалы. С ловкостью опытного карманника Пробус шарил руками в голосфере. Казалось, маленький человечек монтирует в вирте многомерную конструкцию, соединяя, переставляя, прикручивая, разглаживая и выпрямляя.

— …Это не военный корабль… не лайнер люкс-класса… Значит, коды-пароли стандартные. Чтобы нам сподручней было… это хорошо, душа моя, душенька… это правильно… очень правильно. Это специально для нас сделано!.. Ничего я не нарушаю… не взламываю… Есть!

Внутри сферы побежали ряды цифр, замелькали таблицы, диаграммы, объемные снимки. В каюту ворвался гомон голосов:

— … Объект определить не удается!..

— …Сближение… угол — тридцать один градус…

— …В Реестре Шмеера-Полански отсутствует…

— …Ближайшее совпадение… класс… двадцать четыре процента…

— …Пятьдесят секунд до ухода в гипер…

И вдруг:

— …Он меняет курс!

— Поворачивает! Он поворачивает!

— Уходит!

— Это…

— Я уже понял. Отставить экстренный уход в РПТ. Отставить, я сказал! Произвести перерасчет координат…

Пространство в визоре исказилось, пошло складками, словно плохо натянутая ткань. Заморгали в растерянности далекие звезды. Во тьме космоса скользнула, неярко опалесцируя, смутная фигура. Она искрилась, переливаясь радужным перламутром. Словно компания приятелей-исполинов, обнявшись, шла пешком по Галактике, слившись в единое многоногое и многоглавое существо.

Миг-другой — и странный гость исчез.

— …Это коллант! — запоздало донеслось из уникома.

— Это мой дядя, — сказал Марк.

— Откуда вы знаете?!

— Военная тайна, — ответил Марк.

И сделал морду утюгом.

V.

— Мальчик мой, — сказала Валерия.

И заплакала.

Марк сделал вид, что целиком занят кофейной картой. Он старался не дышать, не отсвечивать; он чувствовал, как в носу предательски щиплет, боялся моргнуть, стряхнув постыдную слезу, — и слеза побредет по щеке медленно, как напоказ… Мама была маленькой и жалкой. Он помнил ее другой. Веселой, шумной, неутомимой; мама была убежищем, а стала перекрестком на семи ветрах. Глаза Валерии покраснели, она терла их платком, не думая о макияже, — вон тушь уже потекла с ресниц…

— Извини, — сказала Валерия. — Извини, я больше не буду.

Кафе, куда они зашли, считалось самым старым заведением космопорта. Три столика, темные панели на стенах, в акустлинзах медитирует рояль в сопровождении струнного квартета. При толике воображения легко представить, что за дверью — аэропорт, вокзал или даже почтовая станция, где кучера дилижансов меняли лошадей и согревались крепким грогом. Дурень, подумал Марк. Какие кучера? Про дилижансы ему рассказывал дед. Вряд ли кучер мог соседствовать с акустлинзой…

Он согласен был думать о чем угодно, лишь бы не видеть плачущую мать.

— Ты голоден? — спросила Валерия. — Хочешь супа?

— Я сыт. — Марк улыбнулся через силу.

— Ты всегда любил суп. Не садился обедать, если не было супа. Копия отца. — Валерия осеклась. Губы женщины затряслись, но она справилась с нервами. — Взять тебе порцию бульона с яйцом? С гренками? В бульон порежут укроп, как ты любишь…

— Кофе, мама. Кофе, и хватит.

— Кофе, — с сомнением повторила Валерия. — Ну да, конечно. Представляю, какой бурдой тебя поили на Тренге…

— Почему бурдой? — Марк обиделся. — Разным поили. Например, «Kopi Luwak», мягкой обжарки. Ты в курсе? Им еще белки какают.

Не отвечая, Валерия долго смотрела на сына. Словно знакомилась заново. Кажется, она была в курсе, что за кофе «Kopi Luwak» и сколько такой кофе стоит. Чисто курсантский напиток. Прядь волос упала Валерии на лицо, превратив маму, озабоченную проблемами блудного сына, в усталую девчонку.

— Кофе, — махнула она бармену, дремавшему за стойкой. — Два эспрессо и ромовый бисквит. Марк, я утром перевела тебе денег. Отец не возражал. Проверь счет, уже должны были прийти.

Отец не возражал, мысленно повторил Марк. Это значило, что сумма перевода превышает размер обычных маминых подарков. Деньгами в семье распоряжался отец, зная все расходы до последнего гроша, — с педантичностью, свойственной Юлию Тумидусу. В два слова — «не возражал» — вкладывалось больше смысла, чем казалось вначале.

Сделай шаг навстречу, велел себе Марк. И ответил, горбясь: не могу. Может быть, позже. Два человека бились в его душе не на жизнь, а на смерть, словно во время дуэли на клеймах. Один хотел схватить маму в охапку, взять аэротакси и полететь домой, дождаться отца с работы… Второй знал, что никуда не полетит. Злопамятный упрямец, второй наслаждался своей обидой на весь белый свет — так расчесывают болячку.

— Тебе есть где остановиться?

Валерия все поняла без слов. Не дожидаясь ответа, она заговорила с прежней, знакомой Марку деловитостью:

— Я договорилась с тетей Агнией. Ты помнишь тетю Агнию? Детский врач, она лечила тебя, когда ты был маленький. Тетя Агния улетела на Квинтилис к внучке. Вот ключи от ее квартиры. — На стол лег брелок с чип-ключом. — До конца месяца. Если задержишься, предупреди меня заранее. Я что-нибудь подыщу…

Марк взял ключ. Отказ был бы оскорблением.

— Рабы, — вспомнила Валерия. — Тебе хватает?

Марк кивнул. Перед поступлением в училище по совету отца — Юлий в те дни уже разругался с сыном, но делал что мог через жену — он по максимуму выбрал свой рабский ресурс. За прошедшее время из рабов умерло всего трое, и Марк не испытывал потребности заклеймить кого-нибудь еще. До конца срочной службы, подумал он, я не буду испытывать недостатка в рабах. А там — как жизнь сложится.

— Это хорошо. — Поглощенная заботой о сыне, Валерия расцвела. Она чувствовала себя нужной, необходимой. — Служи тихо, не высовывайся. Без этих твоих… если у тебя с дисциплиной не очень…

Почуяв, что вступает на хрупкий лед, Валерия замолчала. Она уловила напряжение, охватившее сына при ее словах, и боялась порвать тонкую ниточку доверия. Потянувшись через стол, Валерия погладила Марка по руке:

— Женщины, да? От нас, мальчик мой, все беды…

Не вдаваясь в подробности, Марк кивнул еще раз.

— Как дед? — спросил он.

— Стареет. В целом, держится, но сдает. За деда не бойся, с ним Пак. — Валерия поджала губы. Пака она терпеть не могла. Считала нахалом и прохиндеем, опасалась, что старый Луций отпишет ушлому карлику ферму в завещании. Впрочем, неприязнь не мешала Валерии отдавать Паку должное: в случае чего Луций не сыскал бы лучшей няньки. — Я летала к нему, когда тебя исключили из училища. Отец как онемел, а мне надо было хоть с кем-то поговорить…

Хоть с кем-то, повторил Марк. Слова, произнесенные матерью, горчили. Женщины, подумал он. «У тебя мужская судьба, — смеялся дед, давая внуку шуточный подзатыльник. — Кругом сплошные мужики. Друзья, враги, попутчики. Женщины — случай, эпизод, и вон из судьбы. Будь ты книгой, дамы бросили бы читать тебя еще в самом начале. Где любовная линия? Где страсти-мордасти?! Эх ты, вояка, ать-два…».

После дуэли с Катилиной Марк сомневался, что все беды от женщин.

— Ваш кофе, — сказал бармен.

VI.

— Марк Кай Тумидус прибыл согласно предписанию!

Кабинет, куда Марка направил дежурный, был огромен. Двадцать шагов в ширину, пятнадцать — в глубину. Построения здесь проводят, что ли? Пол — наборной буковый паркет. Имитация, но качественная. Из мебели — стол с парой мониторов и тремя эмиттерами голосфер. Ближе к двери — жесткий стул. Окно за спиной военкома отрегулировали на частичную прозрачность, но свет яркого октуберанского полдня все равно слепил Марка, мешая рассмотреть человека за столом.

Зато для хозяина кабинета Марк был как на ладони.

Военком не спешил отвечать. Марк замер по стойке «смирно», украдкой бегая взглядом вправо-влево. Темное золото патинированного ауропласта. Правую стену оккупировали голограммы боевых штандартов и портреты консулов. В центре композиции растопырил когти имперский орел. Левая стена была девственно-чиста. У Марка закралось подозрение, что это демонстрационная панель, — просто сейчас она выключена.

— Вольно, боец. Ко мне!

Пять шагов до стола. С каждым шагом фигура военкома проявлялась, обретая характерные черты. Темно-синий мундир с орденскими планками. Гвардейские нашивки; по две молнии в петлицах. Гард-примипил, считай, армейский полулегат. Лицо военкома вытесали топором из дубового полена: прямые линии и углы, резкие складки. Сухая кожа туго натянута, хотя примипилу за семьдесят. Нанопластика? Вряд ли…

Сесть военком не предложил.

— Дисциплинка? — лязгнул он, словно затвор передернул.

— Так точно.

— Бардак и разгильдяйство?

— Так точно.

— Дисциплинку тебе подтянут. Что, боец? Готов послужить родине?

— Так точно, господин гард-примипил!

— Господин военный комиссар.

— Так точно, господин военный комиссар!

— Готов искупить?

— Не понял, господин военный комиссар!

— Вину свою искупить готов? Не слышу, боец!

Лицо Марка застыло. Каменный идол уставился в глаза деревянному:

— Никак нет.

— Что значит «никак нет»?!

— Служба в вооруженных силах Великой Помпилии является священным долгом и почетной обязанностью каждого гражданина империи, господин военный комиссар! Но никак не наказанием! Поскольку искупление вины есть наказание за проступок…

— Умник, — лязгнул затвор.

Военком сверлил взглядом строптивого призывника, но Марк знал, что одержал маленькую победу. Возразить по существу военкому было нечего.

— Какие военные специальности успел освоить?

— Навигатор либурны, второй пилот. Специальные системы вооружения — факультативно.

— Факультативно! — фыркнул военком, выбираясь из-за стола. — Навигатор и второй пилот — офицерские должности, боец! На срочной службе они тебе не пригодятся. Солдатскими специальностями владеешь?

— Никак нет.

— Оно и видно…

Сцепив руки за спиной, военком прошелся по кабинету, давая Марку время осознать свою никчемность. Сейчас он до боли напоминал дисциплинар-легата Гракха, особенно со спины. Вернувшись обратно, военком садиться не стал, лишь оперся о столешницу.

— Родина дает тебе выбор, боец. Ты этого не заслуживаешь, но родина любит даже таких обормотов, как ты. Тебе известно, чем отличается служба в частях вероятного контакта от службы в частях второго эшелона?

— Так точно, господин военный комиссар!

— Доложить отличия, боец.

— Части вероятного контакта призваны первыми вступить в бой с противником в случае войны. Служба в частях вероятного контакта проходит под ступенчатым ослабленным клеймом, иначе корсетом, для обеспечения лучшего взаимодействия частей, подразделений и отдельных бойцов. Военнослужащие таких частей утрачивают часть личной свободы — до десяти процентов максимум в режиме так называемого корсажа, иначе форсажа координирующей сетки. В частях вероятного контакта служат контрактники или военнослужащие срочной службы, добровольно давшие письменное согласие…

Память у Марка была хорошая. Он барабанил точно по тексту «Уложения о родах войск, воинских частях и воинских специальностях», местами позволяя себе небольшие вольности: «корсет», «корсаж»…

— Чем отличаются части второго эшелона от частей вероятного контакта?

— Для частей второго эшелона боевой контакт с противником предусмотрен лишь в особых случаях. Основная задача частей второго эшелона — тыловое обеспечение успешных боевых действий частей вероятного контакта. К частям второго эшелона относятся войска связи, интендантские, строительные и другие вспомогательные части, подразделения и службы. Службу в таких частях военнослужащие проходят в режиме обычного подчинения, без утраты части личной свободы…

— Достаточно. Тебе ясно, боец, зачем я задаю тебе вопросы? Чтобы убедиться: ты понимаешь, о чем идет речь, и сделаешь осознанный выбор. Тебе оказана честь! Военный комиссар округа лично тратит на тебя свое драгоценное время!

— Рад стараться, господин военный комиссар!

— Старайся, боец. А выбор таков: два года срочной во втором эшелоне. Натаскают тебя в учебке на связиста или экскаваторщика, и вперед, в стройкогорту: траншеи рыть. Без «корсета», как на гражданке. Срок оттрубил — свободен. Это первый вариант. Уяснил?

— Так точно.

— Вариант второй: часть вероятного контакта. Полтора года под «корсетом». Там тебе жизнь медом не покажется, это я обещаю. Учился на либурнария?

— Так точно.

— Курс «солдатских» инъекций прошел?

— Так точно.

— Значит, учебка по сокращенной программе — и в строй! Рядовым на либурну. Это тебе не в навигаторском кресле сидеть, сенсоры околачивать! Зато через полтора года…

Военком взял паузу. Марк ждал, забыв дышать.

«…Через полтора года, — думал военком, меря шагами кабинет, — у парня будет шанс. Если снова не облажается. Вон ершистый какой! Перебесится, окажется на хорошем счету — подаст документы на восстановление в училище. Срочная в общую выслугу пойдет…».

Военком был доволен. Парень ему глянулся. В молодости Тит Нумериус Клавдий был таким же: сердитый дурак, борец со вселенской несправедливостью. Что ж, жизнь — бравый командир — макает дураков мордой в грязь. Существуй в мире справедливость, сейчас Клавдий служил бы не примипилом на должности военного комиссара, а консуляр-трибуном или даже вторым консулом…

Мелкие радости, подумал военком. Бренди, свиной шницель, карты по вечерам. Услуги приятелям. Вот что мне осталось: мелкие мужские радости. Клавдий был рад исполнить просьбу старого знакомого, дисциплинар-легата Гракха, при этом не злоупотребив властью и служебным положением.

КОНТРАПУНКТ.

ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ.

(Семь дней тому назад).

Родина сжимается с каждым днем жизни. Страна. Город. Улица. Дом. Мама. Отец. Жена. Дети. Внуки. Друзья. Нужна ли большая родина? Пожалуй, нужна. Можно ли жить в ней до конца? Пожалуй, нельзя. И все равно — пальцы сжимаются в кулак, такой, что впору забивать им гвозди. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Тенты — легкие перистые облака из древопены — стайкой альбатросов парили над плотом для пикника. Предлагали себя, бросали краешек робкой тени на обнаженное плечо, голень, руку, расслабленно свесившуюся в воду. Внизу, по еле заметной зыби, растаскивая дар теней, словно рыбы — крошки хлеба, бежали дорожки искр. Солнце плюшевым орангутаном висело над побережьем Йала-Маку. Со щедростью богача, осыпающего благодеяниями любимое дитя, оно заливало скалы, песок и море потоками света. Здесь, в курортной полосе, востребованной туристами, было трудно найти безлюдную бухту для отдыха в уединении. Лишь за горбатым, далеко выдвинутым вперед мысом Коринам укрывалась целая россыпь таких бухточек, сдаваемых в аренду почасово — за бешеные, между прочим, деньги.

— Брысь! — Стройная брюнетка погрозила тентам кулаком.

Юлия Руф, единственная женщина среди помпилианцев-коллантариев, не боялась солнца. Она вообще мало чего боялась в этой жизни. Особенно после того, как ее, доктора социостратегии, руководителя группы лабораторий имперского значения, дочь Тита Макция Руфа, второго консула на Октуберане, позднее — наместника на Квинтилисе… Сколько ни перечисляй заслуги и титулы, заработанные честным трудом или обретенные по праву рождения, а факт остается фактом. Горькая отрава, холодный душ: Юлию Руф лишили расового статуса.

— Брысь, говорю!

Юлия перевернулась на бок.

— Итак, легат Тумидус, — она потянулась, как кошка, и сладко простонала, нервируя мужчин, — мы здесь. Все, кого вы пригласили для конфиденциальной беседы между небом и водой. Мы вас слушаем.

— Называйте меня полковником, — сказал Гай Октавиан Тумидус.

— Хорошо.

Юлия осталась невозмутимой. Хотя ей до смерти хотелось узнать, почему гордец Тумидус, чей ослиный норов служил темой для анекдотов, попросил ее о таком странном одолжении. Да, попросил, и надо было быть Юлией Руф, чтобы уловить в вечно раздраженном каркающем голосе Тумидуса оттенок просьбы.

— Значит, полковник. Если следовать этой логике, вы, Лентулл, станете капитаном. Манипулярий — это ведь капитан, я не ошибаюсь?

Белобрысый Лентулл кивнул. Ответить он не мог — только что Лентулл откусил большой кусок от бутерброда с тунцом. Маринад тек обжоре на подбородок и грудь.

— Вы же, Аттиан, из обер-центуриона превратитесь в старшего лейтенанта…

— Так точно! — отрапортовал хмурый не по годам Аттиан.

— Что до вас, мой милый Антоний… Вам не повезло. Как вы были Антонием Гракхом, начальником моей личной охраны, так и останетесь. Без чинов и званий. Вас это не оскорбляет?

Антоний Гракх, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, молча плавал вокруг плота. Берег дыхание? Нет, просто знал Юлию лучше всех — самая неудачная мишень для шпилек госпожи Руф. Гражданин, кого Великая Помпилия оставила в числе законных сыновей, человек, который не был коллантарием, Антоний не покинул Юлию в изгнании. Поговаривали, что наместник Руф, публично отрекшись от дочери, как того требовало положение высокопоставленного чиновника, в тайной беседе взял с Антония Гракха клятву по-прежнему хранить Юлии верность. Служить особе, лишенной расового статуса, закон не запрещал. Каждый зарабатывает, как умеет. А мнение толпы интересовало Антония в последнюю очередь.

— Я не вижу Спурия. — Юлия театрально оглядела море из-под козырька ладони. — Где наш милый, наш дорогой Спурий?

— Я его не пригласил, — буркнул Тумидус.

— Почему?

— Он цивил.

— Он закончил срочную обер-декурионом. Со спецподготовкой.

— Это было давно. Я пригласил людей, знающих толк в дисциплине. Людей, способных командовать и подчиняться. Людей, которым я доверяю всецело. Если мы придем к общему решению, я переговорю со Спурием и остальными.

— Спасибо за комплимент, полковник. — Блестя жемчугом зубов, Юлия расхохоталась. — Как вам известно, я тоже не служила в армии. Антоний, а вы?

Антоний фыркнул — вода попала в рот.

«Стерва, — подумал Тумидус. — Стерва, язва, умница. Мне без нее не обойтись. Разлеглась, кошка! Нет, это не купальник, это какие-то шнурки. Лучше бы она загорала нагишом. После родов Юлия слегка располнела, но, клянусь Высшим Разумом, ей это идет. Дети, как я понимаю, с няньками. Муж улетел домой, на Борго, проведать тетушку. Это кстати. Притащи Юлия на плот мужа…».

Супруг Юлии, невропаст Лючано Борготта, всегда вызывал у Тумидуса самое неприятное расположение духа. Говорят, общие приключения сближают. Тот, кто изобрел эту сентенцию, не был знаком ни с гард-легатом Тумидусом, ни с Лючано Борготтой, мастером контактной имперсонации. Тумидус даже втайне радовался, что Юлия, выходя замуж, осталась на девичьей фамилии. Называть Юлию госпожой Борготтой было выше его сил.

— Ладно. — Юлия села, скрестив ноги. Жестом подозвала тент, укрылась в тени. — Оставим шутки. Полковник, вы собрали нас, помпилианцев-коллантариев, знающих толк в дисциплине. Собрали на плоту, в море, подальше от чутких ушей. Возможно, узко наведенный микрофон с берега уловил бы наши разговоры… Но я сомневаюсь, что кто-то заинтересуется нашей встречей. Пикник изгнанников! Что может быть естественней? Мы слушаем вас, друг мой.

— Что нужно, чтобы собрать колланта? — спросил Тумидус.

Вопрос напоминал удар под дых: резкий, внезапный.

— Помпилианец. — Аттиан перебрался ближе. — Помпилианец как связующий центр. Невропаст — контактный имперсонатор как наладчик системы. Группа энергетов в разных сочетаниях. Вехден, гематр. Вудун, гематр. Брамайн, вудун, брамайн. Закономерность сочетаний не обнаружена. Наконец, варвары и техноложцы. Шесть−девять человек общим числом. Почему вы спрашиваете, господин легат?

— Полковник, — напомнил Тумидус. Он присел рядом с Аттианом на корточки. — Потому что меня мучат подозрения.

Наголо бритая загорелая голова Тумидуса блестела начищенной бронзой. Кожа туго обтянула лицо, превратив щеки во впадины, а скулы — в утесы на берегу. Казалось, с Аттианом разговаривает живой череп, полномочный представитель смерти.

— Потому что я не сплю ночами. Потому что, как мне кажется, вудунские хитрецы решили обойтись в этом деле без нас. Я имею в виду, без помпилианцев.

— Бред, — пожал плечами Аттиан. — Это невозможно.

— Я тоже так думал, — ответил Тумидус.

Из-за мыса вывернул глиссер, рванул было к плоту, но ушел в крутой разворот. Хозяева бухты не зря брали высокий гонорар за аренду, вернее, за уединенность. Идиот на глиссере наверняка удивился, когда автопилот перехватил управление, возвращая машину в разрешенную зону. Идиот будет вдвойне удивлен суммой штрафа, которая автоматом уйдет с его счета в пользу хозяев бухты. Захоти Тумидус подать жалобу на нарушение границ арендованной акватории — компенсация жалобщику превзойдет самые смелые ожидания.

— Обойтись без нас, — повторила Юлия. — Коллективный антис без помпилианца. Парашют без строп, кварц без кристаллической решетки. Я бы повторила вслед за Аттианом, что это невозможно. Но я давно знаю вас, полковник. Вы не из паникеров. Если вы так говорите, значит у вас есть аргументы. Мы готовы их выслушать.

«Мы, — отметил Тумидус. — Юлия, несравненная Юлия, ты захватываешь лидерство, как автопилот — управление глиссером-нарушителем. Что ж, так проще. Антоний примет любое твое решение. Даже если ты нырнешь в горнило звезды, он последует за тобой. Остальных ты убедишь сама — если, конечно, мне удастся убедить тебя».

— Все помнят гибель колланта в области Хобота? Колланта, где невропастом шел Степан Оселков?

— Да.

Справившись с бутербродом, Лентулл вмешался в беседу. Рядом с другими мужчинами — поджарыми, мускулистыми, резкими в движениях — Лентулл смотрелся рыхлым тюфячком. Мало кто знал, как обманчиво это впечатление. Во всяком случае, Тумидус предпочел бы сойтись на борцовском ковре с тремя профессорами Мваунгве сразу, нежели с одним обжорой Лентуллом.

— Кто-нибудь из вас был на похоронах?

— Нет.

— А я был, — сказал Тумидус. — У меня крепкие нервы…

…В сфере визора бились волны и поля. Было красиво, сулило смерть.

— Ракшаси, — вздохнул координатор Умсла. — Она вынырнула из-за астероидного пояса Малой Виманы. Хищная флуктуация класса 4R-10+ согласно Реестру Шмеера-Полански. Бой был коротким. Схватку зафиксировала следящая орбитальная станция «Карттика». Коллант погиб быстро: распался на малые тела. Что-то нарушилось в связке коллантариев… Флуктуация сразу утратила интерес к продолжению контакта. Когда она ушла, челнок со станции подобрал замерзшие трупы.

В холодной мгле космоса кружились ледышки — шесть тел. Мертвецкий хоровод расширял кольцо, словно желал напоследок захватить как можно больше пространства, негостеприимного к белковым существам. Жизнь кончилась, время вышло, так хоть пространство… К телам приближалась искорка — челнок «Карттики».

— Вечная память. — Юлия нахмурилась. Между бровями госпожи Руф залегла жесткая складка. — Степка был хорошим парнем. Лючано очень огорчился, узнав о его гибели. Даже плакал, когда думал, что я не вижу. Он знал Степку еще мальчишкой. С остальными мы знакомы не были.

— Это не все, — сказал Тумидус. — Я не закончил.

— …Ракшаси. — Координатор Умсла виновато развел руками. — Высокий класс. Будь на месте колланта кто-то из природных антисов… Папа Лусэро, Нейрам Саманган, Буйвол Капардин — любой из них порвал бы флуктуацию в клочья. Мне жаль, что сила коллантов ограниченна. Мне очень жаль, полковник.

— Кто погиб из помпилианцев? — спросил Тумидус.

— Валерий Флавий, с Квинтилиса. Вы знали его?

— Нет.

Ракшаси, думал Тумидус, глядя, как в сфере танцуют покойники. Коллант. Бой лучей, полей и волн. Умсла ничего не понимает. Никто не понимает, кроме нас. Тумидус ясно представлял, как это видится изнутри, из-под шелухи. Вторичный эффект Вейса, галлюцинативный комплекс был для коллантариев ярче любой реальности. Степь, опаленная зноем. Море ковыля. Скачка к далеким холмам. Чешуйчатая броня, шлем с пышным султаном. Меч тяжко хлопает по бедру. Отряд — единое целое, и ты — центр его, центр и связующие нити. Так идет в бой центурия под корсетом. Из-за холма выходит женщина. Она смеется. Она меняется — выше любого из всадников, больше слона. Из пасти течет густая слюна. Блестят клыки, способные испугать тигра. Когти-кинжалы тянутся к незваным гостям. «С флангов! Обходим с флангов…» Маневр не удается. Свалка, пыль, хрип. С седла наземь летит один всадник, другой. Связь теряется. Единство распадается, люди превращаются в мясо, в добычу. Холмы гаснут, степь выгорает, чернеет, дышит убийственным холодом…

Трупы в космосе.

Хищный сгусток полей удаляется прочь.

— Ничего нового. — Юлия любовалась своими ногтями, выкрашенными в ярко-алый цвет. — Одни эмоции. Я понимаю вас, полковник. Я сама очень переживала. Но сейчас я хочу аргументов.

Остальные молчали.

— Ничего нового? — криво улыбнулся Тумидус. Он напоминал ворона, слетевшего на падаль. — Ошибаетесь, милейшая госпожа Руф. Помпилианец Валерий Флавий с Квинтилиса, участник погибшего колланта. Кто-нибудь знаком с покойным господином Флавием?

— Нет, — сказал Аттиан.

— Нет, — сказал Лентулл.

— Нет, — берясь рукой за край плота, сказал Антоний Гракх.

— Кто-нибудь, кроме меня, присутствовал на похоронах?

— Нет.

— Продолжайте, полковник. — В глазах Юлии зажглись искорки интереса. Рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. — Я прошу у вас прощения. Я зря перебила вас. Честное слово, зря.

…Тела.

В гробах с позументом, с кружевами по краю.

Военный оркестр, траурный марш.

Салют из древних карабинов.

Коллантариев хоронили по высшему разряду. Как офицеров, погибших при исполнении воинского долга. Первым с краю, открыт для прощания, лежал Валерий Флавий — связующий центр колланта. Тот, от кого отказалась родина, принимал почести благодарной Китты.

У гроба, склонив голову, стоял Гай Октавиан Тумидус. Все видели, что полковник скорбит. Но кое-кому показалось, что полковник принюхивается. Напрасно, что тут говорить — от трупов не пахло разложением. Сандал, амбра, фиалка. Сухие ароматические травы. Бальзамировщики в морге позаботились о консервации покойных.

— Его клеймо…

Тумидус обвел присутствующих мрачным взглядом. На бритой голове обильно выступили капельки пота, словно тяжесть, лежавшая на плечах рассказчика, разом возросла.

— Наши клейма — клейма коллантариев меняются после выхода в большое тело. Мы теряем способность к клеймению новых рабов. Теряем возможность удерживать рабов прежних. Сила наших клейм, трансформированных «уходом в волну», — лишь часть былой мощи. Это позволяет связывать колланта воедино без подавления личной свободы коллантариев. Господа офицеры, вы еще помните, что значит служить под корсетом?

Господа офицеры кивнули, не сговариваясь.

— Но это не значит, что наши клейма атрофируются. Все помнят, что происходит с клеймом покойника?

— Да, — за всех ответила Юлия Руф. — Пока тело не разложилось в достаточной степени, клеймо отчасти функционирует. Оно больше не способно удержать рабов. Но хватательные движения… Клеймо мертвеца пытается вернуть рабов. Это рефлекс. Его легко почувствовать, стоя рядом с трупом. Легко, если ты помпилианец…

Тумидус встал над Юлией:

— Совершенно верно. Я чувствовал остаточные судороги клейма Валерия Флавия. Угасая, оно искало потерянных рабов. Не коллантариев — рабов. И замечу, потерянных недавно. Что скажете, госпожа скептик?

— Это естественно.

— Для обычного помпилианца. Но не для коллантария! Мы живем без рабов. Умри мы сейчас, нашим клеймам некого будет искать.

— Первый выход? — предположил Лентулл.

— Я спросил об этом у Умслы. Он ответил: нет. По его словам, погибший Флавий был опытным коллантарием. Но я стоял над телом Флавия и чуял ложь. Вудуны не могли знать, что мы, помпилианцы, слышим клейма наших мертвецов. А тело Флавия отлично сохранилось…

— Вывод? — хрипло бросила Юлия.

— Нам подсунули липового коллантария. Валерий Флавий был помпилианцем, но он никогда не бывал в колланте. Его убили и подложили к остальным мертвецам для комплекта. Возникает вопрос: какой же помпилианец был в составе неудачливого колланта?

— Или не помпилианец. — Юлия умела быстро строить логические цепочки. — Нашу роль в колланте выполнял кто-то другой. Возможно, поэтому коллант и распался. Никакой ракшаси не было и в помине. Дымовая завеса, отвлечение внимания. Эксперимент — коллант без помпилианца — закончился крахом. Вы правильно сделали, что собрали нас, полковник.

Глава восьмая. Крысобой бьет первым.

I.

— Рядовой Антоний!

— Я!

— Рядовой Аврелий!

— Я!

— Рядовой Балбин…

В училище такой архаичной дурью, как перекличка, никто не маялся. Там курсанты выходили на построение через турникет со сканером. Командир, глянув в служебный планшет, сразу видел, кто отсутствует. Проще, быстрее и надежнее. Здесь, в учебке либурнариев на варварском Сечене, сканер был один — на КПП. В остальном — «условия, максимально приближенные к полевым», как выразилась обер-декурион Ливия Метелла, зачисляя Марка в учебную манипулу. Стылый, насморочный ветер продувал плац насквозь. По небу неслись грязно-серые клочья облаков, цепляясь за верхушку флагштока. Имперский штандарт с орлом громко хлопал: огрызался как мог. Над орлом, отменяя полет на веки вечные, клубилась беспросветная муть. Мир тонул в мороси, дурной и зябкой. Марк поежился. В выданной ему форме имелся примитивный контур обогрева, но включать его при плюсовых температурах запрещалось. Экономия энергии? Чтобы жизнь медом не казалась, как обещал военком?

— Рядовой Кацелий!

— Я!

— Рядовой Ноний!

— Я!..

Глотка у обер-декуриона Ливии Метеллы была луженая. На месте начальства Марк давно бы охрип. А ей хоть бы хны! Суровая женщина. Окажись Ливия родной сестрой обер-декуриона Горация, Марк бы не удивился. Клонируют их, этих обер-декурионов? Что мужчины, что женщины: на вес чугуна, плац под ногами прогибается. Скрутит в бараний рог и лба не утрет. Слабый пол, он же прекрасный — нет, такие глупости не про Ливию. Рядом с Метеллой военком, рубленный топором, сошел бы за скрипача в шестом поколении. Марк рискнул представить декурионшу в вечернем платье — декольте, рюши, бриллианты. Затем в постели — пеньюар, страсть, жаркие объятия. Воображение отказывало. Иные рождаются в сорочке, Ливия Метелла родилась в мундире.

— Декан Прастина!

— Я! — гаркнули Марку в ухо, обдав мелкими брызгами слюны.

Брезгливо поморщившись, Марк чуть-чуть повернул голову. За его спиной пыжился от наглости декан Прастина, худосочный жлоб. В армии Сеченя, приютившего учебку, или, скажем, в пехотных частях Борго деканов звали ефрейторами. Уши Прастины, оттопыренные на манер локаторов, были лиловыми от холода. На кончике носа повисла мутная капля. Дрогнули узкие, обметанные простудой губы.

— Чего пялишься, придурок? Стоять смирно!

Делать замечания в строю не положено. Даже если ты старше по званию, а боец действительно нарушает дисциплину. На то есть командир, стоящий перед строем. Но декан Прастина не мог упустить случая. Решив, что одних слов недостаточно, он пнул Марка в щиколотку носком армейского ботинка. Стоишь, боец? Правильно, стой и терпи. Привыкай. А попробуешь вякнуть…

— Рядовой Тумидус!

— Я!

— Головка от штыря. — Второй пинок в щиколотку.

— Центурия, ррравняйсь! Смир-рна! Ррравнение на середину!

Четко печатая шаг, обер-декурион Метелла двинулась на доклад к обер-манипулярию Фульгинию, начальнику учебки, ждущему в центре плаца. Получив третий пинок, Марк удостоверился, что в его сторону начальство не смотрит, и повернулся к лопоухому декану.

— Молодой человек, — внятно, как слабоумному, сказал Марк, — сделайте так еще раз, и я сломаю вам нос. Вам все ясно?

Он отвернулся прежде, чем до Прастины дошел смысл сказанного. Спиной Марк чувствовал, как растерянность декана сменяется осознанием невозможности, фантастичности проступка новобранца, как горло Прастины перехватывает от гнева, возмущения и, чего греха таить, страха…

— Господин обер-манипулярий! Первая центурия построена. Отсутствующих нет. Докладывала обер-декурион Метелла.

— …Вторая центурия… Отсутствующих нет. Докладывал…

— Виват, бойцы!

— Виват, господин обер-манипулярий!

Ливия Метелла что-то почуяла. Стоя навытяжку рядом с обер-манипулярием — справа и на шаг позади, — она буравила взглядом строй. Прастина сдулся: шарик, из которого выпустили воздух. Рыпаться на глазах у чугунной декурионши было смерти подобно. Марку послышалось бессильное шипение: «Ничего, урод! Сквитаемся…».

Квитайся, подумал Марк. Размажу тебя по стенке, и будем квиты.

— Первая центурия! В медблок шаго-о-ом марш!

— Опять колоть будут, м-мать!.. — зло процедили сквозь зубы.

— Достали уже. Все руки в синяках…

— Вторая центурия! Приступить к занятиям по строевой подготовке!

— Везет, блин…

Марк припомнил свои первые «солдатские» инъекции. В сравнении с болезненными уколами муштра казалась за счастье.

— У них — после обеда. Никуда не денутся…

— Ррразговорчики в строю! Левой! Левой!

Маршировала центурия через пень-колоду. Солдаты сбивались с шага, выравнивались — подошвы гулко впечатывались в плац — и сбивались вновь; звук дробился, горохом отскакивал от нанобетона…

— Подтянись, слизняки! Ногу! Ногу держать!

Мальчишки, думал Марк. Маменькины сынки. Сколько они в учебке? Два, от силы три месяца. Против моих трех лет в училище, даже больше чем трех. Рядом с салагами Марк видел себя мужчиной — взрослым, пожившим. Съел пуд соли, стоптал уйму ботинок…

Хотя ботинки из армированного скиноморфа еще попробуй стопчи!

II.

— Рядовой Тумидус!

— Я!

— Сюда.

Сразу видно — врач. Да, военный, в чине обер-центуриона медслужбы. Ну и что? Строевой офицер скомандовал бы: «Ко мне!» Марк прошел мимо солдат, ожидавших своей очереди, и, раздвинув пластиковые занавеси, вошел в медицинский бокс. Подумать только — ни тамбура, ни мембраны! Проем и два больших куска пленки, свисающие с перекладины. Куда он попал? В каменный век? Ладно, казарма. Но медблок?!

— Тут сказано, — врач листал служебный планшет, — что ты прошел полный курс «солдатчины».

— Так точно.

— Четыре инъекции из «офицерского» курса. Это правда?

Марк напряг память. Верно, четыре.

— Так точно.

— Тогда продолжим «офицерский» курс. Раздевайся по пояс и садись.

Врач указал Марку на кресло, такое же как у доктора Туллия, только вытертое в хлам. Левый край сиденья раскрошился, щерился зубцами.

— Я же рядовой! — изумился Марк.

— Родина в тебя средства вложила, рядовой! — Врач рассердился, но вяло, без огонька. — Что теперь, все — коту под хвост?! Так, рядовой? Садись и прикуси язык. Офицера из тебя не вышло. Может, хоть декурион получится? Я думаю, вряд ли, но у меня приказ. Понял?

— Так точно…

Марк поискал, куда бы положить одежду, и наткнулся на взгляды сослуживцев. Парни его центурии, по-птичьи выворачивая шею, глазели на Марка из соседних кресел. Во взглядах горела злая, растравляющая душу зависть. «„Офицерскую“? Этому?! За какие заслуги? Небось и не больно совсем…» Бросив одежду на скамейку у стены, Марк сел, куда было велено, и ткнул пальцем в сенсор, активируя манжеты. Врач хмыкнул, но промолчал. Марк закрыл глаза, постарался расслабиться. Рядом застонали сквозь зубы, пытаясь сдержать крик. «Солдатчина» — тот еще подарок, особенно в первые месяцы.

Дальше — легче.

Укол оказался не больнее комариного укуса. Врач точно ничего не перепутал? Впрочем, последний укол в училище тоже был не слишком болезненным. Правду говорили: к «офицерской» организм адаптируется быстрее, чем к «солдатчине». Это в нашей природе: подчинять, а не подчиняться. Почему вакцину вводят иглой? К чему эта архаика? Есть безыгольные инъекторы… Все, поздно. Спрашивать надо было у доктора Туллия. Тут тебе не училище. Рядовому лучше держать язык за зубами.

— Как самочувствие, боец?

— Нормально.

— Слабость? Головокружение?

— Никак нет.

— Тошнота? Галлюцинации?

— Никак нет, господин обер-центурион.

— Контрольные пять минут сиди здесь.

— Есть сидеть здесь.

За стеной оглушительно загремело. Ругнувшись, врач поспешил вон из бокса.

— Видал? «Офицерку» колют!

Шепот, полный возмущения, не предназначался для ушей Марка.

— Слышал, что ему доктор сказал? Декурионом будешь!

— Этот декурион у меня из сортирных нарядов не вылезет!

Знакомый голос. Декан Прастина, как и предполагалось, не угомонился.

— Что он тебе в строю вякнул?

— Он? Мне?! Этот салабон?!

— А знаешь, за что его из училища поперли?

— Ну?

Марк навострил уши. Ему стало интересно.

— Троих отметелил. В лазарете еле откачали.

— Врешь!

— Его в дискогорту хотели. Папаша отмазал.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

— Гонишь ты все…

Уверенности в голосе Прастины не было. «В открытую не полезет, — понял Марк. — Жаль. Теперь какую-нибудь подлянку втихаря подстроит».

— Раздолбаи! На минуту оставить нельзя!

Врач орал по инерции. Раздолбаи, которыми он возмущался, остались за стеной и уже получили нагоняй по полной. Но врач все кипятился:

— А вы чего расселись?! Брысь отсюда! Гоните следующих…

— Есть гнать следующих!

— Живо, живо!

Приказ «Брысь!» и фиксирующие манжеты вступили в явное противоречие. Раздраженный врач быстро прошелся вдоль кресел, тыкая в сенсоры. За его спиной черные змеи манжет разворачивались с шипением и уползали в норы-прорези.

III.

— Положение для стрельбы лежа принять!

— Курсант… Рядовой Тумидус к бою готов!

Парень на соседнем номере хмыкнул, словно Марк сморозил глупость. Марк знал, что ответил строго по уставу. Или это из-за его оговорки? Почему все остальные молчат? Еще не готовы?

— Поясняю для умников в первый и последний раз. — Голос Ливии Метеллы звенел металлом. — Тут не училище, тут армия. Бойцы на рубеже о готовности не докладывают. Командир сам определяет готовность подразделения и подает следующую команду. Все ясно, рядовой Тумидус? Не слышу!

— Так точно! Виноват, больше не повторится!

— К бою! — Обер-декурионша выдержала паузу. — Снайперский режим. Дистанция — двести метров, грудная мишень. Снять с предохранителя!

«Баловство. — Марк поймал себя на том, что злится. — Тут и слепой не промахнется. Вот по „бегущей“, с колена, да с полукилометра…» Он поймал мишень в прицел. Черный контур на грязно-белом пластике. Концентрические круги. Пять сантиметров «яблочка». Солдатский «Универсал» был тяжелее офицерского. Увеличение прицела не регулировалось. Все равно: лежа, с упора, из оружия, не дающего отдачи и баллистического снижения…

— Пять одиночных. Беглый… огонь!

В прицел было хорошо видно, как лучи выжигают центр мишени. После пятого на месте «яблочка» образовалась дыра с обгорелыми краями. «Рядовой Тумидус стрельбу закончил!» — хотел по привычке отрапортовать Марк, но вовремя прикусил язык.

— Поставить оружие на предохранитель. Встать. Стройся!

Вот так. Не успел отстреляться — твои проблемы. Незачет, наряды вне очереди. Метелла внимательно изучала мишени, управляя с планшета «летучим глазом».

— Всем зачет, кроме второго и одиннадцатого номера. Номер второй!

— Рядовой Аврелий!

— Номер одиннадцатый!

— Рядовой Ноний!

— Незаряженное оружие, норматив прицеливания лежа. Отработать в личное время. Пересдача боевого норматива — послезавтра в пятнадцать ноль-ноль. Встать в строй! К следующему упражнению — готовьсь! Стрельба с колена по грудной мишени. Дистанция — двести метров…

…Три часа стрельбы. Лежа, с колена, стоя. Из укрытия, на бегу. С кратких остановок; не прекращая движения. Преодоление полосы препятствий с поражением мишеней. Полигон казался бесконечным. Он уходил к горизонту, растворяясь в густом, как гороховая похлебка, тумане. Земля, раскиснув от дождей, жадно чавкала под ногами. На каждый ботинок налипло по центнеру грязи. К ногам, считай, подвесили вариаторы гравитации, каждую минуту увеличивая силу тяжести. Форму по возвращении в казарму надо будет сунуть в стиральный автомат. Хвала судьбе, стирмат здесь имеется. Зато не холодно. Даже жарко, без всякого подогрева.

Вон впереди. Маячит. Завал из растрескавшихся бетонных блоков, дубовых балок, черных от сырости, и покореженной арматуры. Навернешься на такую дрянь — насквозь пропорет. По уму эту груду следовало бы обойти. Но команда плетью хлестнула в спину, бросив солдат на штурм. Марк забрался наверх в числе первых, ухитрившись по дороге счистить грязь с ботинок о бетонные ребра. Следом, пыхтя и обливаясь потом, карабкался рядовой Ноний. Парень до одури боялся отстать и заработать очередную пересдачу.

Марк протянул ему руку:

— Давай!

— Отставить! — визгливо пролаяли рядом.

Ноний испуганно вздрогнул и едва не сверзился прямо на арматуру. К счастью, удержался, вернее, Марк удержал. Когда Ноний утвердился на гребне завала, дрожа всем телом, Марк оглянулся на лай. Ну конечно, крутой декан Прастина. Кто б сомневался?

— Каждый! Должен! Сам!

Прастина запыхался, ему не хватало воздуха. Слова он выталкивал из глотки по одному, словно вышибала — пьяниц из бара на улицу.

— Тебе. Ясно. Рядовой?!

Ливия Метелла наблюдала за происходящим, не вмешиваясь. Вспомнив совет соседа по каюте «Протея», Марк сделал морду утюгом:

— Так точно, господин декан! Разрешите продолжить выполнение упражнения?

Прастина побагровел. Он прекрасно понимал: над ним издеваются. Увы, придраться было не к чему. Боец ответил строго по уставу. Сказывалось отсутствие опыта у декана: бывалый служака на месте Прастины кровь из носу нашел бы к чему прикопаться.

— Продолжай! — буркнул лопоухий декан.

Громкое ржание застало всех врасплох. Следом грянул выстрел. Даже Марк дернулся, вскидывая оружие, и чуть не свалился с гребня завала. Что тогда говорить об остальных? Судьба оглянулась: «Универсалы» стояли на предохранителях. Первое, что бросилось в глаза, — облако порохового дыма. Густое, сизое, оно расползалось в стороны. Над облаком брызнула темно-зелеными осколками бутылка, ранее подброшенная в воздух сильной рукой. В облаке хохотали всадники — семеро конных забияк. Бирюзовый атлас доломанов, золотое шитье, ментики оторочены мехом, султаны на киверах. Высокие сапоги начищены до зеркального блеска. Кони — лоснящиеся, холеные красавцы…

В детстве Марк коллекционировал солдатиков. Целый стеллаж сверху донизу был заставлен вояками разных армий Ойкумены. По тем давним раскрашенным фигуркам он и опознал свою гордость, ценнейший экспонат, привезенный дедом с гастролей, — сеченских гусар.

Повинуясь умелым наездникам, кони картинно танцевали в жидкой грязи, сразу за колючей проволокой, ограждавшей полигон. Из-под копыт летели бурые ошметки, чудом не марая щегольскую форму. Один из гусаров подкрутил усы, завитые на концах, и извлек из седельной сумки вторую, закупоренную бутылку.

Обер-декурион Метелла громко откашлялась.

Держа бутылку на весу за донце, гусар с лихостью опытного рубаки взмахнул саблей — наискось, снизу вверх. Часть горлышка с пробкой, засевшей внутри, кувыркнулась в воздухе. Ударил пенный фонтан.

Обер-декурион Метелла оправила на себе форму.

Гусар отсалютовал либурнариям, хлебнул из горлышка и пустил бутылку по кругу. Когда бутылка опустела, ее настигла участь первой. Полет, выстрел, осколки. Под общий хохот из сумки явилась третья бутылка. Усач выразительно махнул озябшим помпилианцам: эй, солдатушки, бравы ребятушки! Как насчет согреться? Мы добрые, мы угостим…

— Не стрелять, — приказала Метелла. — Всем оставаться на месте.

Она зашагала к гусарам.

Интересно, подумал Марк, это парни в увольнении гуляют? Или у них служба такая? С варваров станется…

— Живут же люди… — вздохнул рядовой Аврелий.

Он вытер лоб ладонью, но лишь сильнее размазал грязь по лицу.

Полторы сотни метров земли, кочковатой, глинистой. Пучки жухлой травы. Деревянные колья с провисшей ржавой проволокой. Ни силового барьера, ни камер наблюдения, ни аларм-сигнализации… Условия, приближенные к полевым.

Куда уж ближе? Одно поле вокруг.

Ливия Метелла остановилась, не дойдя трех шагов до «колючки». Гусары, как по команде, отдали ей честь, вскинув руки к киверам. Усач, рисуясь, взял саблю «на караул». Что госпожа обер-декурион сказала усачу в ответ на его демонстрацию, бойцы не услышали. Гусары рассмеялись, жестикулируя: «Пожалуйте к нам в компанию, сударыня!».

Ливия Метелла повысила тон. Слов по-прежнему слышно не было, но это ясно чувствовалось даже на расстоянии. Гусары расхохотались, впрочем без прежней уверенности. Обер-декурион включила полную мощность и продолжила монолог. Можно было лишь догадываться, что Метелла сообщает гусарам о них самих, их лошадях, их родственниках и сложных сексуальных отношениях между всеми вышеперечисленными; куда велит отправиться, дабы не угодить под залп лучевиков во время полевых учений и тем сохранить свое бесценное, насквозь пропитое здоровье. Но факт оставался фактом: бойцы нутром ощутили мощь акустической волны, похожей на удар инфразвукового «паникера». Мигом позже гусары, дружно развернув коней, пустили их в галоп. Они мчались прочь не оглядываясь и через три минуты скрылись из виду.

— Ворон ловим? Продолжить выполнение упражнения!

Оказывается, госпожа обер-декурион уже вернулась.

IV.

Ужин на время примирил Марка с новым местом службы. Свиная тушенка с картошкой, свежий, еще горячий хлеб… Без изысков, зато сытно и вкусно. Что еще тебе надо, боец? Кормили здесь не хуже, чем в училище. А может, и лучше — свинью Марк однозначно предпочитал динозавру.

После ужина солдатам полагалось личное время. Марк сунулся к стиральному автомату, глянул на табло. Оставалось еще полчаса: аппарат был древний. Он никуда не торопился, сыто урчал, переваривая добычу, и содрогался от удовольствия. В комнате отдыха гремела восхищенная брань: по визору крутили старый боевик. Фильм не вдохновлял, комментарии — тем более. Торчать в казарме до отбоя запрещалось. Да и что там делать? Мять койку, протирать взглядом потолок? На улице тоже ловить нечего…

Заблудшей душой Марк бродил по кишкам жилого комплекса.

Коридор отблескивал унылой, казарменной чистотой. Под потолком вместо привычных «солнышек» лепились газоразрядные лампы. Их свет резал глаза. Пользы от ламп было с гулькин нос: большая часть коридора оставалась в тени. Кулаком Марк легонько постукивал в запертые двери. Кладовки? Подсобки? Табличек на дверях не было. Вскоре он вышел в гулкий холл — бетонную коробку без окон. Отсюда коридоры расходились по комплексу буквой «Т». Торцевую стену холла украшал имперский орел, покрытый свежим слоем «золота». Запах эмали еще не выветрился. В правом коридоре свет не горел, и Марк решил туда не соваться. Левый «рукав» привел его в гигиенический блок: умывальная, душевые, сортир… В умывальной обнаружилась дверь, не замеченная ранее. За ней что-то едва слышно шелестело.

Марк сунулся внутрь — и замер на пороге.

Десяток длинных столов. Обернутые сукном доски на «ногах»-раскладках. Стойки с валиками и прижимами. За третьим с краю столом трудился рядовой Ноний. На столешнице распласталась полевая форма, и Ноний, высунув от усердия кончик языка, старательно утюжил ее… Великий Разум! Утюжил! Вне сомнений, странный предмет в руках солдата являлся утюгом. Тем самым, которым советовал Марку делать морду наладчик Пробус.

Марк в теории знал, что такое утюг. Видел на картинке в детстве. Позже — в музее. Пару раз мельком — в исторических фильмах. Но чтобы взаправду использовать этот антиквариат для глажки одежды?!

Ноний поднял взгляд на Марка и все понял правильно.

— В автомате глажка не работает, — вздохнул он. Лицо парня раскраснелось, щеки были пунцовыми. — Пятую неделю. Обещали починить…

— Когда? — спросил Марк.

— Вчера обещали. И шесть дней назад. И две недели назад… Вот, приходится вручную.

— А эти штуки? Тоже для глажки?

— Ага. Барахло. Все время что-нибудь застревает. Утюгом надежнее.

Что ж, подумал Марк, будем осваивать технологии каменного века. Когда он вернулся с мятой, но чистой формой, в гладильной по-прежнему торчал один Ноний. Остальные бойцы не спешили приводить одежду в порядок. Марк взял с полки утюг, взвесил на руке. Тяжелый, зараза. Включил нагрев — индикатор показал восемьдесят пять процентов заряда — и пристроился по соседству с Нонием. Пару раз с непривычки обжегся, но вскоре приноровился, и дело пошло на лад.

Ноний вздыхал с удручающей частотой. Хотел что-то сказать, но не решался.

— Я не кусаюсь, — подбодрил его Марк.

— Слушай, ты бы это… ну, перед начальством…

— Что — перед начальством?

— Не прогибайся так, да?

— Это я прогибаюсь?! — изумился Марк. Мазнув рукой по раскаленному боку утюга, он зашипел от боли. — Где?!

— Везде! С самого утра…

— Например?

— Ну, на плацу. Когда маршировали. Ты ж как на параде вышагивал! Все нормально идут, а ты…

— Это ты не видел, как на параде маршируют. Обычный строевой шаг. Я ж не виноват, что тут половина в ногу не попадает!

— А на турнике? Подъем переворотом — двадцать раз! Я считал. На «отлично» десяти достаточно. Подтягивание — тоже десятка. А ты тридцать отпахал. На фига выделываться?

— Сделал, сколько мог…

Марк мог больше. Когда его вызвали к турнику, он как раз решил «не выделываться». Выходит, не спасло.

«Проклятье! Я что, оправдываюсь?! Перед кем?!».

— У нас многие и десяти не могут. Я, например… — Ноний потупился. — У вас в училище другие нормативы были?

— Другие. Там все другое было.

— В общем, ты лучше… Не лезь вперед всех. Ребята неправильно поймут. Решат, в декурионы метишь. На тебя и так уже косо смотрят…

Некоторое время Марк молчал.

— Ладно, учту. — Он криво усмехнулся. — Спасибо, что просветил. Тебя как зовут? Меня — Марком.

— Кезон.

— Не трясись, Кезон. — Марк протянул Нонию руку. — Прорвемся.

V.

— Центурия, подъем! Тревога!

Сирена орала, как роженица. Под потолком казармы взбесились багровые зарницы «алармов». С двухъярусных коек горохом сыпались бойцы в исподнем. Босые пятки с маху ударяли в пол. Сюрреалистическими крыльями нетопырей мелькала спешно надеваемая форма.

— Шевелись! Стройся!

— Проснуться, живо!

— Ты, сонная муха!..

Норматив — пятьдесят секунд. Рассудок Марка еще прозябал во власти сна — тело действовало само, на голых рефлексах. Сколько у него их было, учебных тревог! В том, что тревога учебная, Марк ни секунды не сомневался. Война на мирном, патриархальном Сечене? Высадка десанта с дикой Кемчуги?! Гусары умирают, но не сдаются, ждут подмоги от союзников-помпилианцев…

В такой экстрим верилось с трудом.

Он уложился в сорок три секунды. Посредственное время для курсанта-выпускника, отличное — для рядового в учебке. Опять решат, что выслуживается. Ну и хрен с ними! Пусть думают, что хотят. Уже стоя в заполняющемся строю, Марк наскоро проверил форму и амуницию. Мундир застегнут, портупея подогнана, подсумки и поясные аккумуляторы на месте. «Универсал» на плече, в походном положении — заряжен и на предохранителе.

— Ррравняйсь! Смиррр-на!

Строй окаменел.

— Деканам приступить к осмотру личного состава!

Командовал незнакомый декурион. Ливии Метеллы видно не было. Вдоль строя двинулись четыре декана, придирчиво осматривая бойцов. Они напоминали таможенных псов, вынюхивающих наркоту.

— Почему воротничок нараспашку?!

— Где подсумок, боец?!

— Оружие к осмотру! Не заряжено?! Рядовой Кацелий?

— Так точно!

— Два наряда вне очереди!

— Есть два наряда вне очереди…

Декан Прастина возник перед Марком как бес из табакерки. Осматривал долго, с въедливостью заклятого врага. Потребовал предъявить оружие. Марк предъявил. Прастина скрипнул зубами: придраться снова было не к чему. Кусая губы, он двинулся дальше, не задерживаясь возле других бойцов.

— Вольно. Отбой учебной тревоги. Р-р-разойдись!..

И через час:

— Центурия, подъем! Тревога!

Сирена, багровые сполохи, топот ног, сдавленная брань… Карусель, подумал Марк. Знаем, проходили. В училище, на первом курсе. Спать хотелось до одури. Кружилась голова. «Р-разойдись!»; мутная, беспокойная дрема; «Центурия, подъем!..» Декан Прастина скользнул по Марку бессмысленным взглядом сомнамбулы и протопал дальше на деревянных ногах. Не узнал спросонья? Вряд ли. Лопоухому было уже все равно — лишь бы скорее упасть и отрубиться. Марку хотелось того же. Мысли путались, в груди под сердцем копилась тупая злоба. Тыкалась в ребра, искала выход. Салабона нашли? Примерного? Подъем-отбой, упал-отжался? Значит, выслуживаюсь? Штык вам в очко, чтоб голова не болталась! Буду как все. Раздолбаем, по меткому определению врача.

Прав Ноний, не хер прогибаться…

Четвертая серия сорвала Марка, что называется, с нарезки. Плохо соображая, что делает, дрожа от липкого, дурманного куража, он ужом ввинтился под собственную койку — благо спал на нижней, — свернулся калачиком и провалился в сон. Жесткий пол показался ему мягче перины. Идите в задницу с вашими тревогами! Мы свое в училище «откаруселили». Он беззастенчиво продрых и сирену, и команду «Центурия, подъем!», и отбой, и суматоху, начавшуюся в пятый раз. Скорее всего, никто бы его не хватился, если бы из-под койки в самый разгар проверки не высунулась босая нога. Об нее споткнулся декан Прастина, едва не упав. Лопоухий тупо уставился на препятствие, заморгал, пытаясь навезти резкость, — и вдруг оскалился с волчьим энтузиазмом.

— Подъем, боец! Подъем, я сказал!

Марк не реагировал. Ему снились щелчки кнута. Только звук, похожий на свет; острые вспышки в кромешной темноте. Иногда контрапунктом наслаивался топот копыт. Это началось недавно, вскоре после дуэли с Катилиной. Кнуты, подарки деда, Марк взял с собой на Сечень как личное имущество. Сдал опциону под расписку, понимая, что до конца службы кнутов ему не видать как собственных ушей. Зачем брал? Талисман?! Какой, к бесу, талисман… Вот: каждую ночь — шамберьер. Терпи, боец! Сон отступал, возвращался, делался громче или тише, но никогда не исчезал совсем. Шамберьер, стоило смежить веки, задавал ритм, куда-то вел, что-то приказывал. Марк не знал, что именно. Он мучился этим вопросом, когда Прастина ухватил его за щиколотку и потянул на себя, выволакивая под мигающий багрянец «алармов». Кнут щелкнул над самым ухом, Марк рефлекторно брыкнул свободной ногой, попытался сесть, стукнулся головой о днище койки — и проснулся.

В проходе на четвереньках, вернее, на трех точках стоял декан Прастина. Тихонько поскуливая, лопоухий зажимал ладонью нос. На пол с дробным звуком падали тяжелые черные капли. Пятка Марка тоже была измазана в крови.

— Сссука! — просипел Прастина.

Декан встал и, сгорбившись, пошел прочь между койками.

— …Рядовой Тумидус!

— Я!

— Четыре наряда вне очереди!

— Есть четыре наряда вне очереди.

— Марк!

Из-за поворота коридора воровато выглядывал рядовой Ноний. Он был первым, кто заговорил с Марком. Весь день, с утреннего построения и до ужина, рядового Тумидуса окружал кордон отчуждения. Казалось, Марка накрыл колпак гасящего звуки конфидент-поля. Поле отличалось дивной избирательностью: приказы обер-декуриона Метеллы и центуриона Ульпия оно пропускало без препятствий. Как и ответы Марка: «Так точно!», «Никак нет!», «Есть!» Все остальное колпак глушил намертво. Солдаты Марка сторонились, а случайно встретившись взглядами, спешили отвернуться.

— Иди сюда!

Марк подошел.

— Ты в наряд? Сортир драить?

Марк кивнул.

— Тебя в сортире учить будут.

— В смысле?

Ноний опасливо оглянулся. В коридоре никого не было.

— В смысле, бить.

— Прастина? Пусть учит.

— Старики. Деканы. Первым Крысобой зайдет. Декурион, здоровый такой. Он всегда первым заходит. С одного удара валит. Потом остальные набегут… Главное, не отбивайся, понял? Только разозлишь. Они попинают и отстанут. Ты это… все нормально будет…

VI.

Из крана текло.

Кто-то подвязал кран тряпкой, серой и волокнистой. Тряпка набухла, нижний край свесился до мойки — и вода, капля за каплей, с раздерганной бахромы падала в слив. Временами капли превращались в тонкую струйку. Ее журчание раздражало горше комариного зуда.

К слову, это был не единственный текущий кран.

Марк поставил ведро к стене. Прислонил рядом швабру, оперся плечом о холодный кафель. Плитка местами выщербилась — и на стенах, и на полу. Сколы неприятно блестели: такие дорожки оставляют слизни. От сырого, пахнущего хлоркой воздуха першило в горле. Из писсуаров воняло. Двери кабинок держались на честном слове. Где-то далеко, в другой жизни, люди шли в ионный душ, раздумывая, какую заказать модельную стрижку. Далеко, не здесь. Здесь солдат учили жизнь понимать. Это значило: обходиться без даров цивилизации.

Крысобой бьет первым, вспомнил он. Не сопротивляйся. Крысобой бьет, ты падаешь, и вбегают деканы. Свернись клубочком и терпи. Так будет лучше. Значит, клубочком. На мокром, захезанном полу. Колени к подбородку, голову втянуть в плечи. Локти прикрывают ребра, ладони — челюсть. Поза зародыша. Мне помогут родиться заново — другим человеком.

Терпи, солдат, легатом будешь.

Скрипнула дверь. Марк никогда не видел Крысобоя, но сразу уверился: это он. На голову выше Марка, вдвое шире в плечах. Брюхо Крысобоя свисало через ремень. Гора плоти, и над ней — лицо невинного младенца, скорее девочки, чем мальчика. Крысобой улыбался. Как Марк ни старался, он не мог уловить в улыбке декуриона даже тени злорадства или насмешки. Так улыбаются умственно отсталые, когда им дарят сладости.

— Ты, — сказал Крысобой, — службы не знаешь.

Вразвалочку он подошел к Марку и взял провинившегося солдата за грудки. Плотная ткань гимнастерки затрещала. Марк решил, что сейчас его ударят спиной о стену. Нет, Крысобой не торопился. Улыбаясь, он смотрел на добычу с ласковостью, от которой делалось страшно. Подбородок декуриона мерно двигался: Крысобой жевал жвачку. Изо рта великана пахло ментолом и кислятиной изжоги.

— Ты… службы не знаешь…

За дверью, в коридоре, смеялись. Ждали. Давали событиям прийти к логическому концу. Войдя, Крысобой закрыл дверь за собой, но это не мешало Марку слышать смех деканов, как если бы они веселились прямо здесь, в сортире. Еще он слышал, как щелкает кнут. Раньше это случалось только во сне. Галлюцинация, плод нервного расстройства. И все равно кнут, кожаный шамберьер, щелкал раз за разом. Кони бежали по кругу, ускоряя ход. Планеты вращались вокруг звезд — кони, цирковые кони по краю манежа…

У Марка клацнули зубы. Крысобой встряхнул его вполсилы, но этого хватило. Рот наполнился кровью: Марк прикусил язык. Ногой он задел ведро; опрокинувшись, ведро с влажным металлическим стуком откатилось к окну, замазанному белилами. Упала швабра. Крысобой подцепил древко носком ботинка и откинул вслед за ведром, к окну.

Кнут, слышал Марк. Щелкает.

— Не знаешь…

На младенческом лице отразилось сочувствие. Наслаждайся Крысобой мучениями жертвы, продлевай удовольствие от чужого страха — было бы легче. Во всяком случае, привычнее. Но декурион, похоже, и впрямь уверился в своей миссии. Солдат должен знать службу. Солдату надо помочь. То, что Крысобой знал всего один способ помощи, миссии не мешало.

— Ты…

— Я, — сказал Марк.

И ударил с левой, в печень.

Брюхо декуриона оказалось неожиданно рыхлым. Кулак вошел глубоко под ребро, не встретив ощутимых препятствий. Марк ударил еще раз, с тем же результатом. Хватка Крысобоя сохранила силу. Он мерно встряхивал солдата, не знающего службы. Брови изломались домиком — это означало удивление.

— Ты…

Из уголка рта Крысобоя вытекла струйка крови. Он захрипел и начал сгибаться, не выпуская Марка. Ноги декуриона подломились в коленях. Из позвоночника, казалось, вынули стержень, заменив его мокрой тряпкой, как в текущем кране. Марк отступил на шаг. Руки Крысобоя опустились, но пальцев он не разжал и неминуемо увлек бы Марка на пол, не сдай тот назад. Лишь теперь декурион отпустил кусачую добычу. Медленно, боясь упасть ничком, Крысобой встал на правое колено: рыцарь перед королем. Захрипел, словно ему пережали глотку удавкой, судорожными толчками стал втягивать воздух. Похоже, великану не было больно. Даже когда нога подвернулась и Крысобой лег на щербатую плитку, храпя загнанной лошадью, — декурион корчился не от боли, а от невозможности дышать.

Бывает такая боль, что и не узнать.

Дверь распахнулась. Гурьбой ворвавшись в сортир, деканы остановились, будто ударились в прозрачную стену. Бледные от изумления, они смотрели на Марка, отступившего к стене, на Крысобоя, сражающегося с удушьем, на ярко-алую полоску крови, — стекая изо рта декуриона, темная кровь смешивалась с водой, разлитой на полу, теряя насыщенность цвета.

— Сука, — выдохнул Прастина. — Ты, сука… — И кинулся первым.

Марк встретил его прямым в скулу. Под кулаком хрустнуло. Прастина заорал, стараясь кончиками пальцев на отмашке чиркнуть Марка по глазам. Крысеныш, подумал Марк. Второй удар отбросил декана к умывальнику; толпа подхватила Прастину, не дав упасть, вернула обратно, семикратно усилив. Какое-то время удавалось держаться, прижавшись к стене спиной, отмахиваться, разбивая носы, пиная податливые колени; Марк даже сумел завалить неугомонного Прастину на Крысобоя, но кругом вертелась бешеная карусель рук и ног, было тесно, очень тесно, в бедро ткнулся край писсуара, стена выскользнула из-под лопаток, по затылку ахнули твердым и тяжелым — кастетом? ведром? пряжкой от ремня?! — и все кончилось, как и предполагалось: холод щербатого кафеля, колени к подбородку, голову втянуть в плечи, локти прикрывают ребра…

Поза зародыша.

«Alles!» — в последний раз щелкнул кнут.

Его били долго, пока он не потерял сознания. Наверное, били и потом, но это уже было не важно.

VII.

Лестница, думал врач. Все беды от лестниц.

Декан Прастина поскользнулся и упал с лестницы. Выбито два зуба, перелом скуловой кости со смещением. Подкожные гематомы на бедре. Вывихнут мизинец на левой руке.

Декурион Строфус поскользнулся и упал с лестницы. Надо полагать, следом за деканом Прастиной. Повреждена печень. Подкапсульная стабильная гематома, не менее десяти процентов поверхности. Прогрессирующее падение гемоглобина и эритроцитов. Боль локализована в правом подреберье, иррадиирует в правое плечо и лопатку. Декурион Строфус утверждает, что вначале боли не было.

Задыхался, и все.

Рядовой Тумидус поскользнулся и упал с лестницы. Прямо на декана Прастину и декуриона Строфуса. Надо заметить, очень неудачно упал. Множественные переломы ребер. Околопочечная гематома, кортикальный разрыв без экстравазации мочи. Ушиб передней брюшной стенки. Субкапсулярный разрыв селезенки.

На лицо даже смотреть не хочется.

Остальные падали с лестницы удачно, без серьезных последствий. Разбитые губы, ушибы мягких тканей, ссадины на костяшках пальцев. По всей видимости, та троица, что падала первой, сыграла роль соломки из известной пословицы.

Запретить лестницы, думал врач. Ходить только по ровному. Лучше строем. Бес их забери, сопляков! Хоть пытай, не признаются. Кто зачинщик драки, из-за чего сцепились — молчат. Лелеют мечты о мщении. А ты чини их, придурков…

Солдаты в учебке и раньше падали со ступенек. Как правило, по одному, реже — по двое. Без серьезных травм. Нынешний случай подозрительно смахивал на вспышку эпидемии. Врач даже подыскал специальное название. «Этажная болезнь» — это когда военнослужащие спускаются с этажа на этаж кувырком…

Мрачная ирония помогала слабо. Врачу было не до смеха, хотя состояние пострадавших не вызывало тревог. Солдатики бегом шли на поправку. В лазарете сейчас куковал единственный пациент: рядовой Тумидус. Да и тому пора на выписку. Пять суток интенсивной регенерации с дополнительной медикаментозной поддержкой и коррекцией режима — более чем достаточно. За такое время новую задницу вырастить можно.

Жаль, новую голову не вырастишь и не пришьешь.

Своими регенераторами врач гордился. За них он насквозь проел плешь опциону, интендантской крысе, выгрызая финансирование сверх лимита. Опцион шипел, пузырился, но флюс есть флюс, а угроза лечить флюс методами уличных цирюльников на нищей Пхальгуне — прием запрещенный, но эффективный. Регенераторы поступили на склад ровно через месяц после того, как опцион перестал маяться зубной болью. «Resumptor-RI-1240-a», новейшая модель. Интенсивность повышена на тридцать процентов, плюс блок ручных регулировок.

Врач любовно огладил прозрачный колпак. Отличная машина! Жаль, содержимое капсулы, мать его, портило всю радость от чудес прогресса. Под колпаком безмятежно дрых рядовой Тумидус. Дыхание ровное, на щеках — румянец, ресницы едва заметно трепещут. Не знал бы, с кем имеем дело, — умилился бы!

Все они хороши, когда спят зубами к стенке.

Индикаторы капсулы горели зеленым. Здоров как бык, чтоб ему из нарядов не вылезать! Вчера Тумидусу впрыснули очередную «офицерскую»: по графику. На процесс регенерации инъекция не влияла. У этого обормота даже частота пульса не изменилась! Как с гуся вода. Хорош ему тут прохлаждаться, пора выписывать.

Врач потянулся к сенсорам панели и в раздумье опустил руку. Не нравился ему рядовой Тумидус. Ой не нравился! Во время плановых пробуждений врач имел удовольствие общения с парнем. Сколько было положенных вопросов, столько и задал. Об инциденте, о самочувствии — и, не удержавшись, еще пару-тройку сверх программы. Отвечал рядовой Тумидус без энтузиазма. Умирающим не прикидывался, но и героя — «К марш-броску готов!» — из себя не корчил. Училище вспоминал скупо или старался уйти от ответа. Вполне понятно: тема до сих пор болит.

Реакция нормальная, придраться не к чему.

Не важно, подумал врач, что он отвечал. Важно — как. Голос. Интонации. Взгляд. Мимика. Жесты. Ты, обер-центурион медицинской службы, — ты не психиатр. Можешь ошибаться. Но «лестничной падали» ты за свою службу насмотрелся вдоволь. Чуешь, где жареным пахнет. Это все «офицерские» инъекции. Нельзя рядовому «офицерку» колоть. Надо прекратить курс. Средства в подготовку вложены? Глядите, экономисты-умники! Потом дороже обойдется. Конфликт приоритетов: солдат должен подчиняться. Хоть под корсетом, хоть так. А «офицерка» стимулирует прямо противоположное поведение. Модифицированное? — все равно. Отправить рапорт по начальству? Держать парня в лазарете нет никаких оснований…

Указательный палец лег на сенсор пробуждения.

VIII.

Марк зашел в умывальную, из нее — в гладильную.

За столами утюжили форму шесть человек. Ближе к окну трудился декан Прастина. Марк подошел к лопоухому, взял за шкирку и, не говоря ни слова, ударил лицом о край стола. Прастина завизжал тонко, по-заячьи. Губа лопоухого треснула; брюки, выглаженные до стрелок, измарались кровью. Марк пнул декана в колено. Бестолково размахивая руками, Прастина вывернулся, но кулак мстителя догнал его — с правой, в челюсть.

Марк еще бил Прастину, когда на него кинулись. Нет, не солдаты — двое деканов. Кто-то выскочил из гладильной, разинув рот в беззвучном крике. Миг — и в драку вмешался молодой незнакомый декурион. Судя по всему, он проходил мимо, и беглец врезался в него, будто снаряд. Стол опрокинули, раздался истошный вопль: горячий утюг мазнул по голому телу. Молодой декурион схватил утюг, замахнулся и, рыча от разочарования, швырнул оружие в угол. Утюгом можно было убить, и декурион не желал рисковать. Вернувшись в свалку, он еще долго рычал.

Лестница, думал врач. Гори ты огнем, лестница!

Он еще не знал, что это надолго.

КОНТРАПУНКТ.

Н’ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО.

(Три дня тому назад).

СОНЕТ КОМИКА. И впрямь пора. Счастливого трамвая Нам не дождаться. Где он, тот трамвай? Я взял с фуршета водки. Разливай. Тут у меня стаканчики… Кривая, Пожалуй, нас не вывезет. Вай-фай От сердца к богу — прочен, будто свая, И хрупок, как мечта. Всю жизнь взывай, Чтоб к смерти отозвались. Убивая В себе ребенка, юношу, скота, Любовника, бродягу, я в конце Стою с пустой ухмылкой на лице Под ливнем, за которым — темнота. А как хотелось, чтобы тот, в венце… Мы — комики, нам имя — суета. Впервые я услышал эти стихи как песню. Когда старый шталмейстер Донни Фуцельбаум был не в духе, он брал гитару. Одну песню он пел чаще других. Играл Донни отвратительно: скорее ритм, чем музыка. Но голос… В прокуренной уборной я узнал, что это стихотворение называется «Сонет комика». Что его написал Вениамин Золотой, поэт с Сеченя. Что «Сонету комика» предшествует «Сонет трагика», но Донни его не поет. Что трамвай — это такая электрическая таратайка с рогами… Я был молод. Я еще многого не знал. Мы — комики, нам имя — суета… (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Я ошибался! Солнце мое, вы не представляете, как я этому рад!

— Я тоже рада вас видеть, майомберо Зикимо.

Н’доли не обернулась. Она и так знала, с кем говорит.

Кто еще, завидев коллегу, мог с полуслова продолжить спор трехмесячной давности, даже не поздоровавшись? Впрочем, надо отдать должное майомберо Зикимо: проигрывая, он честно признавал поражение, нисколько не расстраиваясь при этом.

Н’доли замедлила шаг, позволяя догнать себя.

— Образцы с Тренга крайне интересны. Вы живы-здоровы, все замечательно… И все равно, солнце мое, не стоило так рисковать!

Зикимо зашагал рядом, смешно выворачивая массивную голову на короткой шее, чтобы взглянуть на Н’доли. Низкорослый, коренастый, руки заросли рыжим волосом — если профессор Мваунгве походил на гориллу, то Зикимо смахивал на орангутана, облаченного в белый халат. Халат Зикимо давно стал притчей во языцех. Его ткань сияла чистотой горных снегов, какие бы эксперименты ни ставило неугомонное содержимое халата.

— Отбор образцов! Неужели для этого одно из светил центра должно было подвергнуться ужасному риску?!

— Вы мне льстите, майомберо Зикимо. Светило? Я всего лишь делегированный сотрудник Института межрасовой генетики.

— Солнце мое, оставьте официоз для консилиума! Должность, степень, статус… У вас, между прочим, такая же степень майомберо. Мы что, станем величать друг друга, как на конференциях в Академии Хиззаца? Доктор Шанвури, доктор Зикимо… Великий Н’куйя, как я за вас переживал!

— Я тронута, коллега. Но вы преувеличиваете опасность…

— А если бы вас разоблачили? Арестовали?!

— Я прошла курс подготовки.

— Подготовка! — Зикимо всплеснул руками. Рыжие бровки-тучки вспорхнули на лоб. — Курс шпионажа за четыре месяца? Они что, насмотрелись дешевых боевиков, эти умники из научной разведки?! Четыре месяца! Люди учатся годами, а потом раз — и томись до конца дней в застенках вражеских контрразведок… Как они сумели вас уговорить?!

— Вы несправедливы. Это мне пришлось их уговаривать. Кстати, а вы-то откуда в курсе? Про четыре месяца и научную разведку?

— Элементарно сопоставил факты. Наши запросы на новые образцы. Ваша регулярная занятость по вечерам в течение четырех месяцев. Раньше вы не отказывались сходить на Джа-фестиваль или на мара-кату-пати. Командировка на Тренг. Доставка образцов… Нельзя было поручить это дело профессиональному агенту? Отбор образцов, солнце мое, — это…

Зикимо умолк, не закончив фразу, что случалось с ним крайне редко. Н’доли улыбалась, боковым зрением отслеживая реакцию «орангутана». Зикимо был давно и безнадежно влюблен в дочь Папы Лусэро. Кажется, он ревновал к далекому донору.

— Те образцы, — Н’доли ласково тронула собеседника за плечо, — что вы видели, действительно мог получить любой агент. Но дело не только в них. Терпение, коллега! Скоро вы сами все увидите. Думаете, зачем Умсла собирает нас на консилиум?

В зале для конференций их ждали ведущие специалисты антического центра «Грядущее» во главе с куратором Умслой. Собрались только вудуны. Профессора Штильнера, номинального руководителя центра, пригласить «забыли». Едва Зикимо упал в легкое бамбуковое кресло, как, повинуясь жесту Умслы, зал накрыл кокон конфидент-поля. Наружное остекление сделалось матовым. Взвилась, зудя на грани слышимости, стая комаров: второй контур акустической виброзащиты глушил лучевые сканеры. Да, консилиум собрали на Китте, на минус седьмом этаже тщательно охраняемого Первого корпуса: датчики движения, температуры, массы и объема, бронированные двери с папиллярными идентификаторами, кодами и паролями, посты наблюдения, вооруженная охрана… Но куратор Умсла без устали повторял: «Береженого Н’куйя бережет!».

— Майомберо Шанвури, — Умсла обернулся к Н’доли, — я вынужден сделать вам замечание. Не стоило обсуждать в коридоре с коллегой вашу недавнюю командировку. Да, я все понимаю: вы вернулись домой, вздохнули с облегчением, расслабились… И тем не менее даже коридоры Первого корпуса не место для опасных разговоров. Вы меня поняли, майомберо Шанвури?

Н’доли холодно кивнула.

— А вы, майомберо Зикимо? Впредь я попросил бы оставлять при себе ваши умозаключения, подобные сегодняшним. Или, по крайней мере, высказывать их коллегам с соответствующей степенью допуска в помещениях, специально оборудованных для таких бесед.

— Вы имеете в виду пыточные камеры, солнце мое?

Зикимо сверкнул глазами и закинул ногу за ногу, с вызовом развалившись в кресле. «Солнцем» он называл всех собеседников без исключения, включая царствующих особ. Интонации же ясно подчеркивали, кого Зикимо считает голубым гигантом, а кого — красным карликом.

— Комнаты для допросов? Секретные казематы? Уточните, баас Умсла!

Унылое лицо Умслы, похожее на морду верблюда, осталось невозмутимым.

— Я искренне надеюсь, что до этого не дойдет, уважаемый майомберо Зикимо. Но если вы будете настаивать… — Умсла развел руками. — А теперь я хотел бы поздравить майомберо Шанвури с успешным выполнением… э-э… миссии, на которой майомберо Шанвури так настаивала. Как я понимаю, у вас есть что нам сообщить. Прошу вас.

Умсла сел в одинокое кресло, стоявшее сбоку от остальных.

— Ваш выговор, баас Умсла, был искреннее поздравлений. — Н’доли поднялась на возвышение для докладчиков. — Тем не менее, спасибо на добром слове. Дайте затемнение!

В зале сгустились сумерки. Н’доли поколдовала над эмиттерной панелью голопроектора — и под потолком вспыхнула демонсфера. Молодая женщина опустила сферу ниже, чтобы коллегам не пришлось задирать голову, и отрегулировала размер…

— Баас Умсла, конференц-зал относится к категории специально оборудованных?

— Безусловно.

— У всех присутствующих есть соответствующий допуск?

— Иначе они бы здесь не присутствовали.

— Вы меня успокоили, баас Умсла. Итак, коллеги, небольшая вводная к тому, что я хочу вам продемонстрировать. Как вы знаете, я недавно вернулась из командировки. Кроме биохимических и генетических образцов, переданных майомберо Зикимо и профессору Чилонгола, я получила и другие данные — возможно, даже более существенные для нашего проекта. Параллельно с отбором образцов мне удалось снять динамический слепок с Лоа объекта — помпилианца, прошедшего полный курс «солдатской» вакцинации и находящегося под прогрессирующим воздействием «офицерской» вакцины.

— Вы сказали: динамический?

— Совершенно верно. Два мнемослепка, с интервалом по времени в три недели. За это время объект успел получить не менее двух дополнительных инъекций. Мы имеем возможность отследить картину в относительной динамике.

— Экстраполяция по двум точкам? Не думаю, что это корректно.

— Простите, но это не формальная математика! Это динамика изменений Лоа! В данной области майомберо Шанвури — один из лучших специалистов!

— Давайте сперва посмотрим, коллега!

— И послушаем!

— Я, с вашего позволения, продолжу? — Жестом Н’доли прекратила наметившийся было спор ученых мужей. — У нас есть и другие данные: не по этому объекту, но в целом по помпилианцам. Набрана статистика: точек больше, чем две. Речь идет не об экстраполяции, а об интерполяции. Начальная, конечная и близкие к ним точки у нас имеются. До сих пор нам не хватало существенного фрагмента из центральной части кривой. Теперь он есть! Прежде чем приступить к демонстрации, я хочу выразить благодарность отсутствующему здесь профессору Мваунгве за неоценимую помощь в упорядочивании и визуализации мнемослепков Лоа, которые вы сейчас увидите. Увы, как приглашенный консультант, профессор Мваунгве не имеет допуска и не посвящен в детали проекта. Что не умаляет его заслуг…

В сфере плавно сфокусировалось изображение. Случайный зритель принял бы странную тварь за неизвестного науке глубоководного монстра с Тренга, где ученые что ни день открывали новые виды. Или за персонажа высокобюджетного фильма ужасов, ибо монстр был более чем реалистичен.

Пульсировало тело — золотистое, в пурпурных прожилках. Витая колонна из лоснящейся упругой плоти расширялась на концах двумя кольчатыми воронками-раструбами. Нижний раструб кляксой расплескал по сторонам дюжину псевдоподий. Над верхней воронкой победно вздымалась густая грива щупальцев. Ни дать ни взять хищная актиния. Ядовито-багровые щупальца были у основания толщиной с большой палец. Они истончались, уходя в бесконечность, — и там, в невообразимой дали, на концах их качались призрачные фигурки людей. Щупальца намертво вросли в человеческие тела. Свободные конечности твари с завораживающей медлительностью шарили вокруг в поисках новой добычи.

Симбионт? Паразит? Хищник, высасывающий из жертв жизненную силу, как паук сосет соки из пойманной мухи?

— Это изображение знакомо всем нам. Лоа среднестатистического помпилианца, слепок-компиляция. Обратите внимание на стрекательные нити…

Н’доли дала увеличение. Каждое щупальце оканчивалось тонкой колеблющейся нитью. Двойное увеличение показало, что нить наполнена темными шариками капсул с ядом, как стручок — горошинами.

— Как известно, щупальца помпилианского Лоа поражают жертву ментально-паралитическим пси-токсином. Это ведет к подавлению воли жертвы и подчинению ее духа более активному Лоа-агрессору. Помпилианцы называют этот процесс «клеймением». Смотрим далее…

Следующая тварь на первый взгляд мало чем отличалась от предшественника. Витое тело-колонна слегка вытянулось. На увеличении стало видно: стрекательная нить разлохматилась бахромой. Среди наполнявших ее капсул появились желтовато-серые, похожие на речной жемчуг.

— Исследуемый объект — курсант военного училища после первой «офицерской» инъекции. Хорошо видна начальная стадия мутации стрекал. Также обратите внимание на появление светлых капсул. Это коннектоксин, обеспечивающий более мягкое, то есть частичное и легкообратимое, подчинение. Военнослужащие Помпилии называют его координирующей сетью или «корсетом». Перейдем к новому слепку…

Тело третьего Лоа выглядело плотнее, чем раньше. Оно словно бы ссохлось: не плоть моллюска, а перекрученный стволик деревца, какие растут в пустынях. Стрекало разлохматилось еще больше, выбросив тонкие отростки-волоски. Внутри их угадывались совсем миниатюрные капсулы. Один волосок был заметно темнее остальных.

— Объект прежний. Между снятием слепков прошло три недели. Мутация стрекательных нитей продолжает развиваться. Уплотнение основного тела Лоа обусловлено тем, что существенную часть его витальной силы забирает на себя означенный процесс мутации. Это временное явление: как вы увидите на другом образце, по завершении мутации тело Лоа полностью восстановится. Но не это главное. Фактически каждая нить разделилась на «кисточку». Есть все основания предполагать, что это обеспечивает тонкое взаимодействие с объектом захвата. Обратите внимание: лишь один волос из «кисточки» наполнен темными капсулами с пси-токсином. Все остальные имеют более светлый цвет и предназначены для контролируемых «корсетных» взаимодействий. Смотрим дальше…

Четвертый Лоа вновь сделался упругим и лоснящимся, утратив следы одеревенения. Из стрекательных нитей росли пучки желто-серых волосков. Один волосок в пучке был черным. Он мрачно колыхался отдельно от светлых собратьев — в гордом одиночестве, сам по себе.

— Вы видите слепок Лоа другого объекта, но это не имеет принципиального значения. Объект — кадровый офицер помпилианской армии, полностью прошедший курс инъекций. Так выглядит его Лоа по завершении мутации. Пучки светлых стрекательных волосков обеспечивают высокую точность «корсетного» взаимодействия. Темный волосок оставляет Лоа возможность производить обычное клеймение. Продолжим…

Тело образца номер пять блестело глянцем хитиновой брони, как у скорпиона. По хитину пробегали фосфоресцирующие сполохи, складываясь в замысловатые узоры. Щупальца светло-кофейного цвета утратили хищный багрянец. Призрачные человечки исчезли. Часть щупальцев обмоталась вокруг тела Лоа, скрадывая пульсацию. Остальные без движения зависли в пространстве, словно застыв в янтаре. Оканчивались щупальца белесыми клешнями, мягкими даже на вид.

— Перед нами Лоа коллантария-помпилианца. Не суть важно, кого именно, — принципиальных отличий между Лоа коллантариев не обнаружено. Да-да, я знакома с вашими исследованиями, профессор Чилонгола! Я не собираюсь опровергать ваши выводы. Даем увеличение…

Клешня заполнила всю сферу. Внутреннюю поверхность клешни покрывали десятки круглых присосок. Проявилась тонкая фактура: и клешня, и присоски были скручены из множества белесых нитей. Внутри нитей угадывались утолщения — горошины в стручке.

— Да ведь это же…

— Смелее, майомберо Зикимо!

— Это похоже на волоски, которые возникли на концах стрекательных нитей!

— Это они и есть.

— В таком случае, — Зикимо вскочил с кресла, всплеснув полами белого халата, словно крыльями, — перед нами процесс эволюции!

— Или мутации.

— Если мутация удачна и полезна, она признается эволюционной! Это эволюция от обычного помпилианца, способного «клеймить» рабов, через военные инъекции, дающие возможность ставить «корсет» с частичным клеймением — к симбиотическому колланту! От подавления к симбиозу!

— Браво, коллега! Я бы сама не сказала лучше. Нет-нет, выводы я, с вашего позволения, озвучу сама. Потом вы меня дополните, если сочтете нужным. Баас Умсла, вы нас слушаете?

— С огромным интересом.

— Замечательно. У меня к вам просьба. Поднимите, пожалуйста, досье всех коллантариев-помпилианцев. Отдельно тех, кто успешно вышел в «большое тело»; отдельно тех, кто пытался, но без результата.

— Какая конкретно информация вас интересует?

— Служба в армии.

Позади остался фейерверк огней, оратория шумов — проспект Ботиумело. Н’доли свернула в боковую улочку. Затихли ритмы мара-кату: еще минуту назад они сладко отдавались в животе. Сгинули толпы веселых туристов, исчез смех, раздраженные гудки мобилей, реклама грибного ресторана «Л’Нага», сквозь которую стаей стрекоз пролетали аэротакси… Здесь, в сотне метров от проспекта, было на удивление тихо. Неярко горели матовые шары в кронах «корзинных» деревьев. Внутри стволов — полых, словно плетенных из лент коры, — были устроены беседки: гнездышки влюбленных парочек. Свет шаров не мешал видеть усыпанный звездами бархат ночного неба. Такого неба, как на Китте, нет больше нигде. Ты дома, девочка. Не нужны сотни предосторожностей, явки и пароли, встречи со связными, «жучки» и нанокамеры, аппаратура контрслежения… Не надо жить на взводе, в любую минуту ожидая разоблачения. Прав Зикимо: ты ввязалась не в свое дело. Какая из тебя шпионка? Вся извелась, теперь нервы лечить придется…

Рядом затормозил мобиль — длинный лимузин с тонированными стеклами. Машина подкралась, не зажигая фар. Все четыре дверцы мобиля втянулись в корпус. Перед Н’доли возникла женщина в черном облегающем платье. Ближайший светильник висел шагах в двадцати, не меньше, — лицо женщины скрывала густая тень.

— Добрый вечер, биби Шанвури. Рада видеть вас живой и здоровой.

Голос показался Н’доли знакомым. Это было плохо. Очень плохо. Лучше бы женщина носила маску, а голос звучал абсолютно чуждо. Потому что…

Рядом с женщиной объявился мужчина. Обманчиво рыхлый, он двигался, как крупный кот, одним своим присутствием оттесняя Н’доли к мобилю. Вудуни затравленно оглянулась. За спиной маячили еще две темные фигуры, перекрыв улочку. Н’доли видела их Лоа — смутные контуры, словно в тумане. На более точную визуализацию не оставалось ни времени, ни сил. Витые колонны, щупальца, стрекала, клешни — какая разница? Мы не в конференц-зале, за семью запорами, посмеиваясь над перестраховщиком Умслой. Мы в вольных водах Ойкумены, где всяк плавает как умеет. Что, глупая рыбка? Думала, ты дома, в безопасности? Все закончилось если не победой, то по крайней мере успехом? И вот хищные актинии сомкнули кольцо.

— Вы не откажетесь прокатиться с нами, биби Шанвури?

Бежать было некуда.

Глава девятая. Выбор рядового Тумидуса.

I.

— Воротничок, — сказала Ливия Метелла. — Почему расстегнут? — И протянула руку к горлу Марка.

Он перехватил ее руку в десяти сантиметрах от ямочки между ключицами. Тело реагировало быстрее разума. Не горло, с опозданием понял он. Воротничок. Но было поздно: во взгляде обер-декуриона Метеллы зажегся недобрый интерес. Она сжала пальцы. Марк ответил тем же. Ладонь в ладонь, руки застыли в воздухе парой любовников в тесном объятии.

— Волчонок, — сказала Ливия Метелла. — Кусаешься?

Так говорил дед: «Скаль зубы, волчонок! Врагов это бесит…» Так говорила Н’доли: «Злобный, голодный волчонок. Весь мир против нас, клыки блестят, слюна течет…» Марк оскалился: теперь это у него называлось улыбкой. Не всем позволено, уведомлял оскал. Деду — можно. Н’доли — ладно. А обер-декуриону Метелле лучше придержать язык.

Он усилил хватку.

Пустое дело — Ливия не уступала ему в силе. Ниже Марка на полголовы, в плечах она, пожалуй, была шире рядового Тумидуса. Марк ясно чувствовал ее мозоли, твердые, шершавые. Еще он чувствовал странное возбуждение. У него давно не было женщины. Ноздри Марка раздулись. Соприкосновение ладоней. Напряжение мышц. Усилие каменеющих пальцев. В воздухе стоял острый запах насилия и чего-то еще, чему лучше не подбирать названия.

— Ну? — поощрила Ливия. — Валяй, рядовой!

Ее рука — медленно, так что это почти не ощущалось, — пришла в движение. Вправо от Марка, влево от обер-декуриона Метеллы. Единство противоречий: Марк проигрывал. Ливия хотела быть сверху. Еще чуть-чуть, и она достигнет цели.

— Дудки, — сказал Марк. Губы его затряслись. — Не дождешься.

Он только что вышел из медблока. Врач проводил его напутствием: «Чтоб ты сдох, идиот!» Случайные соперники, Марк Тумидус и Ливия Метелла встретились в коридоре, пустом, сумрачном. Ни души; место, избавленное от чутких ушей и любопытных глаз. Жизнь, подумал Марк. Коридор из лазарета в казарму. Ты сам выбрал, волчонок. Не жалуйся. Ливия никогда не участвовала в коллективных избиениях Марка. Марк никогда не посягал на старший декурионский состав, ограничиваясь деканами и декурионами из молодых.

Что ж, все однажды случается впервые.

— Дудки, — повторил он.

Локоть сел на опору, как учил другой обер-декурион — угрюмый молчун Гораций. Бицепс налился жидким чугуном. Натянулись сухожилия — тросы из металла. Она берет «в крюк», сказал себе Марк. У меня длинный рычаг. Я пойду верхом. Согнув ноги в коленях, он поймал равновесие и единым рывком вернул себе проигранные сантиметры.

— Вот так. — Оскал сверкнул ярче.

Марк надавил во второй раз и уперся в стену.

— Волчонок. — Свободная рука Ливии сбила с него пилотку. — Где твой чуб, волчонок? Вырвали в драках? Ваши курсантские чубы…

Она говорила трудно, с натугой. Слова складывались в предложения, как бетонные блоки в пирамиду. Лицо обер-декуриона побагровело, на лбу выступил бисер пота. От Ливии пахло диким зверем. Волчицей. Она опустила подбородок, как кулачный боец. Шея вздулась синими канатами. Туго застегнутый воротничок впился в кожу, грозя задушить хозяйку.

— Сбрили, — прохрипел Марк. — На полгода.

Курсантам-либурнариям разрешалось носить чубы.

Щенячья гордость: лихая прядь из-под берета. Перед тем как отправить в учебку на Сечень, Марка обрили наголо. Парикмахерский шлем остановил рост волос на шесть месяцев. За это время рядового Тумидуса уже перевели бы в часть. Там и решили бы: достоин рядовой Тумидус послаблений в виде жесткого бобрика или пусть ходит лысым.

— Похож. — Черты Ливии исказила странная гримаса. — Копия…

— Кто?

— Ты. На дядю своего похож.

— Врешь!

— Легат Тумидус всегда брил голову…

Она старше меня, увидел Марк. Он знал это и раньше, но сейчас возраст Ливии проявился резко, с болезненной прямотой. Морщинки в уголках глаз. Складки от носа к губам. Мешки под нижними веками. Макияж? Пластическая хирургия? Ливия Метелла была далека от таких игр со временем. Сорок — сорок пять лет. Вдвое старше Марка. Да, она могла знать дядю. Даже могла служить под его началом. Многие декурионы из десанта с годами переходят в либурнарии.

— Похож? — В горле клокотала ярость. — Меня тоже надо изгнать?

Ярость придала сил. Сантиметр за сантиметром, стена поддалась. Марк уже ликовал, плохо понимая, что будет делать в случае победы, когда Ливия сделала короткое, трудноуловимое движение запястьем. Пятипалые любовники сменили позу. Марк охнул: он продолжал давить, но в его собственное запястье впилась раскаленная игла.

Чем больше он усердствовал, тем больнее ему было.

Игла ворочалась, огонь бежал дальше, вдоль пястных костей. Марк боролся на два фронта: с силой Ливии и с болью, вызванной неудачным положением кисти. Закусив губу до крови, он готов был сдохнуть, но не уступить.

— Волчонок. — Голос Ливии треснул, сорвался. — Скажи, волчонок…

— Что?!

— Ты учился на Тренге. Ты учишься на Сечене…

— Ну!

— Почему либурнариев никогда не учат на Квинтилисе?

— О чем ты говоришь?

— На Октуберане? Юниусе? Почему абордажную пехоту не учат на родине?

— Где?

— На родине! В созвездии Волчицы!

— Не знаю!

— На коренных планетах Помпилии! Почему?

— Не знаю!

— Почему в глуши? Среди варваров? Среди чужаков?!

— Не знаю…

Воспользовавшись замешательством Марка, обер-декурион Метелла уложила его руку, что называется, на обе лопатки. Отдышавшись, она потянулась и, не встретив сопротивления, застегнула воротник рядового Тумидуса на крючок, как положено по уставу. В ее поступке не было ничего материнского. Так оправляют петлю на шее осужденного.

— Иди за мной, — приказала Ливия. — Тебя ждет обер-манипулярий Назон.

II.

— Рядовой Тумидус по вашему приказанию…

— Вольно, рядовой.

Обер-манипулярий Назон обошел вокруг Марка, словно экспонат в музее разглядывал. Из самого обер-манипулярия экспоната бы не получилось. Не вышел Назон ни ростом, ни статью, ни лицом. Гладкая кожа, белесые бровки. Взгляд цеплялся за эти бровки, а остальное ускользало.

Забыв спросить разрешения, обер-декурион Метелла уселась на стул в углу кабинета. Стул скрипнул. Хозяин кабинета на такую вольность не отреагировал.

— Скажите мне, рядовой…

У Марка екнуло сердце. Он успел отвыкнуть от обращения на «вы». Перемена не сулила ничего хорошего. Впрочем, ничего хорошего он и не ждал.

— Сколько раз вы падали с лестницы за последние два месяца?

Густой, оперный бас — единственное, чем судьба наградила Назона. Когда начальник учебки повышал голос, звук пробирал виноватого до печенок.

— Не могу помнить, господин обер-манипулярий!

— Провалы в памяти, — сочно прогудел Назон, заставив дрожать оконное стекло. — Последствия черепно-мозговых травм. Что ж, я напомню. Шесть раз, рядовой.

— Так точно, господин обер-манипулярий!

— Может быть, — Назон в задумчивости поскреб подбородок, заходя на второй круг, — мне отправить вас на медицинское освидетельствование?

— К строевой службе годен, господин обер-манипулярий!

Марк вытянулся по стойке «смирно».

— Годные со ступенек не падают. Еще и с такими последствиями, как у вас, рядовой. Неужели медкомиссия проглядела у вас врожденное нарушение координации движений?

Инфразвук, подумал Марк. Он сканирует меня инфразвуком. Этот его бас… У меня внутри все вибрирует, а датчик считывает вибрации. Мысль попахивала бредом.

— Никак нет, господин обер-манипулярий!

— Вы же не считаете меня идиотом, рядовой?

— Никак нет…

— Только идиот поверит в ваши сказки! Ваши и ваших сослуживцев. Вот вы в них верите, обер-декурион Метелла?

Начальник учебки обернулся к Ливии, оккупировавшей стул. Встать обер-декурион и не подумала. Пожала плечами, и все.

— У солдат скудная фантазия, — сказала она. — Падение с лестницы — это максимум. Средний уровень — скользкий пол в умывальной и край рукомойника. Девять раз подряд. Впрочем, бывают исключения. В моей учебке парился один талант, так он целый боевик сочинил. Вышел, значит, ночью в сортир по нужде и встретил человека в маске. Вражеского шпиона-диверсанта. И вступил с ним в неравный бой.

— Почему неравный? — заинтересовался Назон. — Ведь они дрались один на один?

— Шпион был лучше подготовлен. Он владел неизвестными солдату приемами рукопашного боя. Несмотря на героические усилия рядового, шпион одолел его и скрылся в неизвестном направлении.

— Это уже настоящее ЧП… — задумчиво резюмировал Назон.

— Рядового пытались вразумить. Придурок стоял на своем и был очень убедителен. Пришлось сообщать по инстанции. Прибыла комиссия из Особого отдела… Когда все вскрылось, четверо загремели в дискогорту: талант и троица деканов, учивших его службе. Начальника учебной части понизили в звании…

— Да уж. — Назон почесал в затылке. — Пожалуй, отсутствие фантазии у солдат — благо для начальства. Только комиссии мне тут не хватало! Рядовой Тумидус, видите ли, объявил войну младшему командному составу! Он ведь у нас без пяти минут центурион! Тянет лямку, считай, четыре года… А тут какие-то салабоны с одним мечом в петлице пытаются его строить неуставными методами. Так мы дождемся падения с лестницы со смертельным исходом. И что прикажете с вами делать, рядовой?

Обер-манипулярий ждал ответа, качаясь с пятки на носок.

— Дискогорта! — рявкнул Марк.

— Не слышу!

— Отправить в дисциплинарную когорту!

— За что? — изумился начальник учебки. — За акробатику на ступеньках? У меня нет никаких формальных оснований отправить вас в дискогорту. Комиссовать вас на гражданку? Не имею права. Или вы не против покинуть армию по состоянию здоровья? А, рядовой?

— К строевой службе годен!

— Ждать, когда вы кого-нибудь убьете или кто-нибудь убьет вас? Нет, исключено. У нас есть еще варианты, обер-декурион Метелла?

Расстрелять, подумал Марк. К счастью, у него хватило ума промолчать.

— Целых два. — Ливия Метелла встала.

Плечом к плечу с начальником учебки, она смотрела на Марка, как на досадное насекомое в складках пилотки. У Марка засосало под ложечкой. Казалось, обер-декурион знает о нем все. Может быть, даже то, чего Марк сам о себе не знает.

— Шутки кончились, рядовой. — Назон говорил тихо, свистящим шепотом. Это было хуже, чем купаться в волнах могучего баса. — Итак, вариант первый. Вам присваивается звание декуриона, и вы отправляетесь служить в часть номер семнадцать тысяч двести сорок семь — отдельную когорту либурнариев на Прецилле. Полтора года срочной службы. Если за этот срок вы не получите взысканий, у вас будет возможность подать документы на восстановление в училище. Вам все ясно, рядовой Тумидус?

— Так точно… Никак нет!

В мозгу Марка ревел торнадо, быстро набирая обороты. Он ослышался. Его обманывают. Он видит сон. Он сходит с ума — последнее сотрясение мозга не прошло без последствий. Да и предыдущие тоже…

— Вопросы, рядовой?!

— Так точно! Меня повысят в звании?

— У вас проблемы со слухом?

— Никак нет!

— Тогда не морочьте мне голову. Вы все прекрасно слышали! Считаете себя недостойным? Командованию виднее. Вы меня слышите, рядовой?

— Так точно!

— Вы меня понимаете?

— Так точно!

— Тогда излагаю второй вариант. Слушайте, повторять не буду. Вам присваивается звание декуриона, и вы отправляетесь служить в часть номер семнадцать тысяч двести сорок семь — отдельную когорту либурнариев на Прецилле…

Обер-манипулярий замолчал, следя за новоиспеченным декурионом. Издевается, уверился Марк. Нарочно повторил все слово в слово. Ждет, когда я задам вопрос. Хочет рассмеяться в лицо. А потом зашлет на «губу» до конца учебки… Не дождется! Буду молчать.

— Вы никогда не прибудете в часть номер семнадцать тысяч двести сорок семь. — Назон выдержал долгую паузу. — Вам будет присвоено звание унтер-центуриона, и вы приступите к несению службы на либурне внешней разведки Помпилии. Впрочем, на Прецилле в любой момент подтвердят, что декурион Тумидус служит в части номер семнадцать тысяч двести сорок семь, и никак иначе. Подтвердят устно, письменно и документально. Это уже не ваша забота и, хвала небесам, не моя. Через девять месяцев службы вам будет предоставлена возможность экстерном сдать выпускные экзамены по программе училища…

— Если к тому моменту ты еще будешь жив, — закончила Ливия Метелла.

III.

Подморозило.

Когда Марк шел через плац, голый и безлюдный, под ногами хрустело. Казалось, некий шутник привез на Сечень с Тренга гору пустых хитиновых панцирей и тайком разбросал по плацу. Ветер шуршал, гоня по бетону изломанные пластинки льда. Над головой рвался в небо имперский орел. На контрольно-пропускном пункте дежурный точил лясы с ребенком из местных. Мальчишка, по виду лет десяти, сидел к Марку боком, прямо на «вертушке», поджав ноги в расшитых валенках. Он чудом не падал со своего насеста, укутанный, как мерзляк на Северном полюсе, — тулуп с косматым воротом, собачья шапка-ушанка. Уши были спущены и завязаны на шнурок. Дежурный хихикал, вставляя краткие реплики, мальчишка горячился, размахивая руками.

Нарушение, отметил Марк. Разговорчики на посту.

А ну их.

За «колючкой» три гусара потешались над стариком. Двое, умирая от смеха, качались в седлах: вот-вот выпадут. Третий спешился, держа коня в поводу. Спиной к Марку, старик — лисья шуба до пят, папаха из мелкого каракуля — что-то втолковывал пешему гусару, указывая пальцем на коня. Гусар возражал, хохоча. Старик приседал, подпрыгивал, хлопал себя по ляжкам — точь-в-точь петух при виде соперника — и наскакивал на гусара. В гардеробе бойкого старца было много общего с одеждой вертлявого пацана. Старая кровь не греет, подумал Марк. Дед зябнет, вот и вырядил внука не по сезону…

— Врешь! — донеслось от КПП.

Что ответил мальчишка, Марк не разобрал.

Ему глянулся конь. Крупный, свыше полутора метров в холке, жеребец изабелловой масти весь блестел, словно выточенный из платины. Горбоносый профиль, челка цвета сухого песка; настороженно торчат широко расставленные уши. Сухостью сложения животное напоминало борзую собаку. Марк не слышал, что доказывает старик гусару, но на его глазах упрямец в шубе внаглую перехватил повод у кавалериста, изумленного такой прытью, и птицей, едва коснувшись стремян, взлетел в седло. Гусар ахнул, старик же подобрал поводья и бросил коня вдоль «колючки», к полигону. Своенравный жеребец заартачился, грызя удила и вскидывая задом, но быстро смирился под властной рукой. Шаг, пиаффе на одном месте. Рысь тихая, рысь резвая, галоп «на трех ногах»… Обратно конь возвращался изящным пассажем, медленно вскидывая передние ноги, а задние сильно подведя под корпус. Левой рукой старик сорвал папаху и салютовал ею гусарам, а может быть, и не гусарам.

— Браво! — взревели гусары.

— Деда… — прошептал Марк.

— Он тебя еще в дверях приметил, — сказал Пак, спрыгивая с «вертушки». — Ну и давай выделываться. Как маленький, честное слово. Тебя выпустят или где? Если что, бежим в самоволку. С дежурным я договорюсь, мы с ним теперь кореша…

— Кореша, — согласился дежурный.

От него шел мощный выхлоп яблочного самогона.

— Это еще что? — Не в силах сдержать улыбку, Марк дернул карлика за ворот тулупа. — Шапка, папаха, шуба… Вы куда собрались, балбесы? На зимовку?

Пак лихо заскакал на одной ноге, хвастаясь обновкой:

— Сувениры! По прилету в «Duty Free» взяли. Натуральный мех, ручная работа. Ты в курсе, сколько стоит на Октуберане тулуп из натуральной овчины? Зашибись, парень…

— Так спрятали бы в багаж…

— Не успели. Ничего, пар костей не ломит.

Дежурный высунулся из будки.

— Эй, Тумидус, — заорал он, сорвав пилотку и тыча головным убором в Пака. — Это правда твой дядя? Он сказал, что дядя…

— Сводный, — ответил Марк. — По деду.

— Ага, ясно. — Дежурный осклабился. — А ты чего гуляешь? Перед расстрелом?

— Увольнение. До двадцати двух ноль-ноль.

— Тогда не в службу, а в дружбу… Сбегай за обер-декурионом Метеллой! Скажи, — дежурный кивнул на гусаров, — ее тут ждут. Ротмистр Зеленский, поручик Ахилло и этот, как его… Забыл, короче.

— Ждут? — опешил Марк.

— Ты что, оглох? Ждут, да. В ресторан хотят пригласить…

Между столами ходил скрипач. Наклоняясь то к одному посетителю, то к другому, он выводил щемящую, пронзительно-грустную мелодию. Длинную, до середины бедра, жилетку скрипача украшали два кармана, расшитые бисером. Туда предлагалось совать деньги: монеты и мелкие купюры.

— Колбаски, — заказал Пак. — Свиные с чесноком. И горячего пива со сметаной. Безалкогольного…

— Ребра в меду, — выбрал Марк. — И пива тоже.

— Безалкогольного?

— Нормального. Без сметаны и покрепче.

Дед подмигнул грудастой официантке:

— Соточку рябиновой. Зажевать — на твой вкус, родная.

— Пива ему, — нахмурился Пак. — Как всем. — И трагическим шепотом рявкнул деду в ухо: — Соточка у меня с собой! Даже пять соточек. Чего зря деньги переводить?

Лапа Пака исподтишка гладила официантку по ляжке. Девица не возражала. Обаяние карлика перевешивало суровость правила, начертанного в меню: «Приносить с собой и распивать спиртные напитки категорически запрещается!» В этой компании Марк, несмотря на молодость, чувствовал себя лишним. Однажды Пак признался ему, что дед — монстр. Что деду шлюхи с Хиззаца, готовые удавиться за грош, и те, случалось, давали даром, по любви. Марк не стал рассказывать карлику, что дед говорил то же самое про Пака.

«Стареет, — вспомнил он слова матери. — Но держится…» Марк-курсант, беззаботный герой с Тренга, усмехнулся бы. Списал бы материнское резюме на общую бестолковость женщин в вопросах мужской бодрости. Дед стареет? Спросите у гусаров, они вам растолкуют… Марк-рядовой, дрожжи неуставных драк, завсегдатай лазарета, смеяться над матерью не стал. Он видел, как запали дедовы глаза, как тот морщится, тайком берясь за поясницу. Бодрится, вздохнул Марк. Ради меня. Летел за тридевять парсеков, куролесил с чужим жеребцом… Долг, который мне никогда не выплатить. Хоть всего себя распродай…

— Вот. — Не дожидаясь, пока принесут заказ, дед выложил на стол уником. — Тебе письмо, боец…

В голосфере возникло статичное изображение Юлия Тумидуса. Юлий осунулся, отчего выглядел еще более суровым, чем раньше. Он был при галстуке, затянутом туго, как удавка. Когда отец заговорил, не шевеля губами, Марк отрегулировал громкость.

— Надеюсь, у тебя все нормально, — голосом манекена сказал Юлий. — У нас тоже все в порядке. Очень скучаем. Мама передает тебе привет. Она здорова. Я связался с нашим филиалом «Нумэрга». Ты передал им своих рабов, улетая с Тренга. Хороший контракт, одобряю. У них сейчас акция лояльности, я оформил тебе бонусы. Ты будешь получать на полтора процента больше. Они не хотели оформлять, требовали доверенность. Я нажал, где нужно. Обошлись без доверенности…

— Деда. — Марк остановил воспроизведение. — Это что же, деда?

Дед молчал, раскуривая трубочку.

— Он же просит прощения? Он извиняется, да?

— Как умеет, — хмыкнул Пак. — Хреново умеет, сухарь…

— И еще от Гая. — Дед тронул сенсор уникома. — Ну, тут два слова, и все…

— От кого? — не понял Марк.

— От дяди твоего, с Китты. На Пака пришло…

Юлий Сергий Тумидус уплыл на задний план. Вместо него сфера двинула вперед бравого офицера-десантника. Фуражка с высокой тульей, петлицы легата с тремя молниями. Гвардейские нашивки, на груди — штурмовой «клин». Воротник скреплен золотой цепочкой с кулоном-мечом — орден Цепи, знак малого триумфатора. Все, что родина отобрала у Гая Октавиана Тумидуса, подарив взамен тавро изменника, было здесь, на снимке. Марк не знал, специально ли дядя снялся в парадной форме, чтобы послать снимок племяннику, или просто взял кадр из архивов. Ему хотелось верить, что специально.

— Служи, парень, — хрипло каркнул уником.

Марк кивнул: служу.

— Служи честно. Остальное — шлак…

А скрипач все вел мелодию, или, может, она водила его по залу, как девочка-поводырь ведет слепца от ноты к ноте, от стола к столу, от звезды к звезде, выпрашивая у пьяниц шальную денежку, а нет, сыграем за так, в расшитой жилетке, с печальной улыбкой, застывшей на худом, скуластом лице, и несли от кухни шипящую сковороду с колбасами: сало шкворчало, шкурка треснула в разных местах, обнажив дымящуюся сочную мякоть, а чесноком за пять шагов шибало так, что слюнки текли не только у Пака…

IV.

— Над дорогами-проселками Пучеглазая луна. Кони засветло оседланы, Хлопцы выпили вина…

В отличие от обер-манипулярия Назона, гусарский поручик Ахилло басом не обладал. Так, жидкий тенорок, шибающий в козлетон. Нехватку голоса, а временами и слуха поручик компенсировал большим чувством. Гремучая, знаете ли, смесь в сочетании с кавалерийской пронзительностью.

Плясали лошади, сдерживаемые твердой рукой денщиков. В деревне на взгорке брехали собаки. С подворья ресторации неслись аплодисменты. Там, над костром, насажен на вертел, подрумянивался молодой бычок, и самые нетерпеливые гурманы толпились вокруг. Песня Ахилло скрашивала им время ожидания. А у распахнутых настежь ворот все длился спор.

— Детское время! — умолял ротмистр Зеленский. — Останьтесь!

Ливия Метелла развела руками: увы, не могу.

— Останьтесь! Госпожа подпоручик! — Ротмистр упал на колени. — Вы разбиваете мне сердце! Я еще не рассказал вам про баталию под Трептовом! На пушки, в конном строю…

— В другой раз, ротмистр. — Ливия тронула безутешного вояку за плечо. Только что Зеленский произвел ее — вахмистра, если мерить гусарскими мерками, — в офицерский чин. Обер-декурион Метелла ценила такие знаки расположения. — Вызовите мне такси.

— Такси? — Кажется, ротмистра осенила удачная идея. — Вы шутите? Такси в этих дебрях, в этой глуши? Мы поедем верхом, бок о бок! Мы будем пить вино в седлах! Мы проводим вас…

Ливия улыбнулась:

— Хорошо, верхом. Полагаю, так будет быстрее.

— Через лес! Напрямик!

— Найдите мне лошадь, ротмистр. Я поеду в часть, а вы с друзьями — на ваши квартиры. И не спорьте! Вы старше меня по званию, но я умею предвидеть будущее. Путешествуя через лес в компании буйных гусаров, я не скоро доберусь до родного КПП. Выехав подпоручиком, я вернусь через неделю полковником, не меньше…

— Филька! — благим матом заорал Зеленский. — Коня даме! — И, вспомнив главное: — Ни за что! Я еду с вами…

— Меня, — Ливия огляделась, — проводит рядовой Тумидус. Боец, ко мне!

Марк бегом кинулся к обер-декуриону. Уже минут пять они с дедом и Паком делали вид, что прощаются, исподтишка наблюдая за шумной компанией. Деда слегка развезло, Пак давным-давно велел официантке вызвать такси до частного пансионата, где они сняли номера. Но похоже, ротмистр был прав: машина опаздывала. Шофер звонки игнорировал; диспетчер клялась, что вот-вот, с минуты на минуту… Браня разгильдяев, хозяин ресторации предложил гостям крытый возок, запряженный парой гнедых.

— Рядовой Тумидус по вашему приказанию прибыл!

— До которого часа вы в увольнении, рядовой?

— До двадцати двух ноль-ноль!

— Отлично. В седле держитесь?

— Держится, — за Марка ответил дед.

И показал за что.

Гусары захохотали. Пьяненький дед смешил их. Впрочем, подумал Марк, он смешил их и трезвый. Его покоробило от вульгарности дедовой шутки. Рядом ухмылялся Пак. Акробат, выросший в опилках, знал: шутки зависят от слушателей. То, что одному — ниже пояса, другому — выше головы.

— На посошок!

Зеленский выхватил саблю. Взмах, и обушок клинка въехал под зеленое кольцо — утолщение на краю бутылочного горлышка. Кольцо отлетело, унося с собой пробку. В небо ударил фонтан пены, забрызгивая людей.

— Эй, хозяин! Еще вина!

Денщик Филька уже бежал к конюшне. Вслед ему неслось:

— Вьюга бесится от хохота, Хвост от инея длинней, Грянем Дикою охотою По хрустящей целине!

* * *

Луна — мертвая невеста в фате облаков. Редколесье тянется ввысь, хватает воздух черными сучьями. Под копытами хрустит наледь, в дубраве откликается филин. Земля еще не промерзла до зимнего звона. Впереди — факел денщика. Качается, зовет.

— Ты уже выбрал, боец?

— Так точно, госпожа обер-декурион!

— Что?

Марк молчит. Ливия Метелла кивает: она верно истолковала его молчание.

— Почему? У внешников выше звание, да?

Марк молчит.

— Приятно быть офицером? Орел в петлице, девки в обмороке?

— Никак нет, госпожа обер-декурион!

— Кончай драть глотку. И не ври мне. Я вранье за парсек чую.

— Никак нет, не вру.

— Хорошо, плевать на звание. Любишь риск? Рвешься в герои?

— Никак нет, госпожа…

— Оставь чины до завтра. Не на плацу. Отвечай кратко и по существу.

— По существу? Без чинов?

— Да.

— А если без чинов, так это не ваше дело. Выбрал, и все.

Ливия смеется.

— Волчонок, — отсмеявшись, говорит она. — Кусаешься. На разведлибурнах любят задир. Сперва любят, потом в мусорный шлюз спускают. Думаешь, ты — сорвиголова? Ужас деканов? Ты — пай-мальчик, трусы с кружевами. Вякнешь, прыгнешь, уйдешь в шлюз. А с Прецилла сообщат семье, что ты погиб в результате несчастного случая. Открывал консервы, не совладал с управлением. Нравится?

— Так точно, госпожа обер-декурион! Разрешите вопрос?

— Спрашивай, боец.

— Почему либурнариев не учат на коренных планетах Помпилии?

— Смотри-ка, запомнил…

Ветер бродит меж стволов. Боится выйти на грунтовку, угодить под лошадь. В свисте ветра слышится: «Над дорогами-проселками…» Осторожно так, не в пример поручику Ахилло. Поздняя осень, холодрыга. На ветках корявого, расщепленного молнией вяза прыгает ворона. Скажи ей про магнолии на Тренге — не поверит.

— Инъекции, боец. «Солдатчина», «офицерка». Под инъекциями мы — комок нервов, пока не привыкнем. А тут — цивилы с их любовью к «десятинщикам». Зачем дома лишние проблемы? Практически все военные училища, где готовят кадровых офицеров, выводят с Октуберана и Квинтилиса куда-нибудь подальше. Это первое. Что же до нас, абордажной пехоты…

Марк ждет.

— Либурнариев учат в среде варваров. Техноложцев. Гематров, брамайнов, вехденов. Кого угодно, только не помпилианцев! Что, еще не въехал?

Марк молчит.

— Тебе дают время узнать, что вокруг — люди. Инорасцы, свободные граждане Ойкумены. И в то же время они — ботва. Чуешь парадокс? В баре — люди. На стоянке — люди. На занятиях в училище — ботва. В супермаркете, на пляже — люди. Во время операций по захвату — ботва. На Сечене, Тренге, Китте, Серафиме — люди. При абордаже — ботва. После клеймения — рабы. Шаг, и люди становятся ботвой. Еще шаг, и ботва превращается в рабов. В фундамент энергетики Помпилии. Тебя учат, как маленького ребенка: нельзя клеймить объект где угодно, направо и налево. Абордажник, ты учишься жить рядом с инорасцами. Терпеть, любить, ссориться. Пить пиво в их компании. Соблюдать законы Лиги, нарушать законы Лиги. Сознательно выбирать время нарушения и время соблюдения. Видеть грань, за которой инорасец становится ботвой! Владеть этой гранью, как оружием. На Октуберане, среди своих, ты этому не обучишься. Сорвешься там, где не следует. Волков натаскивают не кусаться попусту. Или ты хватаешь за глотку, или не скалишь клыки. Понял?

— Так точно, госпожа обер-декурион!

— Вот же дурак на мою голову…

Впереди — огни КПП. В кармане Ливии Метеллы пищит уником.

— Слушаю вас, господин обер-манипулярий! — (Канал связи закрытый, Марку не слышно, что говорит Назон.) — Так точно! Сейчас буду… Рядовой Тумидус! Бегом в казарму…

Уником булькает. Ливия вслушивается в беззвучный монолог начальника учебки.

— Отставить, боец, — наконец говорит она. — Сопровождайте меня.

— Есть сопровождать! — козыряет Марк.

V.

— Банда Гната Кожемяки, — сказал Назон.

Глаза обер-манипулярия были красней, чем у кролика. Знаменитый бас гудел приглушенно, как из бочки, но в нем слышалось рычание. От невзрачного, ничем не примечательного офицера, сосланного командовать учебной частью в захолустье, не осталось и следа. Назон бродил по кабинету, словно волк по клетке.

— Жандармы выбили их из Кучарской пущи. Это так говорится: из пущи. На деле Гнат квартировал по тамошним селам. Кое-кому платил; остальные боялись. Гнат был скор на расправу. Банду взяли во сне, тепленькими. Тех, кто сбежал в пущу, искали с собаками — и добивали. Целый день…

Назон помолчал, глядя в стену.

— Атаман Гнат ушел. С ним — ближний круг, десятка полтора головорезов. Три часа назад они ворвались в город, в дом предводителя здешнего дворянства. Юго-западная окраина, над Мышлей. Предводитель устроил бал к шестнадцатилетию дочери…

— Заложники, — кивнула обер-декурион Метелла.

Марк помалкивал в углу. Он чувствовал себя лишним.

— Заложники, — подтвердил Назон. — Человек семьдесят, в бальной зале. Больше половины — женщины. Гнат требует деньги, много денег. И вертолет, или что у них тут летает, до границы с Кышыном. Если к рассвету атаман не получит требуемое, он начнет убивать заложников. Со мной связался полковник Трубячинский, командир гусар. У него в распоряжении полк кавалерии, и он бессилен. Его люди могут штурмовать дом. Но штурм не спасет заложников…

Мелкий, быстрый в движениях центурион Плиний встал:

— Разрешите вопрос?

— Спрашивайте, центурион.

— Почему Трубячинский обратился за помощью к вам?

— У него нет выбора. Время не ждет. Кроме того, полковник Трубячинский плохо понимает нашу специфику. Для него абордажная пехота что-то вроде десанта. Хочу сразу предупредить во избежание недоразумений. Ни один солдат не покинет пределы учебной части. Это же относится к деканам и декурионам, не нюхавшим плазмы. Я собрал здесь только офицеров и декурионов с боевым опытом. Я не приказываю. Я излагаю ситуацию. Кто сочтет нужным, пойдет со мной добровольцем. Если вы откажетесь, я пойму.

— Только офицеров. — Плиний выразительно глянул на Марка. — И декурионов с боевым опытом…

Назон подошел к центуриону вплотную.

— Декурион Тумидус, — обер-манипулярий нажал на слово «декурион», как на педаль органа в нижнем регистре, — не новобранец. Тренг, джунгли, четыре года. Приказ о присвоении воинского звания «декурион» рядовому Тумидусу уже подписан. Полагаете, я делаю ошибку?

— Никак нет, — отрапортовал центурион Плиний.

Он знает, уверился Марк. Назон знает о моем выборе.

Он знал еще раньше, когда я и сам не догадывался. Это меняло все. Тренг, джунгли… Уверенность начальника учебки. Согласие упрямца Плиния. Одобрительное молчание остальных. Знание Назона делало Марка Тумидуса кем-то другим, кем Марк не был.

Далеко-далеко щелкнул кнут: «Alles!».

— Разрешите вопрос? — сказал Марк.

— Спрашивайте, декурион.

— Почему нельзя подвести аэроплатформу под видом запрошенного вертолета и накрыть дом стационарным парализатором?

— Тренг, — без насмешки бросил центурион Плиний. — Училище.

— Да, — согласился Назон. — Училище.

— Я учился на Хиззаце…

— Какая разница? — Обер-манипулярий повернулся к Марку. — Декурион Тумидус, училища, готовящие кадровых офицеров, снабжаются всем необходимым согласно приказу номер три два дробь шестьсот пятьдесят четыре. У вас на Тренге были и аэроли, и стационарные парализаторы. Учебная часть вроде нашей снабжается согласно другим нормативам. У нас нет в распоряжении необходимой техники. Она будет в тех частях, куда солдаты отправятся после окончания учебы. Вам все ясно?

— Так точно!

— Вот дом предводителя дворянства. — Назон поднял голограмму, точный макет здания, на полметра выше стола. — Бальная зала на третьем этаже. Пять человек держат заложников под прицелом. Возможно, шесть. Часовые — балкон пятого этажа выходит на Мышлю, балкон четвертого этажа выходит на Ерзов тракт. Остальные рассредоточены по дому. Окна, входные двери…

— Заклеймить кого-то из часовых, — предложил опцион Геганий. — Воспользоваться им как рабом.

— Не выйдет. Я уже продумывал этот вариант. Клеймение требует времени, потому что объект сопротивляется. Но не это главное. Для клеймения необходим тесный визуальный контакт с оптимального расстояния, не осложненный плохой видимостью. Мы лишены такой возможности. Темно, далеко — нереально. Возвращаемся к необходимости скрытного проникновения в дом. Со стороны Мышли балкончики на каждом этаже. Плюс шум реки. К сожалению, нас это не спасает. Чтобы подняться наверх, не потревожив часового, нужен опытный скалолаз или дрессированная обезьяна…

— Разрешите?

Марк ждал приказа заткнуться, но его не последовало.

— Слушаю вас, декурион Тумидус.

— Кажется, — сказал Марк, — у меня есть дрессированная обезьяна.

VI.

Хата, подумал Грыць Кочумай.

Он так ясно представил ее — беленую хату с мальвами на подворье, с сизым дымком над трубой, с гавкучим кобелем на цепи, — что даже чуточку согрелся. Грыць торчал на клятом балконе третий час, сменив промерзшего насквозь Зеленку. Скурил чуть ли не весь кисет, проклиная холод и сырость. Ничего, скоро прилетит винтокрыл. Погрузимся и — гайда на Кышын. Гнат обещал денег, много денег. Гнат держит слово, ей-богу, держит. Куплю хату, сказал себе Грыць. Женюсь, возьму девку с гарбузами-цыцьками. Может, мельницу поставлю…

— Ой, не ходи, Грыцю, — еле слышно запел он, притоптывая, — тай на вечорныцю…

— Эй? — спросили снизу. — Выпить хочешь?

— Шо? — не понял Грыць.

— Самогонки хочешь? Держи, командир…

Грыць подошел к перилам, наклонился. Внизу, в люльке предрассветного тумана, уцепившись левой рукой за чугунный вензель, болтался хлопец. Малой, придурочный, в косматой шапке. У хлопца было лицо старого чорта. Смеясь, чорт-хлопец протягивал Грыцю открытую флягу, откуда шибало ядреным первачом. Такой гнал дед Охрим из палых яблок.

У Грыця аж слюнки потекли.

— Лезь сюды, — велел он, кидая окурок. — Самогонку не урони, дурка…

Луч «Универсала» прожег Грыцю голову, и часовой полетел вниз — к беленой хатке с мальвами на подворье.

— Дурак. — Пак ловко вскарабкался на балкон. — Ой, дурак! Аж жалко…

Опцион Геганий убрал палец со спуска.

Он наблюдал в ИК-прицел, как штурмовая пятерка взбирается по тросу, спущенному карликом-акробатом, на балкон. Нет, не пятерка — шестерка. Связавшись с гусарским полком, обер-манипулярий Назон затребовал добровольца. Доброволец — поручик с квакающей фамилией Ахилло — Геганию не понравился. Явился, красавец, в попугайском мундире с золотым шитьем… Самое то для скрытной вылазки! Из оружия имел саблю и револьвер, глушителем не озаботился. На инструктаже стоял подбоченясь, дышал перегаром. Узнав задание, гаркнул: «Сделаем!» — и панибратски хлопнул по плечу новоиспеченного декуриона Тумидуса, грозу джунглей. Полковник Трубячинский заверил, что пришлет лучшего. Если этот — лучший…

Ну что он там копается?

Опцион навел прицел на поручика Ахилло. Зеленоватые, словно подсвеченные «болотными огнями», фигуры людей были предельно четкими. Лица и те можно разглядеть. Чувствительность прицела едва не подвела Гегания. Бандит на балконе курил, глубоко затягиваясь, взмахивая папиросой, словно дирижерской палочкой. В прицеле огонек вспыхивал ослепительной белизной, кометой носился взад-вперед, скрадывая очертания человека. Опцион не был уверен, что уложит часового с первого выстрела. Спасибо карлику — выманил болвана к перилам, заставил выбросить окурок, а тут уж Геганий не оплошал.

Наконец поручик оказался на балконе, а карлик с ловкостью макаки спустился обратно. Опцион проводил взглядом штурмовую группу, втягивающуюся в балконную дверь, и повел прицелом по окнам в поисках целей.

Раздеть убитого оказалось непросто.

Барышень поручику, быстрому в амурах, раздевать доводилось, а вот мертвяков — ни разу. Сняв мундир, он пристроил его на ветку вишни, дабы не испачкать. Оставшись в нательной бязевой рубахе, Ахилло продрог на ветру и одновременно взмок, ворочая грузного покойника. Хорошо еще, чужое оружие запекало раны: одежда убитого была чистой. Поручик не отличался брезгливостью, но измараешься в крови — бандиты заметят.

Меняться с убитым штанами и сапогами Ахилло раздумал. Длиннополая свитка доходила до колен, скрывая обтягивающие чакчиры. А сапоги — они и есть сапоги. Кто их разглядывать станет? Подпоясавшись кушаком, поручик накинул поверх свитки воняющий кислой овчиной полушубок. Сунул за кушак саблю в ножнах и револьвер. Обрез убитого брать не стал: там небось картечь — заложников зацепит. Вместо кивера нахлобучил папаху бандита — поглубже, чтоб завитки меха упали на самые брови.

Порядок!

Взбираться по веревке для поручика было не впервой. Случалось, и по связанным простыням лазили. А тут умница-карла узлов накрутил — плевое дело!

— Вот и я! — Крутнулся, раскинув руки. Каблуком притопнул — любуйтесь, каков башибузук!

Госпожа Метелла, суровая дама, нахмурилась. Белобровый майор кивнул: похож. А карла с ухмылкой оттопырил большой палец.

— Благодарю вас, господин Пак, — тихо сказал майор. — Вы нам очень помогли. Спускайтесь, дальше мы справимся без вас.

Карла без возражений полез через перила.

— Стой! Флягу дай…

Поймав вопросительный взгляд Метеллы, Ахилло пояснил:

— Для убедительности.

Во фляге булькнуло. Карла махнул рукой на прощание — удачи! — и без звука канул во тьму.

— Все готовы? Заходим.

На лестничной площадке было темно хоть глаз выколи. Умный шлем сам переключился в ИК-режим. Впереди возникла зеленоватая фигура Ахилло и контуры перил. По ступенькам поручик спускался, как по трапу парусника в шторм. Его мотало из стороны в сторону, Ахилло отчаянно взмахивал руками, ловя равновесие, но, как ни странно, не падал.

«Артист. — Ливия Метелла держала дистанцию в четыре шага. — Тебе бы в шоу выступать…».

Снизу пробился желтый свет. ИК-картинка вспыхнула, зарябила. Метелла вручную переключила режим: с промежуточной освещенностью шлем справлялся плохо. Словно в подтверждение ее мыслей про шоу, поручик загорланил:

— Загулял я, загулял, Заплутал в трех сосенках, Начинаю от рубля, Продолжаю сотенкой!

Он плясал на ступеньках, шумный, лихой. Только сейчас до обер-декуриона Метеллы дошло: раньше шагов поручика она не слышала, несмотря на все лестничные кунштюки Ахилло.

— Грыць, ты? — окликнули снизу.

— Внимание! — прошелестел в наушниках бас Назона.

Ахилло вопрос проигнорировал. Он был занят важным делом: выводил песню. Или это песня вела поручика?

— Был барыш, стал кураж, День вокруг божественный, Ах, возьму на абордаж Что-нибудь поженственней!

— Пьяная харя! Ты где набрался-то?!

В голосе звучала зависть. Еще один пролет. Сделалось заметно светлее. Стала видна бордовая с желтой каймой дорожка, полированное дерево и затейливая ковка перил. Дорожку пятнали грязные следы. Местами уродливо чернели пропалины, тут же валялись раздавленные окурки.

Даль пуста и синь густа Над Отчизной нищею, Как с куста, начну от ста И продолжу тыщею!

Навстречу затопали шаги. Ливия вскинула руку, подавая знак, и припала на колено у края площадки. Ствол уставился вниз сквозь фигурную прорезь, между чугунными завитками. Только бы поручик не оказался на линии огня! Только бы не заслонил…

— Эй, да ты…

Похоже, поручик спиной чуял Метеллу и ствол ее «Универсала». На ступеньках возник небритый детина в пальто нараспашку. В руках он держал тупорылый автомат. Не прекращая петь, Ахилло качнулся вправо. Луч, посланный Метеллой, прожег бандиту переносицу. Детина еще падал, а поручик уже был рядом, уже придерживал тело, валящееся набок, перехватывал автомат, чтоб не лязгнул о ступеньки.

Полковник Трубячинский сдержал слово. Он прислал лучшего.

— Третий этаж. Приготовиться. Сорок метров до залы, где держат заложников. Входим через три секунды после поручика Ахилло. Метелла, Плиний, Апроний — правый фланг. Тумидус и я — левый. Вы, поручик, — центр. По верху залы идет галерея, там могут быть стрелки. Огонь только прицельный. Не зацепите заложников. Задачи ясны? Вперед!

Гулкий холл украшен лепниной. Наборный паркет под ногами — мореный дуб, не имитация, как в кабинете у военкома. Кофейного цвета стены с орнаментом из стилизованных роз. Высокая двустворчатая дверь с вензелями. Все это было, было! Казино лайнера «Огнедар». А внутри — засада. Нет лишь музыки: арфы и скрипки. Зато сбоку разверзлась пасть древнего лифта. Складная решетка-гармошка» с позолотой, панели красного дерева, ряд кнопок. Теплится матовый плафон под потолком кабины…

Это не учения. Это…

— Свет! — шепчет Метелла.

Ее шепот громом гремит в наушниках.

Две люстры под потолком — виноградные лозы и гроздья. Бронза листьев начищена до блеска. Десятки примитивных лампочек накаливания на белых столбиках — подобие свечей. Метелла права. Лучше входить из темноты в свет, чтобы бандиты не увидели их раньше времени. Марк вскидывает «Универсал»; поручик машет ему: нет!

Ахилло делает два шага к стене.

Щелчок выключателя. Свет гаснет.

Дробный перестук каблуков по паркету.

Ахилло разошелся не на шутку. Кому придет в голову, что штурмовой отрад идет вызволять заложников с песнями и плясками? Гуляем, братва! Однова живем! Грыць Кочумай хлебнул лишку, бросил пост, сучий сын…

— Все портки в петухах, А рубаха — в горлицах, Ах, погрязну во грехах Во девичьих горницах!

Узкая желтая полоска меж створок дверей. Ближе, еще ближе. Тьма — и золотая стрела. Бесплотный дух буянил во мраке и пустоте. Дух хотел к свету.

— Не пижон и не бастард, Выпивший и нервный, С тыщей выползу на старт — Кто к мильону первый?!

Двери с грохотом распахнулись. Стрела превратилась в сияющий проем, в волшебный портал. Он вел в другую, лучшую жизнь. И на пороге между светом и тьмой, крестом раскинув руки, встал Вестник с флягой в шуйце.

Избавитель? Ангел Смерти?

Все сразу?!

— Кто первый?! — громко переспросил поручик. — К мильону, а?

Он встряхнул флягу, чтобы слышали: не пустая. Фигура Ахилло частично перекрывала обзор, но и так было видно: в зале полно народу. Дамы в бальных платьях, кавалеры в мундирах и фраках, дрожащие лакеи в ливреях. Людей согнали в центр залы, заставили сесть на пол, не считаясь с сословиями. Гигантская клумба из цветов-человеков: сирень и жасмин, маки и горицвет, черные тюльпаны, темная зелень…

Клумбу сторожили бдительные садовники: двое справа, один слева. И еще на балконе, на галерее. Взгляды садовников сошлись на незваном госте. Широкий взмах руки, булькает фляга, собирая внимание в точку…

Время!

Поручик расслоился, выстрелив из себя пять мерцающих фигур — штурмовиков в камуфляже «хамелеон». Вбегая, врываясь, вкатываясь в залу, они открыли огонь с ходу, не остановившись ни на миг. На груди ближайшего бандита вспыхнула ослепительная звезда. Рябой верзила ткнулся лбом в пол, даже не поняв, что произошло. У другого звезда полыхнула на плече; синий, богато расшитый жупан загорелся, выбросив бледные язычки пламени.

— Ррр-р-а-а-а-а!!!

Рев? Вопль?! Лицо искажено болью. Рот распялен в крике. Уцелевшей рукой щеголь в жупане вскинул автомат. Барабанная дробь очереди раскатилась по зале. Автомат дергался, плевался свинцом. Пули летели вкривь и вкось, впивались в стены, в пол, вслепую нащупывая жертву.

— На пол! Все на пол!

Бас Назона перекрыл даже грохот пальбы.

Куда там! Тесная компания офицеров, а с ними часть штатских помоложе уже накатывали волной на балконную дверь. Бежать? Прыгать с третьего этажа?! Грохнул выстрел, кто-то из офицеров упал, обливаясь кровью, но волна уже выплеснулась на балкон. Крик, брань; через секунду снаружи — едва слышный хряск тела, упавшего наземь.

С галереи, захлебываясь, визжал импульсник — охотничий длинноствол. Ливия повела «Универсалом», включив режим «непрерывного огня». Балюстрада взорвалась гипсовым крошевом, визг смолк. Не снимая пальца со спуска, обер-декурион осмотрелась. Плиний. Назон. Тумидус. Апроний. Вроде все живы…

На пороге залы лежал поручик Ахилло. Широко раскинув руки, он уставился в потолок блестящим, стеклянным взглядом. Папаха отлетела прочь, фляга укатилась вслед за папахой.

Мертвый поручик улыбался.

За миг до смерти он услышал, как внизу, в туманной мгле, поет труба. Спешенные гусары полковника Трубячинского пошли на штурм дома.

— Сюда! Быстрее!

— Дайте мне оружие! Я полковник драгунского имени его величества…

— Я с вами, господа! Штабс-ротмистр…

Обер-манипулярий Назон скрипнул зубами. Он изо всех сил старался не сорваться. Грубость, крик только озлобили бы этих гордецов, рвущихся отомстить за пережитое унижение.

— Отставить, полковник! Отставить, ротмистр! Здесь женщины и цивильные. Они нуждаются в защите. Внизу идет бой. Мы — их последний рубеж обороны. Задача ясна?

— Так точно!

— Возьмите оружие убитых. Сопровождайте женщин.

Либурнарии теснили заложников, направляя толпу к малоприметной дверце в дальнем конце зала, возле низкой эстрады. Согласно схеме здания там, в глухом тупичке, располагались уборные артистов и музыкантов. У пожилой толстухи от потрясения отнялись ноги, ее вели под руки двое мужчин. Другую, упавшую в обморок при виде трупов, несли, словно мертвую. Мало-помалу толпа всасывалась в дверцу. Так сгоняют ботву на пункты сбора урожая.

Время, подумал Назон. Надо спешить. Внизу кипит бой, в любой момент здесь могут объявиться отступающие бандиты.

— Апроний, Плиний, проверьте, нет ли там другого выхода.

— По схеме — нет, господин обер…

— Проверить, я сказал! И оставайтесь с заложниками. Распределите по помещениям и прикрывайте. Метелла, оцените возможности обороны и займите позицию внутри.

— Слушаюсь.

— Тумидус — со мной.

— Есть!

— Мы будем держать оборону снаружи. Присмотрите позицию. Когда все покинут зал, приказываю занять позицию и держать вход под прицелом. При появлении противника — огонь на поражение, без команды. Не ошибитесь: в доме еще и гусары. Все ясно?

— Так точно!

В дверной проем втягивались последние люди. Плечом к плечу, Назон с Марком пятились следом, не сводя взглядов со входа. Снизу неслись пальба и крики. Обер-манипулярий сделал шаг, еще один. Чутье подвело Назона: в последний момент он поднял голову к галерее, раскуроченной залпом Метеллы, но опоздал.

Смерть прыгнула раньше.

Марка швырнуло на пол.

«Универсал» ожил, вырвался из рук, заскользил по натертому паркету. От удара затылком в глазах потемнело. Если бы не шлем… В шаге от Марка вздыбилась черная бурка, плеснула войлочными крыльями. Выстрел с пола; левое крыло вспыхнуло, задымилось. Сверкнула сталь, хищная, наглая. Марк услышал всхлип, густой, чавкающий, затем влажный хруст. Так мясник разделывает тесаком свиную грудинку. Новый высверк стали рывком бросил Марка вперед. Навстречу метнулось дымящееся крыло бурки. Дважды бахнуло; боль ослепила, швырнула на колени. В ребра с размаху воткнулся лом. Правая лодыжка отвратительно хряснула, будто между костями вбили раскаленный штырь.

Пороховая гарь терзала ноздри.

Обезумев от ярости, Марк с рычанием прыгнул. Слепым снарядом он врезался в бурку, рухнул на пол, каким-то чудом оказавшись сверху. Зрение вернулось, Марк в последний момент перехватил руку с кривой саблей, прижал к паркету. Ему повезло: револьвер атаман Гнат выронил при падении. Свободная ручища Гната вцепилась Марку в горло, давя на кадык. Марк хрипел, борясь за каждый глоток воздуха. Изо всех сил он рубил ребром ладони поперек чужого лица, искаженного дикой гримасой. Зубы вбивались в рот. Сломалась переносица — в хлам, в кашу. Клочковатая борода Гната тряслась, намокала, слипалась в колтуны. Там дышала яма, пузырилась кровью: атаман кричал.

Хватка на горле ослабла.

Марк сорвал корявые жесткие пальцы. Атаман сипел, булькал, выдувал из ноздрей красные пузыри, с упорством безумца тянулся к заветной глотке. Он без замаха резанул саблей, едва Марк на миг отпустил Гнатову правую руку. Придавив коленом жилистое запястье, Марк выдернул из ножен на бедре десантный нож. Клинок на треть вошел атаману в глаз; всем телом упав вперед, Марк вогнал нож глубже, по рукоять. Затылок Гната треснул, острие ножа ткнулось в пол, испортив паркетину.

Рядом стонали. Марку казалось, что он сползал с убитого целую вечность. Ребра дергало так, словно кто-то пытался клещами извлечь их из живого человека. Костер в правой лодыжке бушевал, пожирая плоть. Берцовая кость плавилась от боли.

— Господин обер…

— Аптечка… — Дрогнули белые губы Назона.

Сил командира едва хватило на шепот. Какой уж там бас…

— Сейчас… Я сейчас…

Марк нашарил на поясе обер-манипулярия аптечку, забыв, что у него самого есть такая же. Голова кружилась, перед глазами плясали звезды. Держись, велел он себе. Держись, иначе Назон истечет кровью. Вытащив из аптечки жгут, Марк туго перетянул рассеченное бедро командира выше раны. Что еще? Предплечье? Анестезия, антисептик, «замазка», регенерант…

Закончив с Назоном, он вколол анестезию себе.

В доме продолжали стрелять. Втащить Назона на эстраду удалось лишь с третьего раза. Анестезия притупила боль, но теперь Марк не чувствовал правую ногу. Бесполезная обуза, нога волочилась за ним — колода колодой. Через каждые пару метров приходилось отдыхать. В мозгу щелкал кнут, все громче, настойчивее: «Alles!.. Alles…».

— Сюда! Скорее! Они ранены!

Лица. Где-то он их видел.

Назон открыл глаза:

— Кто разрешил вам оставить пост, господа офицеры?

Бас, улыбнулся Марк. Будь я проклят, бас.

И потерял сознание.

КОНТРАПУНКТ.

Н’ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО.

(Шесть дней тому назад).

Пак обожал торчать в вирте. Впрочем, не без странностей. Иногда мне казалось, что он приносит из вирта в клюве сплошные похороны. Сообщал он мне о чужих смертях в самое неподходящее время: за завтраком, во время выездки Орлика, под вечернюю трубочку. «Ты в курсе? — спрашивал Пак, а я уже знал, что где-то оркестр сыграл траурный марш. — Умер Джонатан Харпи. Ну, Хомяк, помнишь? Трубач, ты его знал…». Я кивал и слушал. Пак затевал бесконечный монолог. Он вспоминал, как клёво Хомяк лабал нью-джезз на сейшне с «Братвой из Мизери», как он поставил на место лощеного скрипача Косту, лауреата всякой байды, сперва набив Косте морду, а затем сыграв Костину «Звездную сонату» на трубе вместе с оркестром Дюка Леннона; как Хомяк ездил на шефские по рыбозасолочным сейнерам, а потом расплачивался в борделях и кабаках брикетами черной икры; как потешно раздувались Хомячьи щеки на блюзе «Солнце село за горою»… Зачем, спросил я у Пака однажды. Зачем ты вылавливаешь смерть за смертью? Большинство этих людей мы знали шапочно. Кое-кого не знали вовсе. Что за странный лейтмотив? Ворон, зачем ты скачешь по свежим могилам?! Он удивился. Я же не о смерти, сказал Пак. Я о жизни. Ты что, не понимаешь? И я понял. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Сенсор тревоги.

Н’доли могла нащупать его с закрытыми глазами. Сигнал на пульт службы безопасности центра. Дубль — на личный уником куратора Умслы. Определить местоположение абонента — дело трех секунд. Группа быстрого реагирования вылетит пулей.

Коммуникатор лежал в сумочке.

Не успею, поняла Н’доли. А если они решат, что в сумке оружие… Время. Надо тянуть время. Они отвлекутся, и у нас появится шанс. Какой шанс, дурочка? Помпилианские «контры» не дают шанса скверным девчонкам, возомнившим себя генералом Ойкуменой.

— Куда же вы меня приглашаете?

Она очень старалась, чтобы голос не дрогнул.

— Это зависит от вас, биби Шанвури. Вы ужинали?

— Нет.

— Отлично. — Пунцовые губы собеседницы изобразили улыбку. Даже под угрозой расстрела Н’доли не рискнула бы воспользоваться такой вызывающей помадой. Впрочем, женщине в черном этот цвет был к лицу. — Милочка, я приглашаю вас в ресторан.

Усыпляют бдительность, подумала Н’доли. Что ж, подыграем.

— Мы знакомы?

— Мы, можно сказать, коллеги. Работаем на «Грядущее». — Женщина сделала один, точно рассчитанный шаг. Серебристый отблеск упал на ее лицо. — Меня зовут Юлией. Юлия Руф, к вашим услугам.

Высокий лоб. Черные, как смола, волосы гладко зачесаны назад. На висках — спираль локонов. Эталон помпилианской красоты — огонь во льду. Разница в возрасте если и чувствовалась, то не в пользу Н’доли. Она была шапочно знакома с госпожой Руф: встречались пару раз в центре. Кто в «Грядущем» не знал Юлию Руф, первого помпилианского коллантария?

Неужели Юлия, лишенная расового статуса, работает на имперскую контрразведку?!

— Извините моих друзей, — госпожа Руф развела руками, — за небольшое представление. Господа офицеры питают слабость к театральным эффектам.

— Если мы испугали вас…

Из лимузина вышел бритый наголо мужчина средних лет, в светлой рубашке и брюках. Он коротко, по-военному, поклонился:

— Я прошу прощения.

У Н’доли отлегло от сердца. Полковника Тумидуса она знала лучше. Случалось, полковник захаживал в гости к отцу Н’доли.

— Готов искупить вину! — Полковник щелкнул каблуками, словно на нем были не сандалии, а сапоги. — Если, конечно, у вас нет других планов…

Делая вид, что колеблется, вудуни отступила от мобиля. Ее не преследовали, не хватали, не тащили обратно. Н’доли расстегнула сумочку. Пальцы нащупали коммуникатор. Вот он, сенсор тревоги. Одно касание… Никто не двинулся с места, чтобы ей помешать. Н’доли перевела дух и вынула руку из сумочки. Сердце колотилось в груди, как после долгого заплыва, но в дочери Папы Лусэро уже проснулось любопытство.

— Чем обязана такой чести?

Юлия по-птичьи склонила голову. На лице помпилианки читалась уверенность: мы уже едем в ресторан. Мы просто кокетничаем, ломаем комедию, чтобы наше согласие выглядело милостью, одолжением, а не сдачей крепости.

— Нам есть о чем поговорить, биби Шанвури, — сказала она.

И любопытство победило.

«Эта королева права, — с легким раздражением отметила Н’доли, ныряя в салон. — Я сама согласилась. Добровольно…».

Мобиль тронулся с места.

В ста метрах от лимузина, скрыт тенью деревьев, стоял «Скарабей» эконом-класса. В его тесной кабине переглянулись два человека. Тот, что сидел на пассажирском сиденье, моргнул — фасеточный глаз сменил режим восприятия.

— Ты что-нибудь понял?

— Нет.

— Кто это был? Наши?

— Не знаю. Почему нас никто не предупредил?

Они говорили на помпилианском.

— Надеюсь, вы не вегетарианка, милочка?

В том, что сама Юлия — хищница, не было ни малейших сомнений.

— В еде у меня нет предрассудков.

— Замечательно! Мы с вами найдем общий язык. Рекомендую зайчатину под соусом гарум из макрели…

С небрежностью, выказывающей большой опыт, Юлия пролистала меню — увесистый том, отпечатанный на тонированной бумаге, в переплете из телячьей кожи. Н’доли огляделась: она впервые была «У дядюшки Марция». Ресторан — скорее элитный клуб, с входом по карточкам — прятался в тихом центре, сторонясь буйства ночной жизни и сияния рекламы. Приглушенный свет, минимализм старомодного интерьера, отдельные кабинеты. Живая обслуга — и, судя по всему, цены первой звездной величины.

— Пока несут основное блюдо, возьмем соленых улиток. Их тут чудесно солят, с оливками и сыром.

— Полагаюсь на ваш вкус.

— На вкус Юлии можно положиться, — серьезен, как на совещании Генштаба, подтвердил полковник Тумидус. В кабинете они были втроем. — Вина? Чего-то покрепче?

— К улиткам пойдет белое. К зайцу — красное. — Юлия размышляла вслух. — Я за золотую середину. Розовое сухое «Аттенато», Гай. С виноградников моего отца.

— Хорошо.

— Тогда я зову официанта.

Госпожа Руф позвонила в серебряный колокольчик. Официант — черная рубашка, белый жилет — возник в кабинете. Юлия продиктовала заказ: зайчатина для Н’доли, фрикасе из мурены — для себя, улитки — всем. Полковник, как мужчина, заказал вино для дам. Свой интерес Тумидус тоже не забыл: свинина с миндалем, тушенная в хмельном меду, и графинчик тутовой водки. Вино, водка, улитки и хлеб — пышный, еще горячий — объявились на столе через минуту. Наполнив бокалы, официант испарился.

Юлия включила конфидент-поле:

— За нашу вторую родину! — Она подняла бокал. — За Китту!

Вкус у вина был изумительно свежий. «С виноградников моего отца», — вспомнила Н’доли. Она бы дорого дала за возможность бросить такую фразу — мимоходом, как что-то малозначащее.

— Полагаете, я слишком пафосна? Играю на вашем патриотизме? — Яркие губы Юлии улыбались, но глаза оставались серьезными. — Родина отреклась от нас. Да, это несправедливо. И что? Забыть родину трудно. Скажу больше: невозможно. Она всегда первая, даже в изгнании. А Китта — вторая.

Полковник кивнул.

— Вот и ходим к дядюшке Марцию…

Юлия умолкла, задумчиво изучая улитку, насаженную на тонкую двузубую вилку. Она вертела улитку и так и этак. Казалось, деликатесный моллюск полностью завладел вниманием госпожи Руф. На миг Н’доли ощутила себя улиткой на вилке. Ее рассматривали с холодным интересом исследователя перед тем, как отправить в рот.

— Уютный ресторан, — сказала вудуни. — Тут все аутентично?

— Более чем. Маленький кусочек Помпилии, откуда нас не гонят. А вокруг — целая планета, которая нас приняла. Чувствуете разницу? Приняли — и не гонят. Всего лишь не гонят… Я не привыкла оставаться в долгу, милочка. У меня есть подарок для вас.

— Для меня?

— Для вас. Мы ведь коллеги? Делаем общее дело. Считайте, что подарок и для вас лично, и для центра. А в перспективе… Впрочем, не будем лететь впереди звездолета.

Последняя фраза в устах помпилианки-коллантария прозвучала тонкой издевкой. Уж кто-кто, а Юлия Руф, выйдя в «большое тело» коллективного антиса, могла играючи лететь впереди любого корабля!

— Не буду скрывать, — продолжила Юлия, съев наконец улитку, — что этот подарок в перспективе может пойти на пользу и нам. В выигрыше будут все. Увеличение числа действующих коллантов — одна из главных задач «Грядущего». Вы согласны?

— Да.

— Не буду больше томить вас прелюдиями, милочка. Вам известно, что такое «корсет»? Иными словами, «координирующая сеть»?

Н’доли стоило большого труда не вздрогнуть. Она выпила вина, не спеша с ответом. Информация по большому счету открытая. Вряд ли кто-то поверит, что межрасовый генетик, работающий с коллантами, никогда не интересовался особенностями помпилианского клейма.

— Известно. Ослабленный вариант клейма. Применяется для ступенчатого иерархического управления в вашей армии. Для улучшения координации действий частей, подразделений и отдельных бойцов.

— Вы знаете «Уложение о родах войск…»? Оно, между прочим, «для служебного пользования»!

Похоже, Н’доли удалось удивить полковника Тумидуса.

— Спецслужбы Помпилии плохо работают. — Вудуни щелкнула ногтем по бокалу, слушая тонкий звон. — Наберите запрос в вирте. Ваше «Уложение…» лежит в открытом доступе.

— Р-р-растяпы! — рявкнул Тумидус.

Свой гнев он яростно запил тутовой водкой.

— Это хорошо, что вы в курсе. — Вспышку полковника Юлия проигнорировала. — Для нас важен общий принцип: ослабление клейма для координации и управления, но не для полного подчинения. В армии Помпилии есть две категории воинских частей: части вероятного контакта и части второго эшелона. Никаких тайн я не выдаю, это открытая информация. Так вот, под корсетом служат в частях вероятного контакта. Офицеров, а также младший командный состав, прошедший спецподготовку, учат управлять «корсетом». Рядовые, как и в любой армии, должны лишь подчиняться. Исходные данные понятны?

— Вполне. — Н’доли позволила себе сарказм. — Объяснения для школьников?

Юлия достала пачку «Perfectum» и мундштук из янтаря. Прикурив от зажигалки — миниатюрной копии лучевика, — она глубоко затянулась и выпустила струю ароматного дыма. Из стола выехала пепельница, под потолком включилась фильтр-вытяжка принудительной рециркуляции.

— Переходим к объяснениям для докторов наук, — сказала госпожа Руф. — Все коллантарии-помпилианцы, кому удалось выйти в «большое тело», служили в армии. В частях вероятного контакта. Офицерами или старшими сержантами со спецподготовкой. Повторяю: все без исключения.

«Разрешите смену блюд?» — текстовым запросом поинтересовалась голосфера над столом. Юлия дала подтверждение. «Они не могли знать о сегодняшнем консилиуме, — думала Н’доли, пока официант заново сервировал стол. — Не могли знать, что мы движемся в этом направлении. Они опередили Умслу. Координатор обещал результаты только завтра. В конце концов, это их раса, их психофизиология… Кому, как не помпилианцам, разобраться раньше других, что к чему? Они изгои, лишенные всего. Им нечего терять. Если создание коллантов существенно облегчится, у них появится надежда…».

Официант исчез. Дольше тянуть с ответом было нельзя.

— Роскошный подарок, госпожа Руф.

— Я подняла биографии тех наших соотечественников, кто пытался стать коллантарием и не смог. Либо они вообще не служили в армии, либо служили рядовыми. Двое служили офицерами в частях второго эшелона. Теперь вы имеете готовый «входной фильтр». Ешьте зайца, вам понравится…

— Почему вы затеяли этот разговор со мной? — спросила Н’доли. — Почему не обратились к куратору Умсле? Это называется: действовать через голову начальства…

Юлия рассмеялась:

— Ничего подобного, милочка. Через голову начальства — это значит, минуя Умслу, обратиться к его шефу в планбезе. Полагаю, вы еще не чиф-вождь Департамента планетарной безопасности Китты? Если да, то я сильно рисковала, приглашая вас в ресторан. Кроме того, у Умслы очень твердая голова и куча неотложных дел. Он положит мои выкладки под сукно, чтобы вспомнить о них через пару лет. Как вы зовете Умслу за его спиной?

— Черепаха, — машинально ответила Н’доли.

— Вот-вот. Поэтому, милочка, сделайте из информации, полученной от меня, конфетку. И когда у Умслы будет аппетит, накормите его досыта. За ваш успех!

Юлия отхлебнула глоток вина. На губах остались капли: красные на красном. Промокнув рот салфеткой, помпилианка скомкала клочок бумаги, похожий на пластырь, снятый с раны, и с меткостью снайпера кинула в утилизатор. Н’доли следила за ней, пытаясь хранить невозмутимость. Эта женщина выводила Н’доли из равновесия, да что там — она била дочь Папы Лусэро на всех фронтах, несмотря на разницу в возрасте. Н’доли была хороша, Юлия была великолепна. Н’доли рано научилась привлекать внимание мужчин, Юлия родилась с этим талантом в крови. Играя первую скрипку в любом разговоре, Н’доли столкнулась с дирижером. Лидер по природе, вудуни тратила уйму сил, чтобы не попасть под влияние госпожи Руф.

Дочь буяна и пьяницы — и дочь знатного вельможи.

Дочь антиса — и первая женщина-коллантарий.

Она руководила сетью лабораторий, вспомнила Н’доли. Дома, на Квинтилисе. Она была в той же должности, что и Умсла, если не выше. Доктор социостратегии… Проклятье, эта женщина все утратила, упала с горы в болото! Почему в ней нет надлома? Где хотя бы намек на трещинку? Или это я ничего не вижу?

— Умслу зовут Черепахой, — сказала Н’доли. — Как подчиненные звали вас?

Юлия отсалютовала бокалом:

— Стерва. Меня звали Стервой, милочка.

— И вы не обижались?

— Поживите с мое, и вы будете гордиться таким прозвищем.

— Вы неподражаемы, госпожа Руф. Обычно мы, женщины, не любим поминать свой возраст. А уж в смысле старшинства…

— Ах, оставьте! — Юлия сыграла престарелую кокетку, и удачно. — Я не о возрасте. После процедуры обезрабливания возраст — это такой пустяк… Я ведь, к вашему сведению, не только лягушек резала на Квинтилисе. Я еще и была подопытным кроликом. Вы — межрасовый генетик. Вы должны понимать, что испытывает помпилианец, насильно лишенный рабов.

— Он погибает. — Н’доли почувствовала, что мерзнет. — Смертью мученика.

— В целом, да. Если не считать того, что я выжила…

Докурив, Юлия загасила сигарету. Пепельница скрылась в недрах стола. Полковник Тумидус выпил молча, без тоста, словно по покойнику, и не стал закусывать.

— Как? — У Н’доли пропал аппетит. — Как вы выжили?

— Чудом. Вы ощущаете свой Лоа?

— Конечно. Он часть меня.

— А теперь представьте, что от вашего Лоа начинают отрезать по кусочку. Режут, пока не останется одна голая сердцевина. Живое сердце без тела. Представили?

— Но зачем?!

— Двигали науку вперед. Новые качества, новые типы взаимодействий, в чем-то сходные со способностями антиса. Антиса из меня, увы, не получилось. Зато я сделалась координатором колланта без службы в армии. Но я — уникум. Второй Юлии Руф в Ойкумене нет и не предвидится.

Юлия занялась фрикасе. Одна мурена поедала другую.

— У нас, — Н’доли съела кусочек зайца, не чувствуя вкуса, — ставились прямо противоположные опыты. Мы пытались создавать искусственных энергетов. Ну, не то чтобы мы — я тогда была совсем девчонкой. Брали добровольцев — варваров, техноложцев — и искали способ перепрыгнуть через временной барьер эволюции. Наложение донорского Лоа, частичная репликация функций, психофизиологический импринтинг… плюс фармакологическая поддержка.

— Я читала об этих экспериментах, — кивнула Юлия. — Вы получили результат?

— Нет. В итоге интенсивной перестройки у добровольцев развивались частичные энергетические способности. Итог: пятипроцентные недогематры, шестипроцентные недобрамайны, недовехдены на три с половиной процента… Игра не стоила свеч. Затрат на каждого — как на космическую яхту, а на выходе — способности в районе статистической погрешности. При более интенсивных методиках результат повышался до восьми-девяти процентов, но добровольцы умирали. Брамайны — от страданий, непереносимых для их тел. Гематры впадали в кому — мозг не справлялся с нагрузкой. Двое вехденов сгорели… В итоге эксперименты свернули.

Юлия подняла бокал:

— Хватит о грустном! Я предлагаю тост. За «Грядущее»!

* * *

— Вудуны делают недопомпилианца, — сказала Юлия. — Теперь я в этом уверена. Шесть-семь процентов, игра не стоит свеч… Делают, черномазые колдуны. Из варваров, техноложцев — из кого попало. Шесть-семь процентов? Только в нашем, помпилианском случае минус оборачивается плюсом. Девчонка сама не понимает, о чем проболталась. Я купила ее на сострадание. Самая, если вдуматься, востребованная наживка…

— Это серьезно. — Тумидус нахмурился. — Это ствол у нашего виска.

Из-за лимузина вынырнула тень. Антоний Гракх, телохранитель Юлии, ненадолго отлучился: проследить за отъездом Н’доли.

— Ее пасут, — доложил Антоний.

— Кто?

— Двое в «Скарабее». Хорошо работают, я их еле срисовал…

— Охрана? — предположила Юлия.

Антоний дернул уголком рта. Так он смеялся.

— Охрана зашла бы в ресторан. Или вмешалась еще в переулке.

— Тогда кто?!

— Вы не поверите, госпожа Руф. Кажется, это наши…

Часть третья. ЛИБУРНА «ДИКАРЬ».

Глава десятая. Вниз по неприятности.

I.

В ушах грохотал камнепад.

Казалось, в бурной стремнине Дамбадзо ярилась не вода, а поток щебня и булыжников. Дамбадзо на местном наречии значило «Неприятность». Что ж, туземцы польстили гадской реке. Рев воды отражался от стен ущелья, уходивших ввысь, и многократно возвращался, наслаиваясь. Расслышать команду было трудно даже в наушниках. Командиру приходилось орать во всю глотку. К счастью, обер-центурион Крыса мог поберечь горло: в каждой лодке имелся опытный кормчий. Сплавлялась центурия не впервые: когда надо, подгребали без команды, перевешивались на борт, выравнивая лодку. Новичком был один Марк. Два учебных сплава по сонным речушкам Тренга не в счет. По сравнению с Дамбадзо — детский сад, ясельная группа. Разве что сканер все время держали включенным — засекали и отстреливали аллигаторов, прятавшихся под зеленым ковром ряски, и водных серпентозавров.

Выяснив Марков куцый опыт, Крыса проинструктировал: «Сиди тут, держись здесь. Перевернулись — герметизируй шлем и цепляйся за леер…» Вот Марк сидел и держался: правой рукой за леерный трос, левой — за ручку из рифленого пластика. Хвала удаче, второй половиной инструкции воспользоваться пока не пришлось.

Вокруг царила белая кипень. Бурление слюны; летящий плевок великана. Брызги тяжкими плюхами рушились со всех сторон. Воздух полнился колючей водяной пылью. Ее наискось пронизывали лучи солнца: пляска сотен радуг. Справа и слева вихрем неслись отвесные скалы. Бурые жилы железняка прорезали серый гранит, в изломах трещин лезла к свету вездесущая зелень. Сверху, в полусотне метров, над краями ущелья свешивались резные веера — листья пальм и какой-то неопознанной флоры. На плато царили их величества джунгли, ждали своего часа: возвращаться должны были сушей.

Обратный путь считался более опасным.

Марк хмыкнул. Ага, сплав по Дамбадзо — увеселительная прогулка! Стены скользкие, уцепиться за выступ не даст течение. А если туземцам вздумается уронить пару глыб или попрактиковаться в метании копий по движущимся мишеням… Одна надежда: никому и в голову не придет, что либурнарии рискнут спускаться на лодках по Неприятности. Здешним племенам до них дела нет.

Кроме вождя Афолаби, разумеется.

За спиной остался «Дикарь» — либурна села на луг, подходящий по размеру. За спиной остались дни, проведенные младшим офицером Тумидусом на борту «Дикаря». В их числе день, когда он впервые увидел либурну…

Возле «Дикаря» жужжал трап-эскалатор: шла погрузка рабов в энергоотсек. За погрузкой наблюдал хмурый сервус-контролер. Временами он шумно сморкался в клетчатый платок. Чуть дальше, спиной к взлетному полю, разговаривала по коммуникатору женщина в форме обер-декуриона.

Марк шел к либурне, чувствуя себя призраком. Настоящий Марк остался в части № 17247, раздерганный на тьму фрагментов. Сразу по прибытии на Прецилл в него вцепились клыками и когтями. Тысячи объемных снимков со всех ракурсов: Марк в форме, Марк в полосатом тельнике, Марк голый по пояс. Марк на построении, Марк у навигаторского пульта, Марк на стрельбищах. Марк у холодного, неприветливого моря. Марк в скалах. Марк в сортире: по малой нужде — отдельно, по большой — отдельно. Марк в увольнении — бар, улица, парк с аттракционами. Бордель, постель с голой девкой. Девка оказалась бойкой: поначалу Марк стеснялся, но скоро ему стало не до оператора. Впрочем, от бравого либурнария требовалось немного: лечь, повернуться, прижаться, привстать. «Хорош, боец, — махнул оператор. — Не увлекайся. Остальное я тебе сам нарежу…» Краем глаза Марк заглянул в операторскую сферу: там творился полный бардак. Марк-иллюзия вытворял такое, что краснели уши. Поймав его взгляд, оператор переключил видео: теперь Марк палил из «Универсала» в скалах над холодным морем. Бой выглядел устрашающе. Орали чайки, орал Марк — натурально до колик.

— Вот так, боец. — Оператор подмигнул. — Монтаж правит миром. Ну и скажи: на хрена ты теперь нужен живой?

Давая расстрельные подписки, одна другой страшнее, Марк вспоминал слова оператора. Хуже того, он готов был поверить, что попал в лапы Игги Добса, стилиста-наркомана. Что из Марка Тумидуса делают линейку «милитари-стайл». Завтра жирные ублюдки растиражируют его облик по всей Ойкумене, а оригинал на всякий случай распылят в утилизаторе. Когда пасмурным, ветреным утром — «Подъем! Полчаса на сборы!» — Марка отвезли на космодром, он не поверил своему счастью.

— «Дикарь». — Мучитель-оператор указал на одинокую либурну. — Иди служи…

Ну, Марк и пошел.

Лодку подбросило на перекате.

У всех лязгнули зубы. Днище с мерзким скрипом проехалось по камням. Марк напрягся, ловя равновесие. К скрипу он привык. Нанопластовое волокно баллонов, изготовленных умельцами Ларгитаса, выдерживало пистолетный выстрел в упор. Лодку швырнуло еще раз и еще. Левый борт опасно вздыбился; Марк бросился на него, карабкаясь, как на стену. Остальные тоже навалились, и лодка с неохотой выровнялась. Хорошо, что груз был принайтован намертво, иначе лишились бы снаряжения. Рядом мелькнули блестящие хищные клыки камней и убрались прочь. Лодка пошла плавнее, движение замедлялось.

Встряхнувшись мокрым псом, Марк огляделся. С поднятого забрала шлема стекали прозрачные капли. Искрясь на солнце, они слепили глаза. Стены ущелья в этом месте понижались и вскоре сходили на нет. Река величественно растекалась вширь, умерив безумный бег. Вода еще бурлила, швыряясь клочьями пены, но уже стало видно дно — каменистое, с языками песчаных намывов.

Впереди по правому борту виднелась широкая коса. За ней вставала темно-зеленая стена с багровыми подпалинами. Шесть узких тел уткнулись в косу острыми носами, до половины выбравшись на песок. С опозданием Марк сообразил: это не аллигаторы и не пресноводные акулы. Это лодки дикарей. А из джунглей уже бежали чернокожие туземцы в травяных юбках, кричали, призывно махали руками. Один воздел над головой блестящий цилиндр. Опустив забрало и дав увеличение, Марк опознал в цилиндре стандартный термос на шесть литров.

Условный знак от вождя Афолаби.

II.

Туземцы с живым интересом наблюдали, как либурнарии спускают воздух с лодочных баллонов. Когда раздалось громкое шипение, стоявшие ближе всех попятились, показывая руками: змеи! Смех и подначки сородичей вернули их на место. Кто-то сунулся помочь, но Крыса, включив коммуникатор в режим перевода, погнал доброхотов: как бы не стащили чего-нибудь! Впрочем, едва снаряжение было разобрано, тот же Крыса нагрузил туземцев по полной программе, велев нести и упакованные лодки, и груз, предназначавшийся в подарок великому царю Афолаби.

Ослушаться звездного вождя никто не рискнул.

Марк отметил, что при местных Крыса именует Афолаби царем. Две сотни головорезов с копьями, собирающих дань с двух десятков мирных деревенек, — царство, больше похожее на бандитский террор, и все же титул есть титул.

Психология, вздохнул Марк. Психология ботвы, чтоб ее…

Поклажу туземцы уложили на древки копий, как привыкли носить охотничьи трофеи. Водрузив копья на плечи, дикари гуськом двинулись по уходящей в джунгли тропе. Колонна либурнариев — сорок восемь человек — пошла следом. Тропа оказалась натоптанной: чистый хайвей по здешним меркам. Вряд ли какая-либо тварь отважилась бы напасть на многолюдную толпу: Ломбеджи не Тренг, динозавров нет. Тем не менее Марк бдительности не терял. Он вглядывался в сумрак, переплетенный лианами и воздушными корнями, время от времени переключал шлем в ИК-режим. Живность размером больше зайца в радиусе видимости так и не появилась.

До деревни, которую Афолаби именовал «столицей», добрались через четверть часа. Похоже, любимой геометрической фигурой ломбеджийцев был круг. Деревня состояла из сотни круглых хижин на толстых сваях. Хижины отличались размерами: больше, меньше, совсем мелкие — считай, игрушечные. В центре возвышался дворец — пятнадцать метров в диаметре. От некрашеных «трущоб» дворец отличался тем, что был старательно выкрашен в ярко-малиновый цвет. Крышу его покрывали не пальмовые листья и даже не связки тростника, а прозрачная гидрофобная пленка, натянутая на каркас из дерева.

Поле за деревней радовало глаз светлой зеленью всходов. Оно тоже имело форму круга. Защищала поле ограда, хлипкая на вид, на которой что-то шевелилось и дергалось, издавая глухой рокот. Сторожевых обезьян там посадили, что ли? Марк опустил забрало, дал увеличение: на изгороди красовались ряды высушенных тыквочек, колышущихся под ветром. Внутри тыкв, рокоча, перекатывались орехи или мелкие камешки — шумовой барьер от лесных мародеров.

Земля между ростками была странно-черная, словно присыпанная золой. Да это и есть зола! Помнится, Крыса еще на совещании спрашивал: почему бы не сесть возле деревни? Хорошо, сядем не «Дикарем» — двумя ботами… Зачем сплавляться по реке, а потом бить ноги обратно через джунгли?! Крысе передали привет от Афолаби — царь категорически не желал, чтобы ему опять сожгли все поле. Один раз такое уже произошло, и Афолаби отлично представлял себе последствия посадки «летающей черепахи» рядом с деревней.

Поле, подумал Марк. Поле с ростками. Поле с кораблями…

— Здравия желаю!

Сервус-контролер отмахнулся: не до тебя, парень.

— Здравия желаю! — упорствовал Марк.

Женщина в форме обернулась, выключив уником.

— Разрешите обратиться, госпожа обер-декурион! — радостно взревел Марк. Скажи ему кто раньше, что он возликует при виде Ливии Метеллы, в жизни бы не поверил. — Обер-декурион Тумидус для несения службы…

— Вольно, боец. Как нога?

— Отлично, госпожа обер-декурион!

— Болит?

— Никак нет!

— Не ври мне. Болит, да?

— На погоду. Доктор говорит: скоро пройдет.

— Что у тебя под мышкой? Удочки?

Марк половчее ухватил футляры:

— Шамберьер, госпожа обер-декурион. Шамберьер и фарпайч.

Ливия молча смотрела на него. В глазах ее не было и тени понимания.

— Кнуты, — упростил Марк. Личные вещи он отправил автопогрузчиком, а дедовы подарки прихватил с собой как ручную кладь. — Длинный и короткий.

— Два кнута?

— Ага, два. Мои талисманы. Это разрешено?

— Кнут, — повторила Ливия. И добавила со странной интонацией: — Что ж, значит, так тому и быть. Господин унтер-центурион, разрешите обратиться?

Марк не понял. А когда понял, вспотел. Он до сих пор считал, что это шутка.

— Обращайтесь, — кивнул он.

— На «Дикаре» забудьте про звания. Меня зовут Ведьма. Ведьма, и на «вы». — Ливия шагнула ближе: — Вам все ясно, Кнут? Кстати, вас хочет видеть капитан.

— Кнут!

— Я!

— Ворон ловите?

— Никак нет! Изучаю обстановку!

— За мной. Не отставать.

— Есть не отставать…

К ним с любопытством придвигались туземцы, быстро образовав живой коридор из черной плоти. Одежды на дикарях было минимум. Дети бегали нагишом. Трое стариков щеголяли в соломенных шляпах: надо полагать, последний писк моды и признак социального статуса. К счастью, дикари держали дистанцию. Ближе, чем на два шага, не подходили, дружелюбно улыбались, скаля ослепительно-белые зубы. Задние вытягивали шею, желая получше разглядеть чужаков. Большинство оживленно спорили между собой. Когда Марк включил коммуникатор в режим перевода, галдеж смолк. Толпа попятилась, туземцы стали опускаться на колени, пригибая голову к земле. Волной накатила барабанная дробь. Барабанщики выстроились у входа в малиновый дворец. Здоровенные чурбаны в их руках, пустотелые и лишенные коры, были отполированы тысячами прикосновений. Низкий, грозный звук напоминал грохот ярящейся Неприятности. Ладони мелькали с такой быстротой, что казалось, у барабанщиков по шесть рук, как у брамайнских божеств.

Могучее крещендо; тишина.

Бамбуковая циновка, закрывавшая вход во дворец, поползла вверх, как жалюзи на двери открывающегося магазина. Из темного проема опустился короткий, на четыре ступеньки, металлический трап.

— Слон! Черный Бык! Гроза земли и неба!

— Куум! — гаркнули туземцы.

— Великий царь Афолаби!

— Куум!

— Слон приветствует гостей со звезд!

Орал тщедушный, тощий как глист глашатай. Он стоял у трапа, поднеся к губам мятый рупор из жести. Имя царя — Афолаби — коммуникатор перевел как «Рожденный-в-богатстве». Марк пожал плечами. Тут не поспоришь: по местным меркам Афолаби, несомненно, богач.

На трап в сопровождении двух слуг с опахалами ступил лоснящийся от жира толстяк. Переносицу царя пронзала зубочистка из пластика. Татуировка на щеках, в ноздрях — золотые кольца. На макушке — шапочка, вышитая цветным бисером. И стандартная коммунгарнитура за левым ухом.

Юбочкой Афолаби пренебрег, почесываясь в паху.

Марк представил капитана «Дикаря» на месте его величества и чудом удержался от хохота.

— Курсант Катилина здоров, — сказал капитан. И уточнил: — Бывший курсант Катилина. В целом, здоров.

— Я рад, — искренне ответил Марк. — Честное слово, рад.

— Врачи обещают свести последствия дуэли к минимуму.

— Какой дуэли? — спросил Марк.

— Вы не в курсе?

— Никак нет!

Капитан «Дикаря» был уроженцем Квинтилиса. Черный, угрюмый ворон с горбатым клювом, на голову ниже Марка, вдвое уже в плечах. Таких даже седина боится. Длинные, до лопаток, волосы капитан перехватывал на затылке резинкой. Когда он ходил по каюте, роскошный хвост хлестал его по плечам. Марк чуть глаза не протер. Да ну, правда же — хвост жил сам по себе, мало сообразуясь с походкой хозяина.

— Умеет держать язык за зубами. — Капитан размышлял в слух, забыв о Марке. — Это плюс. Добровольно пошел на сотрудничество с контрразведкой. Доложил о шпионке: плюс. Развит физически: третий плюс. Недоразвит умственно: минус. Вспыльчив, дерзок, склонен к рукоприкладству… Деканы — ладно. Но стилист? Безобидный стилист на сафари! Кто вам ставил удар в печень?

— Обер-декурион Гораций!

— Это плюс. В остальном — сплошные минусы. Вы меня слышите, Кнут?

— Так точно!

Марк понятия не имел, откуда капитан знает его прозвище.

— По штатному расписанию вы — третий навигатор. Мой третий вышел в отставку. Во время полевых операций на почве, — (Марк отметил непривычное «на почве»), — вы идете с оперативной центурией. Подчиняетесь Крысе, обер-центуриону Крысе, если так вам легче привыкать. Остальное — позже. Ко мне обращайтесь «господин капитан». И на «вы»…

Он строго, не моргая, смотрел на Марка. Словно подозревал в новеньком желание обратиться к господину капитану на «ты» и пресекал эту дурость на корню.

— Всё, свободны. Что за штуки у вас под мышкой?

— Кнуты… Талисманы.

— Цирк, — каркнул ворон. — Ненавижу цирк.

Крыса выступил вперед:

— Долгих лет жизни великому царю! Богатство, слава, изобилие! — И прошептал по закрытой линии: — На счет «три» — левую руку к груди, короткий поклон. Один, два… Три!

Поклон либурнариев больше смахивал на кивок. Зато синхронность действий впечатлила Афолаби. Он даже задумался, топчась на трапе: как добиться подобного совершенства от своих нерадивых подданных? Но вскоре царь вспомнил о гостях, вернее, о подарках, и чело его разгладилось.

— Дары! — Толстяк обладал завидной глоткой. В рупоре он не нуждался. — Радость Черного Быка выше гор! Она вырастет до облаков, когда я увижу дары!

— Звездные вожди держат слово. Мы привезли все обещанное и даже больше.

— Счастье Слона затмило солнце! Где мои дары?!

Носильщики принялись сгружать перед дворцом ящики, тюки и контейнеры. Жестом ярмарочного зазывалы Крыса пригласил царя ознакомиться с ассортиментом. Афолаби не заставил себя долго ждать. С прытью, мало подобающей царственной особе могучего телосложения, он слетел с трапа и ринулся к предметам своих мечтаний.

Крыса комментировал:

— Вода грез. Украшения из лучей солнца для царя царей. Украшения из лучей месяца для жен царя царей. Сосуды, хранящие тепло и холод…

— А это я знаю! — возликовал Афолаби. — Это еда для Болтливого Уха! Черный Бык умеет кормить Болтливое Ухо!

«Аккумуляторы. — Марк чуть не подавился. — Питание для уникома…».

— Восемь больших лодок, которые надувают воздухом. Наконечники для стрел и копий. Твердая одежда…

— Как у звездных вождей?! — Глазки толстяка загорелись.

— Самая лучшая, — подтвердил Крыса.

— Слон желает видеть!

Царь ткнул пальцем в ближайшего носильщика. Подбежав, тот упал перед владыкой на колени.

— Наденьте на него чудо-одежду!

Крыса облачил носильщика в старенький, списанный с производства бронежилет. Проверил застежки, молча кивнул: порядок.

— Стань туда!

Носильщик безропотно проследовал на указанное место. Выхватив копье у воина, гордого такой честью, Афолаби с молодецким выкриком метнул оружие в грудь жертвы. Лицо носильщика посерело, но он не сдвинулся с места. Бросок царя был точен: прямо в сердце. Если бы не жилет, копье пронзило бы несчастного насквозь. Носильщика отбросило назад, он пошатнулся, чудом сохранив равновесие. Рыдая от ужаса, туземец ощупал себя, поднес к лицу руки, ожидая увидеть кровь. Ладони были чистыми. Ужас на лице носильщика возрос стократ; человек захрипел и упал в обморок.

Толстяк повернулся к Крысе:

— Слон доволен. Слон очень доволен. Я дам тебе самый лучший кнут.

«Кнут, — вспомнил Марк. — Я таскал их по всей либурне…».

— Кий, — сказал большой.

— Тарара, — сказал маленький. — И на «вы», без вариантов.

— Кнут, — представился Марк. — Третий навигатор.

— Первый навигатор. — Кий ткнул себя большим пальцем в грудь, как если бы разговаривал с дебилом. — Тарара, ты второй. Зачем нам третий?

— Чай заваривать. — Тарара почесал ухо. — Я много чая пью.

— Могу еще ритм задавать, — предложил Марк. — К чаю. Чтоб считалось лучше.

— Ритм? — не понял Кий.

— Ага. Я кнутом хорошо щелкаю. Одни, значит, клювом, а я — кнутом.

Марк постучал ногтем по футлярам. Еще минуту назад он жалел, что не сдал талисманы в автопогрузку, а вот теперь не жалел ни капельки.

— Клювом. — Кий сладко потянулся, загромоздив собой весь проход. — Слышишь, Тарара? Это он на капитана намекает. Гадом буду, на капитана.

— Сработаемся, — кивнул Тарара. — Эй, Кнут, пошли. Я тебе нашу каюту покажу.

— Нашу? — не понял Марк.

— А ты думал, тебе одиночный люкс предоставят?

— Я храплю, — предупредил Кий. — У тебя как с нервами?

III.

— Хорошая еда. Много.

Афолаби важно поцокал языком:

— Надолго хватит.

Переводчик барахлит, решил Марк. Или в примитивном языке ломбеджийцев нет слова «энергия»? Перевели как «еда», и ладно.

— Жирные! — не унимался царь. — Вкусные! Много мяса!

Переводчик не ошибся. Афолаби был уверен: звездные вожди, как и сам Черный Бык, едят пленников. Иначе зачем они нужны? Другое решение вопроса не укладывалось у царя в голове. Марк подошел к загородке, сделанной из заостренных жердей, переплетенных лианами. В круглом, как все здешние сооружения, загоне толпилась ботва. Мужчины, женщины, подростки. Не такие жирные и мясистые, как уверял толстяк, но дорогу до либурны осилят. Дети и старики отсутствовали: правила торговли Афолаби уяснил давно. На той стороне изгороди Ливия Метелла устанавливала штатив с портативным дискрет-сканером. Штанга поползла вверх, вознеслась над головами ботвы. Сканер начал медленно поворачиваться. Вспыхнуло вирт-табло, замелькали цифры. «1543», — прочел Марк результат подсчета. С запасом, подумал он. Договаривались на полторы тысячи. То ли Афолаби расщедрился, то ли его головорезы плохо умеют считать.

— Слон мудр, — кивнул Крыса. — Славная еда. Мы их забираем.

— Ты заберешь их завтра. Сегодня будет праздник! Пиво, мясо, танцы! Много огня, много женщин! Черный Бык знает: звездные вожди любят праздники! Афолаби тоже любит праздники. Пьем, едим и веселимся!

— Благодарю. — Крыса вежливо поклонился. — Мое сердце скорбит.

— Почему?!

— Я не могу остаться. Мне нужно спешить.

— Хочешь обидеть Слона отказом?! — Толстяк нахмурился.

Марк бросил взгляд по сторонам, оценивая обстановку, и заметил, что Ливия Метелла идет к Крысе.

— Я ценю приглашение Слона! — Крыса развел руками. — Я бы праздновал со Слоном тысячу лет подряд! Но мои братья на звездах голодают. Им нечего есть. Если я задержусь, они умрут. Путь до звезд неблизкий, я тороплюсь. Но я вернусь и выпью все пиво, какое есть у Черного Быка! Клянусь!

— Хо! — возликовал Афолаби. — Ты лопнешь, хвастун!

Крыса не врал. Он просто изложил ситуацию доступными дикарю словами. Подводный поселок на Акварре. Глубина — 9411 метров. Буровая станция, энергокомплекс. Сервисные службы, жилые отсеки, грузовой питатель, связывающий поселок с поверхностью океана. Богатые залежи урана и руд редкоземельных элементов. Персонал — 423 человека. Все — помпилианцы. Энергоресурс — 3750 рабов плюс резервные накопители.

Эпидемия.

Неизвестная болезнь поразила рабов две недели назад. Похоже, возбудителя подняли на станцию вместе с порцией проб, вскрыв новый горизонт залегания. Вирус оказался безопасен для помпилианцев. Зато для рабов, особенно тех, чей энергоресурс был выработан более чем на пятьдесят процентов, он нес смерть. Итог: за восемь дней поселок лишился половины энергоресурса. Из выживших треть не подлежала эксплуатации, по крайней мере, в течение месяца. Защитный купол поддерживали энергия резервных накопителей и тысяча с небольшим уцелевших рабов. При жесточайшей экономии этого хватало на полторы недели.

А потом…

Эвакуация персонала исключалась: на поселок был наложен жесточайший карантин. Да, возбудитель выявлен, его действие объяснено, и даже создана вакцина. Все равно рисковать никто не хотел. Постройка станции обошлась в сотни миллионов сестерциев. Добыча руды обещала сторицей окупить вложения. Поставка в поселок ларгитасского реактора или других альтернативных источников энергии исключалась: оставшийся срок не позволял перестроить всю энергосистему.

Поселку требовались свежие рабы. Опоздай Крыса, и четыреста двадцать три его соотечественника погибнут на дне акваррийского океана, раздавленные массами соленой воды. Расчеты показали: сумма отрезков «Прецилл−Ломбеджи−Акварра» — кратчайшая из возможных.

Либурна «Дикарь» стартовала без промедления.

IV.

— Допустим, ты ранен, — сказала Ливия Метелла. — Допустим, тебя вылечили. И еще допустим, что на борт тебе еще рано, а цивилы осточертели до смерти. Представил?

Марк кивнул. Они с Ливией сидели на скамейке в спортзале: ждали, пока Крыса с Тарарой не освободят душевые кабинки. Кивать было больно. Говорить было больно. Жить было трудно: полчаса ада по имени «учебный спарринг» давали себя знать. Если у Ведьмы и имелись какие-то мягкие части тела, на Маркову долю их не досталось.

Минутой раньше Марк спросил, что обер-декурион Метелла, член экипажа «Дикаря», делала на Сечене. Предположить, что она явилась в захолустную учебную часть специально за рядовым Тумидусом, он боялся. Это накладывало слишком большие обязательства.

— Как ты поступишь в таком случае?

— Уеду к морю, — вздохнул Марк. — На необитаемый остров.

— Остров? Тоска зеленая. Ты поедешь в учебку либурнариев. В самую что ни на есть глушь. Ты будешь высматривать подходящего идиота. Иногда тебе заранее скажут, что есть идиот, и, кажется, подходящий. Твое слово будет решающим. А потом тебя отдадут в подчинение этому идиоту, чтобы он не наломал дров.

— Мне нравится, — сказал Марк, — как это звучит. Сколько идиотов на твоем счету? Скольких ты нашла?

Метелла встала:

— Лучше спроси, скольких я похоронила. Все, пошли мыться. Я выбрасываю Тарару, ты — Крысу. Нет, Крыса тебя убьет. Крыса и меня убьет. Короче, я выбрасываю Тарару, а ты сиди тут грязный.

— Еще один вопрос. — Марк тоже встал. — Зачем весь этот карнавал? Клички, двойник на Прецилле… Что такого особенного в нашей службе?

— Я же говорила, — пожала плечами Ведьма. — Натуральный идиот.

«Талия, — тихо сказала она в душе, намыливая грудь. — Хочу талию. И мягкий живот». Марк сделал вид, что не расслышал. Он тоже хотел, чтобы у Ливии был мягкий живот. Сегодня он дважды пускал в ход науку обер-декуриона Горация и чуть не вывихнул себе запястье.

— У тебя много братьев?

Жирное лицо царя выражало живейший интерес.

— Много, — кивнул Крыса. — И все хотят есть. Наши угодья истощились.

— Хорошо. Мы устроим праздник в другой раз.

— Благодарю Черного Быка.

— Мы дадим вам веревки. Колодки. Копья. Кнуты. Иначе еда убежит. Эй, вы там! — Царь обернулся к свите, ожидавшей поодаль. — Несите все!

Крыса улыбнулся:

— Щедрость Слона выше гор. У нас есть свое оружие и колодки.

— Еда глупа. — Ответная ухмылка толстяка была вдвое шире. — Она не знает, как убивают огненные палки. Слон знает, еда — нет. Не знают — не боятся. Видят кнуты и копья — боятся.

Дикарь прав, отметил Марк. Проклятая спешка! Нет времени просчитывать каждую мелочь. Конечно, проще всего заклеймить ботву на месте, превратив в рабов. Тогда отпадет нужда в спецсредствах. Но у либурнариев не хватит свободного ресурса клеймения. Больше тридцати дополнительных рабов на каждого… Нет, не хватит. Сроки истекают, клеймить некогда. Процедура передачи на Акварре тоже отнимет время. Придется вести так: через джунгли до либурны, ожидающей на плато.

— Слон мудр, — согласился Крыса. — Мы возьмем твое оружие.

— Тебе — лучший кнут! Слово царя крепче камня!

Кнут, доставшийся Марку, был тяжелее дедовского шамберьера. Костяную рукоять украшала резьба, заодно не позволяя рукояти скользить в потной ладони. Плетеная сыромять из кожи бегемота; на конце — узкий ремешок-фол и крекер из жесткого волоса. Марк взмахнул кнутом для пробы. На второй раз кнут оглушительно щелкнул, сбив верхушку-зонтик с двухметровой ферулы, росшей в трех шагах.

Афолаби цокнул языком, одобряя. Впервые толстяк обратил внимание на кого-либо, кроме Крысы.

— Лузала!

— Кнут! — перевел коммуникатор.

— Кнут, — согласился Марк.

Загородку открыли. Либурнарии образовали у выхода живой коридор. Сперва ботва не желала выходить, но импульсы «паникера», выставленного на минимальную мощность, живо образумили упрямцев. Пришлось даже сдерживать напор желающих покинуть загон вне очереди. Талант Марка пришелся кстати: громкие «выстрелы» кнутом над головами плюс дюжина рассеченных щек привели ботву в чувство. Ощутив руку хозяина, туземцы покорились. Лишь женщины продолжали скулить, опасаясь возвысить голос.

Ботву сбивали в колонну по два, по тридцать голов в колонне. Четверка либурнариев проходила вдоль строя, защелкивая на шее пленников металлопластовые ошейники. Соединялись ошейники попарно, тонкими поводками из нановолокна. Головную и замыкающую пары скрепляли между собой отдельным сквозным поводком, который превращал колонну в единую многоножку.

Норматив — полторы минуты на колонну.

Следующие!

— Плохие веревки, — озабоченно сообщил Афолаби, наблюдавший за процессом. — Очень тонкие. Еда порвет веревки и разбежится.

Крыса расхохотался:

— Пусть Слон порвет нашу плохую веревку!

Толстяк принял вызов. Нановолокно слегка растягивалось в могучих лапах царя, но рваться отказывалось. Поводок толщиной в два миллиметра выдерживал нагрузку до пяти тонн.

— Хорошая веревка, — признал наконец Афолаби. — Крепкая.

— В следующий раз я привезу такие веревки в подарок Слону.

— Черный Бык рад! И не забудь жгучую воду…

— Не забуду. Да, мне сообщили, что у Слона гостит еще один человек со звезд. Он болен и хочет вернуться обратно на звезды. Там его вылечат.

— Белый Страус? Очень смешной, очень неуклюжий. Сломал ногу!

— Покажи мне хижину Белого Страуса. На звездах он исцелится.

— На звездах живут колдуны и знахари, — важно согласился Афолаби. — О пройдохи! Они излечат и труп своей бабушки! Что им нога Белого Страуса?

Всем видом толстяк давал понять: великого царя ничем не удивишь.

V.

Эта тропа была заметно уже той, что вела от реки к «столице». Авангарду — десятку либурнариев и шести проводникам-ломбеджийцам — приходилось то и дело пускать в ход широкие ножи, расчищая путь. Шли медленно: солнце, мелькавшее в прорехах листвяного полога, клонилось к закату, а они еще не выбрались на плато, продолжая подъем. Стена джунглей по обе стороны тропы исключала возможность побега. Колонне из тридцати связанных поводками дикарей не проломиться сквозь заросли. Ботва это уразумела быстро. Как и то, что поводки прочнее веревки, а блестящие ошейники снимаются разве только вместе с головой. Туземцы плелись нога за ногу, спотыкались на каждом шагу, замедляя продвижение. Марк взмок: он носился вдоль конвоя, растянувшегося по тропе, подхлестывая ботву и наскоро «ставя руку» сослуживцам.

Многому ли научишь людей на ходу? По крайней мере, самые азы либурнарии усвоили. Марк мог бы собой гордиться, но он слишком вымотался для этого.

Внезапно конвой встал.

— В чем дело? Привал?

Якоб Ван дер Меер, маркиз этнодицеи с Ларгитаса, приподнялся, опершись руками о носилки. Когда он вытянул шею, тщась разглядеть, что происходит впереди, стало ясно, за что маркиза прозвали Белым Страусом. На Ломбеджи он собирал материал для академии и, на свою беду, увязался с местными на охоту. При наличии регенератора охромевший маркиз бегал бы по джунглям уже через неделю. Но вот незадача: у царя Афолаби, Рожденного-в-богатстве, не нашлось регенерационной капсулы. Лубок маркизу наложил шаман, обезболивающее Ван дер Меер вколол себе сам. Перспектива проваляться в лубке месяц-другой, наслаждаясь первобытным гостеприимством, ларгитасца не прельщала. Вдруг кость неправильно срастется?

Шаману маркиз доверял слабо.

Регулярных рейсов на Ломбеджи не было. Академия слать корабль не спешила. Зато она исключительно вовремя связалась с помпилианскими ВКС, прося забрать исследователя с планеты, — что наводило на мысли о хорошей работе ларгитасской разведки.

Все это, кроме последнего вывода, неунывающий маркиз успел поведать своим носильщикам: опциону Змею и декуриону Жгуну. Складные носилки были оснащены антиграв-контуром, для Змея со Жгуном ларгитасец весил не больше пятнадцати килограммов, но вызвать угрюмых либурнариев на ответный разговор маркизу не удалось. Похоже, обоих тяготила не столько ноша, сколько болтовня Ван дер Меера.

— Так в чем же дело?!

— Не могу знать. — Марк поспешил в голову конвоя.

«Этот трепач нас сдаст, — думал он по дороге. — Вернется на Ларгитас или в миссию Лиги здесь, на Ломбеджи… И растрезвонит на всю Ойкумену. С другой стороны, начальству виднее. Приказали забрать Ван дер Меера — забираем и не паримся лишнего. Пусть у командования голова болит. Наверняка они все утрясли заранее…».

— Что у вас тут?

— Сидят, — констатировала очевидное Метелла. И указала на головную колонну ботвы, полным составом сидевшую на тропе.

Марк, зацикленный на своем, хотел спросить, пробовали ли поднять ботву кнутом, и понял, что вопрос глупый. Конечно пробовали.

— Сейчас встанут.

К ним подошел обер-центурион Крыса.

— Был у меня похожий случай. — Крыса снял с пояса «паникер». Отрегулировав излучатель, он переключил уником на общую связь. — Авангард, внимание. Скоро вас догонит головная колонна. Организуйте следование в прежнем темпе.

И нажал на спуск.

Конвой остановился на закате, выбравшись на плато.

Проводники отыскали ручей, и ботву повели на водопой. Либурнарии набрали воды и себе, прогнав ее через портативные биофильтры. Сбив ботву в плотную группу, соорудили загон, подключив переносные эмиттеры силового поля к армейскому накопителю. Накопитель был заряжен под завязку, энергии с запасом хватало до утра. Самый любопытный из проводников коснулся искрящей «стены» — и заорал, схватившись за обожженную руку.

Удачно вышло, оценил Марк. Теперь не сунутся.

Назначенные Крысой дежурные отконфигурировали узкий проход в заграждении и стали кормить ботву — одну тридцатку за другой — пищевыми брикетами. Ботва рыдала и есть отказывалась. Либурнарии были вынуждены продемонстрировать съедобность брикетов, непривычных для дикарей, и вскоре дело пошло на лад. Спасибо антигравам: без них кормильцы не унесли бы такую уйму провизии.

Марк протянул маркизу саморазогревающуюся банку с армейским интенсивпайком:

— Пользоваться умеете?

Маркиз фыркнул: не учи ученого.

— Я буду охранять вас до двух часов ночи. После двух меня сменят.

Марк присел возле костра, расправляясь со своим пайком. За спиной деликатно чавкал Ван дер Меер. Чувствовалось, что ему не впервой ночевать под открытым небом. Маркиз, подумал Марк. Я — Марк, а ты — маркиз. У нормальных людей ты бы звался профессором. Или доктором. Марк кое-что знал о Ларгитасе, поведенном на аристократизме светил науки.

— Этнодицея, — спросил он. — Что это значит?

— Этнодицея… — Забросив пустую банку в кусты, маркиз удобней пристроил сломанную ногу и застегнул спальник на две трети. Наружу торчали плечи Ван дер Меера и голова. — Это наука о правах народов. Вы в курсе, молодой человек, что ваши действия противоречат законам Лиги?

— Я выполняю приказ, — отрезал Марк.

— Приказ. — Маркиз еле слышно рассмеялся. Белый Страус был похож на квохчущую курицу. — Конечно же приказ! Вы неверно меня поняли. Меньше всего я собираюсь вас воспитывать или препятствовать вашей службе. Я — наблюдатель, исследователь. Я и сейчас исследую — например, вас.

Марк подбросил веток в костер.

— Вы выбрали неудачный объект. Я вполне зауряден.

— Не скажите! Вы уникальны, как любой помпилианец. Вы дважды уникальны как профессиональный военный. В юности я писал работу о вашем трехступенчатом уровне восприятия себе подобных…

— Что вы имеете в виду?

Маркиз подался вперед:

— Почему бы вам не изнасиловать одну из пленниц? А, молодой человек? Уверяю, среди них есть хорошенькие. Она не будет сопротивляться. Здесь это не принято…

— Что вы себе позволяете?!

— Извините, это был маленький эксперимент. Демонстрация разницы в восприятии. Вы оскорбились моим предложением, потому что видите во мне равного. Вас разозлил я. Само предложение вас не оскорбило. И не потому, что вы офицер. Не потому, что вы носитель высокой морали. Для вас идея переспать с пленной ломбеджийкой и идея совокупиться с дуплом дерева — примерно одно и то же. Бред, не заслуживающий внимания. Я для вас свободен, а значит, достоин ответных эмоций. Чернокожая пленница — ботва. Не удивляйтесь, я в курсе вашего жаргона. Ботва — переходная стадия между человеком и рабом. Живое, как дерево, и не более того. Трахнуть деревяшку и пленницу — для вас это равнозначно. Знаете, как вы орудуете кнутом? Деловито, умело, равнодушно. Вы работаете с ботвой, а не издеваетесь над людьми. Увидь вы ботву во мне, и я не сумею вас обидеть самыми дикими предложениями.

Марк зевнул:

— Это вы называете ступенями восприятия?

— Да, молодой человек. Свобода делает меня равным вам. Плен превращает ломбеджийку в ботву. Клеймение превратит ее в раба. Во всех трех случаях ваше отношение к объекту будет принципиально разным. Вы не в силах это изменить. Эволюция научила вас видеть в человеке раба, но лишила возможности видеть в рабе человека. Освободив кого-то, вы просто вернетесь на первую ступень. Позвольте, я вам процитирую из Штильнера…

Маркиз прикрыл глаза, вспоминая:

— «Отношения помпилианцев и их рабов — разговор отдельный и всегда болезненный. Нам, знающим из собственной истории, что рабство — это боль и насилие, кнут и плеть, трудно понять, а главное, принять ледяное равнодушие помпилианцев к своим рабам. Это не маска, не поза. Можно ли применить насилие к абсолютному подчинению? Вернее, останется ли оно насилием в таком случае?».

Он вытянул шею, вгляделся в собеседника:

— Я не утомил вас? Наш разговор вам неприятен?

— Ничуть.

— Это еще раз подтверждает мою правоту и вашу уникальность.

— Полагаю, в миссии вы сообщите о нашей противозаконной деятельности?

— И не подумаю.

— А как же мораль? Ваша мораль?

— Мораль? Допустим, я сообщу инспектору Паулю Рамбайну: Афолаби продал полторы тысячи рабов за термосы и водку. Начнется разбирательство. Оно ни к чему не приведет, как миллион разбирательств до того. В итоге я не смогу вернуться к берегам Дамбадзо…

— Вы?

— Я. Все здешние царьки во главе с Афолаби, скрежеща зубами, будут жаждать моей крови. Я циник, молодой человек. Это залог выживания при работе с туземцами. Такие же циники сидят в Совете Лиги. Они прекрасно знают ваши штучки. Мелкие города на захолустных планетах остаются без населения. Пропадают корабли на звездных трассах. Ваша либурна повисает на дальней орбите, вне секторов слежения; три бота-хамелеона кружат над океаном, где нет оживленных торговых путей. Случайные суда исчезают вместе с экипажем. На волнах качается яхта с пустой палубой. Два-три островка обезлюдели. Кракен? Катастрофа? Мистика?! Все давно известно, молодой человек, зафиксировано и положено под сукно. Даже то, что вы клеймите военнопленных, нарушая Панвельское соглашение, не вызывает у Лиги желания утвердить закон силой…

— Почему?

— Нельзя оставить вас без рабов. Нельзя в принципе: хоть на уровне вашей экономики, хоть на уровне вашей физиологии. Утвердить закон силой означает геноцид, войну на полное уничтожение. Помпилианцев — к ногтю, всех до единого? Учитывая военную мощь Помпилии, для Ойкумены это станет кровавой баней. Даже в случае победы Лига окажется в яме, полной гноя и мертвечины. Выкарабкаемся ли? Плюс мораль, как вы изволили мне напомнить. Гибель целой расы… Чьи плечи выдержат такую ответственность? Такой груз?! Вот Совет и закрывает глаза на подвиги абордажной пехоты. Существование Помпилии — само по себе конфликт. Но это давний, привычный конфликт для Лиги. Он грозит меньшим злом, чем радикальное решение конфликта. Ну да, расчет. Политика! Худой мир лучше доброй ссоры, и все такое…

Рядом с пяткой маркиза в землю воткнулась стрела.

VI.

— Боевая тревога! Атака туземцев!

Забрало шлема — на лицо. Коммуникатор — в режим общей связи. Прицел «Универсала» — в ИК-диапазон. Полоснуть лучом по зарослям, откуда прилетела стрела. Где маркиз? Белый Страус, похоже, имел опыт поведения в стычках такого рода: шустро перебирая руками, маркиз отползал под защиту дерева. В спальнике, с ногой в лубке, выпиравшей из-под утепленной материи, Ван дер Меер казался насекомым, которое спешит вылупиться из кокона.

— Занять круговую оборону. — В голосе Крысы, звучавшем из наушников, чувствовалось напряжение. — Центр — загон с ботвой. Держать позиции. Плотный огонь на подавление…

Марк хорошо понимал, что значит: «на подавление». Не дать противнику высунуться, сделать прицельный выстрел. Не позволить сократить дистанцию, сойтись в рукопашной. Давить огнем, выжигая все, что шевелится. «Универсалы» либурнариев пластами нарезали тьму джунглей справа и слева. Черный шоколад ночи, струйки огненного крема. Прицелы слепли, мигали, с трудом восстанавливая видимость. В окуляре мелькали сполохи ядовитой зелени. Марк бил по ним, не жалея батареи, выжигая сектор перед собой. Тлеющие обрубки веток и лиан, срезанных лучом, плясали сияющими фейерверками, вынуждая щуриться. Из глаз текли слезы. Проклятье, он никого не видит! Все полыхает и кружится. В этой свистопляске целая армия подберется незамеченной!

Словно в подтверждение, по шлему чиркнула стрела. Другая ударила в грудь, отскочив от армированной ткани ЛБК — легкобронированного комбинезона. Не «черепаха», но стрелу, хвала космосу, держит. В ответ Марк полоснул зигзагом, задирая ствол выше обычного. Раздался отчаянный вопль, зеленая клякса рухнула откуда-то сверху, на лету разваливаясь надвое, превращаясь в две неравные кляксы.

Вопль послужил сигналом. Джунгли взорвались оглушительным боевым кличем.

— Стрелки на деревьях! — заорал Марк в уником.

С колена он завалил двух-трех ломбеджийцев, скачущих по веткам не хуже обезьян. Пучки тростниковых стрел туземцы держали в зубах. Легкие куцые луки совершенно не мешали воздушной акробатике. Пак, старина Пак смотрелся бы среди ночных сорвиголов как родной. Перекатившись, Марк сменил позицию. Рядом упала — нет, приземлилась очередная клякса, обретая человеческие очертания.

…Копье.

В рост человека, с широким листом наконечника.

Копье Марк видел смутно — в ИК-спектре оно не излучало. Зато туземца он видел прекрасно. Тело откликнулось само: вбок и навстречу, как на тренировке, пропуская выпад мимо себя. «Универсал» повис на ремне, когда Марк обеими руками перехватил древко. Каблук армейского ботинка впечатался дикарю в живот, швырнув хрипящего врага в груду листьев. Марк выдернул копье из ослабевшей хватки, перевернул его наконечником вперед. С неожиданной легкостью острие пробило тощее извивающееся тело насквозь, пригвоздив к земле. Казалось, был убит не человек, а странная змея.

Второго копьеносца он застрелил в упор, с трех шагов.

Тьма мерцала, ворочалась. Из нее выламывались все новые кляксы. Марк повел стволом и услышал тонкий писк. «Универсал» сигнализировал, что батарея иссякла. Перезаряжать было некогда, а умирать — нельзя. Акварра, вспомнил он. Поселок на дне. Океан только и ждет, когда рухнет силовой купол.

«Alles!» — щелкнул кнут.

* * *

— Они хотели их освободить? — спросит Марк позже.

Маркиз печально улыбнется:

— Они хотели их съесть.

— Сородичей? — усомнится Марк. — Это ведь их сородичи!

— Еда, — ответит маркиз.

VII.

Из новостей гиперканала «Гладиус»:

«…Те наши слушатели, кто с волнением следил за трагедией бурового поселка на Акварре, могут вздохнуть с облегчением. Жизни четырехсот двадцати трех человек, оказавшихся в ловушке на дне океана, ничто не угрожает. Энергоснабжение поселка восстановлено полностью, силовой купол обеспечен питанием в штатном режиме. Возобновлены буровые работы на всех скважинах. Сенатом Помпилии рассматривается вопрос о снятии карантина. Как сообщил корреспонденту „Гладиуса“ источник в министерстве энергетики…».

КОНТРАПУНКТ.

ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ.

(Пять дней тому назад).

СОНЕТ ТРАГИКА. Пора, мой друг. Разъехались кареты, Унылый дождь висит на проводах, Под башмаками — стылая вода, И кончились, как назло, сигареты. Пора, пора. В финале оперетты И ты и я сплясали хоть куда. А знаешь, мне завистник передал, Что у тебя несвежие манжеты, И фрак мой — с нафталиновым душком, И оба мы потрепаны и лысы, Два сапога, две театральных крысы. Смеешься? Ах, брат-комик, в горле ком, А ты смеешься. Кто мы? Пыль кулисы Да рампы свет… Ну что ж, пойдем пешком. «Сонет трагика» я нашел много позже, чем услышал «Сонет комика» от Донни Фуцельбаума. Собственно, тогда я понял две вещи. Первое: почему Донни никогда не пел песню на эти стихи. Я измучился, представляя, как бы он мог это сделать, и пришел к выводу: никак. Не получилось бы. И второе: случается, мы сперва находим финал, а уже потом начало. Не скажу, что это откровение сильно облегчило мне жизнь. Но вскоре я понял еще кое-что. Разница между комиком и трагиком не в артистах, а в зрителе. С тех пор я сплю спокойно. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Честь имею! Нам надо поговорить.

Полковник Тумидус шагнул к «Скарабею». Он чувствовал себя неуверенно, как голый на званом приеме. С утра ему хотелось надеть форму — хотелось до одури, аж скулы сводило. Мундир, фуражка, пояс с кобурой — увы, пустой. Орденские планки. Он сохранил все это. Иногда доставал, раскладывал на кровати, смотрел, хмурился. И прятал обратно в шкаф, не надевая. Вот и сегодня Тумидус обошелся строгим летним костюмом. Он понимал, что ищет одежду, хоть в чем-то напоминающую военную форму, знал за собой такую слабость и мучился этим.

— Выйдите из машины, пожалуйста.

Они вышли: блондин и брюнет. Оценивающе глянули за спину Тумидусу — там ждали Лентулл и Антоний Гракх. Мешковатый комбинезон превращал Лентулла в ходячую грушу. Рядом с ним Антоний казался жгутом, свитым из медных струн. Блондин улыбнулся, когда спутники Тумидуса тоже двинулись вперед, заходя с боков.

— Представьтесь, — сказал брюнет.

— Вы следите за Н’доли Шанвури. — Тумидуса раздражал взгляд брюнета: сонный, черепаший. — Вы из нашей… — Ему стоило больших усилий исправиться: — Вы из помпилианской контрразведки. Не отпирайтесь, это правда. И не беспокойтесь. В наши планы не входит препятствовать вашей работе. В какой-то мере мы даже хотим вам помочь. У нас есть важные сведения. Вы слышите меня?

— Представьтесь, — повторил брюнет. — Я не желаю разговаривать с анонимом.

Блондин улыбнулся еще шире:

— Мы рекламные агенты. Ни один рекламный агент не говорит с анонимом. Профессиональная, знаете ли, деформация…

— Гард-легат Тумидус, к вашим услугам.

Полковник и сам не знал, как это вырвалось. Казалось, лопнул нарыв, и гной потек наружу, вместе с болью неся облегчение. Он не знал, что облегчение мнимое.

— Припоминаю. — Брюнет кивнул. — Изменник родины, да?

Блондин развел руками:

— У вас есть другие рекомендации? Боюсь, у нас нет вакансий для изменников.

Кровь ударила Тумидусу в голову. Вспыльчивость — вот что губило его еще в те дни, когда родина числила гард-легата в своих верных защитниках. Вспыльчивость и гордыня. Забыв о благих намерениях, о необходимости наладить контакт с контрами — забыв обо всем на свете, Гай Октавиан Тумидус рухнул в красную хрустящую мглу. Крюк с правой. Колено в живот. Едва согнется, локоть под ухо… Он еще плавал в красном хрусте, уверенный в итоге схватки, когда нижние ветки черешни, растущей в двух шагах, оказались близко-близко, а желтый корпус «Скарабея» — внизу. Это длилось краткий миг. Тумидус упал боком на капот, кашляя, сполз на землю. Плечо дергало, в ребрах, стремясь наружу, колотился хищный птенец.

— Десантура, — сказал брюнет. — Чуть что, в морду, да? — И шагнул к Лентуллу.

— Да, — согласился Лентулл. — Если сильно просят.

Амебой он перетек вперед. Руки Лентулла превратились в «когти» скалолаза. Толстяк вбивал их в брюнета, как в скальные трещины, одну за другой, кончиками плотно сомкнутых пальцев. Мягкие лапки, твердые пальчики: если бы существовала премия за убийственное изящество, ее вручили бы манипулярию Лентуллу, мастеру расставлять точки над «i». Ямочка между ключицами. Едва брюнет отшатнулся — глаза и еще раз глаза. Комбинацию завершил носок туфли: сегодня Лентулл был в туфлях с очень узкими, очень твердыми носками. Брюнет скорчился, держась за промежность; из глотки контра несся лошадиный храп.

Лентулл ждал рядом, не трудясь добивать.

— Старею, — вздохнул Тумидус, поднимаясь. — Пора в богадельню.

Лентулл пожал плечами:

— Не грустите, легат. Он прав: десантура. Его учили вязать вашего брата. Не знали? Этих красавцев натаскивают на десантниках. Вы для него — подарок на день рождения. А меня учили брать таких, как он. Антоний, отпустите парня! Вы его задушите, к чертовой матери…

Блондин, согнувшись в три погибели, слабо дергался. Шея блондина была зажата в локтевом захвате Антония Гракха. Когда рывки усиливались, что означало: блондин оживает, — Антоний равнодушно менял угол давления, и все возвращалось в исходное состояние.

— Меня никто не учил, — буркнул Антоний, мрачнее ночи. — Я самородок.

Тумидус оправил костюм.

— У нас есть важные сведения, — повторил он. — Вам придется нас выслушать.

— Мы уступаем силе, — просипел брюнет.

Блондин издал натужный булькающий звук. При некоторой доле воображения это можно было счесть согласием. Антоний сбоку заглянул блондину в лицо. Похоже, увиденное удовлетворило Антония: он отпустил жертву. Блондин закашлялся, судорожно глотая ртом воздух, и стал массировать горло.

— Слушайте внимательно, господа рекламные агенты. Слушайте и запоминайте. Информация для вашей торговой компании прямиком из «Грядущего»…

…Когда раздался вой сирены, брюнет уже садился в «Скарабей».

Драка научила брюнета благоразумию — он замер без движения. Остальные последовали его примеру. Голубое солнце Китты полыхнуло в зеркальных стеклах полицейского мобиля, ослепив всю компанию. Поднялись-распахнулись дверцы — хитиновые надкрылья жука-исполина. Чрево мобиля извергло из себя двух патрульных в форме: алые рубашки и шорты, золото пуговиц, радуга значков и нашивок. На поясных ремнях — силовые наручники, подсумки со спецсредствами, разрядники «Тарантул» в открытых кобурах. Ладони блюстителей порядка лежали на рубчатых рукоятях оружия. На лицах — черных, лоснящихся от пота — ясно читалось: «Мы при исполнении!».

— Руки на капот!

Никто и не подумал ослушаться. Лишь полковник Тумидус скривился, как от оскомины, но, прикусив язык, уперся ладонями в нагретый солнцем металлопласт. Капота на всех не хватило, помпилианцы облепили «Скарабея», словно муравьи — дохлого навозника.

— Идентификация личностей!

— Не делать резких движений! Выполнять команды офицера!

Возражений не последовало. Только дурак в таких случаях начинает качать права: «В чем дело? Какие-то проблемы, офицер? Я ничего не нарушал!» На то он и дурак, чтобы получить силовой дубинкой по горбу: «Заткнись и не умничай! Вопросы здесь задает полиция. Разберемся!».

— Поднимите левую руку. Приложите ладонь…

Пока один патрульный с портативным идентификатором обходил дебоширов, считывая папиллярные узоры, второй, сохраняя дистанцию, «прозванивал» пятерку сканером. Оружия сканер не выявил, и патрульный поскучнел.

— Это я вас вызвал, братья! Я!

От музыкальной лавчонки, чью витрину украшали голограммы барабанов и клавинол, к «Скарабею» спешил дылда-вудун в наряде обкуренного попугая. Гребень красно-белых волос на голове усиливал сходство с птицей. На бегу попугай вихлялся так, словно тело его состояло из одних шарниров.

— Хвала Джа, братья, вы вовремя! Это я вам звонил! Я, М’беле Хонга!

— Что здесь произошло, баас Хонга?

Называть попугая «братом» полисмен не торопился.

— Драка! Ужасная драка!

— Вы уверены?

— Эти белые головорезы чуть всю улицу не разнесли!

— Баас Хонга…

— Мой магазин! Мои клиенты! Кошмар!

— Баас…

— Они всех распугали! Клянусь Лоа бабушки Тунды, я говорю правду! Драка, братья! Хонга свидетель! Арестуйте их! Пусть хлебнут тюремной баланды!

— Кто был зачинщиком драки?

— Эти! — Длинный, как смычок виолончели, палец попугая задергался, «расстреливая» Тумидуса, Лентулла и Гракха. — Они напали на тех двоих! Убивали, душили! В глаза ногтями! С носка по яйцам… Они психи! Бандиты! Клянусь…

Патрульный с сомнением оглядел молчащих, прилично одетых помпилианцев.

— Повернитесь, — велел он. — Медленно.

Помпилианцы отлепились от мобиля. Десяти секунд осмотра полиции хватило, чтобы оценить: ни крови, ни синяков. Одежда в порядке, дыхание ровное. Первый патрульный активировал сферу идентификатора. Он глядел на задержанных сквозь призрачный шар — изучал результаты проверки.

— Баасы Тумидус и Лентулл, антический центр «Грядущее»?

— Так точно, офицер.

— Баас Гракх, личный телохранитель биби Руф, сотрудницы указанного центра?

— Да. У меня сегодня выходной, — упредил Антоний следующий вопрос.

— Проверим.

— Как вам будет угодно, офицер.

— Баасы Децидий и Корнут, рекламные агенты фирмы «Сигнум»?

— К вашим услугам. Групповые и персональные галактические туры, экскурсии, сафари, круизы…

— Потрудитесь объяснить, что между вами произошло.

— Ненавижу рекламу, — буркнул Тумидус. — С детства.

— Мелкое недоразумение, офицер, — вмешался блондин. — Лавочник преувеличивает. Да, мы разговаривали на повышенных тонах. Да, активно жестикулировали. Но не более того, заверяю вас! Недоразумение улажено, мы как раз собирались уезжать.

— Он врет, брат! — возопил попугай, беснуясь за спинами полиции. — Не слушай его, слушай меня! Хонга свидетель!

Патрульные оставили его вопль без внимания.

— Значит, драки не было?

— Не было, офицер.

— У вас есть претензии друг к другу?

— Ни малейших.

— Не слушайте их, братья! Вы уедете, а они опять начнут! Доберутся до бедного Хонги! До моей лавки…

— Простите, офицер, можно вас на минутку?

— Зачем?

— Я бы хотел вам кое-что пояснить в приватном порядке…

Антоний Гракх с патрульным отошли к служебному мобилю. Разговор занял пару минут. Когда оба вернулись, лицо блюстителя порядка сияло новенькой монетой. Надвинувшись на попугая, он шумно втянул носом воздух, раздувая ноздри. Ухмыльнулся, кивнул с пониманием и развернулся к напарнику:

— Едем.

— Братья! Останьтесь!

Упали дверцы-надкрылья. Сирена взвыла, поперхнулась, умолкла. Мобиль сдал задом, развернулся и укатил прочь. Не двигаясь с места, помпилианцы мрачно смотрели на попугая.

— Не подходите! Я за себя не ручаюсь!

— Стукач, — констатировал Антоний.

— Не подходите! Психи!

— Расист-стукач. Дивное сочетание…

— Все бросили бедного Хонгу! Братья бросили! Братья…

Попугай опрометью влетел в лавку, захлопнув за собой дверь. Секунда, и витрина погасла. С надрывным скрипом опустились бронированные жалюзи.

Тумидус обернулся к брюнету:

— Вы знаете, как с нами связаться. Честь имею.

Он ждал подлой шутки. Ее не было.

* * *

— Что мы за люди? — вздохнул Тумидус.

Полковник до сих пор тяжело переживал свой позор в стычке с брюнетом. Он побледнел, лицо Тумидуса, загоревшее под солнцем Китты до цвета темной бронзы, приобрело пепельный оттенок. Глаза налились кровью. Казалось, полковник не спал пару суток.

— Пока шею дураку не намылишь, дурак и слушать тебя не хочет! Когда бы не вы, парни…

Антоний, размышляя о чем-то, кусал губы.

— Боюсь, наши таланты здесь ни при чем, — сказал он наконец. — Если я прав, дураки позволили намылить себе шею. Цирк, мать его… Лентулл, ты как думаешь?

Лентулл кивнул.

— Позволили? — опешил Тумидус. — Зачем?

— Не просто позволили. Спровоцировали ваше нападение, чтобы выглядеть пострадавшей стороной. Вынудили нас вступиться… Короче, поймали на «слабо». И я, старый осел, купился…

— За ними могли следить, — объяснил Лентулл. — Если следят они — это не значит, что за ними самими нет внешнего наблюдения. Выслушай они нас без конфликта, это было бы подозрительно. Наводило бы на мысли о сотрудничестве, о сборе информации. А так… На двух рекламных агентов напали хулиганы-единорасцы. Рекламщики сопротивлялись, но не выстояли. Под давлением силы, боясь за здоровье, были вынуждены слушать всякую чушь. При появлении стражей закона решили замять дело. Не сдавать же своих вудунам? Алиби сто процентов.

Тумидус ударил кулаком в ладонь:

— Проклятье! Нет, я все-таки десантура…

Глава одиннадцатая. Лайба на орбите.

I.

«…На обед нам сегодня давали суп гороховый с грудинкой и гренками. Не такой, как варишь ты, мама, но тоже очень вкусный. Помнишь, я вечно клянчил у тебя гороховый суп? А ты говорила, что это тяжелая, вредная еда… Оказалось, не такая уж и тяжелая. Я съел большую тарелку и не отказался бы от добавки. Но вместо добавки супа мне дали свиную отбивную с зеленым горошком. И компот из вишен. Короче, не беспокойся за мой растущий организм. На побывку я приеду толстый-претолстый, с двумя подбородками…».

Компот, подумал Марк. Из вишен, значит.

Хорошо служить на Прецилле.

Вместо компота он за обедом пил клюквенный морс. Вместо горохового супа хлебал уху из трески. Тоже, кстати, ничего, с перчиком. Свинину заменила лапша с курятиной. Добавки дали бы без проблем, только Марк наелся так, что едва дышал. После уроков навигации в компании Кия и Тарары его неизменно «пробивало на хавчик». Марк сам удивлялся: три часа сидишь в кресле, а кажется, что бревна ворочал. В столовку бегом бежишь; пока ждешь своей очереди, точишь хлебушек с горчичкой…

Навигация давалась ему тяжело. Кий словно издевался, зараза! Сектора для прокладки маршрутов выбирались все дальше и дальше, на крайних рубежах Ойкумены. Марк ломился вслепую, как медведь сквозь бурелом. Смена реперных ориентиров системы, еще одна смена — лети туда, не знаю куда. Расчет координат либурны по четырем пульсарам; по трем, определив время задержек импульсов первых двух относительно третьего; по двум и мнимому «маяку»; по одному и двум мнимым…

«Давай! — торопил Тарара. — Гони, улитка!».

Кий ухмылялся.

Экстренный выход в РПТ-маневр. На разгон — полторы минуты. Две — в пределах допустимого. Три — критично. Марк посчитал — ужаснулся. Форсированный двигун либурны позволял рвануть в требуемом режиме хоть с места, но проблема упиралась не в двигун. Компенсаторы инерции не справлялись с такой задачей полностью. Получалось, что все время разгона экипаж проведет при перегрузке в пять-шесть «g» минимум.

«Зачем? — спросил он. — Что за спешка?».

«Флуктуация. — Тарара чистил ногти кривым ножичком. — Хищная, аж пищит. Вынырнула неожиданно, бой нежелателен. Спасаемся бегством. На тебя, брат, вся надежда…».

«Где мы находимся?».

Тарара разъяснил, где.

«Если флуктуация, — упорствовал Марк, — может объявиться с такой внезапностью… Сектор что, не проработан разведчиками Лиги? Антисами? Здесь нет регулярных трасс?!».

«Трассы, — с тоской, непонятной Марку, протянул Кий. — Как же я люблю, мать их, регулярные трассы… Ты считай, Кнут, считай. Полторы минуты на разгон. Надо рвать когти, а ты языком треплешь. Считай, душа моя…».

«И так, — добавил Тарара, — чтобы нас не угробить…».

Марк считал. Потом уроки навигации заканчивались — и начинались уроки пилотирования. Запершись в тренажере, пилот Кнут вел либурну по маршруту, который часом раньше проложил третий навигатор Кнут. Лети туда, не знаю куда…

«Мать их, душа моя», — добавлял он в особых случаях.

У Кия научился.

«…Зима здесь в целом теплая, но сырая. Не волнуйся, мама, нам выдали шерстяные кальсоны. Ага, из натуральной шерсти. Представляешь? Я надеваю их под форменные брюки. Простужаться нельзя, служба. Помнишь, ты пыталась надеть на меня кальсоны, когда я ходил в первый класс? Конечно помнишь. Ты еще говорила, что я упертый, весь в отца: если чего-то не хочу, хоть палкой бей, не заставишь. Ну, про палку ты преувеличивала. Разве что мокрое полотенце… Передай папе от меня привет…».

Марк вычеркнул «в целом». Оставил просто: «…зима здесь теплая…» Иначе получалось слишком наворочено, не в его стиле. И поставил точку, сделав из одного предложения два: «Ты еще говорила, что я упертый, весь в отца. Если чего-то не хочу, хоть палкой бей, не заставишь».

Перечитал.

Да, так нормально.

Он не знал, какой особист составляет за него письма домой. Флотская гиперпочта Прецилла не позволяла военнослужащим говорить с родными — слишком дорого даже для младшего командного состава. Щедрости начальства хватало на самые простые, самые дешевые пересылки. Текст письма плюс два-три снимка. На снимках обер-декурион Тумидус неизменно был молодцеват и улыбчив. Из-под резинки берета выбивался отросший чуб. Грудь колесом, равнение на середину. Марк на плацу, марширует в первой шеренге. Марк на скале: встал над морем, подбоченился. Марк на стрельбищах, садит с колена.

Смотри, мама, гордись, папа.

Кадров, где Марк всаживал бы копье в извивающегося туземца или, скажем, сплавлялся вниз по ревущей Дамбадзо, маме не посылали.

С письмами дело обстояло сложнее. В обязанности Марка входила правка стилистики: как ни старался далекий особист, местами текст выглядел неестественно. В свободное время унтер-центурион Кнут забивался в угол кают-компании и по три раза перечитывал письма обер-декуриона Тумидуса, исправляя то одно, то другое. Это напоминало шизофрению: разговор с самим собой. Чистый текст Марк сбрасывал обратно на Прецилл и был уверен, что вскоре письмо дойдет до адресата.

«Гиперпочта? Ха! Знала бы мама, что „Дикарь“ последний месяц стоит на Октуберане… До Нума — четыре часа лету. Сбежать в самоволку, взять билет на рейсовый аэробус: здравствуй, мама!».

Марк мечтал о таком, заранее понимая: никуда он не сбежит. Разве что ночью, во сне. Когда ему снилась самоволка, он просыпался в холодном поту и долго лежал, вслушиваясь в храп Кия. Марку чудилось, что мать не узнает сына. «Кто вы? — спросит Валерия Тумидус у чужака, лжеца, самозванца. — Кто вы, унтер-центурион? Мой сын, мой Марк служит на Прецилле в чине обер-декуриона. А вас я, извините, не знаю…».

Он считал дни до того момента, когда оба Марка — центурион на «Дикаре» и декурион на Прецилле — сравняются хотя бы в звании. Знать бы почему, но Марку казалось, что это сведет раздвоение личности к минимуму.

«…Как дед? Надеюсь, он здоров. Скажи ему, что шамберьер со мной как талисман. Конечно, я не могу носить кнут при себе. Но я изредка беру шамберьер у интенданта, где кнут лежит на хранении, и вспоминаю деда…».

Из всего абзаца Марк оставил: «…как дед? Надеюсь, он здоров». Остальное вычеркнул без жалости. Похоже, на особиста нашел сентиментальный стих. Или фрагментом о шамберьере он на что-то намекал Марку, только Марк не понял, на что именно.

Поразмыслив, Марк приписал: «Передай от меня Паку, что он лучшая в мире обезьяна. Будь спокойна, Пак не обидится. Или, если ты по-прежнему стараешься Пака избегать, скажи деду. Он передаст без проблем».

Марк знал, что особист вычитывает текст еще раз, после правок. На всякий случай, чтобы не пропустить лишнего. Ну, Пак нигде не лишний… Марк был уверен, что в следующих письмах обязательно появится Пак. Особист с лету ловил такие фишки.

«…Скажи отцу: в смысле размещения рабов я ему доверяю полностью. Если считает, что нужно треть перевести на оборонку, пусть так и делает. Доверенность на его имя я выслал с прошлым письмом. Надеюсь, вы все получили благополучно…».

Рабы, подумал Марк. Почему их забрали?

Он размышлял не о своих рабах — акциях, удачно вложенных Юлием Тумидусом. Марк не кривил душой, когда говорил, что доверяет отцу. Его беспокоило другое. На прошлой неделе он собственными глазами видел, как рабов с «Дикаря» в полном составе вывели из энергоотсека, погрузили в три аэробуса и куда-то увезли. Медосмотр, предположил Марк. Перед дальним рейсом. К вечеру рабов не вернули на корабль — не вернули и завтра, и послезавтра, и вообще. Вместо этого на обезрабленную либурну привезли термоядерное топливо. Двигун прекрасно работал на любом виде энергии, и все равно это выходило за рамки привычного.

«Что с нашими рабами?» — спросил Марк у Тарары.

«Расстреляли», — ответил Тарара.

Марк не сразу понял, что это шутка.

На следующий день ему приказали сопровождать капитана. Марк был удивлен, когда согласно особому распоряжению ему пришлось вооружиться до зубов. Удивление достигло апогея, когда выяснилось: капитана сопровождает целая декурия под командованием Крысы. В мелком захолустном космопорте, куда они прилетели на десантном боте, их ждал корабль без опознавательных знаков. У спущенного трапа стояли трое гематров в окружении боевых големов. Старший гематр вышел вперед, неся в руках две небольшие шкатулки. Капитан двинулся навстречу. Они встретились на середине пути от големов до абордажных пехотинцев, словно две высокие договаривающиеся стороны или два главаря преступных группировок. Гематр откинул крышку одной шкатулки, затем другой; капитан кивнул и выписал чек.

Марк видел, что лежало в шкатулках: гематрицы.

На таком сумасшедшем количестве гематриц «Дикарь» мог трижды облететь всю Ойкумену по периметру. Было трудно даже предположить, сколько стоит это сокровище. Марк вздрогнул, огляделся. Вокруг царило спокойствие, которое в любой момент могло взорваться бойней. Големы? — нет, големы не нарушили бы перемирия. Скорее уж либурнариям плечом к плечу с големами пришлось бы отбиваться от тех сорвиголов, кто, случайно узнав о сделке, решил бы рискнуть ради сказочного куша.

Старший гематр смотрел прямо на Марка. Взгляд снулой рыбы, пальцы левой руки вертят обручальное кольцо на безымянном пальце правой. Шкатулки с гематрицами были уже у капитана, освободив руки гематра для привычного жеста. Марк вздрогнул во второй раз: он узнал гематра. Ну да, конечно: Снорр, отель, зал кафе — часть, видимая с балкона. Живой компьютер пьет кофе, время от времени записывая что-то на длинной ленте…

Узнал ли гематр Марка? Такие, как он, ничего не забывают. «Тебе-то что за дело? — спросил себя Марк. — Ну, узнал. Сопоставил мальчишку на балконе с бойцом сопровождения. И что?» Тревога не уходила. Марк понятия не имел, какие выводы может сделать ужасающий мозг гематра из горстки разрозненных, в сущности, бесполезных фактов.

На «Дикарь» вернулись без происшествий.

«…Теперь о главном. Вчера в лазарете случился пожар. Ничего особенного, потушили. Мне исключительно повезло: я помог выбраться наружу штандарт-вексиллярию, страдавшему от расстройства желудка. В итоге мне вручили медаль „За доблесть“. Представляешь, мама? Я и не знаю, гордиться мне или смеяться. Вот, смотри…».

Со снимка глядел бравый обер-декурион Тумидус. Грудь молодого вояки украшала медаль: серебристый кругляш с орлом и надписью. Все в письме было враньем от начала до конца: пожар, лазарет, спасение штандарт-вексиллярия, взятого теплым на толчке. Особист сработал мастерски. Между строк ясно читалось: «Правды, мама, я написать не могу, не имею права. А медалью похвастаться хочется. Пишу, что разрешили; в остальном — гордись сыном…».

«Неужели правда? — подумал Марк. — За доблесть…» В его воображении встал горящий лазарет. Мигом позже явился туземец, пронзенный копьем. Ломбеджиец извивался, пригвожден к земле; память чудила, превратив человека в издыхающего удава. Катька, вспомнил Марк. Дед рассказывал историю о слепой удавихе Катьке…

Знали, подумал он о команде «Дикаря». Ну точно, знали. И молчали, сволочи. Ждали, пока я не получу письмо на правку и не прочитаю сам. Надо бы проставиться, обмыть награду. Небось только и ждут, когда Кнут ринется выпячивать грудь… Марк ухмыльнулся. Он уже понимал, что промолчит о медали.

Вчера он в шестой раз спросил Ведьму: чем занимаются либурны внешников, подобные «Дикарю»? И в шестой раз не получил ответа. Кий, Тарара, Крыса — все уходили от разговора на эту тему. Марк не обижался. Он и сам прекрасно понимал, что высадка на Ломбеджи — случайность. Рано или поздно ему отдадут приказ: ясный, объясняющий ситуацию. А пока не хотят, чтобы новичок перегорал заранее.

Лети туда, не знаю куда…

Вчера сервус-контролер спросил унтер-центуриона Кнута: «Какой у тебя свободный резерв клейма?» Вопрос был из личных, на гражданке за такой интерес могли и в морду дать. Марк ответил, не чинясь. Он видел, что контролер опрашивает всех, составляя ориентировочный список: сколько рабов сумеют заклеймить члены экипажа «Дикаря», буде возникнет необходимость?

Лица сослуживцев подтверждали: опрос проходит не впервые.

II.

«…Звезда АР-738412… оранжевый карлик… спектральный класс… интенсивность излучения… координаты… раскладка азимутального конуса… расстояние…».

Взгляд легата Варена зацепился за цифру. Ого! Так далеко его «Дикарь» еще не забирался. Другие корабли внешней разведки тоже, насколько было известно капитану «Дикаря». А теперь, значит, добрались. Варен углубился в чтение. Со стороны могло показаться: дрессированный ворон скользит взглядом по строчкам, всплывающим из глубин дисплея, не вникая в смысл. В действительности же легат извлекал из скупых строк едва ли не больше информации, чем в них содержалось, выстраивая многомерную картину событий во времени и пространстве.

«…Оконечность третьего внешнего спирального рукава… Астрономической службой дальнего поиска у АР-738412 была обнаружена система из семи планет…».

Четвертая планета с вероятностью восемьдесят семь процентов находилась в «поясе жизни». Удаленная спектрография атмосферы показала наличие кислорода, азота, водяных паров, углекислоты и ряда инертных газов. Планета занесена в каталог под номером… Поставлена в очередь на исследование… Отправлен стандартный автоматический прыжковый зонд модели SAS-437 «Стилус». От зонда получено пакетное сообщение по гиперсвязи. Пакет пришел поврежденным, не всю информацию удалось декодировать…

Такое было в порядке вещей. Мощности передатчиков и энергоресурса зондов отчаянно не хватало. Ретрансляторов на окраинах Галактики, за пределами обжитой Ойкумены, практически нет, а кривизна континуума плохо предсказуема, что сбивает настройки гиперсвязи. Удивительно, что пакет вообще дошел — из этакой-то дали!

Зонд передал уточненный состав атмосферы, результаты дистанционных замеров температуры на поверхности и ряд других данных. Также зонд зафиксировал множественные структурированные радиосигналы явно искусственного происхождения. Далее шла фраза из стандарт-формы: «Цивилизация поздневарварского типа с технологическим вектором развития…» На этом сообщение обрывалось. В течение месяца зонд передал еще два инфопакета, но оба оказались повреждены настолько, что декодировать их не удалось. Оставалось неясным: действительно на планете обнаружена цивилизация или имеется некая вероятность ее существования? В систему АР-738412 был отправлен малый пилотируемый разведчик класса «Игла», бортовой номер S-1632…

На «Игле» Варен начинал. Трехместная жестянка: минимум комфорта, минимум жизненного пространства, минимум вооружения. Минимум всего. За счет этого максимум удельной энерговооруженности, скорости и маневренности, максимальная дальность полета. Плюс самые совершенные системы слежения. Служба внешней разведки Помпилии, группа свободного поиска. Месяцы в Дальнем космосе, в черном безмолвии, сводящем с ума, вдали от населенных планет и накатанных трасс.

Разведчики. Первопроходцы.

Астрономическая служба дальнего поиска часто ошибалась. Данные удаленной спектрометрии были неточны, давая слишком большой допуск. Зонды пропадали без следа, сообщения терялись в гипере или доходили в виде бессмысленных обрывков цифрокодов. Тогда к обнаруженным планетным системам отправлялись корабли ГСП. «Иглы» прокалывали пространство: два-три ухода в РПТ-маневр, и цивилизованная Ойкумена оставалась за кормой. Ни рассчитанных реперных точек, ни навигационных станций, ни маяков. Наведение по азимутам, навигация по засечкам светил. Бесконечные перерасчеты, уточняющие поправки, коррекции курса.

Вход в целевую систему. И жесточайшее разочарование: «планета надежд» оказывалась безжизненной.

Дважды на планетах обнаруживалась пригодная для дыхания атмосфера и примитивная жизнь, не успевшая развиться до разумных форм. Такие планеты Помпилия честно «сдавала» Лиге, получая премиальную концессию первооткрывателей. Славный гонорар, чего уж там…

Но родине требовалось другое.

Однажды фортуна улыбнулась Варену, чтобы вскоре показать голую задницу. Астрономы попали «в яблочко», зонд передал уточненные данные. Обитаемый мир на окраине Галактики: разрозненные племена варваров, каменный век. Знай собирай урожай! Но когда «Игла» уже уходила из системы, аппаратура слежения засекла поисковый корабль гематров, выходящий на орбиту грядки. Не только у Помпилии имелись астрономы и обсерватории. Не одни помпилианцы искали новые обитаемые миры.

Совет Лиги узнал о находке одновременно с командованием внешней разведки Помпилии. Возможность отработать грядку по полной программе была потеряна навсегда. Локальные вылазки не в счет. Капля в море, песчинка в пустыне…

Нередко офицеры из группы свободного поиска переводились на другую службу или увольнялись в запас, несолоно хлебавши. Большинству так и не удавалось обнаружить неизвестную Лиге грядку с ботвой. Но Ретию Нерону Варену — тридцатилетнему обер-центуриону, любимчику стервы-судьбы — повезло во второй раз.

Очередная «пустышка» — четверка мертвых планетоидов вокруг голубого гиганта, ослепительно полыхающего в пустоте. Куда смотрели астрономы, сообщая о вероятности существования жизни на четвертой планете, оставалось загадкой. Зато экипаж «Иглы» в полном составе уставился на навигационный сканер дальнего радиуса действия. В сфере красовалась звезда — желтый карлик, не отмеченный в атласе. Карлик «прятался» за голубым гигантом, невидимый из населенных районов Ойкумены.

Шесть с половиной световых лет. Один РПТ-маневр.

В конце концов, что мы теряем?

Они не потеряли — нашли. Сорвали куш, как говорят игроки. Лига по сей день знать не знает про обитаемую планету, что вращается вокруг карлика-невидимки. Два десятка лет Помпилия собирает с этой грядки богатый урожай. Вслед за «Иглой», вернувшейся с координатами и проложенным маршрутом, в полет ушла либурна внешней разведки согласно стандартной процедуре. Пробная партия ботвы превзошла все ожидания. Энергоемкость туземцев оказалась выше среднестатистической. Социологи утверждали, что причиной тому — либеральный общественный строй и специфические верования туземцев. К грядке зигзагом, чтобы не выдать направления, отправилась первая эскадра сборщиков урожая. А Ретий Нерон Варен получил звание манипулярия, благодарность начальства, солидную премию и был переведен из ГСП на либурну внешней разведки с повышением по службе.

Воспоминания таяли, исчезали. Легат Варен вернулся к чтению: передача с «Иглы», подтверждение данных зонда. Обнаружена цивилизация поздневарварского типа с технологическим вектором развития. Несколько крупных городов; множество мелких поселений, погрязших в дикости. Примитивные спутники связи на орбите…

Передача с «Иглы» прервалась на середине шесть суток назад. Больше экипаж разведчика на связь не выходил.

— Господа офицеры!

— Вольно, господа. Прошу садиться.

Все дождались, когда консуляр-трибун Рутилий, командующий службой внешней разведки сектора, займет свое место во главе стола. По знаку командующего его секретарь поспешил включить конфидент-поле и активировал средства дополнительной защиты. Над столом вспыхнула голосфера, в которой капитан «Дикаря» легко узнал изображение третьего внешнего рукава Галактики.

— Начнем совещание, господа. Все успели ознакомиться с материалами? Отлично. Значит, обойдемся без вводной.

На стол с тихим стуком лег трибунский жезл.

III.

— Ваши версии, господа?

— Разрешите?

— Прошу вас, трибун.

Военного трибуна Матиена капитан «Дикаря» знал хорошо. Педант и зануда; за глаза — начанал. В глаза — начальник аналитического штаба.

— По результатам анализа ситуации имеются три версии происшедшего с S-1632. Привожу их по мере понижения вероятности. Версия первая: техническая поломка, которую экипаж «Иглы» не в состоянии устранить собственными силами. Версия вторая: нападение флуктуации континуума. Версия третья: нестандартные параметры пространственно-временного континуума в системе АР-738412, препятствующие штатному прохождению сигналов или уходу в РПТ-маневр.

Легат Варен прокрутил в голове возможные причины молчания разведчика. И был вынужден признать: Матиен прав. Иные объяснения — истощившийся энергоресурс, столкновение с блуждающим метеором, атака чужого корабля — выглядели нереально. На их фоне даже «нестандартные параметры континуума» звучали правдоподобнее.

— Есть другие версии?

Других версий не было.

— Какие действия считаете целесообразными? Прошу высказываться.

— Следует готовить спасательную экспедицию! Либурна класса триремы, не меньше. Можем ли мы бросить наших людей?! Почему мы вообще ждали почти неделю?!

Легата Стаберия лишь недавно перевели в «штабные крысы», как, не стесняясь, выражался сам легат. Увы, последствия тяжелой контузии лишили его пространственной ориентации во время РПТ-маневров. Лучшие медики оказались бессильны. Стаберий больше не мог командовать либурной. Но и на штабной должности он оставался боевым офицером.

— Мы не ждали, легат.

Консуляр-трибун Рутилий редко снисходил до объяснений. Обычно он выслушивал мнения, принимал решение и отдавал приказ. Сейчас капитан «Дикаря» имел сомнительное счастье присутствовать при историческом моменте: Рутилий объясняется.

— Все шесть суток мы пытались связаться с S-1632. Штаб анализировал ситуацию и варианты наших действий. Еще есть желающие высказаться?

— Разрешите? Считаю, что лучше послать вторую «Иглу». Разведчик доберется до системы быстрее триремы. И в случае невозможности отправить сообщение через гипер он быстрее вернется обратно с докладом.

— Спасибо, легат Ульпий. Еще мнения?

Варен понял: пора вмешиваться.

— Разрешите? Считаю, что посылать следует либурну с усиленным энергозапасом и боекомплектом. Могу обосновать почему.

— Обоснуйте, легат Варен.

— В случае, если экипаж S-1632 жив, но не в силах выбраться из системы, мы эвакуируем людей на борт либурны. Другой разведчик этого сделать не сможет. Все мы знаем, что такое «Игла». Троих она не возьмет.

— Продолжайте.

— Если S-1632 был атакован флуктуацией континуума, вторая «Игла» также рискует подвергнуться нападению. У разведчика недостаточно огневой мощи для противостояния флуктуации. Трирема, вооруженная межфазниками и волновыми деструкторами, справится с флуктуацией любого класса, кроме пенетратора. В случае «нестандартных параметров континуума» у либурны также больше шансов выбраться в открытый космос и разогнаться до РПТ-маневра или отправить сообщение. Двигатели и гиперпередатчик триремы намного мощнее. И последнее: по завершении спасательной миссии либурна может произвести более детальную разведку и контрольный забор ботвы на грядке согласно стандартной процедуре.

Садясь, Варен поймал взгляд легата Стаберия. Новоиспеченный штабист едва заметно кивнул ему.

— Разрешите? Я категорически возражаю! Срочная подготовка и отправка триремы в систему АР-738412 привлечет внимание разведок других рас Лиги. Высока вероятность, что о наличии обитаемой планеты в системе АР-738412 станет известно Совету Лиги в течение ближайших шести месяцев. Мы рискуем потерять ценнейшую грядку. Вспомните случай с Риолой! Гематрийская разведка и обсерватории Ларгитаса на основании нашей активности вычислили грядку — и данные ушли в Совет Лиги. Такое не должно повториться.

— Что вы предлагаете, трибун Матиен?

Слово «военный» командующий опустил. Старшему по званию это дозволялось.

— Предлагаю ждать. Есть вероятность, что экипажу S-1632 удастся устранить предполагаемую поломку и выйти на связь или вернуться на базу. Если этого не произойдет в течение тридцати дней, мы отправим в систему АР-738412 вторую «Иглу», соблюдая максимальные меры предосторожности. За это время мы организуем отвлекающую активность в другом секторе…

— Вы предлагаете бросить наших людей без помощи?! Это измена! Нет, хуже, это подлость!

— Не забывайтесь, легат!

— Хочу напомнить вам…

— Сядьте, легат. И вы, трибун. Немедленно сядьте!

Консуляр-трибун Рутилий взял жезл:

— Есть еще мнения? Хорошо. Приказываю: отправить в систему АР-738412 либурну «Дикарь» под командованием легата Варена. Задача: поиск и спасение экипажа S-1632 с последующей разведкой грядки и контрольным забором ботвы. Докладывать по гиперсвязи о прохождении каждого этапа операции, начиная с прибытия в систему. В случае возникновения непредвиденных обстоятельств легат Варен действует согласно обстановке с докладом по мере физической возможности. Секретность и оперативное прикрытие операции обеспечивает военный трибун Матиен. Готовность к старту — двое суток. Совещание окончено.

Офицеры замерли по стойке «смирно», ожидая, пока командующий не покинет помещение. Проходя мимо Варена, консуляр-трибун на миг замедлил шаг. Варен знал, что это означает.

Готовить «Дикаря» к отлету Рутилий приказал еще пять суток назад.

IV.

— У вас есть вопросы, Кнут?

— Так точно!

— Спрашивайте.

Все части пазла встали на свое место. Все, кроме одного. Марк сделал шаг вперед. Он еще не знал, что у пазла есть второе дно.

— Почему с «Дикаря» вывезли всех рабов?

— Хороший вопрос. — Капитан прошелся по каюте. Чувствовалось, что легат Варен ждал другого вопроса и доволен услышанным. — Разумный. Жилые трюмы энергоотсека не безразмерны. Либурна, полностью укомплектованная рабами, не сможет взять на борт контрольный забор ботвы. Надеюсь, вы не планируете делить с ботвой свою каюту? Мы пойдем по маршруту на термояде; в случае нужды — на гематрицах. Если забор ботвы не состоится, мы вернемся тем же способом. Если же состоится…

Капитан умолк, давая Марку шанс понять все без объяснений.

— Сервус-контролер, — тихо сказал Марк, — интересовался свободным ресурсом клеймения у экипажа. Если контрольный забор состоится, мы заклеймим часть ботвы и пойдем обратно на новых рабах. Это станет частью проверки.

— Еще вопросы есть?

— Никак нет!

— Тогда последнее. Слушайте внимательно, Кнут. У вас есть возможность выбора: сегодня или никогда. Захоти вы, и вас завтра же отправят на Прецилл. Унтер-центурион Кнут и обер-декурион Тумидус сольются в одно. Вернее, унтер-центурион Кнут исчезнет. Это никак не повлияет на вашу дальнейшую военную карьеру. Все обещания будут выполнены: восстановление в училище, экзамены экстерном, присвоение офицерского чина… «Дикарь» исчезнет из вашей биографии.

— Я уже выбрал, господин легат!

— Вижу, вы в курсе моего звания. Кто проболтался? Тарара? Ладно, пустяки. Разуйте уши и закройте рот: я не закончил. На обратном пути нас могут перехватить. Такое случалось, и не раз. Гематры, вехдены, ларгитасцы. Эскадра рейдеров, окружение, приказ заглушить двигатель — и либурна проклятых помпилианцев, доверху набитая рыдающими пленниками, берется на абордаж. Захват населения с планеты, не зарегистрированной в канцеляриях Лиги, — серьезное преступление. Вы должны понимать: если нас используют как аргумент, демонстрирующий коварство Помпилии, — родина откажется от нас.

Экстренный выход, вспомнил Марк. Экстренный выход в РПТ-маневр. На разгон — полторы минуты. Две — в пределах допустимого. Причины спешки встали перед ним во всей своей неприглядной красе.

— Повторяю: родина откажется от нас. Марк Тумидус? Что вы, господа! Марк Тумидус благополучно служит на Прецилле! Доказательства? В любом количестве! Если понадобится, на сцену выйдет живой и здоровый обер-декурион Тумидус, выйдет и даст показания. Заверяю вас, что найдется и легат Варен, который знать не знает о каком-то капитане «Дикаря»! Они продолжат службу, а мы с вами пойдем под суд за каперство. Пойдем как цивилы, как авантюристы, решившие подзаработать. Кнут, Ворон, Ведьма, Крыса… Теперь вам ясно, чем вы рискуете?

— Так точно!

— И что вы скажете на это?

— Скажу, что буду не первый в семье, от кого отказалась родина!

Капитан долго молчал.

— Родина откажется, — наконец сказал он. — Официально. Это значит: на словах. На деле же сотни людей будут жилы рвать, лишь бы выручить нас. Помните об этом, Кнут. С вашим дядей тоже все не так просто. Гард-легат Тумидус… Гордитесь дядей, Кнут. Гордитесь, а не искупайте его вину. Кстати, в отставке ваш дядя, как частное лицо, не брезговал каперством. На планетах, не зарегистрированных Лигой, в том числе. Удивлены?

— Никак нет!

— Еще вопросы?

— Никак нет!

— Можете идти.

За дверью его встретили. Тьма народа, — казалось, весь экипаж «Дикаря» выстроился в два ряда вдоль стен коридора и дальше, за поворотом. На лицах читалось ожидание.

— Вольно! — скомандовал Марк. — Разойдись!

— Хрена тебе разойдись, — возразила Ливия. Она хлопнула Марка по плечу. — А за медаль проставиться? Теперь можно!

V.

— Докладывает первый навигационный пост. Предварительные данные по системе подтверждаю. Передаю уточненные орбиты и массы планет, параметры кривизны пространства и диаграмму напряженности гравитационных и магнитных полей. Угол входа в плоскость эклиптики — расчетный.

— Докладывает второй навигационный пост. Тактическая сфера — чисто. Флуктуативной и метеорной опасности не обнаружено. Расчетное время выхода в коридор четвертой планеты — три часа семнадцать минут. Передаю данные для коррекции курса и график ступенчатого торможения.

— Докладывает третий навигационный пост. Сфера дальнего обнаружения — чисто. Искусственных объектов и полевых аномалий в межпланетном пространстве не обнаружено. Принят сигнал радиомаяка зонда «Стилус». Сигнал идет с орбиты четвертой планеты. Уточняю координаты зонда и начинаю орбитальное сканирование.

Позади — шестнадцать суток полета. Если, конечно, язык повернется назвать полетом безумную чехарду по задворкам Ойкумены. Разгон — РПТ-маневр — гипер — выход — коррекция курса — маневр… Марк сбился со счета: сколько раз они уходили в гипер и выныривали обратно? Пусть компьютер считает, у него мозги кристаллические! Рваный ритм выматывал, отшибая чувство времени и пространства. Короткая вахта — длинная вахта — две короткие… Серая муть гипера в сфере. Вынужденное безделье: «на изнанке» нет ориентиров для засечек и коррекций. Вся надежда на точность предварительных расчетов.

Выход.

Навигационная сфера обретает глубину и объем. Вокруг либурны разверзается бездонная чернота космоса. Чудится, что тьма берет корабль на абордаж, врывается в рубку, окутывает тебя хищным одеялом. Ужас и восторг — со временем они притупляются, но никогда не уходят до конца. Алмазное крошево звезд: в снах, кратких и беспокойных, видишь, как этот наждак сдирает с человека кожу.

— Навигатор-три, доложить наличие сигнала с S-1632.

— Сигнал с S-1632 не зафиксирован. Сам S-1632 также не обнаружен. Веду орбитальное сканирование четвертой планеты на предмет обнаружения.

— Навигатор-три, продолжать орбитальное сканирование. Навигатор-два, дополнительное задание: сканирование коридора солярной орбиты четвертой планеты на предмет обнаружения S-1632. Навигатор-один, дополнительное задание: общее сканирование системы на предмет обнаружения S-1632. В случае обнаружения всем докладывать немедленно.

— Навигатор-один, принято.

— Навигатор-два, принято.

— Навигатор-три, принято…

Для навигатора звезды — система ориентиров. Запуск координатной сетки. Совмещение расчетов с реальностью. Поправки. Вычисление истинной точки выхода. Коррекция курса… Для рассудка, скользкой улитки в раковине черепа, звезды — искушение, собеседники, морок. Сразу после гипера звезды спешили обступить Марка со всех сторон. Окружали, перекрывая пути отхода, пронзали зрачки серебряными иглами. Вскоре звезд стало меньше. Еще меньше. Исчезли сигналы станций. Пропали маяки. Осталась лишь редкая россыпь блесток — всякий раз новая, незнакомая. Расчеты по семи точкам. Шесть, пять, три…

Марк не уставал мысленно благодарить Кия с Тарарой, своих мучителей, за то, что они часы напролет гоняли его на имитаторе. Сейчас, в рейде, он укладывался в отведенное время. Со скрипом, впритирку, но успевал.

— Докладывает навигатор-три. Закончил сканирование. S-1632 в околопланетном пространстве не обнаружен. Передаю текущие координаты и параметры орбиты зонда «Стилус».

— Докладывает навигатор-два. Закончил сканирование коридора солярной орбиты. S-1632 не обнаружен.

— Докладывает навигатор-три. Продолжаю сканирование системы. S-1632 не обнаружен.

— Навигатор-один, продолжать сканирование. Навигатор-два, провести повторное сканирование коридора. Навигатор-три, пересылаю вам коды доступа к зонду. Установите связь с зондом по направленному лучу, передайте код и дождитесь подтверждения. Затем отдайте команду на пересылку всей собранной информации в бортовой компьютер «Дикаря». По исполнении доложить и приступить к повторному сканированию околопланетного пространства.

VI.

Планета приближалась, вырастая на глазах. Сине-желто-зеленый шар тонул в пене облаков. Обычная картина: большинство кислородных планет с развитой биосферой и океанами выглядело так же. Менялись лишь оттенки цветов и очертания материков. Иногда желтый и зеленый не просматривались — весь спектр забивала грязно-белая голубизна. А здесь, напротив, имелся полный набор. Даже с довеском: планету окружала едва различимая пурпурная дымка. Феномен местной атмосферы? Капитан «Дикаря» моргнул раз-другой — и дымка исчезла.

Настройки сбоят, что ли?

Настройки мало волновали капитана. Подумаешь, мелкие погрешности цветопередачи! Его не волновала даже сама планета. Это было странно, но легат Варен не испытывал никаких чувств в отношении новой грядки. Казалось бы: такая удача! Источник энергии, которого Помпилии хватит надолго. Капитан припомнил свой давний восторг, когда его «Игла» нашла никому не известную грядку. Ретий Нерон Варен, ты разучился радоваться? Болеть душой за отечество? Не за этим ли ты пошел служить во внешнюю разведку? Не за этим ли отправился в нынешний рейд?

Нет, сказал себе капитан. Я пришел спасать людей: трех разведчиков с пропавшей S-1632. Остальное — потом.

«Найти иглу в стоге сена», — вспомнил он древнюю поговорку. Отыскать крохотный кораблик в планетной системе — задача не из сложных. Если, конечно, S-1632 не включил режим «невидимки». В такое верилось с трудом: от кого здесь прятаться? От флуктуаций «невидимка» не спасет, чужих кораблей поблизости нет. А туземцы едва-едва выбрались на орбиту… От них простенького щита в радиодиапазоне за глаза хватит. Куда же подевалась «Игла»? Или прав Матиен: отремонтировались и ушли домой, на базу? «Тюльпанов» после РПТ-маневров в системе не обнаружено, но «тюльпан» затягивается за пару часов. Однако локальные возмущения континуума остаются на пять-шесть суток. Если «Игла» ушла недавно, есть шанс засечь остаточный след.

Мысленно встряхнувшись, Варен отдал распоряжение о смене диапазонов и радиуса сканирования:

— Поставить радиощит!

— Есть поставить радиощит!

В командной сфере всплывали и гасли параметры курса, время до выхода на орбиту планеты, данные сканирования. В любое мгновение Варен мог изменить приоритеты, выведя важную информацию на первый план, но сейчас в этом не было необходимости. Все шло штатно; два донесения по гиперсвязи уже отправились на базу. Найти бы еще «Иглу»…

Вокруг планеты светились желтые точки — спутники туземцев — и одна зеленая: автоматический зонд «Стилус». Информацию с зонда «Дикарь» уже скачал. Резервный борткомпьютер занимался декодированием и сортировкой. Если повезет, там отыщутся сведения о S-1632. Варен ткнул в метку ближайшего спутника, давая увеличение. В космосе плыл металлический еж: тускло отблескивающий шар был утыкан иглами примитивных антенн. За «ежом» тянулся хвост данных: масса, размеры, параметры орбиты, активность в радиочастотных диапазонах.

Спутник связи, оценил капитан. Фактически орбитальный ретранслятор с единственной функцией. Для наблюдения не приспособлен.

Варен шевельнул пальцами: изображение провернулось, выводя в окно увеличения второй спутник. Кургузая бабочка растопырила крылья фотоэлементов по бокам бочкообразного тельца. Усики антенн лишь добавляли сходства. Спутник связи… Орбитальные жестянки туземцев поражали разнообразием. Никакого понятия о стандартизации! Или это экспериментальные образцы, ни один из которых не пошел в серию?

— Ну и лайба! — хмыкнул из соседнего кресла первый пилот. — Умора!

Третья конструкция и впрямь напоминала корыто — «лайбу» на жаргоне либурнариев. «Летающий гроб», — пришло на ум капитану. Метка вспыхнула красным; противно запищал зуммер. Над лайбой возникла надпись: «Внимание! Неопознанный пилотируемый корабль внутрисистемного радиуса действия. Предполагаемый экипаж — от трех до семи человек. Вооружение неизвестно. Сканированию препятствует энергетическое поле неизвестной природы!».

— Боевая тревога! — Реакция Варена была мгновенной. — Режим невидимости! Штурман — захват цели! Передать целеуказание всем постам. Включить направленные радиопомехи, держать цель в конусе. Навигатор-один, рассчитать курс сближения с выравниванием скоростей. Навигатор-два, сканировать цель во всех волновых диапазонах, задействовать гравитационное зондирование. Включить автосканирование околопланетного пространства. Приоритет — поиск аналогичных пилотируемых объектов.

В контрольном секторе командной сферы быстро разгоралось созвездие зеленых огоньков: все распоряжения приняты и выполняются. Время голосовых подтверждений закончилось. Через тридцать две секунды пошли данные гравизондирования. Масса объекта, общая схема конструкции… Капитан позволил себе немного расслабиться. Все-таки лайба, вершина туземных технологий. Примитивный внутрисистемник с маломощными движками. Ни гиперпривода, ни компенсаторов инерции, ни термоядерного реактора… Поле? Что с того? Да, мешает детальному сканированию. Простейший электродвигатель тоже дает полевые наводки.

— Других аналогичных объектов в околопланетном пространстве не обнаружено.

Через пятьдесят четыре секунды от навигатора-один пришел расчет траектории сближения. Три варианта, подумал Варен. Первый: оставить лайбу в покое, уйти из зоны радионаблюдения и оптической видимости, после чего продолжить выполнение задания. Второй: уничтожить корыто, учитывая вероятность, что оно успело засечь «Дикаря». Сейчас их радиосвязь с планетой блокирована, но стоит либурне уйти, убрав помехи, — экипаж немедленно доложит о чужаке в центр управления полетов. Ну и третий вариант: взять лайбу на абордаж. Три−семь членов экипажа — ничтожно мало для пробной партии ботвы. Все равно придется отправлять боты на грядку. С другой стороны, есть время провести предварительные анализы и замеры…

Главным доводом за абордаж было не это. Если «Игла» совершила аварийную посадку на планету, если разведчики в плену — туземные космонавты могут об этом знать. Легат Варен найдет способ извлечь из них информацию.

— Расчетный курс на сближение. Начинаем операцию захвата. Абордажной команде номер один занять места в боте. Готовность к старту — две минуты. Схему объекта — на компьютер бота. Технику-координатору определить точку стыковки.

Секунду Варен колебался. Если абордаж, глупо тратить энергию впустую. Пусть туземцы увидят либурну. Внезапное появление «Дикаря» напугает экипаж лайбы…

— Отключить режим невидимости!

— Есть отключить!

— Объект передает сигналы. Пытается установить с нами связь в радиодиапазоне.

— Ответьте стандартным контакт-пакетом по направленному лучу. Продолжайте радиообмен до момента стыковки.

— До уравнивания скоростей — тридцать секунд…

— Объект включил световую сигнализацию!

— Ответить тем же. Копировать их последовательность сигналов.

Корыто в сфере росло. Стали различимы выступы обшивки, три круглых иллюминатора, рога антенн, хаотично торчащие из корпуса. По борту шли ряды выпуклых знаков: орнамент? иероглифическая надпись? Варварам, подумал Варен, свойственно украшательство. Распишут все, до чего дотянутся руки. Космический корабль не исключение. На лайбе отчаянно мигали четыре багровых глаза прожекторов, на манер аварийной сигнализации. «Дикарь» отвечал тем же. Пусть ломают голову, что это значит.

— Точка стыковки определена. Данные — в компьютере бота.

— Бот к старту готов.

— Есть уравнивание скоростей.

Лайба зависла в километре от «Дикаря». Вернее, это «Дикарь» завис рядом с туземной жестянкой на орбите, уравняв скорости.

— Боту — предстартовый отсчет!

Включился таймер: «Десять… девять… восемь…».

На корпусе лайбы отъехала в сторону ребристая заслонка. Из темного провала выполз блестящий бутон, распустился восьмилепестковым лотосом из металла. Черное жерло уставилось на либурну.

— Защита!

Варен был спокоен. Силовое поле «Дикари» выдерживало залп батареи плазматоров.

«…два… один…».

Из жерла полыхнуло рыжее, как лисий мех, пламя. «Порох!» — презрительно скривился капитан за мгновение до того, как «Дикарь» содрогнулся всей своей тушей. От вспышки легат едва не ослеп. Сфера погасла. Заморгали, просыпаясь, огоньки аларм-индикаторов.

— Попадание! Защита пробита!

— Разгерметизация корпуса!

— Аварийная ситуация в энергоотсеке!

— Реакция вышла из-под контроля!

— Экипажу — срочная эвакуация! Повторяю: экипажу — срочная эвакуация! Всем покинуть корабль!

Пилот, спотыкаясь, уже спешил к выходу из рубки.

«Шестьдесят секунд. Великий космос, шестьдесят секунд! Дай их мне! Тогда они успеют…».

Варен переключился на дублирующую систему. Командная сфера вновь окутала капитана. Изображение сбоило, дергалось, но это было не важно. Центральное управление огнем. Захват цели. Пятьдесят секунд… Сорок девять… Есть захват цели. Наведение. Синхронизация. Сорок пять секунд… сорок четыре… «Проклятый термояд! Надо было лететь на гематрицах», — успел подумать легат Варен, ударяя кулаком по сенсору общего залпа.

Миг спустя на месте либурны возник шар бушующей плазмы. Вспышка взрыва затмила звезды, впрочем ненадолго.

КОНТРАПУНКТ.

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ.

(Сегодня и сейчас).

Старость — не состояние, а процесс. Ты заново идешь в школу, где тебя учат искусству отказываться. Излишества. Резкие движения. Лишние нервы. Ночи без сна. Молодые женщины. Дураки, на которых жаль тратить время. Прожекты, требующие многих лет работы. Планы на отдаленное будущее. Отказываешься, отказываешься, отказываешься… Для чего? Чтобы прожить дольше? Нет. Для того, чтобы старость не превратилась в дряхлость. И все-таки я скверный ученик для такой школы… (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СВОДКИ СЕКТОРАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ СЛУЖБЫ ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ ПОМПИЛИИ.

«…В ходе боевых действий по урегулированию конфликта на Ассомпте-2 легат Р. Н. Варен, находившийся при генерале Ломбиере в качестве милитар-консультанта, получил тяжелое ранение с контузией головного мозга. В настоящее время легат Варен находится в реанимационном отделении местного военного госпиталя. Состояние пациента стабильно тяжелое. Все попытки вывести легата Варена из комы пока не увенчались успехом…».

«…На Халори в ходе операции по зачистке столичного округа от боевых групп сепаратистов пропали без вести обер-центурион К. Р. Салоний и опцион Г. А. Тапсенна, прикомандированные к сводной когорте спецназначения. Ведутся поиски пропавших…».

«…Во время разведоперации в джунглях Каутли обер-декурион М. К. Тумидус был укушен ядовитой змеей неизвестного вида. Штатная сыворотка оказалась недейственной. В состоянии тяжелого общего паралича организма обер-декурион Тумидус доставлен на базу ВКС Помпилии в низовьях Формизары. Врачи предпринимают все возможные меры по нейтрализации яда, но воздерживаются от каких-либо прогнозов…».

«…Малый разведывательный корабль класса „Игла“, бортовой номер S-2419, при возвращении с задания не вышел из гиперпространства в заданной точке. Ведется поиск, в точку предполагаемого входа корабля в гиперпространство направлена бирема „Проксима“ с поисково-спасательной группой на борту. В состав экипажа пропавшего S 2419 входили центурион Д. Ф. Пассиена, унтер-центурион Л. М. Фуринф и обер-декурион Л. С. Метелла…».

«Совершенно секретно».

ИЗ ПРИКАЗА НАЧАЛЬНИКА АНАЛИТИЧЕСКОГО ШТАБА СЛУЖБЫ ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ СЕКТОРА ВОЕННОГО ТРИБУНА А. Т. МАТИЕНА № 00001734/2.

«Приказываю начать подготовку к ликвидации дублирующего состава экипажа либурны „Дикарь“. Подготовить к уничтожению все футурпролонгированные материалы по членам экипажа, начиная с 14-го числа текущего месяца. Подготовку завершить в течение трех суток. По завершении подготовки доложить условным кодом по закрытому каналу и ждать дальнейших распоряжений по проведению акта ликвидации…».

Эпилог.

В отношении антисов мы: — гордимся; — завидуем; — восхищаемся; — используем в своих интересах. Что мы знаем об антисах: — ничего; — ничего; — еще раз ничего. Вывод: в отношении антисов мы ничуть не лучше пещерного дикаря, заполучившего в свои руки зажигалку фирмы «Oniki» с дарственной надписью «Любимому Пусику. Твоя навеки». Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии

— Ну как?

— Я с тобой сопьюсь…

В кроне акации клубились светляки. Желто-зеленый беспокойный рой, фейерверк ночной жизни. Выше, над резным пологом листьев, висели звезды на ниточках из белого серебра. Тоже, если задуматься, фейерверк. Какая разница, жить тебе дни или тысячелетия, если светишься?

У реки фыркали бегемоты: что-то снилось.

— Тебе нравится? — упорствовал Пак.

— Из чего это чудо?

— Из черешни. Белая черешня, год в дубовой бочке.

— Пак, ты извращенец…

Смеясь, Пак вьюном крутанулся на перилах. Веселье карлика было напускным. Он изображал беспечность, играл, ломал шута — и понимал, что Луций, король шутов, видит его насквозь. Последняя неделя не задалась. Старый клоун своей раздражительностью достал Пака до самых печенок. Все нервировало Луция Тумидуса, все вызывало тихое, бессловесное бешенство. Воздух искрился вокруг старика, намекая: не подходи! Пак знал, в чем дело. Где-то далеко у Луция умерли сразу двое рабов, выжатых энергосистемой Помпилии досуха, и Тумидус-старший почувствовал, что балансирует на краю нормы. Что организм требует и ослушаться диктатора — значит умереть в мучениях. Такое случалось не в первый раз за долгую жизнь клоуна и не впервые даже на памяти Пака. Иногда маленький акробат думал, что это похоже на состояние тигра, очутившегося в голодном крае.

Иногда он думал, что это ни на что не похоже.

Шесть дней подряд он старался реже попадаться Луцию на глаза. Страх? Нет, Пак не боялся друга. Вряд ли Луций утратил бы самообладание настолько, чтобы сделать Пака рабом. И все равно в глубине души звериное чутье подсказывало карлику: берегись! Исподтишка, стыдясь своего любопытства, словно мальчишка, подглядывающий за голыми тетками, он следил, как старик связывается с невольничьим рынком, уточняет расценки, наличие подходящих кандидатур, скидки, льготы, потом, разругавшись вдребезги с сыном, как Юлий перезванивает отцу, чтобы сообщить: конфликт улажен, замена найдена, деньги перечислены, к субботе будем, жди утром…

Пунктуальность Юлия была сродни вечным законам Вселенной. Он прилетел в субботу, в десять часов, с менеджером рынка, деловитым и услужливым щеголем, и двумя молодыми женщинами под кайфом. Женщины шли, куда скажут, делали, что велят, — химия властно кипела в их жилах, аналог рабства, но еще не рабство. Пак ушел к реке и сел на гнилую корягу, прислушиваясь.

Он хотел знать, когда аэромоб взлетит.

Карлик боялся видеть клеймение. Он мало чего боялся в этой жизни, а от клеймения его мутило. Со стороны могло показаться, что ничего особого не происходит, что Луций Тумидус просто изучает проституток из эскорт-агентства — обычное дело: девок привезли ублажить старика! — глядит на них по очереди, долго, внимательно, а после, разочаровавшись, отсылает прочь вместе с менеджером. Карлику доводилось присутствовать при наложении клейма. Он знал, как это бывает. Дыша речной свежестью, Пак смотрел на воду, которую нельзя заклеймить, и ждал. Аэромоб взлетел, а Пак не двинулся с места.

Вернулся он поздним вечером.

Женщин-рабынь увезли. Луций отдыхал в кресле-качалке, утомленный и благодушный. Курил трубочку, улыбался. Нервозность последних дней как ветром сдуло. Пак сбегал за водкой, завел разговор о пустяках. Узнал, что Валерия получила свежее письмо от Марка, что копия письма — у Луция и старик уже письмо прочитал.

— Парень пишет, что я обезьяна? — спросил Пак.

— Пишет.

— Лучшая в мире?

— Лучшая.

— Когда он забудет написать про обезьяну, — хмыкнул Пак, — я не огорчусь. Третий раз подряд… Что еще?

— Ничего особенного. Служит…

Нервничает, подумал Пак, знавший старика как облупленного. Все еще нервничает. Мимика, голос, жесты… Остаточные явления. Он был прав: Луций беспокоился, но рабыни не имели к его беспокойству никакого отношения.

— Ты рассказывай, — подбодрил друга карлик. — Язык проглотил?

— Про кнуты пишет. Таскает шамберьер как талисман. Ну, не таскает — хранит у интенданта. Иногда берет, вспоминает меня…

— Славный парень, — сказал Пак.

— Славный…

Луций Тумидус сделал большой глоток. Ему хотелось напиться. Вдрызг, вдрабадан, до поросячьего визга. Никогда раньше внук не писал ему про кнуты. Никогда — в таком сентиментальном, нарочитом, неестественном тоне. Старик боялся признаться самому себе, но ему казалось, что в их переписку с внуком вмешался чужак.

Что Марк — в беде.

Я смешон, подумал старый клоун. Седой паяц с дурацкими предчувствиями.

Книга вторая. Волк.

Пролог.

Мы привыкли к решительным, принципиальным оппозициям. Материя-антиматерия, энергия-антиэнергия… Кто не с нами, тот против нас. Но ведь болезнь – не оппозиция здоровью. В болезни есть много здорового; например, сопротивление организма вирусу. Я не боюсь, что однажды, прогуливаясь по космосу, как девственница – в портовых трущобах, мы встретим какое-нибудь ужасное «анти». С «анти» мы в конце концов договоримся. Я боюсь, что мы встретимся с кем-нибудь, почти таким же, как мы. Мелкое, несущественное на первый взгляд отличие – если бы вы знали, как я его боюсь! Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии

– Тихо, тихо, – шептал Пак. – Вот, еще ложечку…

Ложка звякала о зубы старика. Чай проливался на байковую пижаму, на грудь, покрытую редкими седыми волосами. Пахло мёдом и лимоном.

– Всё будет хорошо…

Маленький акробат не врал. Он знал, что всё будет хорошо. Он даже врача вызывать не стал. Сколько раз на гастролях они с Луцием отпаивали друг друга при простудах? Ночью наступит кризис, старик проснется мокрым, хоть выкручивай, слабым и здоровым. Вот такая, значит, клоунада.

В окно заглядывала желтушная луна.

Интересовалась.

– Борго, – тихо, но отчетливо сказал Луций. От него тянуло жаром. – Ты помнишь Борго, Пак? Сампан-чох, полосатый шапито. Билетер с пышными усами. Буфетчица – его жена. Мы делали по три представления в день. Случалось, что четыре, с шефским на выезде. Я чуть не сдох… Я купил там аэромоб. Мой первый аэромоб. Мы хорошо зарабатывали, Пак. Я увидел моб и влюбился. Нет, ты помнишь?

– Ага, – кивнул Пак.

Еще бы он не помнил. Серебристый аэромобиль, «Бренни» класса «люкс». Хозяин салона подарил Луцию громадный бак с краской. На всю жизнь хватит, сказал хозяин. Типун тебе, дураку, на язык, ответил Луций. Краску, правда, взял.

– Космопорт. Мы ехали по трассе. Я хотел лететь, но у меня не было прав. На Борго беда с разрешением на полеты… Помнишь? Нас предупредили, что бандиты по дороге отбирают машины у таких лопухов, как мы. Прижимают к обочине на глухих участках трассы…

– Ты пей. Тебе надо много пить…

– Наши фуры вели брамайны. Фуры с реквизитом, с животными… Ты помнишь их? – кажется, старика повело на навязчивом «помнишь?». Он повторял это раз за разом, с лихорадочным блеском в глазах. – Не фуры, нет. Брамайнов? Здоровенные парни, плечи как у борцов… Я спросил их: что, правда? Они кивнули и показали пушки. Автоматические пушки, такие, с кургузыми стволами. Они хранили их в кабинах.

С огромным трудом старик поднял руку. Вытянул указательный палец, наставил в окно, на пористый, будто сыр, диск Лукреции. Прицелился: ба-бах! Выстрел получился жалким: губы Луция шевельнулись без звука, чистым выдохом. Воспользовавшись моментом, Пак сунул в рот больному ложечку с чаем. Это был уже второй стакан. В первый карлик подмешал изрядную толику бальзама: лекарства от всех недугов, кроме смерти. И тщательно проследил, чтобы Луций выпил, не проливая.

– Ты бы помолчал, – недовольно буркнул Пак. – Лучше спи…

– Вечером мы сидели с Настасьей. Ну, с Рябушинской… Помнишь Настю? Шикарная женщина, ходячий инфаркт. Ты напоил нас до синих поросят. Ревновал, да? Хотел, чтобы я ничего не смог? Я и не смог…

– А я смог, – пожал плечами акробат. – Я очень даже смог.

– Я ее спрашиваю: Настя, что ты будешь делать? Она берется за пуговку… Нет, говорю, если бандиты? Что, а? Она смеется: Машку выпущу. Пусть Машка с бандитами целуется, она у меня ласковая. Помнишь Машку, Пак? Как встанет, это же кошмар…

– Кошмар, – согласился Пак. – Ну, еще ложечку…

Когда Машка, медведица Анастасии Рябушинской, издохла, вся труппа вытаскивала дрессировщицу из глухого запоя. Медведи в неволе живут долго, с Машкой работал еще Павел Рябушинский, отец Насти.

– Я и тебя спросил. А ты наутро повел меня в магазин… Где ты нашел этот магазин? Я и не знал, что там есть такой…

Пак отставил пустой стакан. Тронул ладонью горячий лоб старика, нахмурился. Больной Луций ему не нравился. Нравился здоровый. Ничего, проспится, пропотеет – очухается.

– Оружейная лавка, – сказал Пак. – Антиквариат. Никаких лучевиков, никаких игольников. Импульсники – ни-ни. Только пулевики, в лучшем виде. Раритеты. Цены – зашибись…

Старик осклабился:

– Я взял себе «Барни». И три запасные обоймы.

– И кобуру, – уточнил акробат. – Наплечную кобуру из натуральной кожи. С тиснением. С перламутровой кнопкой. Ты пижон, Луций. Ты родился пижоном, пижоном и помрешь. Хочешь гроб с тиснением, с перламутром?

– И кобуру, да. Ты всё помнишь, ты умница…

Старик замолчал. Раздумывая о том, что надо заставить Луция помочиться перед сном, и прикидывая, как уговорить вредного клоуна сходить на горшок, а не тащиться в туалет, Пак словно вживую видел шоссе на Борго. Цирковой караван, головными – две фуры, длинные как сроки заключения за убийство с отягощающими. Новенький моб Луция, серебристый красавец. Луций за рулем, Пак рядом. Между ними и второй фурой – красная «Старрена» Рябушинской, фургон с запертой беспокойной Машкой.

– Они догнали нас, – заплетающимся языком бормотал старик. Луций задремывал, но боролся со сном, не желая отказываться от воспоминаний. – Догнали, поехали рядом. Два кабриолета с битками. Рукава трещат от бицепсов… Смеялись, показывали: сворачивайте! Руками размахивали…

– Ты достал пистолет, – кивнул Пак. – Достал и помахал им, как флагом.

– Да…

– Ты смеялся. Я до сих пор помню твою смеющуюся рожу.

– Да…

– Обычно смеялись над тобой. А тут смеялся ты. Битки полчаса ехали рядом с нами. А потом свернули налево, и больше мы их не видели. Ты напугал их, старый хрен. Пистолетом? Нет, своей клоунской, своей хохочущей рожей. Что, за машину геройствовал? За новую машину?

Старик внезапно сел. В глазах Луция отразилась луна.

– Ненавижу оружие, – сказал клоун. – Ненавижу.

Часть первая. Астлантида.

Глава первая. Вы псих, унтер-центурион Кнут!

I.

– …Три… два… один… Старт!

Плотно сжатые губы термосиловых плит разошлись. Распахнулся зев десантного отсека, и катапульта мягким толчком языка отправила косточку бота в открытый космос. Включив маневровые движки, бот камнем ухнул на добрую сотню метров вниз, к планете, освобождая «Дикарю» сектор обстрела. Компенсаторы инерции работали исправно, но от вида борта либурны, уносящегося ввысь, у Марка засосало под ложечкой. «Мы падаем! Мы разобьемся!» – вопило зрение. «Все в порядке, мы не двигаемся,» – меланхолично констатировал вестибулярный аппарат, спокойный, как сытый удав.

Конфликт ощущений, вспомнил Марк. Чтобы он притупился, нужно, как минимум, пятьдесят боевых десантирований. Имитаторы тут не помогут. До конца конфликт ощущений не исчезнет никогда: так устроен человеческий организм. Просто с какого-то момента ты перестаешь обращать на него внимание.

Он поймал взглядом «гробик» туземного корыта, зависший в километре от либурны. Вид лайбы, как ни странно, примирил зрение с вестибулярным аппаратом. Сосущее чувство в груди исчезло. Марк расслабился, улыбнулся, и тут зловредная лайба плюнула в «Дикаря» рыжим пламенем.

Верхний край обзорника пожрала слепящая вспышка. Марка пронзил электрический разряд тревоги. Что-то случилось! У «Дикаря» отказала защита? В то, что примитивный снаряд туземцев смог ее пробить, Марк не верил ни секунды.

Командир абордажников, центурион Скок, среагировал без промедления. Вдавлен в кресло навалившейся перегрузкой, Марк на собственной шкуре выяснил, за что центурион получил свое прозвище. Бот буквально прыгнул прочь от либурны, уходя к бело-голубому шару планеты. Компенсаторы не сумели до конца погасить чудовищное ускорение. «Куда?! – забывшись, хотел крикнуть Марк. – У нас боевая задача!».

И замер с открытым ртом.

Левый обзорник выдал картинку задней полусферы. За кормой бота, пожрав «Дикаря» целиком, блестел огромный пузырь – пурпур с золотом. Казалось, защитное поле либурны сошло с ума, вдруг став видимым. Это было красиво. Это было страшно. Но главное, это было невозможно. Миг, и Марк разглядел в боку пузыря черную воронку: торнадо из бешено крутящегося мрака. Жадный хобот присосался к борту корабля, концом уходя в уродливый пролом, исчезая в недрах либурны.

Червь вгрызался в спелое яблоко.

«Там же термосил! – молоточками ударило в мозг. – Обшивка выдерживает прямое попадание из плазматора!».

– Т-твою когорту! – прохрипел декурион Жгун.

Чернота расползалась от воронки, уродуя пузырь тонкими прожилками трещин. Яйцо, готовое расколоться, выпускало в Космос чудовищного птенца. Но мрак растворял птичье тело, струйками яда вливался в пурпур и золото, и яйцо превращалось в лиловый волдырь. Вот-вот он извергнет наружу не птенца, а зловонный гной. Отрава затопит орбиту планеты, всю систему без остатка – и выплеснется дальше, в Космос, захлестнет Ойкумену от края до края…

«У меня шок. Это от перегрузки. Нет! У меня сорвало шелуху, как во время дуэли с Катилиной. То, что я вижу – галлюцинативный комплекс, вторичный эффект Вейса…».

Из пролома в борту «Дикаря» вырвался столб ослепительно-белого света. Марк рефлекторно зажмурился, уже понимая, что сейчас произойдет – неважно, галлюцинация это или нет. Веки не спасли. На орбите четвертой планеты системы AP-738412 вспыхнула миниатюрная сверхновая, затмив центральное светило. Скок принял единственно верное решение, уводя бот на форсаже. Бросив всю энергию на двигун, центурион спешил уйти подальше и включил защитное поле лишь в последний момент. Без него световолновой удар смял бы бот в оплавленную лепешку. Но боту все равно досталось. Защита надрывалась, внутри силового кокона металлопластовую «жабу» трясло, как в лихорадке. Что-то горело, искрило, трещало. Багряными сполохами мигали алармы, кричали ослепшие люди – ярчайший бич хлестнул по сферам обзорников, врываясь в бот, и автоматика опоздала с затемнением.

Марк отчаянно старался проморгаться. Перед глазами расплывались, бледнея и угасая, пятна: белые, алые, золотистые. Между ними радостно вспыхивал звездопад, словно через голову унтер-центуриона Кнута проходил блуждающий метеорный поток.

«Это на самом деле, – сообразил Марк. – Это проводка искрит.».

Он вытер глаза рукавом. Шипящие искры сыпались с потолка, из малого технического лючка. Крышку сорвало с креплений, теперь она болталась над головой Марка, чудом удерживаясь не пойми на чем. В ноздри ударила едкая вонь паленой изоляции. Марк закашлялся. Вытянув шею, он глянул на пульт – через плечо командира, сгорбившегося в ложементе первого пилота. Два обзорника из трех и управляющая голосфера погасли, контрольные индикаторы пылали алым. Из-под решетки охлаждения ползла сизая змейка дыма. Зато пульт напротив пустого кресла второго пилота играл веселой россыпью зеленых огоньков. Вся военно-космическая техника Помпилии имела двойные, а случалось, что и тройные контуры управления.

Вокруг матерились, приходя в чувство, либурнарии. Все живы, хвала Космосу! О погибшем «Дикаре» Марк запретил себе думать. Главное сейчас – выжить самим.

Впереди зашевелился центурион Скок. Оценив повреждения, он хотел подогнать свое кресло по дуговой направляющей к уцелевшему дубль-пульту. Сервопривод беспомощно подвывал, скуля и жалуясь на судьбу. Скок чертыхнулся, отстегнул ремни безопасности, выбираясь из кресла. Ему оставался шаг до выбранной цели, когда бот догнала, стремительно расширяясь и редея по пути, волна раскаленной плазмы. Она должна была достигнуть бота много раньше, но сейчас никто не задумался о причинах задержки.

Огненный прилив подхватил утлую скорлупку. Завертел, швырнул к планете; с явным разочарованием схлынул, успокаиваясь. Скорлупка, к счастью, выдержала – не развалилась на пылающие обломки, даже не треснула.

Зато внутри…

Предыдущий удар показался либурнариям шутливым подзатыльником, за которым последовал нокаутирующий хук с правой. Марк потерял сознание. Очнувшись, он ощутил себя на тренировочной центрифуге, с гудящим колоколом вместо черепа. Все тело ломило так, словно по Марку пробежалось стадо кутхийских мамонтов. На единственном уцелевшем обзорнике звёзды и бело-голубой бок планеты, вырастая на глазах, слились в одну безумную карусель. Система искусственной гравитации худо-бедно работала, но болтало машину так, что желудок едва не вывернулся наизнанку.

Где командир? Почему за пультом никого нет?!

II.

Марк отстегнулся. Его качнуло, он едва не грохнулся в проход. В последний момент он все же успел уцепиться за спинку пилотского кресла. Тело отозвалось ноющей болью, но Марк подтянулся на немеющих руках и выглянул из-за ложемента. Командир абордажной группы скорчился в узком пространстве между пультами, неестественно вывернув за спину левую руку. Вокруг головы Скока по полу расползалась глянцевая темно-багровая клякса.

«– Какие военные специальности успел освоить?

– Навигатор либурны, второй пилот…».

– Принимаю управление на себя!

Голос сорвался на мальчишеский взвизг. Плевать. Не важно.

– Обер-декурион Ведьма, окажите помощь командиру!

– Есть оказать помощь, – прохрипели сзади.

Марк не слушал. Он застегивал на животе и груди страховочные ремни. Идентификация, доступ… Активировать дубль-пульт. Смена приоритета систем… Сфера мигнула, пробуждаясь, и окутала Марка виртуальным коконом. Пошли данные: координаты, параметры курса, скорость, расчетная траектория, сообщения о повреждениях и состоянии систем бота…

Бот, кувыркаясь, падал на планету. Маневровые двигатели отозвались с неохотой. Кораблик, норовистый жеребец, не спешил подчиниться новому седоку. «Запаздывание – до четверти секунды,» – оценил Марк. Плохо, но не смертельно. С третьей попытки ему удалось остановить вращение. Картинки в сфере и на обзорнике замерли, едва заметно подрагивая. Рядом, втиснувшись в узкий зазор, Ливия Метелла возилась с бесчувственным командиром. Марк запустил коррекцию траектории и позволил себе на минуту отвлечься:

– Жив?

– Без сознания. Открытая черепно-мозговая, перелом руки…

В голосфере, видимая только Марку, замигала красная надпись: «До входа в атмосферу осталось 2 минуты!» Поползли цифры обратного отсчета.

– Зафиксировать командира в кресле!

– Есть зафиксировать!

– Минута пятьдесят до входа в атмосферу. Всем пристегнуться! Спуск будет жестким…

– Есть пристегнуться!

Включился основной двигун. Объемные столбики диаграммы мощностей уверенно поползли вверх. Индикатор защитного поля перестал нервно мигать, загорелся ровным зеленым светом. Живем! Все, оказывается, не так плохо…

Надвигающаяся планета окуталась пурпурной дымкой. Дымка очерчивала условную границу стратосферы – для наглядности, как в компьютерной модели. Что за ерунда?! Цветопередача сбоит? Местный оптический феномен?

…защитное поле «Дикаря». Пурпурно-золотистый пузырь в космосе. Чернильный мрак воронки, уходящей внутрь, выбрасывает аспидные побеги. Вспышка, на месте либурны возникает шар бушующей плазмы…

…Пурпур, багрянец, киноварь. Оттенки красного. Цвет тревоги. Предупреждение. Опасность. От опасности нужна защита. У «Дикаря» была защита. Она не спасла…

Остаточные явления, подумал Марк. Все-таки меня сильно приложило. Мысль о психотравме была правильной, логичной. Марк отбросил ее, как несущественную. Опалесцирующий пурпур заливал уже всю сферу. Потянувшись к вирт-сенсору, Марк отключил защитное поле за миг до того, как бот нырнул в пурпур.

Он сам не знал, зачем это сделал.

Машину тряхнуло так, что у людей лязгнули зубы. Двигун взвыл на пределе, выходя на форсаж. Марк толкнул рукоятку тяги от себя, сбрасывая мощность. Двигун не послушался. Вой нарастал, переходя в рев: хриплый, надсадный. Марка вдавило в кресло. Еще немного, понял он, и бот развалится или взорвется. Тело налилось свинцом. Рыча, срывая связки, Марк протолкнул неподъемную руку сквозь воздух, загустевший, как смола, и кулак кувалдой рухнул на пульт.

Отключение энергии.

Тишина. Тело легкое, пустое. Длинное, бесконечное мгновение блаженства. В небе над головой – росчерки перистых облаков. На них можно смотреть без конца…

– Кнут! Ты рехнулся!

– Молчать!

– Мы разобьемся!

– Не мешать! – рявкнул Марк, возвращаясь в реальность.

И обер-декурион Метелла заткнулась.

Легкость в теле осталась. Невесомость. Он отключил двигун. Бот падает. Почему исчезла искусственная гравитация? Индикаторы на пульте мигают вразнобой. По крайней мере, пульт работает. Это главное. Не все системы вырубились. Высота. Скорость падения. Траектория…

Разогрев корпуса близок к критическому…

Пора!

Вновь запустить основной двигун Марк не отважился. Если реактор пойдет в разнос – во второй раз он может и не успеть. Маневровые движки отозвались со знакомым запаздыванием. Рывком вернулась тяжесть, началась болтанка. Бот рухнул в слой облаков, и умная аппаратура переключилась с оптического на другие диапазоны. Марк тормозил маневровыми, без жалости выжигая ресурс маломощных химических движков. Они, по крайней мере, слушались пилота, в отличие от безотказного, мать его, двигуна – универсального двигателя, гордости энергетических технологий Ойкумены.

Пурпурная завеса исчезла. Наверное, следовало все-таки запустить двигун, но Марк не хотел рисковать. Он не знал, что происходит. Анализировать ситуацию не было времени. Когда техника отказывает, энергия выходит из-под контроля, а незримое становится видимым, грозя испепелить тебя взрывом – остается действовать по наитию, полагаясь на первобытные инстинкты и столь же первобытные химические реакции, которые, оказывается, исправно работают в предательской дыре за границей Ойкумены.

Бот вывалился из облачной пелены. Внизу, быстро приближаясь, замелькали горбы старых, выветренных гор. За горами распахнулась широкая долина. Сквозь ядовитую зелень джунглей местами проблескивала водная глядь. Озера? Болота? Скверное место для посадки, но выбирать не приходится: ресурс маневровых на исходе.

– Держитесь!

Бот постепенно терял скорость, но она еще была слишком высока. Марк вывел машину на пологую глиссаду, и тут один из четырех движков заглох: кончилось топливо. Бот повело, Марк врос в сферу управления, корректируя траекторию и тратя последние литры горючего в оставшихся движках. Глиссада превратилась в ломаную линию. Машину мотало из стороны в сторону. Слишком быстро, подумал Марк. Проклятье, мы падаем слишком быстро…

Верхушки деревьев были уже рядом.

Когда раздался треск сучьев и дикий визг металлопласта, Марк рывком дал полную мощность на все движки, в режиме обратной тяги. Остатки топлива сгорели в пару секунд, но, похоже, именно это спасло бот и его экипаж. Снося кроны, валя гибкие, пружинящие стволы, бот взломал стену джунглей, оставив за собой двухсотметровую просеку, и ткнулся носом в топкий берег болотца.

Днище машины на полтора метра зарылось в зловонный ил.

* * *

Тишина.

Лишь со слабым треском искрит оборванная проводка – в кормовой части и здесь, под потолком. В воздухе плавают сизые клочья дыма.

Першит в горле. Глаза полны слез.

– Эй, Кнут! – спрашивает Метелла из-за спины. – Ты в курсе, что ты полный псих?

– В курсе, – соглашается Марк, не оборачиваясь. Он все еще пристегнут к пилотскому ложементу. – И на «вы», пожалуйста.

– Вы псих, унтер-центурион Кнут.

– Вот, уже лучше.

– Вы нас спасли. Я не знаю, как вам это удалось…

Марк молчит. Он и сам хотел бы это знать.

III.

Десантная аппарель открылась со второй попытки. Поначалу автоматика ответила отказом, и Марк едва не запаниковал. Вряд ли они сумели бы вытащить Скока через аварийный люк, а оставаться внутри бота было нельзя. Система вентиляции сдохла; в кормовом отсеке что-то тлело, оттуда полз удушливый, едкий дым. Еще несколько минут, и чудом выжившие либурнарии попросту угорят. Повторная команда прошла. Алый огонек сменился зеленым, в недрах запорного устройства раздался щелчок. Тяжелая аппарель ухнула в топкую грязь, впуская в бот лучи чужого светила и влажный, наполненный тухлыми миазмами воздух.

Сдохла не только вентиляция: отказало больше половины всех систем. Атмосферные анализаторы, к счастью, действовали: их алармы молчали. Это означало: атмосфера пригодна для дыхания, биологической опасности не выявлено. Никаких зловредных вирусов и бактерий, с которыми бы не справилась стандартная биоблокада.

Единственная хорошая новость за сегодня.

Марк шагнул наружу. «Универсал» снят с предохранителя, режим непрерывного огня, палец на спуске. Падение бота распугало все зверье на километр вокруг, но осторожность никогда не бывает лишней. Да и зверей ли стоит опасаться в первую очередь?

Широкая просека уходила в глубь джунглей. По краям ее укоризненно стояли искалеченные деревья, тряся сломанными ветками. Со стволов, как полосы содранной кожи, свисали ленты свежей коры. Просека упиралась в корму бота; нос машины уткнулся в мелкое болотце. Там натужно булькала вода, исходя вонючим паром. Раскалившийся во время спуска корпус остывал с неохотой.

Марк огляделся. В двух десятках метров взгляд увязал в пятнистой зелени. Рассмотреть что-либо в этой мешанине не представлялось возможным. Болотные испарения ползли над бурой жижей, над лопающимися пузырями: морочили, притворялись хищными рептилиями. Тепловой сканер, дрянь этакая, артачился: температура была за тридцать. Горячая туша бота давала такой мощный инфракрасный фон, что на нем не удалось бы зафиксировать и стадо бегемотов. Марк пощелкал диапазонами сканера: вроде, чисто. Решившись, он махнул рукой остальным:

– Выходим!

Обер-декурион Ведьма и опцион Змей вынесли на носилках беспамятного командира. Последним выбрался декурион Жгун. Он заметно прихрамывал, держа «Универсал» левой рукой. Правая рука Жгуна, прижатая к груди, покоилась на самодельной повязке. При каждом шаге декурион морщился – как он ни старался ступать мягко, любое движение отдавалось в сломанной кости резкой вспышкой боли.

Присмотрев бугорок посуше, на открытом пространстве, Марк указал на него:

– Туда.

Носилки с командиром осторожно опустили на землю. Жгун окинул взглядом безрадостный пейзаж и поделился выводом:

– Мы в жопе.

Сплюнув под ноги, он внес коррективы:

– В полной жопе.

– Отставить! Разговорчики…

Марк ответил на рефлексе, не задумываясь, и обнаружил, что находится в центре внимания. Вдоль позвоночника метнулась стая мурашек. Заломило шею, тупая боль поднялась выше, к затылку. «Я старший по званию после Скока, – запоздало осознал Марк. – Командир. Великий Космос, лучше бы я сдох…».

Он обождал, пока схлынет нервная дрожь.

– Становимся лагерем…

Надо говорить очевидные вещи. Надо, чтобы в словах звучала уверенность. Никаких сомнений! Унтер-центурион Кнут знает, что делать. При этой мысли дрожь вернулась и усилилась. Очевидные вещи, шепнул страх. Очевидные глупости, господин унтер-центурион. Говорите, не стесняйтесь. Здесь все свои.

– Прогоняем диагностику. Выясняем степень повреждений. Далее – по обстановке. Кто-то имеет медицинскую подготовку?

Щелкнув каблуками, Ливия Метелла вытянулась по стойке «смирно» – так, словно находилась на плацу, а не посреди джунглей на чужой планете:

– Помощник медикус-контролера 2-го ранга!

– Возьмите из бота аптечку и займитесь ранеными. Декурион Жгун! Выберите позицию и ведите наблюдение. О любом изменении обстановки докладывать немедленно.

– Есть докладывать немедленно!

– Опцион Змей – со мной. Выносим из бота все необходимое для обустройства лагеря. Выполнять!

Следующие три часа слились для Марка в дикую, изматывающую круговерть. Из духоты болота он нырял в угарный чад, царивший в боте. Они со Змеем взваливали на себя контейнеры с НЗ, канистры с питьевой водой, связки телескопических вешек с датчиками для ограждения периметра – и, перхая горлом, рыдая от рези под веками, спотыкаясь на каждом шагу, спешили наружу. Сгружали добычу, переводили дух, возвращались в бот. Оружие, боеприпасы, спальники, противомоскитные сетки, сухпайки, биофильтры, сканеры наблюдения, портативный терминал, блоки питания, аккумуляторы…

Влажность леса и болотные испарения быстро дали себя знать. Марк взмок хуже, чем в бане. Влагопоглощающее белье, надетое под защитный комбинезон, не справлялось; по лицу текли ручьи пота. Марк едва успевал утирать пот рукавом, чтоб не затекал в глаза, изъеденные гарью. Он даже решил было включить климатизатор, встроенный в одежду, но передумал: следовало беречь заряд батарей.

Поблизости мелькала Ведьма, занятая делом. Она уже успела вытащить из бота коробки с индивидуальными аптечками, контейнеры с лекарствами, стимуляторами и дезинфицирующими средствами, перевязочные пакеты, набор полевых хирургических инструментов – и теперь, облепив Скока датчиками, налаживала переносной диагностический блок.

В стандартную комплектацию десантного бота входило все необходимое для экстремального выживания экипажа при непредвиденной посадке. Но не до всего удалось добраться. Дверь в кормовой отсек заклинило намертво. Дым из-за нее исправно просачивался, но открываться проклятая дверь отказалась наотрез. В кормовом отсеке осталась регенерационная капсула, так необходимая центуриону Скоку, два тяжелых излучателя «Тайфун» с боекомплектами, резерв аккумуляторов, запчасти для ремонта, дубль-блок дальней связи…

Главное, корма до сих пор горела или, как минимум, тлела. «Только бы не рвануло! – как заклинание, твердил Марк. – Только бы…» С каждым повтором заклинание все больше становилось похожим на молитву. Марк надеялся на чудо, потому что больше надеяться было не на что.

Наконец он в изнеможении рухнул возле груды спасенного добра. Затылок пульсировал, подобно созревшему нарыву. С минуту Марк лежал, раскинув руки, бездумно глядя в небо – блекло-голубое, с прозеленью. Косматый диск солнца клонился к закату. Па́рить стало меньше, корпус бота частично остыл. От машины больше не несло жаром, вода вокруг носа прекратила булькать.

С трудом сдержав стон, Марк поднялся на ноги.

– Опцион Змей!

– Я!

– Займитесь установкой периметра. Обер-декурион Ведьма!

– Здесь!

– Как закончите с ранеными, поможете Змею в обустройстве лагеря. Я иду в бот. Запущу диагностику и присоединюсь к вам.

Едва ли не на ощупь Марк добрался до бокса со скафандрами. Загерметизировал шлем, включил подачу кислорода. Кислород, как и энергию, следовало экономить. Но кто знает, сколько придется провозиться с диагностикой? Угореть в боте можно за пять минут. Несмотря на десантный люк, распахнутый настежь, Марк не хотел рисковать.

Первичный тест системы прошел со скрипом. Две трети секторов в сфере горели красным, но неисправности по крайней мере определялись. Значит, центральный компьютер в порядке. Марк вздохнул с облегчением и, разумеется, «сглазил». Программа генеральной диагностики спала, как убитая. С полчаса Марк уговаривал ее, грозил кнутом, манил пряником – и потерпел сокрушительное поражение. Пришлось гнать диагностику по отдельным модулям и системам: долго, муторно, через задницу. Параллельно он расконсервировал «жуков». Без программного наведения и подробных инструкций оператора «жуки» могли устранять лишь самые простые поломки: сращивать порванные кабели, заваривать пробоины, чинить элементарную механику.

Он взглянул на цифры обратного отсчета в контрольной сфере. До окончания диагностики систем и сведения результатов в интегральную картину оставалось шесть часов сорок две минуты. Марк выставил таймер на коммуникаторе и полез наружу.

IV.

– Идите спать, Кнут.

– Не хочу.

– Напрасно. До смены еще два часа.

Марк глянул на светящиеся цифры таймера:

– Через час будет готова диагностика. Все равно уже не засну…

Ведьма промолчала.

Ночь легла на плечи сырым одеялом, придавила к земле. Край болота – скверное место для лагеря. К сожалению, выбирать не приходилось. Хорошо хоть, зной чуточку спал. Марк смотрел в небо, борясь с легкой тошнотой. Мгла, неприятная, как дурной вестник, сгустилась над головами. Ни звезды, ни лучика, но и черноты ночного неба тоже нет. Безвидная тьма объяла мир. Запрокинешь голову, и к горлу подкатывается комок. По левую руку тяжко вздыхало болото: в его глубинах что-то без лишней спешки перемещалось и смешивалось. Время от времени на поверхности глухо лопались пузыри газа. К их всхлипам Марк успел привыкнуть. Близкие джунгли тоже не молчали: шорох, шелест, писк. С размеренностью метронома раздавался монотонный скрип. Дерево? Птица? Зверь? Гигантская, судя по звуку, цикада?

К людям не суется, и ладно.

Во тьме теплилась россыпь огоньков: зеленых, красных, желтых. Индикаторы диагностического блока. Марк встал, сделал шаг, другой, постоял с минуту возле облепленного датчиками Скока. Командира, так и не пришедшего в сознание, накрывал стандартный полевой «гробик» противомоскитной сетки. Под нее от диагност-блока уползали тоненькие корешки проводов. С одной стороны «гробик» вспучивала бесформенная опухоль, нарушая симметрию конструкции. Там в сетку изнутри ткнулся бок капельницы с питательным раствором. Ведьма сделала, что могла, но командиру требовался квалифицированный врач, а не помощник медикус-контролера. Врач плюс регенерационная капсула, до которой не удалось добраться.

«Состояние стабильно-тяжелое, – доложила Ливия. – Помереть я ему не дам. Во всяком случае, до утра. В остальном…».

И развела руками.

У Жгуна диагностировали двойную травму левой руки: закрытый перелом локтя и вывих плеча. Завершал диагноз сильный ушиб левого бедра и растяжение коленных связок. Жгуну тоже не помешал бы регенератор, но тут хватило навыков Ведьмы. Плечо Ливия вправила, удостоверилась, что сломанные кости не сместились, и зафиксировала локоть. Под аккомпанемент брани, изрыгаемой Жгуном, она накачала сквернослова всем, что имелось в ее распоряжении: стимуляторы, витамины, обезболивающее, биопрепараты кальция… Запрограммировав аптечку на дальнейший цикл инъекций, Ливия прилепила выносной модуль к пострадавшему плечу и отправила Жгуна спать.

Рядом с «гробиком» мерцала сфера портативного терминала. Защитное поле Марк приказал не ставить: уйму энергии жрет, не напасешься. Ограничились контрольными датчиками и миниатюрными камерами наблюдения по периметру. Все данные от датчиков и камер поступали на терминал, за которым сейчас дежурила Ведьма. До сих пор попыток нарушить периметр не было.

Марк присел рядом с Ливией, на ящик с саморазогревающимися консервами. Заглянул в сферу: ничего подозрительного. Он ждал, но Ведьма как воды в рот набрала.

– Не понимаю, – сказал Марк.

Голос прозвучал сипло, утренним карканьем вороны. Марк откашлялся, сглотнул и повторил:

– Не понимаю.

– Что именно?

– Все. От начала до конца. Как эта лайба сумела уничтожить «Дикаря»? Почему двигун пошел в разнос? А главное, почему мы здесь?!

Ливия обернулась:

– Мы совершили вынужденную посадку, – раздельно, как ребенку, объяснила она. – Вынужденную посадку на планету.

Марк с досадой поморщился. Похоже, Ведьма решила, что у командира вот-вот начнется истерика.

– Это как раз понятно. Непонятно, почему нас вообще сюда отправили.

Кажется, ему удалось удивить Ведьму.

– У нас спасательная миссия, – брови Ливии поползли на лоб. – Плюс разведка на месте. Пропала «Игла» с тремя членами экипажа…

– Пропали люди, – Марк изо всех сил сдерживал себя. Хотелось кричать, тыкать Ведьму носом в очевидное. – Не погибли, не потерпели аварию. Не в плен угодили, в конце концов! Пропали, и все. Почему командование не выяснило, что конкретно с ними случилось, прежде чем посылать сюда «Дикаря»?!

– Как вы себе это представляете, Кнут?

– Элементарно!

Все-таки кричу, подумал он. Надо спокойнее.

– Да, я в курсе: гиперсвязь тут не работает. Но мы же помпилианцы! Помпилианцы, Ведьма! У всех членов экипажа «Иглы» есть рабы. Неужели ни у кого из пропавшей троицы не нашлось почтового раба, через которого он передал бы сообщение?! Даже если так, через обычного раба тоже можно связаться без проблем. Если разведчики погибли, то их рабы должны были освободиться! Это же проще простого! Почему никто из командования не удосужился проверить…

Ливия смотрела на него: печально, с сочувствием.

– Это ваш первый дальний рейд, Кнут. Вы не могли знать…

Она умолкла. Марк не торопил ее, ожидая продолжения.

– Рабы… Вы чувствуете своих рабов, Кнут?

– Конечно!

Марк ответил, не задумываясь. Дурацкий вопрос! Конечно, он чувствует своих рабов. Как может быть иначе?!

– Не спешите с ответом. Попробуйте потянуть за поводок. Любого раба, на ваш выбор. Прикажите подойти к ближайшему сервус-контролеру и сообщить, что с нами случилось. Пусть контролер срочно свяжется с разведуправлением сектора. Уведомит, что мы нуждаемся в помощи. Давайте, командир!

В словах Ведьмы ощущался подвох.

– А как же секретность миссии?

– Не смешите, Кнут! Вы хотите отсюда выбраться? Хотите вытащить всех нас? Действуйте! Никаких секретов ваш раб не разгласит. Пусть доложит, что выжили хозяин, и четверо с ним. Совершили вынужденную посадку на целевую планету. Срочно нужна помощь. Никаких имен, названий, координат. В управлении всё поймут и вышлют спасателей.

Логично, согласился Марк. Возразить Ведьме было нечего. Хочешь спасти своих людей, Кнут? Спастись сам? Вперед! Ты командир, тебе решать. Или ты предпочитаешь сопли жевать?! Он чувствовал десятки ментальных поводков, уходивших от него в бескрайние дали Ойкумены. Потянуть за любой из них, отдать приказ живой батарейке на другом конце Галактики… Хорошо, когда у батареек есть языки. Марк сформулировал приказ: короткий, ясный, без лишних подробностей – и отправил по поводку волевой импульс.

Тишина.

Отклика не было.

Его воля ухнула во вселенскую пустоту, в мировое пространство, и канула в ней без следа. Раб прилежно трудился, отдавая энергию на благо Великой Помпилии. Приказ хозяина он проигнорировал.

«Не проигнорировал, – мысленно поправил себя Марк. – Раб не в состоянии игнорировать приказы. Не услышал, не воспринял…» Он попробовал еще раз. Он вложил в посыл весь ресурс помпилианского клейма, всего себя без остатка. И едва не упал в обморок – ослеп, оглох, тело сделалось ватным. Мир исчез, провалившись в тартарары…

– Кнут! С вами все в порядке?!

– Я…

Реальность возвращалась медленно, с неохотой. Марк помотал головой, восстанавливая ясность мышления. Перед глазами роились буйные искры.

– У меня не получилось. Нет отклика… Почему?!

– Наверное, мне следует попросить у вас прощения. Я не думала, что вы так переусердствуете. Но вы должны были сами убедиться. Мы за пределами Ойкумены, Кнут.

– Поясните.

Тошнота усилилась. Он едва не выблевал ужин под ноги Ведьме.

– Вот. Сделайте глоток…

В губы ткнулось теплое металлическое горлышко. Марк ухватился за флягу, как утопающий – за спасательный круг. Запрокинув голову, судорожно хлебнул и закашлялся. Крепчайший кизиловый бренди обжег горло. Градусов семьдесят, не меньше!

– Полегчало?

В голосе Ливии сквозило искреннее участие.

– Спасибо.

Марк вернул Ведьме флягу. Обер-декурион тоже приложилась к горлышку: деловито, словно лекарство приняла. Завинтила крышку, убрала флягу, покосилась на контрольную сферу. Там царило спокойствие.

– Мы за пределами Ойкумены, – вздохнула Ливия. На Марка она старалась не глядеть. – Здесь все другое. Пространство, время, энергетика. В какой-то степени, другие законы мироздания. Чем ближе к окраинам Ойкумены, тем хуже работает гиперсвязь. Труднее рассчитывать РПТ-маневры. Есть разные феномены…

Последнее слово Ведьма выплюнула с открытой ненавистью.

– Наши пытались связываться через рабов с окраин. Много раз. Иногда получалось, если разведчики забирались не слишком далеко. Но были случаи, – Ливию передернуло. Она поёжилась, и это не укрылось от Марка, – когда разведчики погибали за границей обжитой Ойкумены. Их рабы продолжали работать, как ни в чем не бывало. А потом вдруг освобождались. Через год, через два… Хозяин к этому времени был давно мертв. Случалось, раб начинал говорить голосом умершего хозяина. Передавать сообщение, которое хозяин отправил пять, семь, десять лет назад! – за минуту до гибели. Представляете, Кнут? Это как свет угасшей звезды. Нет, это гораздо хуже, потому что не складывается в систему.

Марк вздрогнул. Ему стало холодно.

– Мы сейчас забрались дальше всех. В такой глуши не бывал никто, кроме сгинувшей «Иглы». Разве что антисы… Но антисы не спешат рассказывать, где они побывали.

В тишине Ливия подвела итог:

– Тут со всеми творится черт знает что. Не только с нами, помпилианцами. Вехдены, брамайны, гематры… Я не знаю подробностей. Это уже не Ойкумена, Кнут. Иной космос, иные правила игры. В противном случае внешняя разведка для уроженцев Великой Помпилии была бы легкой прогулкой. Я не физик, я – солдат. Излагаю, как могу. Вы бы знали то же самое, закончи вы училище. На последнем курсе есть факультатив по отклонениям. Я не училась на Тренге, у меня – спецуха, декурионская двухлетка. Но я знаю…

– Значит, связаться через рабов нельзя? Нельзя определить, что случилось с пропавшими? Хотя бы живы они или нет?

– Нельзя, – глухо отозвалась Ведьма. – Потому нас и послали.

Пискнул уником. На табло таймера горел ровный ряд нулей. Диагностика была закончена.

Марк встал:

– Значит, мы найдем другой способ.

И направился к боту.

V.

– Центральный компьютер в порядке. Полетела часть периферийных модулей, но это не критично. Вскроем кормовой отсек – заменим блоки. Поврежденные коммуникации и интерфейсы большей частью восстановлены «жуками». Обшивка местами помята, но герметичность корпуса не нарушена. Двигун, как ни странно, цел. Маневровые тоже целы, но топлива в них – по нулям.

Змей ухмыльнулся:

– Хорошие новости. А что у нас плохого, командир?

– Все остальное, – проворчал Жгун, кусая губы.

Марк не стал его одергивать.

Косые лучи солнца, встающего над горами, золотыми бритвами рассекли туман. Мириады искорок вспыхнули в каплях росы, усыпавшей глянцевую листву деревьев. Подали голоса дневные птицы, спросонья прочищая горло. Над болотом, то зависнув в воздухе, то совершая резкие броски, кишели крупные, иссиня-фиолетовые стрекозы.

– Система пожаротушения сдохла. Тесты проходят нормально, но система не включается. Вентиляция сдохла за компанию, вместе с рекуператорами воздуха. Тут хотя бы ясно, в чем дело: накрылась электрика. «Жуки» уже чинят, вентиляция у нас будет. Бортовое вооружение в порядке. Защита – глухо. Полетел весь контур, мы его не восстановим. Компенсаторы инерции сломаны. Удастся ли починить, неясно. Пятьдесят на пятьдесят.

– Энергозапас?

– Базовый выработан на 77 %…

– Откуда?! У бота запас – семь циклов «взлет-посадка» на планету в экстрим-режиме!

– У меня нет ответа на ваш вопрос, декурион Жгун.

Голос Марка сделался сух и официален. Слова, казалось, царапали воздух, оставляя на нем следы, как от когтей хищника на коре дерева. Поперхнувшись, Жгун счел за благо промолчать.

– Могу лишь предположить, – продолжил Марк после паузы, – что при входе в атмосферу произошла серьезная утечка энергии. Других объяснений у меня нет. Кстати, я еще не закончил. И вряд ли закончу, если вы будете меня перебивать. Вам ясно?

– Есть не перебивать, – угрюмо буркнул Жгун.

И встал по стойке «смирно», насколько позволяла сломанная рука:

– Виноват! Больше не повторится!

Марк кивнул, принимая извинения.

– В кормовом отсеке есть запас аккумуляторов. Вскроем дверь – выясним, что у нас с энергией.

– Связь?

Змея Марк осаживать не стал: опцион задал вопрос по делу.

– Мелкие поломки. Устранимо.

– Навигация? Системы управления?

– Навигация в порядке. В системах управления – разбалансировка контуров. Нужна отладка. По состоянию бота – всё.

– То есть, взлететь мы сейчас не можем?

– Нет.

– Как будем выбираться, командир?

– Нам нужна связь с зондом на орбите. Параметры орбиты зонда есть в компьютере бота. Поймать зонд направленным лучом не так уж сложно.

– Хотите послать сигнал через гипер?

Ведьма соображала быстро.

– Да. На зонде есть гиперпередатчик.

– Здесь не проходит сигнал. Мы слишком далеко.

– Сигнал проходит, но с искажениями, – уточнил Марк. – Пакеты бьются, часть информации теряется. Я читал вводную перед вылетом. Нам не нужен полноценный инфо-пакет, мы отправим примитивный «SOS» в открытой кодировке. Поставим на бесконечный повтор, пока у зонда хватит энергии. Сигнал сверхкороткий, затрат – минимум, даже через гипер. Зонда хватит на две-три тысячи импульсов. Даже если шесть из десяти сигналов пропадут… Да хоть девяносто из ста! Это шанс, и шанс неплохой.

Стрекоза в палец длиной села на плечо Ливии. Выпуклые глаза насекомого переливались всеми цветами радуги. Ливия подмигнула большеглазой:

– А что? Хороший план. Наши действия, командир?

Стрекоза в испуге метнулась прочь.

– Чиним систему связи? Поломки устранимые?

– Да. Надо будет командовать «жуками»: без оператора они не справятся. Техники есть?

– Разрешите доложить! – рявкнул Жгун благим матом. – Оператор ремонтных механизмов! Третья специальность.

– С одной рукой справитесь?

– Так точно! Там мультиинтерфейс, с ним и безрукий управится.

– Типун вам на язык! – настроение Марка стремительно улучшалось. – Ваша задача: восстановление систем связи в полном объеме. Наведение, захват цели, автослежение и прием-передача во всех диапазонах. По исполнении доложить. Выполнять!

– Есть!

Жгун сорвался с места и захромал к боту.

– Змей, остаетесь наблюдателем. Ведьма, за мной!

Ливия придержала его за локоть:

– Местные могли засечь, как мы садились.

Я дурак, выругал себя Марк. Чугунный болван на цепях. Я совершенно забыл, что наш остров обитаем. Спутники у них уже есть. Значит, должны быть наземные системы слежения. Вопрос в плотности покрытия и надежности этих систем. С одной стороны – ранняя технологическая стадия. Считай, варвары. С другой…

– Мы практически падали. Траектория, как у метеорита, – он размышлял вслух. – Могли и не отследить. Мы мало что о них знаем. Они уничтожили «Дикаря»! Как им это удалось?!

Усилием воли он подавил вспышку ярости. Капитан, Кий, Тарара, Крыса – все сгорели заживо в плазменном аду! Туземцы, жалкие дикари с орбитальным корытом…

– Будем исходить из худшего. Допустим, нас засекли. Ставить оптический камуфляж и радиощит? Энергии в обрез, системы маскировки разлажены. Надо связаться с зондом, пока нас не обнаружили. Передать «SOS». Дальше – по ситуации.

Скулы Ведьмы отвердели:

– Хорошо бы посмотреть записи. Записи гибели «Дикаря».

– Записями займемся позже. Сейчас главное – связь. Жгун справится без нас, а мы займемся дверью в кормовой отсек.

VI.

Плазменный резак нашелся в боксе с ремонтными инструментами. Марк проверил индикатор заряда: норма. Гарь из бота выветрилась, дым перестал сочиться из-за заклинившей двери. «Когда заработает вентиляция, – отметил он, – переберемся в бот. Всяко лучше, чем ночевать под открытым небом, каждую минуту ожидая нападения.».

– Если срежем запорный механизм, – предупредила Ливия, – потом замучаемся герметичность отсека восстанавливать.

– Герметичность и так накрылась. Помните, как оттуда дым валил? В крайнем случае, обойдемся без этой двери. То, что за ней – важнее. Прогоните тест еще раз.

Тест не прошел. Запорный механизм игнорировал команды. Марк извлек из бокса два комплекта защитных очков, отрегулировал светопоглощение и включил резак. Даже сквозь очки плазменная струя полыхала миниатюрным протуберанцем. Марк почти ничего не видел.

– Позвольте, командир…

У Ведьмы дело пошло быстрее. Они провозились больше получаса, сменяя друг друга, чтобы восстановить зрение. Наконец внутри запорного механизма – раскалившегося, пышущего адским жаром – что-то треснуло. Дверь едва заметно просела, покосившись.

– Есть!

– Подождем, пока остынет.

Можно ускорить процесс, подумал Марк. Окатить дверь водой из болота? Он представил себе последствия – и счел за благо воздержаться.

В кармане комбинезона запищал уником:

– На связи Жгун. Докладываю: все системы связи полностью восстановлены.

В голосе декуриона звенело могучее самодовольство. Марк готов был расцеловать Жгуна, но опасался, что тот неправильно поймет командира. Ладно, пусть задирает нос сколько угодно.

– Объявляю вам благодарность! – гаркнул Марк в уником.

– Служу Великой Помпилии! – откликнулся Жгун.

Его было хорошо слышно живьем, из недр бота.

Добравшись до ложемента второго пилота, Марк активировал пульт. Извлек параметры орбиты зонда из оперативной базы компьютера, ввел их в систему обнаружения и запустил поиск. Не прошло и пяти минут, как в сфере возникла зеленая точка. Рядом побежали колонки цифр – уточненные параметры орбиты.

– У нас есть коды доступа, командир?

Жгун и Ведьма нависли сзади, заглядывая в сферу из-за спины Марка. В тусклом освещении кабины унтер-центурион Кнут, если смотреть анфас, напоминал сейчас жуткого трехголового мутанта.

– Есть! – средняя голова чудовища расплылась в улыбке до ушей.

Марк поднял руку в предупреждающем жесте: «Не мешать!». Так, поймать зонд направленным радиолучом. Запустить программу автоматического сопровождения… Одиннадцать томительных секунд, и система сообщила: луч зафиксировал зонд. Сопровождение включено, зонд будет находиться в зоне устойчивого радиоконтакта в течение одного часа сорока девяти минут. Марк глубоко вздохнул, словно перед погружением, и отправил контрольный позывной.

Почти сразу пришел стандарт-отзыв зонда.

– Связь установлена, – Марк не знал, зачем он говорит это вслух. Декурионы и так все прекрасно видели. Нервозность, угнездившись в сердце, властно требовала, чтобы он комментировал свои действия. Угрожала: промолчишь, не сбудется. – Передаю коды доступа к системам управления зонда.

Пакет кодов улетел на орбиту.

Молчание давалось такой кровью, что Марк закусил губу. Ему чудилось, что наверху, в космической пустоте, сидит чиновник, тупой бюрократ. Вот чиновник берет в руки письмо – древнее, бумажное, в конверте с марками; вскрывает конверт, поплевав на пальцы, разворачивает лист бумаги, шевелит отвислыми губами…

Вспыхнула багровая надпись: «Неверный код. В доступе отказано.».

– Т-твою когорту! – взорвался Жгун.

Чудом сохраняя спокойствие, Марк перепроверил всю последовательность действий. Заново скопировал коды в буфер системы связи, удостоверился, что связь по лучу идет устойчивая, без сбоев, и вновь отправил кодовый пакет.

«Неверный код, – ответил сволочной бюрократ. – В доступе отказано.».

– Какие-то сбои, – у Марка горели уши. Замечательный план с треском проваливался, хоронил под обломками возомнившего о себе щенка. – Попробую увеличить мощность луча и точнее отъюстировать наведение.

Третья попытка. Пятая.

Юстировка. Мощность луча на пределе.

…семнадцатая… двадцать девятая…

«Неверный код. В доступе отказано.».

– Зонд вышел из зоны устойчивого радиоконтакта. Следующий сеанс связи будет возможен через девять часов восемнадцать минут.

КОНТРАПУНКТ. ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ. (на днях). Мне говорили, что внука я буду любить больше, чем сыновей. Знающие люди, они подмигивали мне, намекая на нечто, чего я не знаю сейчас, что придет со временем. Они ошиблись. К любви они относились так же, как регистратор багажа в космопорте – к баулам и чемоданам. Больше-меньше, длиннее-короче, легче-тяжелее. За лишний вес надо доплатить. Длинномерную кладь оформляем по специальному тарифу. Вот и вся любовь. Мальчик, кого ты больше любишь: папу или маму? Старичок, кого ты больше любишь: сына или внука? Ни один клоун не позволит себе такого вопроса. Вы спросите: потому что это глупо? Нет, отвечу я. Потому что это даже не смешно. (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Белая тросточка ударила по плечу:

– Эй! Что ты делаешь у дома моей дочери?

Полковник обернулся. Перед ним приплясывал карлик в круглых, совиных очках. Тросточка слепца мелькала в опасной близости от лица Тумидуса. Складывалось впечатление, что карлик хочет ощупать лицо полковника – так знакомятся слепые – но прикасаться руками брезгует.

– Здравствуй, Папа, – сказал Тумидус.

– Не увиливай! – трость хлестнула по второму плечу: сильнее, резче. – Что ты здесь забыл?!

Полковник лихорадочно соображал, что ответить карлику. Он проклинал тот миг, когда ноги принесли его к дому Н’доли Шанвури. Недопустимая оплошность! Словно убийца, которого тянет на место преступления… Прав Лентулл: десантура, тупая десантура.

– Гуляю, Папа. Дышу воздухом.

– Врешь!

– Воздух, Папа. В моем возрасте врачи рекомендуют пешие прогулки. Профессор Мваунгве так и сказал: гуляйте, полковник. Ты не веришь профессору?

– Врешь! Влюбился, да?

– Папа, ты сошел с ума.

– Влюбился! – Папа Лусэро подпрыгнул на высоту собственного роста. Очки опасно съехали ему на кончик носа, открыв глаза, похожие на сваренные вкрутую яйца. – Наконец-то! Н’доли – отличная девчонка, вся в меня. Да и ты парень хоть куда. Сильный, глупый…

Трость уколола в подреберье:

– Ты меня устраиваешь, как зять. Идем, я вас поженю!

Пропал, отчетливо понял Тумидус. Пропал с концами. Цепкая лапка ухватила полковника за запястье, поволокла в счастливое будущее. Муха, подумал Тумидус. Я – муха во власти паука. Ему и в голову не пришло вырваться. Он помнил, как выглядит Папа Лусэро в большом теле. Не сгусток волн и лучей, пронизывающий космос, будто игла – ткань, но гигант-паук, способный разнести в щепки боевую галеру. Когда, став коллантарием, полковник впервые увидел киттянского антиса особым образом, из-под шелухи – он узнал, что такое арахнофобия, помноженная на детский ужас.

– Ты выбьешь из нее дурь! – вопил Папа пронзительным дискантом, ускоряя шаг. – Как пыль из ковра! Наука? Прогресс? Ха! Раздвигать ноги – вот женская наука!

Шарахались в стороны случайные прохожие.

– Рожать – вот бабий прогресс! Н’доли родит тебе уйму детей! Девочек, одних девочек! Все будут похожи на дедушку! Красавицы…

Где-то сработала сигнализация.

– Ты научишься пить, как мужчина! Жди меня в гости по вечерам. Мы будем пить и драться, драться и пить! В тюрьме у меня отдельная камера, с баром и холодильником. Там хватит места двоим…

У Тумидуса заболела голова. Висок словно шилом проткнули. Который день полковник жил на нервах: страдал бессонницей, мучился дурными предчувствиями. Вестей от брюнета с блондином не было. Родина не спешила откликнуться на призыв изгнанников. Юлия, Лентулл, Антоний – все ждали с равнодушием мраморных статуй, соревнуясь друг с другом в бесчувственности. Говорили: куда спешить? Улыбались: всему свое время. Тумидус усмехался в ответ, выдавливая улыбку, как зубную пасту из тюбика. Он совершенно не умел ждать.

Фитиль, подумал полковник. Фитиль, вставленный в мою задницу, сгорает быстрей быстрого. Нет, не фитиль – запальный шнур бомбы. Взрыв, и осколки секут все вокруг. Или, сумей я сдержаться, превращают мою печень в паштет.

– Куда ты меня ведешь, Папа?

– Жениться!

– Папа, оставь свои глупости. Мы давно прошли мимо дома твоей дочери. Ты хочешь выпить? Хочешь, чтобы я составил тебе компанию? Я же вижу, что ты трезв…

Карлик остановился. Над головой антиса с веток дерева, неизвестного Тумидусу, свисали гроздья цветов, похожих на мелкие тигровые лилии. Шесть лепестков темно-кирпичного цвета, испещренных черными крапинками. Упругий глянец тычинок. От волн аромата головная боль усилилась, стала невыносимой – и вдруг исчезла. Папа Лусэро взмахнул тростью, желая сшибить ближайшую гроздь, и промахнулся. Еще один взмах; еще один промах.

– Коснись цветка! – властно потребовал слепец.

Тумидус протянул руку. На ощупь цветы были неприятны – влажные, скользкие. Он едва успел отдернуть пальцы: третий удар тросточки, и благоухающая гроздь упала под ноги полковнику. Тумидус не удивился. Он привык к странностям Папы Лусэро.

– Ты идешь в гости, – сказал Папа.

– К тебе?

– Ко мне. Ты еще не забыл, где я живу?

Полковник вздохнул: из огня да в полымя.

– Я сделаю тебе татуировку, – предложил Папа. – Красивую.

– Нет!

– Почему?

– Я не люблю татуировки.

– Ну и дурак. У тебя столько пустого места, – карлик хлопнул себя по макушке, намекая то ли на голову Тумидуса, бритую наголо, то ли на беспросветную тупость полковника. – Идем, чего встал!

* * *

– Бвана! Белый бвана!

– Он даст нам денег!

– Кучу денег!

– Он откроет нам счет в банке!

– Нет, он принес наличные!

– Наличные!

– Давай, бвана! Скорее давай!

У Папы Лусэро было много жен. У жен были луженые глотки. У Папы Лусэро было много детей. Дети визжали, как недорезанные поросята. Этот хор слышали на небесах.

– Деньги!

– Бвана принес их нам!

К Тумидусу тянулись руки: в браслетах, в цыпках. Младшие жены целовали пыль у ног полковника. Старшие без церемоний лезли в карманы. Дети копировали поведение матерей.

– Цыц! – скомандовал Папа Лусэро. – Назад, дерьма кусок!

– Бвана даст нам денег!

– Ты не даешь, а бвана добрый!

Карлик хмыкнул:

– Бвана не даст вам ни гроша. Слышали, толстозадые?

– Почему?!

– Бвана жадный.

– Добрый!

– Жадный, говорю. Хуже меня.

– Не бывает!

– Бвана за грош удавится. Кыш с дороги…

Щедро одаряя семью зуботычинами и оплеухами, Папа Лусэро зашагал к дому. Тумидус шел следом. Он уже имел честь видеть это представление. В прошлый раз женщины предлагали ему секс: с молодками, старухами, с детьми, с дойной козой. В позапрошлый раз его умоляли сводить Папиных жен на танцы – вернее, раздобыть дюжину пригласительных билетов на выпускной бал Имперской военно-космической школы, размещенной на Китте. Однажды Тумидуса встретил град проклятий – его сочли дурным вестником. Полковник не знал, почему, и знать не хотел.

– Бвана жадный, – с уважением шептались за спиной.

– Бвана очень жадный!

– Жаднее Папы…

– О, великий белый бвана…

В доме царила прохлада. Полковник ощутил, как липнет к телу мокрая рубашка. Он разулся, не дожидаясь, пока карлик сбросит сандалии, и все равно не успел – босой, Папа Лусэро обогнал его и зашлепал по лестнице вверх. Если по улице слепец шел с уверенностью зрячего, скорее поигрывая тростью, нежели проверяя ей дорогу, то в доме Папа утратил легкость походки. Карлик двигался медленно, с осторожностью путника в ночи. Трость стучала по резным балясинам, по ступенькам впереди; свободной рукой Папа держался за перила.

– Иди за мной, – велел он.

Тумидус кивнул. «А что? – внезапно подумал он с бесшабашностью, изумившей самого полковника. – Возьму и напьюсь. До чертиков, в хлам. Хоть высплюсь по-человечески…» Цена попойки – необходимость терпеть странные игры Папы Лусэро – показалась Тумидусу сносной.

Он поднялся на второй этаж, зашел в просторную комнату, которую Папа звал своим похмельным кабинетом, и понял, что сегодня напиться не удастся.

В кабинете ждали трое. Смуглый, атлетически сложенный блондин чистил ногти кривым ножичком. В отличие от памятного Тумидусу блондина-контра, едва не задушенного Антонием Гракхом, волосы атлета были не льняные, а скорее цвета слоновой кости. Рядом с ним, барабаня пальцами по столу, сидела женщина – очень полная, с обвисшей грудью. Ритм, который выбивала толстуха, не имел ничего общего с нервозностью или раздражением. Так постукивают шестеренки отлаженного механизма, свидетельствуя: все в норме, работа движется. За женщиной, прямо на полу, разлегся тощий, как узник лагеря смерти, великан. Голый, в одной набедренной повязке, он время от времени приподнимался и мотал головой, словно что-то отрицая.

– Мы рады вас видеть, легат, – приятным баритоном сказал великан.

– Я не легат, – возразил Тумидус.

Он сделал шаг вперед:

– Если хотите, зовите меня полковником. Я привык.

Великан сел, улыбаясь:

– Мы рады вас видеть, полковник.

– Я пропустил сегодняшний выпуск новостей? – спросил Тумидус. – Правительственное сообщение? Почему у дома не крутится орда репортеров?!

– Репортеры? – атлет пожал плечами. – Ненавижу репортеров.

– Мы частным порядком, – разъяснила женщина. Голос ее был скучным и блеклым, словно небо поздней осенью. – Без лишней шумихи. Вас это огорчает, полковник? Садитесь, вот стул.

Тумидус остался на месте. Он знал, кто собрался в доме Папы Лусэро. Смуглый блондин – Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден. Толстуха – Рахиль Коэн, лидер-антис расы Гематр, сестра-близнец антиса Самсона Коэна. Великан в набедренной повязке – Кешаб Чайтанья, лидер-антис расы Брамайн, известный как Злюка Кешаб. И хозяин дома, слепой карлик – Лусэро Шанвури, с весны прошлого года лидер-антис расы Вудун. Каждый из четверки мог «горячим стартом» сжечь город и в одиночку выйти на военный флот.

Сокол, ангел, восьмирукий танцор, паук.

Полковник не знал главного: зачем здесь он, Гай Октавиан Тумидус?

– Вам неловко? – с сочувствием поинтересовался великан. – Вы смущены? Что бы вы хотели выяснить? Спрашивайте, мы ответим.

– Вы чего-то хотите от меня, – Тумидус нахмурился. – Чего?

Улыбка великана стала шире:

– Это слишком очевидный вопрос, полковник. И ответ на него будет самый простой.

– Нам нужен командир, – сказала гематрийка. – Вы подходите.

Атлет кивнул.

– Садитесь, – напомнил великан, широким жестом подкрепляя свои слова. – Боюсь, полковник, вы нетвердо держитесь на ногах. Хотите чаю?

* * *

Принесли чай.

На этот раз Папины жены вели себя тише мыши. Словно по волшебству, на столе возник чайник в виде горы со снежной вершиной, пять вместительных чашек, сахарница с тростниковым, светло-коричневым сахаром, стайка розеток с вареньем из айвы, блюдце с тонко порезанным лимоном…

– Командир? – Тумидус дождался, когда жены сгинут, и взял лимон. Кинул блестящий ломтик в рот, прожевал, не морщась. – Это шутка? К сожалению, у меня плохо с чувством юмора.

– У меня тоже, – согласилась Рахиль. – Как у всех гематров.

– Вы собираетесь воевать? Единым отрядом?

– В определенной степени, – согласился великан.

– С кем?

«С Помпилией, – подсказал Тумидусу внутренний голос. – С кем еще? С единственной расой, у которой нет своих антисов. Сначала киттяне ищут способ заменить помпилианца в составе колланта. Неудача – естественный этап экспериментов. За ней последуют удачи, и наконец – решение проблемы. Параллельно готовится война на уничтожение. С привлечением антисов, вернее, лидер-антисов. Иначе война затянется… Радуйся, изгнаннник! Если все это не глупый розыгрыш, у тебя появится шанс отомстить неблагодарному отечеству. Лишенный расового статуса лишает всю расу права на существование. За такую месть кое-кто отдал бы правую руку…».

– Вы их не знаете, – вздохнул Кешаб. – Скажу прямо, мы их тоже не знаем. Мы только предполагаем, что война неизбежна.

Врет, уверился Тумидус. Я не знаю собственных соотечественников? Он врет, хочет поглубже втянуть меня в их замысел – так, чтобы не выбраться. Гард-легат десанта, штурмовик, малый триумфатор – да я для них просто кладезь знаний о помпилианской армии и флоте…

Полковник сделал глоток чаю. Слишком крепкий, слишком горький. У чая был вкус измены. Тумидус поднял голову и встретился взглядом с гематрийкой. Рахиль смотрела на него с равнодушием, которое у гематров можно было бы назвать сочувствием.

– Он не верит, – сказала Рахиль антисам. – Он полагает, что мы вербуем его для войны с Помпилией. С такими, как он, нельзя начинать разговор с конца. Даже с середины нельзя. Если мы хотим, чтобы он понял, надо начинать с начала. Или еще раньше.

– Что может быть раньше начала? – спросил Тумидус.

Великан наклонился вперед:

– Антисы не участвуют в ваших войнах, полковник. Верите?

Полковник рассмеялся. Он хохотал так, что в горле забегали щекотные мурашки, а из глаз потекли слезы. Все молча ждали, пока он закончит смеяться.

– Верите? – повторил Кешаб.

– Не участвуют? – прохрипел Тумидус. – Господин Саманган, напомните мне: не вы ли жгли наши эскадры у Хордада? Шестой Квинтилианский галерный флот под командованием военного трибуна Марцелла!

Нейрам Саманган вертел ножичек в пальцах. Судя по лицу атлета, напоминание о Хордадской баталии было ему неприятно.

– Ну конечно же, я верю! – Тумидус чувствовал, что близок к истерике. – Верю! Хордада не было! Шестой флот – выдумка! Мираж, сплетня…

Нейрам взмахнул рукой. Пролетев над столом, нож вонзился в стену.

– Я жег ваши корабли у Хордада, – сказал антис вехденов. – Кешаб сказал правду: мы не участвуем в ваших войнах. Вы видите в этом противоречие? Парадокс? Хорошо, сформулирую иначе. Мы не участвуем в ваших войнах, за одним-единственным исключением: если война влечет за собой геноцид или грозит целостности государства. Тогда наше участие – не война, а сохранение равновесия Ойкумены. Если вы – коллантарий, полковник, вы поймете.

Это шизофрения, подумал Тумидус. Двое сцепились в его сознании не на жизнь, а на смерть. «Нейрам Саманган уничтожал наши эскадры, – надрываясь, кричал гард-легат Тумидус, кавалер ордена Цепи. – Живая звезда, он бесновался в строю галер, а за его спиной в боевой готовности ждал 2-й Гвардейский флот Хозяев Огня! Вехдены готовились добивать раненых…» «Это правда, – хладнокровно отвечал коллантарий Тумидус, с недавних пор – изменник родины. – Оккупировав Хордад, мы бы превратили планету в большую грядку ботвы. Богатства Хордада? Территория? Нет, мы шли за рабами. За миллиардами рабов, способных обеспечить экономический прорыв Империи…».

Заткнитесь, велел полковник обоим крикунам. Разговорчики в строю!

– Вы способны контролировать антисов? – спросил он. – Всех антисов? Вы, четверо – имеете ли вы такую власть?! Допустим, кому-то из ваших…

– Из наших, – поправил Папа Лусэро.

Тумидус ударил кулаком по столу. Задребезжала посуда, подпрыгнули чашки. Из сахарницы вывалился бурый кубик. Тумидус ударил еще раз, сильнее:

– Допустим, кому-то из наших захотелось развлечься. Отомстить, поддержать соплеменников в трудную минуту… Великий Космос! Да просто испытать себя! Вы сможете удержать его, не позволить вступить в бой?

– Сможем, – кивнул Нейрам. Светлые волосы упали вехдену на лицо, смягчив пронзительный блеск глаз. – В противном случае мы уничтожим его после первого же инцидента. А если удастся – до инцидента. Без суда и следствия, полковник. Решением Совета антисов.

– Совета? Еще есть и Совет?

– Он здесь, – Злюка Кешаб развел длинными руками, словно желая обнять комнату. – Да, не весь, но у нас есть право говорить от имени всех. Добро пожаловать в славную компанию! Мы предлагаем вам стать одним из нас, членом Совета. Если вы согласитесь, дополнительного голосования не понадобится. Вопрос обсужден, решение принято.

– Вам не хватает председателя? Если не ошибаюсь, вы нуждались в командире.

Рахиль взяла ложечку варенья:

– В Совете вы будете одним из девяти. Равным среди равных, лидером коллантов. Что же до командира, то в нем мы нуждаемся лично, как одиночки. Антисы – всегда одиночки, полковник. Такова наша природа. Не знали?

– Я коллантарий, – хрипло ответил Тумидус. – Природа коллантов – сотрудничество. Не знали, госпожа Коэн?

Рахиль пожала плечами:

– Знала. Конечно же, знала. Просто не учла.

В устах гематрийки это звучало потрясением основ.

* * *

Рахиль нашла Кровь первой.

В эти дни у нее – разумеется, в малом теле – были месячные. Критический период проходил болезненно для Рахиль Коэн, болезненно и муторно, еще с самого первого раза, когда девочка превратилась в девушку. Чуя приближение крови, она старалась уйти в волну, избавив себя от проблем уязвимой плоти. Впрочем, преимущества климакса не манили Рахиль. Она родила мужу шестерых детей, все – мальчики, и задумывалась над тем, что седьмой будет кстати. Седьмая – Рахиль хотела девочку. Кровь женщины, Кровь космоса: это было бы смешно, обладай гематры чувством юмора.

Рахиль еще не знала, что это не смешно для кого угодно.

Здешний край Ойкумены из-под шелухи виделся ей пустыней. Барханы песка, колючие шары перекати-поля, редкая зелень оазисов. Ангел, сотканный из чисел, которые свет, Рахиль шла дальше и дальше – слушая разговоры песчинок, минуя редкие ручьи, колонны пальм, вставшие на берегах рукотворных озер. Овечьи стада блеяли вслед удивительной гостье. Пастухи падали ниц при виде Рахили, а она шла, держа ветер на ладони. Вскоре ручьи остались за спиной, и стада, и люди. Только ветер да песок, песок да ветер.

И время: вечность, нарезанная ломтями.

Она уже собиралась возвращаться, когда вступила в Кровь. Взгляд Рахили был прикован к пылающему горизонту, под ноги она не смотрела. Там, за небокраем, рождая смутную тревогу, вставало зарево: пурпур с золотом. Антисы время от времени – чаще, чем подсказывал здравый смысл – забирались за границы Ойкумены, приглядываясь к необжитому, полному грозных знамений пространству. Даже им, исполинам из лучей и волн, здесь могла грозить опасность – хотя бы потому, что местные опасности еще никто не успел назвать по имени.

Зачем антисы это делали? Расширяли фронтир своих рас? Служили разведчиками? Защитниками рубежей? Искали силу, к которой сумели бы приложить свою?!

Пожалуй, все сразу.

В песке – Рахиль увидела это так ясно, что удивилась, почему не заметила ничего раньше – сквозили темно-красные струйки. Редкие, тонкие, они разрастались гуще и обильнее за десять шагов от женщины-антиса. За сто шагов пустыня превращалась в кровавую кашу, за тысячу песок был пропитан кровью настолько, что напоминал рдеющие угли. Казалось, отсюда к горизонту текут мириады багряных ручейков, чтобы слиться в море. Рахиль видела его: золотое море, пурпурное море – драгоценный металл, сок вишни, взметнувшийся огромной волной.

Ангел, сотканный из формул, которые истина, присел на корточки. Ладонь стряхнула ветер, и тот в испуге убрался назад, в знакомые пределы. Длинные, мерцающие голубым пальцы коснулись песка. Красная струйка потекла к Рахили: робко, смелее, неудержимо. Молчаливый ангел смотрел, как кровь впитывается – всасывается – в поры света, служившего телом Рахили Коэн. Свет дрогнул, изменил оттенок. От кончика ногтя до первой фаланги указательного пальца в голубизне мелькнули нотки пурпура.

Рахиль сосредоточилась, и пурпур исчез.

Десять шагов дались ей легко. На одиннадцатом Рахиль споткнулась. Ангел опустил взгляд и увидел, что ноги до колен испещрены пятнами: золото и пурпур. Мелкие, чуть набухшие пятнышки напоминали ягоды – или «берлогу» клеща, когда он, упав с древесного листа, вгрызается в человека. Вне шелухи – в реальности Ойкумены, в темных водах космоса – лучи и волны, составлявшие женщину-антиса, также претерпевали странные изменения. Рахиль чувствовала, что ускоряет движение против своей воли. Кванты, фотоны, кварки – слова, костыли, придуманные физиками, чтобы оправдать свое бессилие перед равнодушным колоссом мироздания. Они не могли объяснить происходящее с Рахилью.

Проанализировав ощущения, Рахиль пришла к выводу, что ей хочется двигаться дальше. Очень хочется, на грани страсти, не свойственной природе гематрийки. Чувство было приятным – в первую очередь, из-за новизны. Детализировав анализ, Рахиль выяснила, что ей не просто хочется продолжить путь.

Ей хотелось встать на четвереньки.

Борясь с желанием, привнесенным Кровью, Рахиль отступила. С каждой пядью, какую она выигрывала при отступлении, пурпурные грозди на теле блекли, растворялись в голубом свете, который числа, формулы, истина. Гасла необъяснимая тяга идти к зареву, окунуться в него. Гасли эмоции, отравившие ледяной разум дочери расы гематров. Встать на четвереньки? О, сейчас Рахиль понимала, что дело не в желании уподобиться зверю или рабу, ползущему к господину. Дело в стремлении погрузить в кровавый песок не только ноги, но и руки.

За горизонтом пылал вызов. Манил, насмехался. В силе антисов, будь они гематрами или, скажем, брамайнами, кроется предательская слабость – сила не терпит вызовов. Перчатка хлещет по щеке, и вот – глаза застилает пелена, красная, словно песок на подходах к чужому золоту и пурпуру.

– Я вернусь, – пообещала Рахиль.

Хорошо, согласилась Кровь. Я буду ждать.

– Я вернусь, – повторила Рахиль. – Возможно, не одна.

Последние слова дались ей с трудом. Антисы – одиночки, такова их природа. Идти против самого себя – трудно, если не безнадежно. Кроме того, в обещании вернуться Рахиль Коэн услышала отзвук страсти, толкавшей ее вперед, страсти чуждой и желанной для гематрийского племени.

Размышляя над случившимся, ангел повернулся к зареву спиной. Свет, оформленный в человеческую фигуру, хлынул прочь: домой, в обратную дорогу. Ветер да песок, песок да ветер. Время: черствый хлеб вечности, рассыпанный крошками. Позже – барханы, оазисы. Пальмы, овцы, пастухи. Ойкумена, какой она виделась Рахили из-под шелухи.

Когда ангел вернулся в малое тело, Рахиль все еще размышляла. Ей казалось, она до сих пор что-то чувствует.

Глава вторая. Обратная сторона клейма.

I.

– Итак, плохая новость: зонд не принимает коды доступа. Сигнал искажается при прохождении через ионосферу. Природа искажений неясна, но главное: мы не можем отправить «SOS». Конечно, мы продолжим попытки. Я запрограммировал бортовой компьютер: как только зонд снова окажется в зоне радиоконтакта, система автоматически установит связь и будет слать кодовые пакеты, пока зонд не выйдет из зоны. Предупреждаю заранее: шансов на успех мало.

Марк оглядел хмурых либурнариев. Ведьма и Жгун были в курсе, а Змей воспринял известие стоически. Маленький отряд был готов к дурному повороту событий. Все с самого начала пошло наперекосяк. С чего бы местной фортуне переменить свое отношение к пришельцам?

– Хорошая новость: нам удалось вскрыть дверь в кормовой отсек. Плохая новость: регенератор накрылся с концами. Начинка сгорела полностью. Это он чадил из-за двери, когда мы чуть не угорели. Новость удовлетворительная: оба «Тайфуна» целы. Боекомплекты – тоже; а вот с аккумуляторами проблема. Четыре уцелели, остальные разрядились по неизвестной мне причине. У нас есть НЗ – две малые гематрицы. Этого хватит для выхода на орбиту, маневрирования и возвращения на планету.

– Новый план, командир?

– Целых два.

Солнце било прямо в глаза. Надо какой-нибудь тент соорудить, запоздало подумал Марк. Он вытер со лба испарину. Проморгался, сморщил нос: к болотным миазмам он притерпелся, но вдруг потянуло особым зловонием, как из нужника.

Отряд ждал.

– План номер раз. Чиним системы управления бота, поднимаемся на орбиту и передаем пакет оттуда, где ионосфера не будет искажать сигнал. Если это не сработает, стыкуемся с зондом и вводим коды через контактный интерфейс. Отправляем «SOS» на базу, после чего спускаемся обратно на планету. На орбите нам жизнеобеспечения надолго не хватит. Кто его знает, сколько придется здесь куковать…

На лицах либурнариев читалось молчаливое одобрение. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы додуматься до такого решения. Наверняка оно пришло в голову не только Марку. Но командир озвучил его первым и четко сформулировал.

Ведьма сделала шаг вперед:

– Разрешите обратиться?

– Обращайтесь.

– Как насчет второго плана? Я так понимаю, он на тот случай, если мы не сумеем поднять бот на орбиту?

– Верно понимаете. Если мы не поднимем бот, мы воспользуемся местным корытом.

– Угоним? – обрадовался Жгун.

«Командир, вы псих, – сверкнуло во взгляде декуриона. – Я вас уважаю!».

– Если не удастся договориться по-хорошему.

– С варварами? По-хорошему?! Они уничтожили «Дикаря»! Я скорее пойду договариваться с бешеной собакой…

– Разговорчики! – осадил Марк кипящего от возмущения Жгуна.

Он хорошо понимал чувства декуриона. После гибели «Дикаря» у него самого чесались руки пристрелить десяток-другой местных красавцев. Попадись туземцы на глаза Марку сразу после аварийной посадки, он так бы и сделал. Но бешеный норов Жгуна нуждался в узде и кнуте. Иначе рванет, понесет по ухабам – всем головы расшибет.

«Alles!» – щелкнул далекий шамберьер.

– Если понадобится, будем искать общий язык с собакой. С флуктуацией! А пока приступаем к срочному ремонту бота!

Ливия осталась караулить: среди специальностей Ведьмы не нашлось тех, что могли бы пригодиться. Жгун погрузился в пучины управления ремонтными механизмами, терроризируя «жуков» новыми заданиями. Оправдывая прозвище, Змей уполз в технический тоннель – вручную перекоммутировать силовую периферию. Топливо в маневровых движках иссякло, резерва химического горючего на боте не было. В задачу Змея входило подать на маневровые часть мощности основного двигуна. Марк же взял на себя главную головную боль: отладку разбалансированных контуров управления.

Теоретически он знал, как это делается. Увы, на практике…

Полчаса, и Марк уверился: работая через удаленный интерфейс, он провозится неделю. Пришлось лезть в систему напрямую. Шлем вирт-погружения Марк ненавидел, но выбора не было. Ливия права: бот могли засечь. В любой момент к болоту нагрянет поисковая команда, а с ней и группа захвата.

«Сюда бы Пробуса! – с тоской думал Марк, вспоминая болтуна-попутчика с «Протея». – Он, небось, в этих контурах, как рыба в воде. За час бы наладил…» Себя Марк ощущал настройщиком-неумехой, тугоухим и косоруким, который завяз в недрах гигантского орга́на. Голова гудела от какофонии отладочных сигналов. Вокруг, рождая большие и малые диссонансы, вибрировали десятки цепей. Марк содрогался от мучительных аккордов, обжигался о «горячие линии» волноводов, сквозь зубы шипел от боли – и подтягивал, гасил паразитные обратные связи, заставлял сигналы звучать в унисон…

Хорошо, что он догадался выставить таймер. Уловив зуммер всем виртуальным телом, Марк поначалу не сообразил, что это. Новый сбой?! Пара секунд, и до него дошло. Неужели минуло целых четыре часа? Время в вирте текло иначе. Марк был уверен, что провозился минут сорок, не больше.

Вынырнув наружу, он сохранил промежуточные настройки и отключил шлем. Неплохо! Четверть контуров, ранее горевших красным, сменила цвет на зеленый или желтый. Такими темпами управимся за пару дней.

Есть ли у них эти два дня?

«Война войной, а обед по расписанию!» – говаривал обер-декурион Гораций. После виртуальной работы Марка терзал вполне реальный голод. Он выбрался из бота последним. Остальные уже рассаживались под самодельным тентом. Импровизированный стол из пустых контейнеров, вместо табуретов – ящики с припасами. На «столе» – консервы-самогрейки, канистра с водой, кружки. Рядом – контрольный терминал. Обед, не обед – наблюдения за периметром никто не отменял.

Здесь же, в тени, лежал облепленный датчиками центурион Скок.

– Без изменений, – хмуро доложила Ливия.

И уведомила:

– Питательного раствора осталось на трое суток.

Вкуснющая свиная тушёнка из спецпайка либурнариев – жирная, горячая, с лавровым листом и черным перцем – встала Марку поперек горла. Он судорожно проглотил волокнистый кусок мяса и дальше ел по инерции, не чувствуя вкуса.

– На сколько дней у нас продуктов?

– При питании по норме – на одиннадцать суток. При усеченной норме – на шестнадцать.

– Что с силовыми контурами?

– Трое суток работы, – доложил Змей.

– Вентиляция? Рекуператоры?

Жгун растянул в ухмылке лоснящиеся губы:

– К вечеру закончу.

– Змей, «жуки» ускорят вашу работу?

Опцион задумался, выскребая из банки остатки тушёнки.

– Пожалуй…

– Жгун, как закончите, поступаете в распоряжение Змея.

– Есть поступить в распоряжение!

– Если Скок за три дня не придет в себя… Ведьма, как вы собираетесь поддерживать его жизнь?

– Принудительное кормление через зонд. Мясной бульон, фруктовые соки, молочные смеси…

– Пищевые анализаторы у нас есть?

– Так точно.

– Значит, отраву от съедобного отличим. С завтрашнего дня начинаем охотиться. Заодно поищем какие-нибудь местные фрукты. Нам еда тоже будет кстати. Пока отправим «SOS», пока прибудет спасатели…

Тревожно вспыхнула сфера контрольного терминала. Стаей комарья зазвенел оживший зуммер. Мерзкий звук ударил по нервам. Секунда, и все были на ногах. «Универсалы» – наизготовку. Бросив короткий взгляд на сферу, Ведьма рукой указала направление. Марк припал на одно колено, повел стволом, выискивая цель. Глянцевые листья кустарника на границе болота и джунглей едва заметно шевельнулись. Прикипев к прицелу, Марк предупредил:

– Без команды не стрелять!

– Есть без команды не стрелять, – шепотом ответил Жгун.

Кусты вновь шевельнулись, уже явственно. Меж листьев мелькнула бронзовая маска. Нет, не маска – смуглое лицо, покрытое вязью цветных узоров. Из джунглей выходили люди: жилистые, темнокожие. Всей одежды – набедренные повязки из птичьих перьев. В руках туземцы держали луки, духовые трубки и короткие копья.

II.

– Анех! – сказал предводитель.

Улыбнувшись, он воздел левую руку ладонью к небу. В первый миг Марку почудилось: у туземца нет зубов. Но дикарь продолжал улыбаться, и Марк разглядел: зубы у предводителя имеются. Глянцево-черные, словно покрытые смолой, и острые, как у хищного зверя.

Спохватившись, Марк выступил вперед. Приложил ладонь к груди:

– Аве!

Острозубый удивился. Он ждал другого ответа. Разумеется, Марк легко бы повторил приветствие туземца, но «Уложением по контактам с первобытными племенами» это категорически не рекомендовалось. Повтор туземного обращения мог быть воспринят как заискивание, что сразу ставило пришельцев в подчиненное положение.

Почесав в затылке, острозубый разразился длинным щелкающим монологом. Включив коммуникатор на запись, Марк развел руками, переходя с помпилианского на унилингву:

– Извини, вождь. Не понимаю.

Дикарь по-птичьи склонил голову к плечу. Вслушиваясь в звуки чужой речи, он наморщил лоб, отчего белые полосы на лбу сложились в оскаленную пасть. И вдруг просиял, да так, что даже «пасть» расцвела стилизованной улыбкой. Указав на бот, увязший в болоте, затем на небо, острозубый начертил в воздухе плавную дугу, связывая небеса с землей.

– Патлана акалли – буммтчль?

– Буммтчль, – тяжко вздохнул Марк. – Еще как буммтчль. Прямиком в болото. Встречайте гостей, парни. Мы пришли к вам с миром.

Если не с миром, подумал он, так уж точно с интересом. Есть у нас такой интерес: выяснить, как создатели космических кораблей и дикари с копьями уживаются бок о бок. Ведь не вы же, ребята, угробили «Дикаря» из духовой трубки?

– Патлана акалли! – приплясывая, возопили охотники.

И принялись выкладывать перед опешившими пришельцами добычу: трех клювастых птиц с радужным оперением, тощую черно-рыжую свинью, пару зверьков с непропорционально длинными задними лапами…

– Это все нам?

«Вам, гости дорогие!» – не замедлили подтвердить туземцы добродушными ухмылками. Марк отметил, что у всех, кроме предводителя, зубы нормальные: белые и вполне человеческие. Похоже, чернение и «заточка» зубов были отличительными знаками вождя.

– Надо чем-то отдариться, – шепнула Ливия.

В беседу с туземцами Ведьма не вмешивалась, боясь подорвать авторитет командира в глазах дикарей.

Марк кивнул. Бусы, зеркальца и прочая меновая дребедень в комплектации абордажного бота отсутствовали. Зато унтер-центурион Кнут имел под рукой гораздо лучший подарок для вождя. Марк снял с пояса ножны. Жаль, конечно, но расположение туземцев сейчас жизненно необходимо. С легким поклоном он протянул подарок острозубому. Тот сперва не поверил своему счастью, но под завистливыми взглядами соплеменников быстро опомнился и, поклонившись вдвое ниже Марка, принял дар. С застежкой-фиксатором дикарь справился на удивление быстро. Тридцатисантиметровый клинок из легированной керамостали сверкнул в лучах солнца бледным золотом, чем привел вождя в неописуемый восторг. Острозубый опробовал лезвие на собственном ногте – и едва не отрезал себе палец. Без малейшего усилия искромсав в щепу пару веток, на которых охотники принесли добычу, вождь проникся к подарку мистическим благоговением. Когда острозубый успокоился. Марк помог ему приладить ножны к веревке и повесить на шею, после чего сделал приглашающий жест:

«Располагайтесь, чувствуйте себя как дома!».

Ведьма тем временем успела потыкать щупом анализатора в тушки, разложенные на земле. Она молча показала Марку большой палец: все в порядке. Охотники уже спешили развести костер: им не терпелось угостить пришельцев. Марк подумал, что дым от костра может демаскировать лагерь, и мысленно махнул рукой. Препятствовать дружбе народов – себе дороже. Как пить дать, неправильно поймут, и тогда проблем не оберешься.

Авось, пронесет.

Туземцы всюду совали свой нос. Им были интересны ящики, контейнеры, контрольный терминал, самодельный тент, пластиковые канистры с водой… Марк отметил, что за дикарями нужен глаз да глаз – как бы не сперли чего! И с удовлетворением обнаружил, что с глазами полный порядок: Змей и Жгун ни на миг не выпускали гостей из поля зрения. Опасения оказались напрасны: любопытные туземцы ничего не трогали руками и не пытались стащить. Проходя мимо беспамятного Скока, они на минуту останавливались, смотрели – и лица их омрачала печаль. Даже не будучи великим физиономистом, Марк уверился: дикари искренне сочувствуют раненому. Похоже, варвары совершенно не умели скрывать свои эмоции.

– Всем включить коммуникаторы в режим аудиозаписи! Настроить канал передачи данных в центральный компьютер бота.

Приказ был отдан вполголоса, но командира услышали.

– Змей?

– Я!

– Бегом в бот, настроить приемный канал! Запустить программу языкового анализа в интерактивном режиме. Да, и прихватите четыре комплекта ИВР…

– Есть!

Индивидуальный видеорегистратор представлял собой тонкую заколку, почти невидимую в волосах и малозаметную на одежде, с мощной голокамерой, замаскированной под шарик бирюзы. Любой варвар примет ИВР за дешевое украшение. Зато анализ языка пойдет быстрее, если аудиозапись будет сопровождаться изображением. Программы, разработанные ксенолингвистами, совмещали чужую речь с мимикой и жестами, вычленяя типовые схемы и соответствия. Как все это работало на уровне программных кодов и семантических блоков, Марк понятия не имел.

Вокруг кипела бурная деятельность. Весело трещал костер, обещая в скором времени вдосталь жарких углей, на которых запекут мясо. Туземцы, с оживлением переговариваясь, разделывали добычу. К поварам присоединился Змей: вернувшись из бота, он ловко орудовал десантным ножом. Подобревший Жгун презентовал охотникам шесть пустых консервных банок, вызвав у дикарей приступ бешеного восторга. Седьмую банку спасла от разбазаривания Ведьма. Сейчас она прилаживала импровизированную посуду над костром, желая сварить порцию бульона для Скока.

Марк и острозубый в суматохе участия не принимали. Оба с важным видом отдавали распоряжения, блюдя статус предводителей. В какой-то момент, не сговариваясь, они переглянулись – и в мудрые головы вождей пришла одна и та же мысль.

– Ачкохтли, – ткнул себя пальцем в грудь острозубый.

– Марк.

Незнакомые имена обоим дались с трудом. Они повторили их раз за разом, смеясь и поправляя друг друга. Когда Марк понял, что имя острозубого надо произносить так, словно ты чихаешь, держа рот открытым, дело пошло на лад. Острозубому повезло меньше. У него на чих наслаивался хриплый грудной кашель: «Марчкх!». В конце концов Марк оставил попытки исправления: сойдет!

Поспело мясо. Марка и Ачкохтли пропустили к костру, где каждый придирчиво выбрал по лучшему куску. Вожди впились зубами в жаркое, обгорелое по краям. Местная свинина оказалась жестковатой, но аромат, заглушивший болотные миазмы, компенсировал этот мелкий недостаток с лихвой.

«Жизнь налаживается, – Марк ухмыльнулся от уха до уха. Жир стекал по губам на подбородок, вытирать его было лень. – С местными подружились, едой мы теперь обеспечены. Починим бот, выйдем на орбиту…».

Со стороны гор, окаймлявших долину, долетел едва слышный гул. Улыбка застыла на лоснящихся губах унтер-центуриона Кнута. Вдалеке, на пределе видимости, над горбатым кряжем ползла по небу темная черточка – летательный аппарат.

III.

Галдеж смолк. В наступившей тишине басовитое гудение сделалось отчетливее. Марк вскинул «Универсал». Нет, он не собирался стрелять. Просто прицел офицерской модели «Универсала» давал увеличение не хуже, чем у полевого оптического сканера.

Четырехвинтовая атмосферная машина напоминала беременного жука. Ни намека на привычные обтекаемые обводы, аэродинамика – на нуле. Толстые плоскости крыльев треугольного сечения, скошенный хвост. Угловатый фюзеляж похож на гроб, над корпусом выпирает странная пирамида: фонарь пилотской кабины. Цвет грязно-бурый, словно чудо туземной техники проржавело насквозь.

Марк искренне недоумевал, как подобная конструкция вообще держится в воздухе без антигравов. Тем не менее, летающий гроб упорно карабкался по небу, натужно гудя четырьмя огромными винтами.

Костер, подумал Марк. Дыма практически нет, угли едва рдеют. Вряд ли у местных есть столь мощная оптика, чтобы на таком расстоянии отличить дикарей, собравшихся у костра, от пришельцев. С другой стороны – просека в джунглях и бот, уткнувшийся носом в болото…

Самолет шел медленно. Еще минут десять он будет оставаться в пределах прямой видимости. За это время можно трижды извлечь из бота «Тайфун» и превратить летучий гроб в груду пылающих обломков. Но пропавшего самолета хватятся. Пока есть шанс, что их не заметили…

Если сменят курс, решил Марк, если пойдут на нас – сожгу. Сожгу к той самой матери. Он ждал, готов в любую секунду кинуться за «Тайфуном». Но спустя десять минут, бесконечно долгих для унтер-центуриона Кнута, самолет скрылся за горами, не изменив курса.

– Марчкх!

Ачкохтли осторожно тронул его за плечо, и Марк опустил «Универсал». Оказывается, все это время туземцы ждали, затаив дыхание, не решаясь потревожить вождя пришельцев, занятого удивительным, несомненно очень важным делом.

Завладев вниманием Марка, Ачкохтли быстро заговорил, но хлопнул себя ладонью по лбу, оборвав тираду на полуслове. Выхватив из костра обгорелую ветку, он принялся что-то рисовать на земле. Кособокие прямоугольники на ножках, накрытые сверху треугольными крышами. Хижины? К скоплению построек шагала вереница стилизованных человечков. Закончив рисунок, Ачкохтли указал на хижины – и махнул веткой в ту сторону, откуда явились охотники.

– Там их деревня, – озвучил Марк очевидное.

Острозубый ткнул веткой в человечков, спешащих к поселению, обвел свободной рукой либурнариев, включая лежащего Скока, и улыбнулся – не губами, а, казалось, всем лицом. Белые полосы на лбу вождя сложились в дублирующую улыбку.

– Приглашают нас к себе.

Ачкохтли ждал ответа. Марк приложил пальцы к виску: «Мне надо подумать». Вождь кивнул и отошел в сторонку, дабы не мешать мыслительному процессу коллеги. Еще полчаса назад Марк бы однозначно отказался. Наизнанку бы вывернулся, нашел нужные слова, жесты, рисунки, чтобы не обидеть дикарей. Меновая торговля, совместная охота, дружеские пирушки у костра – сколько угодно! Если туземцы будут поставлять либурнариям еду – замечательно. Но главное – бот. Его надо вывести на орбиту и подать «SOS».

Чем скорее, тем лучше.

Самолет над горами не изменил ситуацию. Но один вид угловатой машины встряхнул Марка, напомнив: их ищут. Завтра летающий гроб может пройти над долиной. Не успеем починить бот – возьмут тепленькими. А в деревне есть шанс отсидеться. Бот станут изучать, и можно будет подобраться к более развитым туземцам, заклеймить кое-кого в рабы. Дальше – по обстоятельствам. Договоримся или прорвемся на орбиту, захватив местное корыто. С другой стороны, приняв предложение Ачкохтли, либурнарии потеряют время. Что делать: остаться и спешно ремонтировать бот, рискуя быть обнаруженными в любой момент? Отсиживаться в деревне, по очереди возвращаясь к боту – и опять же рискуя затянуть ремонт до момента, когда их обнаружат?

Решение зависит от расстояния, внезапно понял Марк.

Знаком подозвав Ачкохтли, он активировал голосферу коммуникатора, вызвав изображение местности, зафиксированное камерами бота. У вождя вырвался вздох изумления. Острозубый со страхом прикоснулся к объемной картинке и, не ощутив под пальцами ничего, кроме воздуха, вскричал:

– Итлачиаякуе!

Марк с досадой поморщился. Сделал вид, что сгребает в охапку весь лагерь, топнул ногой: «Мы здесь!» – и ткнул пальцем в сферу, отметив соответствующую точку. Затем указал на хижины, нарисованные вождем, на сферу и изобразил вопрос: «Покажи, где твоя деревня?» Ачкохтли не понял. Он переводил завороженный взгляд с Марка на сферу и обратно. Пришлось «объяснения» повторить, пробуя разные жесты и отчаянно гримасничая.

Марк дивился собственному терпению.

Наконец до вождя дошло. Он внимательней вгляделся в изображение, цокая языком. Судя по реакции, острозубый начал узнавать местность. Все еще с заметной опаской он сунул палец в сферу и, постепенно обретая уверенность, повел им вдоль кромки джунглей, мимо болота, через ниточки ручьев. Остановился – и с силой вдавил палец в глубину карты:

– Ятль!

Рассмеявшись, Марк включил масштабирующую сетку. По прямой – чуть больше пяти километров. Но прямых путей через джунгли и болота не бывает. Плюс пересеченная местность, топкая почва… Два с половиной часа, если отметить маршрут в навигаторе и приноровиться к рельефу. До пяти часов на дорогу туда и обратно. Если выходить на заре и возвращаться на закате, наскоро перекусывая консервами прямо в боте… Нормально! За трое суток управимся.

– Идем в деревню! – скомандовал Марк. – Подъем!

IV.

Картинка шла рваная, дерганая. В голосфере рябило от помех – словно в открытом космосе, вопреки всем физическим законам, шел снег. Борт «Дикаря» провалился назад и вверх, вокруг распахнулась голодная тьма. Звезд не было видно из-за помех, лишь отблескивал корпус проклятой лайбы, да наплывал снизу бок негостеприимной планеты – бело-голубой с прозеленью.

– Командир?

Марк был уверен, что выбрался из хижины без единого звука. Ночь, объявшую деревню, можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам, как паюсную черную икру с Сеченя. Тем не менее, Жгун ощутил чужое присутствие – и безошибочно определил, кто именно решил составить ему компанию.

– Я, – шепотом отозвался Марк. – Откуда у вас эта запись?

– С бортового компа в боте скачал. Вот, пересматриваю, чтоб не забыть. Они тут такие приветливые, мать их, такие добренькие, что забываешь… Не беспокойтесь, командир, я вполглаза. По периметру все чисто. Один тузик в кустах прячется.

– Тузик?

– Ну, туземец. Шагах в двадцати, без оружия. Наблюдает, значит. Думает, его не видно!

Жгун ухмыльнулся, для ясности чиркнув ногтем под левой бровью. Имплантант, понял Марк. Фасеточный глазной имплантант с инфракрасным режимом. «Вполглаза» в устах Жгуна было не фигурой речи.

– Красную пакость видите, командир?

Планету в сфере окутывала пурпурная дымка – слабая, едва различимая. Оптический феномен? Поле? Не из-за него ли пошел вразнос двигун бота?!

– Куда вы смотрите, командир?

– На планету.

– Вообще-то я про ихнее корыто…

Жгун дал увеличение. Лайба рывком приблизилась, частично утратив резкость. Стало видно: туземный корабль окружен пурпурным ореолом, как и планета. Марк попытался вспомнить, не было ли ореола вокруг местного самолета.

Вроде, нет.

Ненависть, подумал Марк. Теперь я знаю, какого ты цвета, ненависть. Пурпур и чуть-чуть золота. Он вспомнил другую, невероятно далекую отсюда ночь: пряный воздух Ломбеджи, разговор с Белым Страусом, маркизом этнодицеи. «Почему бы вам не изнасиловать одну из пленниц? – спросил Якоб Ван дер Меер. И минутой позже развил мысль: – Свобода делает меня равным вам. Плен превращает ломбеджийку в ботву. Клеймение превратит ее в раба. Во всех трех случаях ваше отношение к объекту будет принципиально разным. Вы не в силах это изменить. Эволюция научила вас видеть в человеке раба, но лишила возможности видеть в рабе человека…».

Нет, ответил Марк. Нет, господин Ван дер Меер, не думаю. Вождь Ачкохтли радушен, его соплеменники лучатся гостеприимством. Я вижу их дружелюбие, радуюсь этому, ценю удачно подвернувшийся случай. И все равно вокруг каждого туземца я вижу пурпурный ореол ненависти. Моей ненависти к ним. Да, они – дикари, не имеющие отношения к убийственной лайбе. Ну и что?! На орбите кружатся обломки «Дикаря». Плывут в безвоздушном, безводном море трупы экипажа – обугленные, смерзшиеся в ледышки. Для меня виноваты все, кого я встречу здесь. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Человек, ботва, раб – я буду его ненавидеть в любой форме существования, что бы ни говорила наша эволюция и ваша теория, господин Ван дер Меер…

Вы слышите меня, маркиз?

Лагерь свернули за полчаса. Взяли с собой лишь самое необходимое: запас воды и продуктов на три дня, медикаменты, оружие, боеприпасы, пищевые анализаторы, диагностический блок. Остальное загрузили в бот. Туземцы с готовностью вызвались помочь. Вместе с либурнариями таскали ящики и контейнеры, сгорая от любопытства, рассматривали внутренности «патлана акалли». Руками, слава Космосу, ничего не трогали.

Все бы дикари так себя вели!

Марк проверил исправность запорных механизмов, переключился на дистанционное управление с коммуникатора, и десантная аппарель встала на место, превратившись в одно целое с корпусом бота. Либурнарии по очереди приложили ладони к внешнему идентификатору. Марк зафиксировал допуск каждого. Теперь кроме них четверых никто внутрь не войдет. «Рука мертвеца» тоже не сработает – папиллярный идентификатор бота оснащен системой биометрии. Чтобы попасть в бот, либурнарий должен быть жив.

– Мы готовы, – сказал Марк острозубому. – Веди.

Ачкохтли понял: не слова – интонацию.

Тускнея и раздуваясь – огненная жаба в брачный период – солнце валилось за горы, изнемогая под собственным весом. Небо, как и вчера, затянуло мутное марево. Казалось, оно целиком состоит из кусачей мошкары. Репелленты на здешних кровососов не действовали. Лишь дешевая вудунская «черута», которую с молчаливого согласия Марка закурил на ходу Змей, заставила отпрянуть зудящее облако гнуса.

Беспамятного Скока несли впереди, как короля. Рядом с носильщиками вприпрыжку бежал молоденький туземец, усердно орудуя веткой-опахалом. Чувствовалось, что парень горд доверенной ему честью, что он переполнен этой гордостью до краев и теперь знает, о чем будет рассказывать внукам в старости.

В деревню вошли уже в сумерках.

– Это не оптический феномен. Космос. Вакуум. Ни преломления, ни рассеяния…

– Защитное поле?

– Похоже.

– Бред! Тузики едва вышли в космос! Откуда у них защитное поле?!

– А что тут не бред?

– Тоже верно. Крутим дальше, командир?

– На замедленной.

В корпусе лайбы открылся провал бойницы. Из него выползла фаллическая пушка. И вот из этого антиквариата они уничтожили «Дикаря»?! Пушка лениво изрыгнула рыжее пламя, совсем не страшное на вид.

– Сейчас…

Ненависть, думал Марк. Теперь я знаю, какой ты температуры, ненависть. Холодная, выстуженная насквозь, как сеченская казарма в ноябре. Это удивительно. Раньше я считал, что ты горячая. Я помню Катилину, его издевки, помню дуэль. Ты ведь была горячей, да?

А может, это просто была еще не ты, ненависть.

«Знаете, как вы орудуете кнутом? – спросил из прошлого Якоб Ван дер Меер. Голос ларгитасца звучал так, словно маркиз уже похоронил Марка и сейчас разговаривал с обелиском на могиле. – Деловито, умело; равнодушно. Вы работаете с ботвой, а не издеваетесь над людьми. Увидь вы ботву во мне, и я не сумею вас обидеть самыми дикими предложениями…».

Я научусь, пообещал Марк. Вот увидите, маркиз, я стану орудовать кнутом иначе. Я вложу в каждый удар душу и сердце. Ботва, не ботва, дикий охотник с голым задом, техник из космической лаборатории – кто бы здесь ни жил, кем бы он ни стал в будущем для нас, помпилианцев, он заслуживает, чтобы к нему отнеслись с соответствующим чувством.

Имя которому – ненависть.

Как выяснилось, Ачкохтли успел отправить вперед гонца. Либурнариев встречала вся деревня – больше сотни туземцев. В охристом свете факелов сверкали белозубые улыбки. Блики пламени скользили по смуглым обнаженным телам, создавая иллюзию текучего движения – казалось, гостей приветствуют танцем. Большинство и впрямь приплясывало от возбуждения. Со всех сторон слышались приветственные возгласы; кто-то от избытка чувств колотил в барабан.

Хижины в деревне оказались именно такие, как нарисовал Ачкохтли: плетеные кубы на толстых сваях, увенчанные пирамидами-крышами из вязанок тростника. Либурнариям выделили самую просторную, расположенную не в центре, а на краю деревни. Скорее всего, это был специальный «гостевой дом». Праздничное пиршество в честь гостей затянулось до полуночи. Угощения туземцы не жалели: Ведьма едва успевала проверять анализатором блюда, подносимые на пальмовых листьях. Жареное мясо, печеные овощи, свежие фрукты, густая, очень жирная похлебка, пресные лепешки… Все было съедобно. К манипуляциям Ливии дикари отнеслись с уважением – видимо, сочли их особым ритуалом. В местном пойле, которое разливали в глиняные миски из огромного горшка, анализатор показал шесть с половиной процентов алкоголя. Вкус у мутной бражки был странноватый, но приятный. Марк шепотом предупредил своих, чтоб не увлекались хмельным – дружелюбие дружелюбием, а бдительность терять не следовало.

Спать гостей отпустили поздно.

– Вот…

Закончив возиться с настройками уникома, Жгун запустил компилятор изображения. Пошла картинка с другой камеры. Декурион дал еще большее замедление. В момент, когда снаряд ударил в защитное поле либурны, поле сделалось видимым. «Дикаря» окутал золотистый пузырь; он на глазах проминался, словно воздушный шарик, в который ткнули пальцем. На боку пузыря образовалась воронка, от нее по пленке защитного поля во все стороны ползли пурпурные разводы.

Это напоминало химическую реакцию.

Коснувшись корпуса либурны, снаряд легко прошел насквозь – раскаленный гвоздь вонзился в брикет сливочного масла. В обшивке осталась дыра: темная, оплавленная. Во чреве «Дикаря» что-то полыхнуло; воронка, уходящая в недра либурны, начала чернеть, закрутилась аспидным смерчем. Тьма растеклась по пузырю, мешаясь с золотом и пурпуром…

Я ошибался, потрясенно осознал Марк. Снаряд не пробил защиту «Дикаря». Оружие туземцев вступило в реакцию с силовым полем, а затем с чем-то внутри корабля. Ракетное топливо и окислитель? Любой аналог сомнителен, но это лучше, чем ничего.

– Там энергоотсек, – прошептал он. – Рабов убрали. Работал термоядерный реактор…

– Вы поняли, что случилось?

Жгун отключил коммуникатор.

– Искажение сигнала, посланного на зонд, – Марк размышлял вслух. – Проблемы с двигуном при входе в атмосферу. Снаряд и либурна. Боюсь, это проблемы одного порядка. Какое-то энергетическое взаимодействие? Я в этом не специалист.

– Ничего, сами расскажут, – зло процедил Жгун. – Доберемся до их спецов, заклеймим… Кстати, командир! Нам ведь нужен переводчик? Надоело, знаете ли, рожи корчить да руками размахивать…

– Переводчик? Не помешал бы…

– Так в чем проблема? Возьмем тузика в рабы – никто и не заметит. Будем через него общаться. Разузнаем, что к чему, выясним, как добраться до тех, кто здешние лоханки строит…

«Осел ты, а не командир! – укорил себя Марк. – Мог бы и первым додуматься.».

Унтер-центуриону Кнуту было очень стыдно.

V.

– Я возьму того, в кустах.

Жгун жаждал действия. Стрелять, клеймить – что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки! Марк прекрасно понимал декуриона, в особенности после просмотра записи.

– Действуйте. Только быстро: скоро рассвет. Дикари проснутся…

– Обижаете, командир! Что ж я, совсем тупой…

Хищно прищурившись, Жгун впился взглядом в темноту. По счастью, для глазного имплантанта ночь не была помехой. Двадцать шагов, прямой визуальный контакт. Деревня спит, пушками не поднимешь. Условия, считай, идеальные.

Ненависть, вспомнил Марк. И похолодел, потому что ничего не ощутил. Ненависть ушла, сгинула, растворилась. Верней, Марк по-прежнему ненавидел людей, живущих на здешней планете, винил их в гибели «Дикаря», мечтал отомстить любым способом, любой ценой… Ушла ненависть к конкретному туземцу, который сейчас должен был стать рабом. Всем сердцем Марк бился в это безразличие – ничего.

Хоть бы трещинка!

«Отношения помпилианцев и их рабов, – процитировал из далекого далека маркиз Ван дер Меер, – разговор отдельный, и всегда болезненный. Нам, знающим из собственной истории, что рабство – это боль и насилие, кнут и плеть, трудно понять, а главное, принять ледяное равнодушие помпилианцев к своим рабам. Это не маска, не поза…».

Правота маркиза хлестнула больней кнута. Марк сам не заметил, как припал к земле, оскалился, будто волк – загнанный в угол, готовый для последнего броска. Дыхание хрипло клокотало в глотке. Еще, умолял Марк. Господин Ван дер Меер, скажите что-нибудь еще! Обвините меня в черной неблагодарности! Вождь Ачкохтли принял нас, как родных, и вот чем мы платим вождю… Вспомните волчью природу помпилианцев. Подарите мне вашу брезгливость, возмущение, презрение, потому что я не чувствую ничего к ботве в кустах. Взять в рабство, использовать в качестве переводчика, оставив прежнюю, привычную схему поведения без изменений; никто из инорасцев не заподозрит, что дикарь действует под клеймом, под полным контролем хозяина… Наверное, так размышлял бы гематр, решая абстрактную логическую задачу.

Впрочем, кто их, гематров, знает?

Рядом, статуей из мрамора, замер декурион Жгун, сосредоточен до предела. Жгун уже был под шелухой, на время, необходимое для клеймения, перестав воспринимать реальный мир. В кустах зашелестело. Что происходит? У Марка не было глазного имплантанта. Опомнившись, он прильнул к прицелу «Универсала», включил ИК-режим. Фигуру наблюдателя он разглядел сразу. Дикарь отчаянно дергался, лежа на земле – казалось, туземец отбивается от противника-невидимки. Реакция нормальная: Марку доводилось видеть, как его соотечественники клеймят рабов. Когда под шелухой пси-ипостаси Жгуна крепко-накрепко привяжут объект клеймения к деревянному щиту – туземец перестанет содрогаться и в физической реальности.

Некстати Марк вспомнил, чем закончился памятный разговор с Белым Страусом – ночным налетом ломбеджийцев, побоищем, в котором отряду либурнариев пришлось туго.

Он повел «Универсалом» вправо-влево, изучая местность. Чувствительный прицел давал возможность фиксировать не только людей и теплокровную живность. В темноте просматривались блекло-серые силуэты ближайших деревьев, переливались мягкой фосфорической зеленью плетеные кубы хижин, «подсвеченные» изнутри теплом спящих туземцев. Время от времени на периферии мелькали яркие пятнышки ночных зверьков.

Мелочь, ничего опасного.

Шелест в кустах прекратился. Марк поймал дикаря в прицел: туземец «звездой» распластался на земле, широко раскинув руки и ноги. Объект клеймения весь дрожал, словно в лихорадке. Странный эффект, отметил Марк. Никогда раньше такого не видел. Оторвавшись от прицела, он повернулся к Жгуну – и вздрогнул от мгновенного приступа озноба, несмотря на теплую ночь. Декуриона трясло еще хуже, чем дикаря. Незрячими бельмами Жгун уставился во тьму. По лицу его стекали крупные капли пота, губы жалко прыгали. Жилы на шее вздулись черными канатами, грозя лопнуть и забрызгать Марка кровью. Дрожь, сотрясавшая могучее тело декуриона, усиливалась, словно Жгун сдуру схватился за оголенный электрический провод, и теперь оператор подстанции увеличивал напряжение в линии, следя за мучениями бедняги со злорадной ухмылкой.

– Жгун!

Декурион не реагировал.

– Отставить клеймение!

Марк ухватил декуриона за плечо, тряхнул. Никакого эффекта. Жгун продолжал таращиться в ночь – сосредоточенно и жутко. Пальцы Марка, сжимавшие чужое плечо – камень, грозивший вот-вот пойти трещинами – свела судорога. Он ощущал дрожь, бьющую декуриона, как свою собственную. Проклятая планета! Здесь всё наперекосяк, всё не как у людей!

– Жгун!

«Мы за пределами Ойкумены, – подсказала Ведьма. – Здесь всё другое. Пространство, время, энергетика… Другие законы мироздания.» Бред, возразил Марк. «А что тут не бред?» – согласился Жгун, выглянув на миг из получасового прошлого. Нет, тогда это сказал не Жгун – он сам. Отставить, приказал Марк: на сей раз самому себе. Отставить панику, унтер-центурион Кнут! Ставлю задачу: как вытащить человека из бреда, в котором он тонет? Не просто человека – профессионального солдата, бойца абордажной пехоты? Как помочь ему из-под шелухи, если ты – его командир?!

Надо войти в чужой бред, кинуться на глубину – и протянуть тонущему руку.

VI.

Подсознательно Марк ждал подвоха. Но хотя бы в этом ему повезло – корсетный контакт, против ожидания, дался легко, как никогда. Связь установилась практически мгновенно. Опасно вибрируя, поводок натянулся тетивой лука. Марк послал легкий волевой импульс: не приказ, но побуждение. Не услышав отклика, усилил давление: тщетно. Точно так же он пытался достучаться до своего раба на другом краю Ойкумены: передать приказ, заставить действовать…

Сравнение покоробило.

«Осторожно! В тот раз ты едва не потерял сознание…».

Поводок сделался толще, натяжение его возросло. С большим трудом Марку удалось погасить вибрацию, отдававшуюся в мозгу неприятным басовым гудением. Он перевел дух, собираясь с силами – и усилил контакт, подбираясь к опасному пределу. К границе, из-за которой цивилы Квинтилиса и Октуберана с презрением звали военнослужащих «десятинщиками». Десять процентов от полной мощности клейма. Форсаж координирующей сетки.

Смутный отклик.

Там, в чудовищной дали, на другом конце поводка – в полуметре от Марка – что-то заворочалось, реагируя на его усилия. Ну же, давай, Жгун! Выныривай! Выбирайся… Фаг с ним, с рабом-переводчиком! Отпусти его! Обойдемся… Слова и мысли переплавлялись в эмоции, в побудительный толчок. Мощным электроразрядом он устремился по поводку, достигая Жгуна, погребенного под шелухой. Связь укрепилась, Марк улавливал беспокойство декуриона, растерянность – и страх!

Страх?

Чего может испугаться помпилианец, клеймящий раба?!

С сильными энергетами приходилось возиться дольше обычного. Брамайны, вехдены, гематры, чей ресурс свободы превосходил норму, давали бой, сопротивлялись до последнего. Сладить с ними было непросто. Но при чем тут страх?! Тяжелая работа, и хватит об этом. Господин Ван дер Меер, подтвердите: уроженец Великой Помпилии не способен бояться ботвы! Вы – ученый с просвещенного Ларгитаса, вы знаете всё на свете! Это так же невозможно, как нельзя заморозить материю ниже абсолютного нуля.

Нелепица, нонсенс!..

Взывая к авторитету маркиза этнодицеи, Марк сам не заметил, как дошел до опасной грани. Десять процентов. Форсаж! Еще чуть-чуть, и начнется «конфликтная зона», где нужно разрывать контакт – или вступать в открытую схватку с психикой ведомого.

Дуэль на клеймах.

Нет, только не это! Хватит с него одного Катилины! Но унтер-центурион Кнут, считай, видел, слышал, почти сумел понять, что творится с декурионом Жгуном… Ненависть, напомнил себе Марк. Царская ненависть: пурпур с золотом. Ради этого стоит жить. Стоит рисковать.

Держись, боец!

В мозгу щелкнул древний переключатель. Лопнула сдерживающая мембрана, поток образов хлынул в сознание Марка, увлекая под шелуху. Мироздание раскололось. Вцепившись в страховочный фал собственного рассудка, Марк пытался удержаться на краю трещины. Миг, другой, и сквозь бледнеющую ночь перед ним – зыбкой голограммой, миражом в пустыне – проступила иная реальность. Галлюцинативный комплекс, вторичный эффект Вейса.

Шелуха.

Впервые в жизни Марк Кай Тумидус видел обе реальности одновременно, запредельным усилием воли оставаясь на грани. Он не знал, что такое возможно. Он не знал, почему под шелухой царит лето, как и в физической реальности. Лето?! Насколько Марку было известно, во время клеймения здесь обычно стояла зима, реже – поздняя осень. Стылый ветер, колючая снежная крупа сечет лицо; белая, монохромная степь от горизонта до горизонта; над головой – небо, затянутое тучами, низкое и серое…

Вопреки традициям, декурион Жгун клеймил тузика летом.

Ясный полдень звенел от зноя. Огненно-рыжее, косматое солнце вскарабкалось в зенит, где и встало в почетный караул. Вокруг раскинулась благоухающая долина: всюду пестрели бесчисленные цветы, трепеща нежными крылышками лепестков. Бирюза и рубин, золото и аквамарин, кармин и перламутр; и все оттенки зелени – от малахита до изумруда. Звенели прозрачные ручьи, низвергаясь миниатюрными водопадами в ладони крошечных озер. Сотни радуг играли в водяной пыли. А посреди буйства природы, центром здешнего великолепия возвышалась пирамида.

Высокая – до небес. Древней времени; казалось, она была здесь всегда. Лианы и вьюнки оплетали ее выщербленные и растрескавшиеся ступени. Из щелей росла молодая трава. Под шелковым ковром не сразу можно было различить знаки и барельефы, глубоко выбитые в камне, покрывавшие пирамиду снизу доверху.

Царицу-пирамиду венчало загадочное строение: плоское, квадратное, с темными провалами окон. На крыше его, на совсем уж крохотном возвышении, в двух шагах от близкого солнца, был распят человек. Человек счастливо улыбался. Над голым дикарем, лучащимся от радости, стоял декурион Жгун: одна из вторичных ипостасей либурнария. Остальные четыре ипостаси ждали у четырех углов возвышения, обратившись в каменные статуи.

Лицо Жгуна было искажено от чудовищного напряжения. Как и в реальности, по нему стекали крупные капли пота. Впору поверить, что декурион сражается с врагом-невидимкой не на жизнь, а на смерть. Железный прут с докрасна раскаленным клеймом завис над грудью дикаря.

«Клейми! Клейми его скорее!» – хотел крикнуть Марк. Он не понимал, почему Жгун медлит.

Прут в руке декуриона потек, словно плавясь, изменил форму и цвет. Теперь Жгун сжимал в руке нож из обсидиана – кривой, черный, жутко острый даже на вид. Лезвие ножа неумолимо приближалось к груди дикаря. Распятый засмеялся, подбадривая своего палача:

«Ну же, убей меня!».

– Брось! Брось нож! – что есть силы заорал Марк. – Это приказ!

Кажется, он кричал и там, в реальности туземной деревни, на краю подступающего рассвета, чудом удерживая себя на грани между двумя мирами, силясь окончательно не скатиться под шелуху.

Жгун обернулся через плечо. Ссутулился, став похожим на калеку, до хруста стиснул зубы. Медленно, с неохотой нож вновь начал превращаться в сизый железный прут. Багровым кругом вспыхнуло раскаленное клеймо. Декурион победно оскалился, зарычал, обернувшись к дикарю; рука его пошла вниз – и когда в ней опять возник обсидиановый нож, Жгун не сумел остановить движение.

Черное острие с хрустом вошло в грудь туземца.

По рукоять.

В сердце.

КОНТРАПУНКТ. ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ. (на днях). Я знал много циркачей, чей номер публика принимала с неизменным восторгом. Хохотали дети, ужасались женщины, рукоплескали мужчины. Билеты раскупались задолго до начала представлений. Как правило, эти номера получали самую низкую оценку у экспертов. Я знал много циркачей, обласканных вниманием специалистов. Их трюки собирали гран-при на фестивалях, о них писали в учебниках по акробатике или эквилибру. За рюмкой бренди старики-шпрехшталмейстеры вспоминали гениев трапеции и мэтров жонглирования, роняя скупую – случалось, что и щедрую – мужскую слезу. Как правило, публика засыпала на этих номерах, и мне стоило большого труда разбудить зрителя наипошлейшей репризой. Я не знал никого, кто собрал бы эти противоречия воедино. Полагаю, что это невозможно. Иногда мне снится, что я выступаю перед Творцом. И не знаю, как работать: для эксперта – или для мальчишки в первому ряду? Кто оценит старину Луция аплодисментами или зевотой? А теперь представьте, что приговор окончателен и обжалованию не подлежит… (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Вы вернулись, – сказал Тумидус.

Он старался не показать, до какой степени потрясла его история гематрийки. Холодней ледышки, сухая, как ветка мертвого дерева, повесть о страстях и чудесах. Тумидус не столько слышал ровный голос женщины-антиса, сколько видел, чувствовал, жил воспоминаниями Рахили. Брел по пустыне, с каждым шагом покрывая расстояние полета стрелы. Был светом, который числа. Выходил за пределы Ойкумены, смотрел на зарево, пожирающее горизонт, стоял на крови.

Отступал назад, по колено в пурпуре и золоте.

Прагматик, скептик, боевой офицер – десантура! – за пять лет жизни изгнанника-коллантария полковник научился встречать невозможное. Смирился с этим, как с рельефом местности, где надо принимать бой. В частности, Тумидус не сумел бы внятно объяснить, по каким признакам он узнает антиса с первого взгляда. Из всей четверки он лично знал двоих – Папу и Нейрама Самангана. Лица Кешаба и Рахили ему встречались в новостях. Но правда оставалась правдой – встреть полковник четверку лидер-антисов случайно, на улице, он ни на миг бы не усомнился, кто перед ним.

Чутье, подумал он. Зверею, ориентируюсь по запаху.

– Мы вернулись, – согласился Кешаб.

– Вернулись, – Папа Лусэро снял темные очки.

Глаза слепого карлика были плотно зажмурены. Тумидус мог поклясться, что капля на левой щеке Папы – слеза, а не пот. Капля стекла к уголку рта, и Папа облизнулся длинным, неприятно узким языком. Была слеза, и нет.

– Я зашел дальше всех. На пять шагов дальше…

В реплике киттянского антиса звучала ирония. Никто не поддержал Папу, развив насмешку. На лицах остальных читалось уважение: целых пять шагов, надо же! Здесь каждый знал цену своему шагу.

– Пауки – живучие твари. Впрочем, мне все равно пришлось возвращаться. Помнишь, Нейрам?

Нейрам кивнул:

– Я думал, ты погибнешь. Глупая бравада, Папа. Ты рисковал, забираясь так далеко. Твое брюхо стало позолоченным, как дешевый медальон. Пурпур вскарабкался выше, на бока. Мы были вынуждены ждать шесть часов, пока ты соберешься с силами. Иначе ты бы не выдержал обратного пути.

– Зарево, – Папа вернул очки на место. – Знаешь, на что оно похоже? На сердце. Бейся живое сердце не в грудной клетке, а снаружи, имей мы возможность видеть, как оно пульсирует, кровоточит, содрогается… Проклятье! Меня ни к чему не тянуло так сильно, как к этому сердцу.

Он кинул в рот кусочек сахару:

– Хотя… Когда мамаша Н’доли была молоденькой сучкой с острыми титьками, я хотел ее не меньше, чем какое-то сраное сердце! О, я бы рванул к ее заднице, тряся золотым брюхом! Где ты, моя молодость? Рахиль, крошка, закрой уши ладонями. Женщине не пристало выслушивать сальности вонючего козла, вроде меня.

– Ты проболел две недели, – сказала Рахиль. Похотливый монолог карлика не произвел на гематрийку впечатления. – Возвратившись в малое тело, ты свалился с лихорадкой. Кризис миновал быстро, но еще десять дней ты был похож на кусок говна.

Карлик подпрыгнул:

– Рахиль! Ты что, шутишь?!

– Нет, – лицо женщины осталось бесстрастным. – Я никогда не шучу. Про кусок говна говорил профессор Штильнер. Я всего лишь повторила его диагноз. Если быть точным, Штильнер сказал так: «говна кусок». Но мне кажется, это грамматически неверно.

Она налила себе чаю:

– Я по возвращении болела пять дней. У меня никак не прекращались месячные. Я опасалась, что это дисфункциональное маточное кровотечение. Собиралась к гинекологу, но буквально перед визитом в клинику все пришло в норму. Врач сказал, что я здорова.

– Я остался в большом теле, – вздохнул Кешаб.

Он привалился боком к стене, словно путник, измученный до последнего предела. Темная кожа брамайна, похожая на обожженную глину, приобрела оттенок пепла. Чувствовалось, что воспоминания даются великану с трудом.

– Вышел в малое, почувствовал недомогание и сразу выскочил обратно в волну. Думал, так легче будет справиться с заразой. Какой же я был дурак! В волне все обострилось, я еле держался на орбите Шраваны. Мы, брамайны, обучены терпеть. Нет, иначе: мы рождены для терпения. От страданий у нас прибывает сил. Я рассчитывал… Какая разница, на что я рассчитывал? От этих страданий у меня сил не прибавилось.

– Ты нам об этом не рассказывал, – заметил Нейрам.

Кешаб криво улыбнулся:

– Стеснялся. Гордыня, знаешь ли… У ядовитого пурпура – энергетическая природа. Когда я вернулся в малое тело, выздоровление пошло гораздо быстрее. Помнишь, я еще настаивал, чтобы все мы после визитов в Кровь сразу выходили из волны? Говорил: так легче, быстрее, безопаснее? Хорошо, что вы согласились без возражений. Я бы в жизни не признался, что мои доводы – личный опыт. Боялся выглядеть слабаком. Веришь? Я, Кешаб Чайтанья, Злюка Кешаб, опасался, что вы сочтете меня жалким ничтожеством! Позже я уверял себя, что это последствия заражения Кровью. Иначе мне было стыдно глядеть на себя в зеркало.

– А сейчас?

– Сейчас я думаю иначе. Лучше быть живым зайцем, чем дохлым львом. Ты же помнишь, я первым предложил найти нам командира. Человека, знающего толк и в осаде, и в штурме. Иначе мы, сильные, будем раз за разом заходить в Кровь и возвращаться для лечения. Биться в вызов головой – не лучшая стратегия. Нам нужна слабость с хрупким черепом, чтобы возглавить крепколобых богатырей. Извините, полковник, но я говорю правду: коллант намного слабее обычного, перворожденного антиса. Еще одно преимущество, добавленное к вашему военному опыту. Сила кружит нам голову, мешает искать решения. Сила толкает нас на подвиги, будь они неладны…

– Я была против, – сказала Рахиль. – Против любого командира надо мной.

– Я тоже, – кивнул Нейрам.

– И я, – добавил Папа Лусэро.

Тумидус наклонился вперед:

– А теперь?

– Мы согласились с Кешабом, – за всех ответила Рахиль. – Полагаю, это первый шаг к укрощению силы. Если вы примете командование, полковник, мы сделаем второй шаг. Шаг за шагом, мы пройдем Кровь и доберемся до горизонта.

– И вы станете подчиняться? Подчиняться моим приказам?!

– Мы попробуем, – ответила Рахиль. – Еще один вызов нашей силе… Мы будем стараться изо всех сил.

Каламбур остался незамеченным.

– Коллантарии не выходят в космос по одиночке, – полковник вытер платком вспотевшую голову. – Если я приму ваше предложение, мне потребуется уговорить всех членов моего колланта. Или собрать новый коллант, готовый идти в эту вашу Кровь. Я – военный, рисковать жизнью – моя профессия. Не знаю, кто еще захочет рискнуть… Учитывая, что цель похода слишком абстрактна даже для вас, будет трудно подбить людей на такую авантюру. Феномен, опасный для антисов? Расположенный за краем Ойкумены, в необжитом пространстве? Положа руку на сердце, мне и самому кажется, что вызов, брошенный вашей силе, затуманил ваш рассудок.

Его слушали, не перебивая. Когда Тумидус замолчал, Рахиль коснулась его плеча кончиками пальцев. Для гематрийки это был признак высшего волнения. Впрочем, голос женщины по-прежнему звучал механически:

– Мы не все вам рассказали, полковник.

* * *

Зонд первым увидел Нейрам.

Гигантским соколом он парил над границей Крови. Вехденский антис уже знал, что здесь, под шелухой, высота ничего не решает. Воздух на пути к зареву был густо пронизан багровыми жилками, словно глаз, воспаленный от недосыпа. Взмах крыльев равнялся шагу – самоубийственному движению в пурпур и золото. Нейрам хорошо помнил, как, прилетев сюда впервые, ринулся вперед, радуясь возможности пронестись над предательскими песками, и едва сумел вернуться. Сейчас он вел себя осторожнее, весь содрогаясь от этой бессильной, омерзительной, вынужденной осторожности.

Зонд напомнил ему медный кувшин, покрытый замысловатой вязью. Кувшин летел низко, между соколом и песком. Крышка откинулась, из пузатого брюшка вился дымок, сизый, как оперение дикого голубя. За кувшином тянулась зыбкая, быстро исчезающая полоса. Его легко можно было сбить: хищное пике, удар кривого клюва. Далеко-далеко, над шелухой, в реальности, знающей себя, как единственную, живой сгусток полей и волн по имени Нейрам Саманган смотрел на творение инженеров Великой Помпилии – стандартный автоматический прыжковый зонд модели SAS-437 «Стилус» – и размышлял: пропустить или уничтожить? Совесть меньше всего терзала Нейрама: беспилотник-исследователь шел без экипажа. Груда железа исчезнет, не оставив и следа. Помпилианцы решат, что разведчик погиб при невыясненных обстоятельствах, и вряд ли станут в обозримом будущем соваться в область Крови, иначе – систему AP-738412.

Пропустить или уничтожить?

Он принял решение. Когда зонд вошел в систему, Нейрам проводил его внимательным взглядом. Кувшин ли над песками, творение ли инженерного гения в открытом космосе – «Стилус» с легкостью пронесся над пустыней, убийственной для антисов, и нырнул за горизонт, в полыхание зарева. На секунду Нейрам Саманган пожалел, что не сбил зонд. Слишком уж злая, бритвенно-острая зависть полоснула по сердцу. Сила завидовала слабости, не в силах – болезненный каламбур! – проследовать за ней.

«Ты этого хотел, – напомнил антис себе. – Хотел выяснить, открыт ли путь в Кровь? Вот, любуйся: открыт. Любуйся издали, если не хочешь сдохнуть по-царски: в золоте и пурпуре…».

Зонд не вернулся. Впрочем, Нейрам и так знал, что «Стилус» уцелел. Он слышал его передачи по гиперсвязи. Лишен возможности декодировать пакетные сообщения зонда, антис улавливал само движение информации, когда луч, насыщенный собранными данными, входил в гипер, чтобы умчаться в Ойкумену. Под шелухой это выглядело смешно: далекое бряцание металла о металл.

Там, в зареве, крышка ритмично билась о горловину кувшина. Нейрам вслушивался в ритм: осмысленный, ясный рисунок быстро превратился в нервный диссонанс, надолго умолк, чтобы возникнуть снова. Внятные цепочки звуков перемежались дурным грохотом, от которого хотелось сбежать подальше.

Нейрам так и сделал.

Совпадение или гримаса судьбы, но Нейрам Саманган оказался здесь и в тот день, когда в Кровь явились люди. Прячась за облаком, одинокий сокол с интересом наблюдал, как по пескам тащится убогий отряд: верблюд, груженый припасами, и трое усталых помпилианцев. В космосе верблюда звали «Иглой», малым пилотируемым разведчиком, а людей – экипажем «Иглы». Визит был ожидаемым: похоже, зонд транслировал ценные сведения. Сокол напрягся, готов ринуться вниз. Внезапное появление антиса заставило бы гостей остановиться, повернуть назад, выйти из среды, инфицированной не пойми чем. К помпилианцам Нейрам не питал особой любви. Он прекрасно понимал, чего – верней, кого – ищет Великая Помпилия, ненасытная прорва, за краем Ойкумены. Но антис знал: мир – не райский сад. Его надо принимать таким, какой он есть: можешь спасать – спасай. Не в первый раз исполину космоса вытаскивать людей из беды на межзвездных трассах, к какой бы расе бедняги ни относились…

…если бы сокол умел смеяться…

…если бы сгусток полей и волн умел смеяться…

…много позже, вернувшись в малое тело, Нейрам все же рассмеялся – над собой, над своим дурацким пафосом. Верблюд и трое путников беспрепятственно вошли в кровоточащие пески, а позже – в зарево. Туда, куда был заказан путь исполину космоса, лидер-антису расы Вехден: силе, вынужденной смотреть вслед слабости, дрожа от прилива чувств, похожего на ледяной душ.

Кровь стала навязчивой идеей Нейрама. Он прилетал сюда в одиночку, отдельно от Рахили, Кешаба и Папы Лусэро. Парил в небе, дурея от бешенства, искал способы приблизиться к зареву, будь оно проклято, хотя бы на один взмах крыльев ближе, чем раньше. Боролся с заразой, проникающей в его большое тело, пробовал вариант за вариантом. Вспыльчивость – вторая натура вехденов, вспыльчивость и гордыня. Так хищная птица бьет свою жертву в полете вместо того, чтобы выковыривать личинки из трухлявого пня. «Беги! – подсказывал Нейраму рассудок. – Беги прочь и не возвращайся! Иначе погибнешь…» Сердце, если у существа, сотканного из волн и полей, есть сердце, кричало: «Борись! Не сдавайся…».

Победи сердце, и Нейрам, скорее всего, погиб бы. Одержи победу рассудок, и Нейрам погиб бы, как антис: надломленная сила – не сила, не слабость. Страх, вгрызшийся в душу, свивший гнездо; вечный реквием по себе-былому.

Он не застал вход в систему «Дикаря». Был слишком занят: выводил из себя пурпур и золото, отлеживаясь дома, на Тире, в малом теле. О «Дикаре» он узнал от Кешаба: антис брамайнов видел либурну собственными глазами. Парусный корабль на шести дюжинах колес малого диаметра – либурна шла по пескам, гонимая попутным ветром, прямиком в Кровь. Вдоль правого борта красовалось название, выжженное в древесине: «Дикарь».

– Удивительно, – сказал Нейрам. – Так не должно быть.

– Что тебя удивляет? – не понял Злюка Кешаб. – Ты думал, они не пройдут? Если прошла «Игла» с экипажем…

Нейрам отмахнулся:

– Я о другом. Почему они шли под парусами?

– Под шелухой, – начал Кешаб, прищелкивая пальцами в такт сказанному, – образы первичной реальности трансформируются…

– Оставь. Я не хуже тебя знаком с исследованиями Вейса. Это же помпилианцы, Злюка! Они ходят на рабах. Значит, корабль по пескам должны были тянуть рабы: сотня, две, сколько есть на борту. В море рабы сидят на веслах, в пустыне они служат вместо лошадей или верблюдов. И тянули бы они не корабль, а повозку. А ты говоришь: корабль. Паруса – это термояд. С чего бы рабовладельцам идти на термояде? Или они собирались загрузиться рабами в Крови?

– Это не наше дело, – твердо сказал брамайн. – Нарушением законов Лиги пусть занимаются комиссары и судьи. Я знаю, Помпилия – твое больное место. После Хордада, а в особенности – после Михра, когда ты разнес в щепки Первый галерный…

Нейрам сел на кровати:

– Не говори со мной, как с ребенком! Рабы? Пусть либурна заберет всех, кто там есть в Крови! Я и пальцем не пошевелю… Я говорю о другом: Кровь стала проходным двором. Скоро туда зачастят все, кому не лень, включая туристические яхты. Одни мы так и будем болтаться на границе, как дерьмо в проруби. Могучие антисы, надежда Ойкумены! Мне хочется бить посуду, когда я думаю об этом.

– Посуду? – брови Кешаба поползли на лоб.

– Да, посуду! Я же не антис, я – истеричная дамочка. Что делает такая дура, когда у нее сносит крышу? Бьет посуду…

Брамайн привалился спиной к стене. Как обычно, великан Кешаб сидел на полу, скрестив ноги: так он занимал меньше места. Чувствовалось, что шутить он расположен еще меньше, чем успокаивать нервы собеседнику.

– Думаю, они взорвались, – сказал он.

– Либурна?

– Да. Я видел вспышку. Даже на фоне зарева это было хорошо заметно. Словно в костер бросили кусок магния… Радуйся!

– Чему?

– Ты не любишь помпилианцев. Их стало меньше. Разве это не повод для радости?

Нейрам молчал. Он знал, за что Кешаба, воплощение обходительной вежливости, прозвали Злюкой – за редкие, жестокие выпады, которые били точно в цель. Если ты возмущался или лез на рожон, ты получал вдвое, втрое – пока, весь в дырках, не прекращал злить брамайна.

В антической среде бытовал некий комплекс перед уроженцами Великой Помпилии. Вернее, два комплекса – с обеих сторон. Помпилианцы испокон веку жили без антисов: мечта о том, что когда-нибудь и среди них появится свой обладатель большого тела, оставалась несбыточной. Все попытки воплотить ее в действительность провалились, один за другим. Идея коллантов проблемы не решала, особенно после того, как сенат Помпилии объявил коллантариев изменниками, лишив последних расового статуса.

Знакомый психир, специалист по удалению застарелых неврозов, однажды сказал Нейраму: «Вы относитесь к помпилианцам, как здоровый, сильный человек – к калеке с врожденным дефектом. Стесняетесь собственного здоровья в его присутствии. Делаетесь услужливы сверх всякой меры. Испытываете иррациональное чувство вины. Даже если калека – не слишком приятный господин, склонный к насилию и извращениям, это дела не меняет.» Нейрам кивнул в ответ. Он знал, что он – единственный в Ойкумене антис, который вступил в открытый бой с галерными флотами Помпилии. Никто, никогда… Воспоминания о баталиях мучили Нейрама Самангана по ночам, лишая сна. Если под Хордадом он бился сознательно, то уже под Михром – так, что и вспоминать не хотелось…

– Взорвались, – повторил Кешаб после долгой паузы. – Погибли. Наверное… Это не все, друг мой. Я задержался возле Крови. Не знаю, сколько прошло времени по обычным меркам. Два дня? Три? Вряд ли больше… Была еще одна вспышка.

– Зонд? – предположил Нейрам. – Разведчик?

– Вряд ли. Она напоминала цветок. Ты можешь представить себе распускающийся цветок? Только очень быстро, почти мгновенно. Я видел, как в зареве распустился белый лотос. Сердцевина его была желтой, в ней что-то шевелилось.

– Что?

– Я не успел рассмотреть. Оттуда ударили нити или, скорее, очень тонкие щупальца. Лепестки лотоса стали багровыми, словно налились кровью. Они растворились в зареве, сделались невидимыми, а щупальца просвистели возле меня. Я пытался схватить хотя бы одно… Ничего не вышло. Я, Восьмирукий Танцор, хватал пустоту! Щупальца умчались мне за спину, в глубины Ойкумены. Белые, гладкие, блестящие, как снег…

Кешаб содрогнулся, вспоминая.

– Они сокращались. Волна мелких, едва заметных сокращений, на манер перистальтики. Я готов был поклясться, что щупальца всасывают какую-то жидкость. Или, если угодно, впрыскивают ее куда-то. Впрочем, они так быстро втянулись обратно, что любая моя клятва – сомнительна. Тебе не кажется, что Кровь растет? Что ее граница придвигается ближе к Ойкумене?

– Кажется, – мрачно кивнул Нейрам.

– После вспышки, родившей щупальца, я сам видел, как граница сдвинулась на шесть-семь шагов. Там, где прежде был чистый песок, сейчас ветвятся прожилки крови. Да, робкие, тоньше волоса, но они есть.

– Что ты предлагаешь?

– Тебе не понравится мое предложение.

Кешаб как в воду глядел.

* * *

Ты пешком ходишь по Космосу, щелкая метеоры, как семечки? Сплевываешь шелуху в хвосты кометам? Это значит, что ты могуч. Теперь ответь: любой ли, чья мощь велика, всеведущ? Злюка Кешаб, Нейрам Саманган – оба они знать не знали о существовании какого-то помпилианского декуриона по кличке Жгун. Но этой ночью, после рассказа Кешаба о цветке со щупальцами, антисам приснился странный сон, один на двоих. Долина, похожая на сокровищницу, пирамида, подобная древней старухе. Знаки и барельефы, заросшие травой. И двое людей на вершине пирамиды; двое, которых соединял нож из черного обсидиана.

Когда нож опустился, антисы закричали.

Позже они молчали об удивительном видении, стесняясь признаться в собственной слабости. Разве исполины кричат во сне? Молчали, не подозревая, что скажи они хоть слово – и Рахиль с Папой Лусэро сознаются в той же самой слабости. Четверо, заходившие в Кровь по колено, запомнили на всю жизнь: ночь, нож, крик.

Ничего не знал о декурионе Жгуне и полковник Тумидус, изменник родины. Впрочем, он и не видел снов с пирамидой. Полковник редко видел сны. Он спал, что называется, без задних ног, засыпая и просыпаясь так быстро, как только мог – привычка солдата, ценящего каждую минуту отдыха.

* * *

Тумидус вертел чашку в руках.

– Я бы на вашем месте сообщил о Крови в Совет Лиги, – сказал полковник. – Не думаю, что здесь нужны военные. Ученые – полезней. Феномен надо исследовать…

– Вы слышали о Шадруване? – спросила Рахиль.

– Очень мало.

– Неважно. Поверьте мне на слово, Шадруван и Кровь – два сходных феномена. Шадруван исследовали. Дело закончилось термоядерными бомбами.

– Уничтожили? – заинтересовался полковник.

– Нет. В том-то и дело, что нет. Объект закрылся и стал недоступен.

– Даже для вас, антисов?

– Для нас – в первую очередь. Шадруван – опухоль, которую Ойкумена не в силах вырезать. Эта опухоль растет. Если мы сообщим Совету Лиги про Кровь, в итоге мы придем к бомбам. Вероятность 78,7 %, я считала.

Рахиль пожала плечами. Жест вышел искусственным. Целый ряд жестов Рахиль Коэн просто заучила, как заучивают идиомы чужого языка, чтобы пользоваться в общении с не-гематрами. Там, где у актера – или ребенка – тысяча оттенков, у нее был один.

– Я не против бомб, полковник. В конце концов, Шадруван бомбила моя раса. Но перед бомбардировкой я хочу две вещи. Во-первых, удовлетворить свою антическую потребность в свободе перемещения. Если Кровь меня не пускает, я должна войти. Войти и выйти, по своему желанию, – голос женщины зазвучал громче, не став выразительней, – в удобное мне время, в избранном мною месте. У меня плохо с эмоциями, но эта страсть мне доступна. Она ярче, чем хотелось бы. Мне достаточно одного Шадрувана – вызова, на который я не смогла ответить.

– Мы не смогли, – поправил ее Папа Лусэро.

Рахиль проигнорировала реплику карлика:

– В Кровь вошли помпилианцы. Слабые люди в жестяных гробах. Погибли они там или остались живы, речь о другом. Куда вошли люди, войдем и мы, антисы. Вы проведете нас туда, полковник. Тайком, как диверсионную группу. С грохотом и треском, как штурмовую группу десанта. Найдите способ, и мы отплатим вам сторицей. И помните: пока мы вас уговариваем, ваши соотечественники шлют в Кровь свои корабли. Гибнут в зареве, где мы не в силах им помочь. Ваша родина отказалась от вас? Хорошо. Откажетесь ли вы от родины, легат Тумидус?

– Вы точно гематрийка? – спросил Тумидус. – Очень уж пафосно.

На губах его играла ледяная усмешка.

– Я гематрийка, – Рахиль встала. – Я умею считать. Вы согласитесь, я уверена. Вероятность вашего согласия – 87,3 %. Если вы сейчас пошлете меня в задницу, вероятность вырастет до 89,6 %.

– Я соглашусь из чувства долга перед далекой родиной?

– Нет. Вернее, не только. Родина – 43,9 %. Азарт, тяга к авантюрам, желание участвовать в таком деле, как наше – еще 20,5 %. И более 20 % – у вас есть какие-то личные цели, которые недостижимы без нашего участия. Цели были и раньше. Но теперь они сделались достижимей. Вы это поняли час назад, полковник, когда узнали про Совет антисов.

– Идите в задницу, – сказал Тумидус.

Глава третья. Облава.

I.

Из-за горного кряжа выползал огненный змей – рассвет. Вил кольца, шелестел чешуей на камнях. Небо вокруг змея светлело, странно близкий горизонт дрожал, как воздух над костром, и вдруг оформился контуром древнего хребта. Седловину меж двух вершин, выкрошившихся от времени, стремительно заполнял ядовитый пурпур. Вот он перелился через край, раздвоенным языком скользнул в долину, растекся по джунглям. Лизнул деревню, проснувшуюся в водовороте суматохи…

Деревню разбудил не рассвет – крик. Так кричит человек, сгорая заживо. Рвет глотку, выплескивая в мир боль, отчаяние, ужас. Вопль катится к горам, чтобы эхом отразиться от склонов, если повезет, родить лавину, как протест против мерзавки-судьбы – и смерть, вечная сестра милосердия, обрывает звук на высшей ноте.

Крик Жгуна все еще стоял в ушах Марка. Перед взором меркло иное бытие, где счастливо улыбался туземец, умирая на алтаре, а из разверстой груди дикаря бил в небеса столб пламени, свет, лучистая энергия, уходя к солнцу. Увы, путь свету перекрыл декурион Жгун. Он навис над умирающим, и поток всей своей бешеной мощью ударил в помпилианца. Жгун вспыхнул: пух, обласканный язычком зажигалки. Он горел ослепительно-белым пламенем, которое выжигало глаза случайному зрителю. Казалось, тело Жгуна под шелухой отлили из чистого магния. Горели и кричали все пять «изнаночных» ипостасей декуриона. И вторил им реальный Жгун – здесь и сейчас, содрогаясь в конвульсиях.

Рассвет, деревня, смерть.

Тело Марка пронзил электрический разряд. Ментальный поводок превратился в провод высокого напряжения. Часть энергии, сжигавшей декуриона изнутри, ринулась по соединительным нитям корсета, стремясь достичь командира. Марк едва удержался на краю обморока. Обрывая убийственную связь, он в последний момент успел увидеть, как сквозь горящую фигуру Жгуна в небеса бьет сияющий луч, как рыжее солнце впитывает пурпур, словно губка – воду…

Видения галлюцинативного комплекса истаяли туманом. Но Марку всё мнилось: он вдыхает смрад горелой плоти.

– Что случилось?! Нападение?

Борясь с тошнотой, он пропустил момент, когда рядом возникли Змей и Ведьма. Припали на колено справа и слева: «Универсалы» сняты с предохранителей, стволы ищут цель.

– Нет, – Марк закашлялся. – Жгун…

– Что Жгун?

– Он пытался заклеймить туземца. Он погиб.

– Туземец?

Змей и Ведьма знали ответ. Видели неподвижное тело декуриона. Но рассудок обоих отказывался верить очевидному, хватался за соломинку. Чтобы принять смерть Жгуна, они должны были услышать об этом от командира.

– Декурион Жгун погиб.

Дернув кадыком, Марк проглотил ком, застрявший в горле. Сплюнул под ноги, рукавом вытер пот со лба. Щеку пронзила раскаленная игла: король здешнего гнуса хлебнул сладкой инопланетной крови. Марк раздавил гадину, выругался, как еще ни разу не позволял себе, и подвел итог:

– Туземец, полагаю, тоже.

Ведьма склонилась над Жгуном, проверяя пульс.

– Мёртв, – подтвердила она.

Глядя в прицел «Универсала», Змей отыскал тело дикаря. Не дожидаясь приказа, коротким броском добрался до кустов, осторожно раздвинул ветки.

– Тоже мёртв, – доложил он через уником. – Его убили.

– Убили? Кто?!

– Вам лучше знать, командир. Дикарь весь в крови. Грудь разворочена, сердце вытащено наружу… Ему что, вскрытие делали? Твою мать! Он улыбается! Его резали, а он радовался! Так и сдох – с улыбочкой…

– Мы к нему даже не подходили. Ни я, ни Жгун…

– Кто-то из местных?

– Здесь никого не было. Я бы заметил…

– У нас проблемы, командир, – вмешалась Ливия.

Марк и сам слышал дробный топот босых ног. Похоже, сюда спешила вся деревня. Вопль Жгуна перебудил людей Ачкохтли. Встав из-за гор, заря подсветила джунгли, словно далекий пожар. Над землей стлался туман, тени – длинные, зыбкие – расчертили пространство камуфляжными полосами. Они двигались, сливались и вновь распадались. Впору было поверить, что на либурнариев надвигается гигантская многоножка.

– Змей, назад! Занять оборону! Без команды не стрелять…

Как убедить туземцев, что произошло ужасное недоразумение? Что гости не убивали их сородича? Или все-таки убили? Как, не зная языка, объяснить дикарям то, чего сам не понимаешь?

Отставить панику!

Марк слабо верил, что дело удастся решить миром. Он, конечно, сделает все возможное. Но если разговор сложится наихудшим образом… Я приму этот размен, подумал он. Жизнь деревни на жизнь Ведьмы, Змея и Скока. На мою собственную жизнь. Жгуну бы понравилось такое решение. Как тебя звали на самом деле, декурион? Было же у тебя имя и фамилия…

– Змей! Возьмите оружие и боекомплект Жгуна.

– Есть!

Они возникли из тумана: большой толпой, шумной и возбужденной. Впереди – охотники во главе с Ачкохтли. Из-за спин мужчин выглядывали женщины, дети. Приковылял, опираясь на кривую палку, старец – согбенный, плешивый, с жидкой бороденкой. Подслеповато сощурился, вертя головой по-птичьи, и вдруг с безошибочностью провидца указал клюкой на кусты, где лежал дикарь-мертвец.

Приложив ладонь к сердцу, Марк картинно развел руками. Он очень жалел, что не обладает клоунским талантом деда, и искренне надеялся, что лицо его выражает недоуменную скорбь. Мол, сами теряемся в догадках, что здесь случилось. Очень сожалеем, готовы откупиться. Вряд ли это проймет туземцев, но ничего лучшего унтер-центурион Кнут придумать не смог. Игнорируя жалкое актерство Марка, четверка молодых охотников устремилась к кустам. «Приготовиться!» – шепнул Марк в коммуникатор. Палец закостенел на спусковом крючке. Если кинутся – жечь всех без жалости, без разбора, не щадя боекомплекта.

Единственный шанс выжить.

Пауза тянулась, и когда она сделалась невыносимой, грозя лопнуть, взорваться градом выстрелов, охотники вернулись. Марк охнул от изумления. Парни ухмылялись так, словно получили груду подарков на день рождения!

– Ицмин Астлан-ин мочипа! – с восторгом возвестили они.

Не иначе, покойник был их злейшим врагом!

– Астлан-ин! Мочипа! – взревела толпа.

Марк едва не выстрелил, приняв рев дикарей за боевой клич. Но нет, никто не потрясал копьями, не натягивал тетиву лука. Меньше всего туземцы собирались атаковать чужаков, жмущихся друг к другу. Толпа рванула к кустам, где при виде бездыханного тела все разразились воплями радости. Враг народа, предположил Марк. Допустим, покойный успел так достать родную деревню, что население празднует его смерть. Почему соплеменники раньше не прикончили любимца публики?

– Они сошли с ума? – спросила Ведьма.

– Разговорчики! – осадил ее Марк. – Остаемся на месте. Наблюдаем.

Кусты раздались. Затрещали ломающиеся ветки. Один из дикарей оступился, пятясь задом, и едва не упал, но двое сородичей поддержали беднягу. Туземцы выносили труп: с почтением, осторожно, можно сказать – торжественно. Вряд ли вору или смутьяну стали бы оказывать царские почести. Мертвеца уложили на пальмовые листья: на таких же, только меньше размером, подавали кушанья на вчерашнем пиру. Марка передернуло. Здешние добряки – каннибалы? Они собираются съесть покойника?

Женщины принесли глиняные горшки с водой. Под строгим надзором вождя, к которому присоединился плешивый старец, они принялись обмывать тело. Дождавшись конца обмывания, Ачкохтли обернулся к чужакам, широко улыбнулся – и направился к ним.

– Не стрелять, – предупредил Марк.

За три шага до либурнариев Ачкохтли бухнулся на колени. Ткнулся лбом в землю, замер без движения. Вслед за ним преклонили колени остальные туземцы.

– Вы чего, парни? – опешил Марк.

Туземцы простерлись ниц.

– Ачкохтли, вставай. Мы тут вообще ни при чем…

Вождь, как ни странно, внял – похоже, уловил интонацию. Он медленно разогнулся, продолжая стоять на коленях, и с благоговением указал сперва на мертвого Жгуна, а затем – на труп туземца. Выставив в ряд горшочки с цветной глиной, старец уже покрывал дикаря праздничными узорами. Ачкохтли обеими руками сделал умоляющий жест.

– Просит, чтобы мы положили Жгуна рядом, – первой сообразила Ведьма. – Хочет, чтобы Жгуну тоже оказали почести. Может, он считает, что они убили друг друга в поединке? Погибли, как воины?

– Может быть, – пожал плечами Марк.

Он колебался. Отказаться? Неизвестно, как отреагируют дикари. Отнести Жгуна к убитому туземцу? Пусть обмывают, разрисовывают, хоронят по местному обычаю? А вдруг это дикарская хитрость? Чтобы напасть, когда либурнарии будут нести тело, отложив в сторону оружие…

Марк жестами показал Ачкохтли: «Да, разрешаем. Пусть твои люди забирают тело!» В последний момент, когда четверка охотников, ритуально оглаживая ладонями лица, с благоговением приблизилась к Жгуну, он вспомнил кое-что важное.

– Змей, Ведьма! Контролируйте ситуацию!

Опередив носильщиков, Марк шагнул к трупу. Змей успел забрать «Универсал» Жгуна и подсумок с запасными батареями. Будучи опытным солдатом, Змей выдернул из набедренной кобуры мощный короткоствол «Шанс» – «оружие последнего боя». Однако на Жгуне еще оставался жилет-«разгрузка» с набором смертоносных «спецсредств», ремень с кармашками, набитыми всякой полезной мелочевкой…

И заколка ИВР.

О видеорегистраторе Марк вспомнил, уже сняв с декуриона жилет и ремень. Вдруг техника сумела запечатлеть то, что проглядел унтер-центурион Кнут – знатный эквилибрист, балансировавший на канате между реальностью и галлюцинациями? На лицо Жгуна, искаженное предсмертной судорогой, Марк старался не смотреть.

Он вновь занял место между Змеем и Ведьмой. Борясь с волнением, проследил, как туземцы бережно поднимают тело декуриона, укладывают на листья рядом с мертвым соплеменником, путаясь в застежках, снимают со Жгуна комбинезон. Те дикари, кто не участвовал в церемонии, были целиком поглощены зрелищем. Лишь изредка они бросали на гостей восхищенные, полные благодарности взгляды. Как Марк ни старался, он не мог разглядеть и малейшего намека на враждебность.

Деревня клоунов?

Способна ли сотня человек притворяться столь безупречно?!

Держа людей Ачкохтли в поле зрения, Марк нащупал на уникоме гнездо универсального микро-входа. Вогнал в него острие заколки ИВР, вслепую пробежался пальцами по сенсорам коммуникатора, списывая данные из оперативного буфера. Данные с ИВР транслировались напрямую в компьютер бота, но последний час записи висел в буфере, постоянно обновляясь. Перезапись заняла десять секунд. Запустив воспроизведение, Марк задал голосфере, всплывшей над коммуникатором, пятидесятипроцентную прозрачность – так, чтобы сквозь нее можно было продолжить наблюдение за туземцами.

Назад, еще чуть-чуть…

Вот!

Судя по всему, Жгун синхронизировал ИВР с фасеточным имплантантом в глазу. Это подтверждалось фиксацией объектов и режимом съемки. Регистратор работал в инфракрасном режиме. Зеленоватая фигура соглядатая, засевшего в кустах, была видна, как на ладони. Жгун приступил к клеймению: взгляд декуриона и камера ИВР прочно захватили дикаря. Ботва явственно вздрогнула, завертела головой, не понимая, что происходит – и, теряя равновесие, опрокинулась на спину. Как раз в этот миг рассудок будущего раба рухнул под шелуху. Ботва дергалась, отбиваясь от врагов-невидимок – Марк застал это зрелище, когда поймал туземца в прицел «Универсала». Вскоре ботва замерла, покорившись судьбе: ипостаси Жгуна прочно зафиксировали чужой разум.

Деревянный щит, вспомнил Марк. Нет, вершина пирамиды!

Сперва он решил, что сознание вновь раздвоилось, воспринимая физическую реальность и галлюцинативный комплекс одновременно. И быстро понял свою ошибку: сквозь голосферу Марк видел туземцев, обмывающих тело декуриона. Откуда же этот свет? Почему он так быстро разгорается?! Грудь ботвы на записи отчетливо излучала в инфракрасном спектре. Свечение становилось ярче, насыщенней. Казалось, под слоем кожи, мышц и ребер выходил на штатную мощность реактор, заменявший ботве сердце. Марк дал увеличение. Ботва улыбалась, словно всю жизнь мечтала стать рабом декуриона Жгуна – и теперь, хвала небесам, мечта осуществлялась.

На груди туземца возник аккуратный светящийся разрез. Марк отказывался верить своим глазам, но запись не умела врать. Никто в ботву не стрелял, не всаживал копье или нож. Просто в мире галлюцинаций декурион Жгун опустил руку, и обсидиановый нож с хрустом взломал грудную клетку счастливой ботвы.

Стигматы, подумал Марк. Это называется «стигматы». Они появляются у религиозных фанатиков, у аномально внушаемых людей. Раны и ожоги без видимой причины. Но от стигматов не умирают! Разве что раны загноятся, человек подхватит заражение крови… Разрез увеличивался, делаясь глубже и шире. Ломались ребра, края раны расходились в стороны, будто их раздвигали хирургическими зажимами. Обнажилось ритмично бьющееся сердце…

Поглощен ужасным зрелищем, Марк не сразу сообразил: гомон туземцев смолк. В наступившей тишине стал отчетливо слышен звук, который нельзя было спутать ни с чем другим.

Рокот лопастей тяжелого вертолета.

II.

– Астлан! Астлан патлана!

По верхушкам деревьев ударил ветер. Он быстро набирал силу урагана. Кроны акаций, самшита и голубиных слив гнулись к земле, ветер срывал с них листья и нес над деревней. В свете зари, полыхающей над горами, листья казались хлопьями черного пепла. Грохот винтов усилился. Из-за деревьев вынырнули две тупоносые машины, похожие на летающие сундуки: каждая – размером с половину десантного бота. Вооружения на вертолетах заметно не было, но на этой проклятой планете лгало все на свете!

Даже собственные глаза.

Дикари что-то возбужденно кричали либурнариям. Грохот винтов заглушал их голоса. «В укрытие!» – скомандовал Марк, первым ныряя между сваями. Трое помпилианцев распластались на земле под гостевой хижиной, включив комбинезоны в режим «хамелеон». Если бы не Скок, подумал Марк. Проклятье! Если бы не центурион Скок, по-прежнему валявшийся без сознания, мы исчезли бы в джунглях еще до того, как вертолеты возникли из-за кромки леса. Бросить раненого на произвол судьбы?! Скрепя сердце, Марк отдал бы такой приказ, когда бы от этого зависела жизнь остальных. Но коль скоро местные вертолетчики обнаружат Скока, они тут же начнут искать других. Допросят дикарей, привлекут к делу следопытов…

«Помалкиваем и наблюдаем. Пролетят мимо – отлично. Сядут, найдут Скока – попытаюсь вступить в контакт. Змей и Ведьма прикроют. Если мирные переговоры не заладятся – положим, сколько сможем. Хоть душу отведу напоследок…».

– Никого не клеймить! – приказал он. – Хватит нам одного Жгуна…

У Змея на языке вертелся вопрос, но вертолеты уже опустились над широкой прогалиной, отделявшей деревню от джунглей, зависли в четырех метрах от земли. Синхронно отъехали вбок широкие двери, и вниз живой волной хлынули кошки! Полсотни, не меньше: рыжие, черные, пятнистые…

Ягуары, леопарды, пумы.

Пространство перед гостевой хижиной опустело в мгновение ока: не дожидаясь кошачьего десанта, дикари бросились наутек. Лишь плешивый старик остался возле покойников, плюясь и тряся головой. Бросили дедушку, сукины дети! Охотники, называется! Не договоримся, уверился Марк. Если у местных цивилизаторов такие развлечения: травить дикарей леопардами, стрелять во все, что увидят на орбите… Секунду он колебался: открывать огонь или затаиться? Дед говорил: у кошачьих обоняние неважное. Если хищники рванут за туземцами…

Вертолеты вновь набрали высоту, уходя за лес.

«Болван! Надо было сразу валить машины…» Марк проклял себя за медлительность. Сладкое видение – сундуки взрываются в воздухе, горят вместе с зубастой начинкой – растаяло, едва родившись. Кошки приближались, растекались лавой, выстраивались облавным полумесяцем. Больше дюжины повернули к гостевой хижине. В ноздри ударил густой звериный дух. Вместе с ним пришла паника. Сейчас, сказала она, ухмыляясь. Сейчас груда мускулистых тел накроет Марка Кая Тумидуса! Острые клыки вонзятся в горло, когти разорвут живот. Ты видишь это? Предвкушаешь?! Хищники примутся заживо пожирать вожделенную добычу. Твои дымящиеся потроха придутся им по вкусу. Вряд ли кошки дадут себе труд прекратить мучения жертвы, бьющейся в агонии…

– Огонь! – Марк до упора вдавил спусковой крючок. – Огонь!

Залп «Универсалов» смел трех леопардов и оцелота. До сих пор звери атаковали молча, теперь же воздух наполнился яростным ревом и рычанием. Взлетел в небеса и оборвался жалобный скулёж. Ему ответил дальний хор: племя Ачкохтли лишь сейчас подало голос.

– Огонь!

Кровь. Дым. Вспышки выстрелов.

– Огонь!

Тела падают, кувыркаются. Когти скребут землю.

– Огонь!

Ноздри выедает смрад паленой шерсти.

– Огонь!!!

Марк давил на спуск, ничего не видя перед собой. Паника выжигала мозг. «Ягуар, – издалека напомнил дед. – На манеж Вальтер выходил с ягуаром на плечах…» Уйди, прохрипел Марк. Провались ты в тартарары! Окажись старый Луций здесь, в деревне, внук пристрелил бы деда без колебаний. Глаза стекленели, их заливал пот, застили дым и пыль. Откуда столько пыли? Звери нарочно подняли?! Откуда дым? Хижина горит, что ли? В буром облаке, в удушливом чаду мелькали тела: гибкие, смертоносные. Марк бил по расплывчатым силуэтам, больше промахиваясь, чем попадая, пока не иссякла батарея. Он успел достать из подсумка запасную, но перезарядить оружие ему не позволили. Оглушительный рык, щеку и ухо обдало жарким, вонючим дыханием, брызгами слюны. Вслепую Марк отмахнулся прикладом, и в предплечье, ближе к локтю, впились клыки ягуара.

«Между прочим, тот еще рюкзачок, – в голосе деда появились чужие, визгливые нотки. Злой клоун-убийца, персонаж кошмаров, дед насмехался над обреченным внуком. – Сто десять килограммов живого веса…».

Заорав, Марк выхватил из кобуры «Шанс». На второй руке, грозно рыча, повисла пума. Пистолет выпал из онемевших пальцев, утонул в пыли. Две кошки распяли Марка на земле, словно будущего раба перед клеймением. От такого сравнения унтер-центурион Кнут взвыл волком. Чувствуя, что безумный рывок грозит оставить его одноруким, он подтащил сопротивляющуюся пуму ближе на полметра. Извернувшись, слыша, как хрустят позвонки, вцепился зубами в ухо ягуара: хрящи, шерсть, медный вкус крови. Огромный кот рванулся так, что едва не вывихнул Марку челюсть, и пыль сожрала ягуара без остатка. Зато пума – дрянь, тварь драная! – словно взбесилась, выволакивая дерзкую добычу из-под свай.

– Змей! Ведьма! Огонь на меня!

Поздно, осознал он. Рядом ворочались, рыча и матерясь, два живых клубка. Они состояли из одних звериных тел. Людей не осталось, люди катились вниз, назад по лестнице эволюции. «Пилоты? – расхохоталась паника. – Навигаторы? Абордажная пехота?! Держи карман шире…» Дикие кошки погребли дикарей, когда-то бывших офицерами флота Великой Помпилии, навалились могильным курганом.

«Alles!» – кнут щелкал ближе и ближе.

Щелчки не возвращали ясность рассудку, но, к счастью, понуждали действовать без раздумий. Марк вскинулся рыбой, бьющейся на берегу. Подобно хвосту, взлетели и опустились две ноги. Каблуки десантных ботинок парой молотков угодили верткой пуме по хребту. Не сразу заметив, что свободен, Марк вскочил, ударился головой о плетеный пол хижины, упал на колени. Пол мягко прогибался над ним: звери проникли в хижину, добравшись до беспамятного Скока. Кубарем Марк выкатился между свай, чудом разминулся с опорным столбом; вскочил снова, сделал шаг, другой. Еще шаг, и он бы врезался в плешивого старца. Брошенный соплеменниками, тот сидел на прежнем месте. Печален и сосредоточен, старец занимался делом – заканчивал обмывать тело Жгуна.

– Жрите меня, сволочи! – крикнул Марк кошкам. – Жрите!

Оружие!

Пума, скалясь, припала к земле. «Шанс» лежал между ее передними лапами. Никаких шансов, мрачно съязвила паника. Куда делся «Универсал»? Потеря личного оружия – это трибунал, унтер-центурион Кнут!

Не разбирая дороги, Марк кинулся в джунгли. Ветки тысячей шамберьеров хлестали по лицу: дрессировали, заворачивали по кругу. Узловатые корни хватали за щиколотки. Кочки и рытвины норовили подвернуться под ноги. «Почему ты не падаешь?» – удивилась паника. Потому что, ответил Марк на бегу. Дыхания не хватало, ответ приходилось рубить на части, на куски, пахнущие кровью. Так разделывают тушу убитого кабана. «Падай! Ложись, дурачок…» Если я упаду, хищники настигнут меня. Они идут по пятам. Они только и ждут! Вцепятся в загривок, ломая позвонки, разорвут клыками сонную артерию…

«Они и так тебя настигнут! – сказал кто-то, кого Марк не узнал. В глотке незнакомца клокотало, как у волка, загнанного в угол. – Способен ли человек убежать от пумы? Леопарда? Они двигаются намного быстрее!».

Да, согласился Марк. Это правда.

«Тогда почему ты до сих пор бежишь?!».

Змей, вспомнил Марк. Ведьма.

«Они остались там. Ты их бросил. Ты бросил всех, спасая свою шкуру. Разве ты командир, унтер-центурион Кнут? – голос незнакомца изменился, стал узнаваем. Ледяной, презрительный голос дисциплинар-легата Гракха: – Трус! Ты заслуживаешь расстрела!».

Раньше, сто жизней назад, Гракх говорил с Марком «на вы».

Я не трус, возмутился Марк. Я вернусь за ними! Он хотел остановиться, повернуть к деревне, но предатели-ноги несли его дальше. Казалось, Марк угодил под удар инфразвукового «паникёра». Накатила звериная вонь, за деревьями мелькнули пятнистые тела. Марк взял правее, леопарды отстали. Это правильно, подсказал страх. Беги быстрее! – и плевать на всех Гракхов в Ойкумене… Чудовищным усилием воли Марк вынудил себя замедлить бег. Воздух джунглей, влажный и плотный, с сипением врывался в легкие. Воздух? – вода, болотная вода, напоенная миазмами. Отрасти жабры, Кнут, нырни в болото, заройся в ил: глядишь, и уцелеешь!

Я должен, твердил Марк. Должен вернуться…

«Ты – герой! Мой герой!» – с глумливым восторгом ухмыльнулся Игги Добс. От ухмылки стилиста Марк зарычал и сделал невозможное: остановился. Джунгли кончились, перейдя в редколесье. Склон холма, поросший густым разнотравьем, колючим кустарником и редкими фисташковыми деревьями, уходил вверх, ограничивая обзор. Позади кто-то с треском ломился сквозь лес. Кошки передвигаются бесшумно. Значит…

Марк обернулся, изо всех сил сдерживая себя, чтобы вновь не побежать. Они выскочили из джунглей одновременно: Ведьма и Змей. «Хамелеон» Змея отключился, комбинезон был изорван в клочья. Лицо в крови, оружие исчезло. Фигура Ведьмы мерцала, проявляясь и вновь растекаясь камуфляжным маревом. «Шанс» Ливия ухитрилась сохранить.

– Ко мне! – прохрипел Марк.

Трое помпилианцев встали бок-о-бок, тяжело дыша. В двадцати шагах от них из джунглей выходили кошки. Хищники не торопились, прекрасно зная: добыча никуда не денется. Зевали, вывалив красные языки, пугая, припадали к земле, словно для прыжка. Медленно, стараясь избегать резких движений, Ведьма потянула из кобуры «Шанс». Змей, неприятно оскалившись, извлек нож. Марк зашарил по карманам жилета-«разгрузки» и нащупал тяжелый шарик. Светошумовая граната?

Хищники сорвались с места, как по команде.

– Огонь!

Чувствуя, что паника вновь накрывает его, словно артналет – спящий город, Марк швырнул гранату в атакующих зверей. Зажмурился, помня занятия на Тренге, но сказалось отсутствие опыта – он опоздал на долю секунды. Вспышка превратила Марка в слепца; к счастью, не навсегда. Грохот забил уши ватными тампонами. Слепой, глухой, шестым чувством он догадался, что хищники шарахнулись от взрыва, замешкались, подставляясь под огонь Ведьмы, и вновь рассыпались облавной подковой, охватывая либурнариев с флангов. Радужные круги плавали перед глазами. В прорехи между кругами вплыла смутная тень, метнувшаяся сбоку. Никогда в жизни Марка не учили драться с крупными кошками. Он сомневался, что даже декурион Гораций, способный выйти с зубочисткой против десятка копейщиков, имел опыт рукопашной с пантерой. Не понимая, что делает, Марк ударил, как бил бы атакующего человека – прямым в челюсть. В удар он вложил остатки, поскрёбыши, то немногое, что у него осталось. Отчаяние? Желание выжить? – пожалуй, что и все. Без видимых результатов кулак ткнулся в мохнатое и упругое. Марка сбило с ног, в плечо впились кривые острия – зубы? когти?! – сверху навалился ужас: горячий, мускулистый, беспощадный…

Что было дальше, Марк не помнил. Бежал? Да, наверное. Бежал, спотыкаясь, не в силах остановиться. Слева, под ребрами, бился зверь, стремясь на свободу. Хотелось стигматов. Хотелось, чтоб этот, который под ребрами – наружу. И со счастливой улыбкой. Хотелось так, что мозг превращался в сгусток крови. Пурпур заливал сознание, пурпур с лужицами расплавленного золота. «Alles, унтер-центурион Кнут! – щелчок за щелчком, и каждый, как выстрел. – Валяй по кругу! Смертельный номер, слабонервных просим удалиться! Шоу должно продолжаться, малыш. В любом случае, любой ценой…».

Рядом, храпя, как загнанные лошади, мчались Ведьма и Змей.

III.

Внизу, у подножья холма, изгибалась дугой разбитая грунтовка. Широкие колеи отчетливо просматривались с любого расстояния. На дороге ждали четыре тяжелых грузовика: угловатые и несуразные, как вся здешняя техника. Кузова были покрыты тентами из желтой материи, задние борта откинуты. Внутрь, покорные как рабы, забирались дикари. Пять-шесть десятков, не больше; остальным, видимо, удалось скрыться в джунглях – или погибнуть у родных хижин.

Туземцы строго соблюдали очередность, подсаживая тех, кто обессилел от бега.

Поодаль, изредка перебрасываясь парой слов, ждали люди в форме. Рубашки буро-кирпичного цвета, с бахромой по краю коротких, выше локтя, рукавов; широкие шорты, тоже с бахромой. Торсы людей перекрещивали ременные портупеи и патронные ленты. За спиной висели длинноствольные винтовки с прикладами из темного дерева. Один, судя по поведению – старший, носил на поясе кобуру с пистолетом. Все оружие находилось в походном положении. На сопротивление дикарей местные вояки явно не рассчитывали. Старший чихнул, и сослуживцы что-то рявкнули, смеясь: наверное, пожелали доброго здоровья.

Минутой раньше Марк вылетел на гребень холма.

Паника отпустила. Голоса в мозгу исчезли, никто не пытался заговорить с Марком, воззвать к его совести или укорить насмешкой. Кошки отстали, затаились, но ноги по инерции несли Марка вперед, к грузовикам и вооруженным людям. Ведьма и Змей сопровождали командира, отстав на пару шагов. При виде помпилианцев старший отряда скользнул по ним равнодушным взглядом и отвернулся. Зато дикари, среди которых Марк узнал вождя Ачкохтли, замахали пришельцам руками: давайте к нам! Уныния или расстройства по поводу своего пленения на лицах туземцев не наблюдалось. Напротив, все, кого видел Марк, сияли как детвора, которую везут в парк аттракционов.

Точно так же, припомнил Марк, они реагировали и на смерть соплеменника. Может, дикари в принципе лишены способности огорчаться? Может, они радуются всему на свете?

Племя счастливых идиотов?!

На голозадых туземцев унтер-центуриону Кнуту было, по большому счету, наплевать. С вывертами дикарской психики пусть разбираются специалисты. Сейчас он видел перед собой тех, кому принадлежали самолеты, спутники и орбитальные лайбы. Оказывается, дикарей травили кошками не для развлечения, а вполне целенаправленно. Налет на деревню был четко спланированной операцией – облавой, которая, похоже, обошлась без жертв.

Старец, подумал Марк. Старец, обмывавший Жгуна в эпицентре кошачьего ада. Кошки знали, что плешивый патриарх не выдержит гона, и не трогали его. В свою очередь, старец тоже понимал, что находится в безопасности. Здесь все действуют рационально: старик, ягуар, техноварвар с пистолетом. Все, кроме нас… Значит, есть шанс вступить с местным «рацио» в контакт и объясниться.

Тем более, сказал он себе, что никаких других вариантов не остается.

– Ждите здесь. Я переговорю с военными.

Сейчас уже не было разницы – идти на переговоры одному или втроем. Ни прикрыть командира в случае опасности, ни спастись бегством Змей с Ведьмой не смогли бы. В сотне метров от дороги лениво разлеглись кошки-загонщики, восстанавливая силы. Дикари их больше не интересовали. Сдав добычу хозяевам, кошки наслаждались заслуженным отдыхом. Но Марк не сомневался: стоит кому-либо из пленников попытаться улизнуть, и интерес хищников мигом вернется.

Приказ ждать он отдал на рефлексе. После позорного бегства Марк жизненно нуждался в главном: вновь ощутить себя командиром.

– Есть ждать!

Он успокоил дыхание. Вспомнил фразу, которую произнес Ачкохтли при виде бота, потерпевшего аварию. Мысленно повторил ее трижды – и направился к грузовикам. Никто не обратил внимания на его приближение. Марк остановился в трех шагах от старшего. Тот продолжал болтать с приятелем, жуя жвачку и время от времени сплевывая черную слюну. Пожалуй, прикинул Марк, я бы сумел обезоружить его и завалить из пистолета двоих-троих, пока эти горе-вояки опомнятся.

Кошки, напомнила паника. Милые кошечки.

– Эй! – окликнул Марк старшего.

Никакой реакции.

– Анех!

Марк выкрикнул приветствие, которым встретил либурнариев острозубый вождь Ачкохтли. Плевать, что написано в «Уложении по контактам»! Сейчас особый случай, не предусмотренный никакими «Уложениями».

– Анех, говорю!

Старший обернулся. Вблизи, если вынести за скобки форму черепа, удлиненного чуть больше, чем привык видеть Марк у народов Ойкумены, он был очень похож на обер-манипулярия Назона. Ни роста, ни стати; бровки-тучки, лоб без морщин. От Назона его отличал разве что густой оливковый загар. Надеясь, что умом старший тоже не слишком уступает обер-манипулярию, Марк похлопал себя по груди, обращая внимание на комбинезон. Указал на Змея с Ведьмой: смотри, они одеты так же! Помахал в воздухе чудом уцелевшим коммуникатором: видел такую штуку у дикарей? То-то же!

Мы – не они.

Старший одарил Марка взглядом, полным отменного безразличия, и зевнул, отворачиваясь. Чувствуя, что инициатива уходит из рук, Марк скороговоркой выпалил:

– Патлана акалли! Патлана акалли – буммтчль!

И изобразил траекторию падения с небес на землю, как сделал это вождь дикарей. В глазах старшего мелькнула слабая тень любопытства. Его приятель, лениво наблюдавший за развитием событий, хохотнул. Старший повернул голову к весельчаку, яйцеголовому, как и он сам:

– Буммтчль?

– Буммтчль! – подтвердил приятель.

Он с ухмылкой постучал себя костяшками пальцем по лбу. Оба заржали и вернулись к прерванной беседе, потеряв к Марку всякий интерес.

– Вы что, совсем охренели?! – с огромным трудом Марк поборол желание заехать старшему в глаз. – К вам гости из Космоса прибыли, в контакт вступают, а вы и ухом не ведете?! Службу забыли?! Нюх потеряли, дармоеды?!

Спиной унтер-центурион Кнут ощутил, как Ведьма со Змеем подтягиваются ближе, и махнул им рукой: не вмешивайтесь! Вояки отреагировали – не на слова, на тон. Чужой язык их не впечатлил, зато интонации озадачили. Оба прекратили болтать и уставились на Марка, как на говорящую обезьяну. С видимым усилием лже-Назон собрался с мыслями. Челюсти его перестали двигаться, он выплюнул жвачку, похожую на комок смолы, и указал Марку на грузовик:

– Ненеми. Ненеми тепозмалацатль.

Перевод не требовался. Все предельно ясно: «Лезь в кузов». От того, как это было сказано, Марка пробил холодный пот. Я смотрю в зеркало, понял он. «Ботва – переходная стадия между человеком и рабом. Живое, как дерево, и не более того,» – с готовностью подтвердил Белый Страус, маркиз этнодицеи, из бесконечно далеких джунглей Ломбеджи. «Что бы сделал на месте загонщика я? – ответил ученому Марк. – Обратись ко мне кто-то из ботвы, начни размахивать руками, тараторить на птичьем языке, демонстрировать странную одежду и загадочные приспособления – я бы отреагировал точно так же. Пожал плечами и равнодушно отвернулся. Нет, я бы даже плечами пожимать не стал…».

Ботва, произнес Якоб Ван дер Меер без тени насмешки. Иди грузись, ботва.

– Ненавижу, – сказал Марк Кай Тумидус, унтер-центурион ВКС Помпилии, обращаясь к воплощенному безразличию, стоявшему перед ним. Шею обожгло холодом, словно злой шутник сунул Марку за шиворот комок снега. Зябкие струйки потекли вниз, вдоль позвоночника. Расти там шерсть, серая, колючая шерсть, она наверняка встала бы дыбом. – Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу. Всех вас. Еще никого, никогда…

Змей и Ведьма дышали ему в затылок. Марк и не заметил, когда они подошли. Еще не до конца сообразив, что происходит, почуяв угрозу, что называется, задницей, абордажная пехота подтянулась ближе: прикрыть, помочь, вступить в безнадежный, последний бой «Дикаря».

«А я их бросил, – с тоской подумал Марк, сжимая кулаки. – Там, в деревне. Я их бросил, а они меня – нет. Давай, командир, твоя очередь лезть на рожон…».

Подчиниться? Забраться в кузов вместе с тузиками? Ледяное бешенство копилось в груди. Похрустывало, шло трещинами, искало выхода. И когда ледник уже был готов сойти вниз, круша все на своем пути, тишину – кокон вокруг трех помпилианцев – разорвал требовательный сигнал.

Он длился и длился.

Марк разжал кулаки. Шея занемела, как от анестезии. С огромным трудом он заставил себя повернуться на звук – по-волчьи, всем телом. Загонщики тоже обернулись. Похоже, они так и не поняли, что стояли – стоят до сих пор! – на волосок от смерти. Из-за поворота дороги, визжа тормозами, вывернула приземистая машина: параллелепипед на шести колесах, со скошенным передом. По лаково-черному борту тянулись две цепочки ярко-желтых символов. Разглядеть, кто сидит в машине, мешали тонированные стекла с зеркальным отливом.

Автомобиль умолк, остановился, просигналил еще раз. В резком электрическом звуке явственно сквозило раздражение. Скривившись, как от оскомины, старший выругался; во всяком случае, так понял Марк его реплику. Вояки, считай, провоцировали нападение: кинуться, пока не ждут, завладеть оружием, укрыться за грузовиками…

Марк медлил.

Обе передние дверцы машины распахнулись. Секундой позже открылась третья, задняя. Наружу выбрались двое мужчин и женщина. Вся троица – в одеждах ярко-охристого цвета: линии строгие, прямые, без украшений. На груди у каждого – слева, где сердце – было вышито изображение круга со сложным орнаментом внутри. Следом за людьми из салона выпрыгнули два оцелота и мелкий ягуар-самка. Мужчины с оцелотами остались возле машины, а женщина направилась к загонщикам. Ягуар неотступно следовал за ней, держась у левого бедра хозяйки.

Женщина сразу привлекала к себе внимание. Таких воспевают поэты; такие снятся по ночам курсантам военных училищ. Кожа, покрытая бархатистым пушком, словно зрелый персик. Точеные, высоко расположенные скулы. Чуть раскосый разрез миндалевидных глаз под тонкими, выгнутыми аркой бровями. Темные до синевы волосы, уложенные в замысловатую прическу, стягивала тончайшая золотая сетка, скрадывая непривычную форму головы. Из-под сетки выбивалась пара упрямых локонов, свисая вдоль ушей.

Фигуру царицы не могла скрыть даже строгая форменная одежда.

Двигалась женщина подстать своему ягуару: с вкрадчивой мягкостью, таившей угрозу. Или это ягуар двигался подстать хозяйке? Марк мимо воли залюбовался, несмотря на отчаянное положение. Воспоминание о Н'доли, черной пантере расы Вудун – и то померкло в его памяти. Словно почувствовав его восхищение, женщина, игнорируя загонщиков, прикипела взглядом к молодому пришельцу. Лицо красавицы озарилось радостью; да что там радостью – восторгом! Казалось, она нашла редкую драгоценность, которую уже считала потерянной.

«Очнись! – Марк мысленно наградил себя пощечиной. – Ты бредишь наяву! Ты для нее – ботва, говорящая обезьяна. Она смотрит на кого-то за твоей спиной…».

За моей спиной, ответил другой Марк – тот, кто едва не отгрыз ухо ягуару – стоят Змей и Ведьма. Больше никого. Вот и старший загонщик со мной согласен. Нечего так пялиться на ботву, считает он. Нечего мешать чужой работе. Слышишь? Он брюзжит, упрекает, противоречит. Надо ли знать язык, чтобы понять: красотка старшему не по нутру?

Лицо женщины исказила дикая гримаса. Казалось, вот-вот хозяйка ягуарихи вцепится дерзкому в глотку. Но нет, почти сразу черты ее застыли маской яростного высокомерия. Начался монолог, подобный буре в пустыне. Это был не просто разнос. Гроза, ураган, самум, громы и молнии обрушились на голову старшего. Марк ждал, что пятнистая кошка растерзает беднягу в клочья после первой же тирады хозяйки, но ягуариха зевала во всю пасть.

Урагана старшему показалось мало. Вклинившись в краткую паузу, вояка что-то вякнул в ответ. Остальные загонщики прикидывались деталями пейзажа, не желая угодить под раздачу. Молча черноволосая фурия ткнула в физиономию наглецу жетон, сверкнувший на солнце. Старший увял окончательно. В последний раз глаза женщины метнули молнии, испепеляя собеседника, и старший превратился для нее в пустое место.

В ботву, с надеждой предположил Марк.

Грозный лик вновь обратился к пришельцам. На губах женщины словно по волшебству расцвела улыбка. Черноволосая сделала недвусмысленный жест: прошу за мной, в машину. «Что бы здесь ни происходило, – решил Марк, – от этого приглашения лучше не отказываться.» Глядя женщине в лицо, он приложил руку к сердцу и кивнул: «Спасибо, оценили. Согласны следовать за вами».

Дождавшись ответного кивка, Марк обернулся к своим:

– За мной! Есть контакт.

Ненависть никуда не делась. Бывают чувства, которые навсегда, хоть тресни. Загонщик, жующий жвачку, красавица, улыбающаяся тебе – без разницы. Унтер-центурион Кнут разобрал ненависть на части, как сборной шамберьер, сложил в футляр и спрятал до поры.

– Alles! – приказал он.

– Что? – не поняла Ведьма.

IV.

За поворотом ждала еще одна машина. С виду автомобили казались родными братьями: шесть колес, черный лак, желтые символы по борту. Задняя часть второго представляла собой тентованный кузов, превращая машину в гибридный минигрузовик. Кузов, судя по всему, не пустовал. Заметив любопытство Марка, красавица поманила либурнариев за собой и плавным движением отдернула полог тента.

Внутри обнаружилась замысловатая конструкция из пружин и рессор. Она служила амортизатором для композитного ложа, занимавшего две трети кузова. На ложе, аккуратно пристегнут широкими ремнями, лежал центурион Скок. Рядом скучал охранник в комбинезоне цвета яичного желтка, с кургузым автоматом на коленях. При виде госпожи начальницы он попытался вскочить, ткнулся макушкой в упругий тент – и, сконфузясь, вернулся обратно на сиденье.

– Наше оборудование, – сказала Ведьма. – Они забрали его.

Ливия была права. В глубине кузова тускло отблескивал диагност-блок. Вокруг блока громоздились контейнеры с медикаментами, пайками и инструментарием. Практически все, что либурнарии принесли в деревню, за исключением оружия.

– Я должна осмотреть раненого.

Ведьма указала на центуриона, обращаясь к Марку и черноволосой. Марк кивнул. Втайне он был уверен, что красотка-фурия категорически запретит Ливии приближаться к бесчувственному пленнику. Но нет, черноволосая не колебалась и секунды. Освободив дорогу, она жестом велела охраннику спрыгнуть вниз и пропустить Ведьму к Скоку.

С интересом проследив, как Ливия включает диагност-блок и облепляет центуриона датчиками, красавица шагнула к Марку:

– Изэль.

Острый ноготь коснулся ямочки между ключицами: мол, Изэль – это я.

– Унтер-центурион Кнут!

Марк хлопнул себя по груди, затем – по лбу, и упростил ситуацию до минимума:

– Марк.

– Марчкх?

Изэль произнесла его имя в точности, как Ачкохтли. Марк не стал ее поправлять. К счастью, красавицу звали проще простого, и Марк освоил произношение с первого раза. Вот и познакомились, подумал он. Можно приглашать на свидание. Где тут ближайший приличный ресторан?

Ирония оказалась действенным лекарством. Чудовищное напряжение последних часов начало отпускать: чуть-чуть, самую малость.

– Без изменений, – доложила Ведьма, выбираясь из кузова. – Поездку, думаю, выдержит. У них неплохая амортизация. А дальше…

Она развела руками.

Убедившись, что осмотр окончен, Изэль махнула рукой охраннику. Тот поспешил задернуть полог тента. Черноволосая окликнула сопровождающих, что скучали возле первого автомобиля, и мужчины нырнули в салон машины. Оцелоты последовали за хозяевами. Утробно заурчал, пробуждаясь, двигатель. Надсадно кашлянул – и смолк. Вторая попытка завести машину также не дала результата. В недрах шестиколесного механизма раздался стук, рык – и все затихло без видимых последствий.

– Колымага, – презрительно хмыкнул Змей. – Варварская техника.

Уловив интонацию, Изэль сверкнула на Змея очами:

«Насмехаешься, чужак?!».

Сменив гнев на милость, она с обезоруживающей улыбкой развела руками: «Извините, накладочка!». Эмоции и, как следствие, выражение лица черноволосой менялись со скоростью мигающего стробоскопа. Мимике Изэли позавидовала бы и профессиональная актриса. Марк вспомнил деда: вот кто был бы красотке достойным партнером!

Властный окрик, и мужчины, выскочив из автомобиля, быстрым шагом пошли к грузовикам загонщиков. «Велят поделиться горючим? – прикинул Марк варианты. – Прикажут взять машину на буксир?». В том, что Изэль имеет полное право требовать что угодно, он ни на секунду не сомневался. Загонщики могут брюзжать и кривить рты, но в итоге выполнят все распоряжения фурии. Из какого ты ведомства, царица Изэль? Служба безопасности? Контрразведка? Департамент космических исследований?

Хорошо бы последнее – легче будет договориться.

Помощники вернулись. Вместо канистры с бензином или буксировочного троса они вели с собой дикаря. Дикарь, в котором Марк узнал вождя Ачкохтли, смеялся и приплясывал на ходу. Из кузова ближайшего грузовика за счастливчиком, не скрывая зависти, следили другие тузики. Изэль что-то сказала Ачкохтли. Тот бухнулся перед красавицей на колени, а затем, обуреваемый чувствами, пал ниц, как падали его соплеменники перед либурнариями, умоляя позволить им воздать почести трупу декуриона Жгуна.

Присев на корточки, Изэль ласково потрепала Ачкохтли по волосам – словно собаку погладила! – и взяла у помощника чемоданчик, сделанный из полупрозрачного пластика. На крышке Марк разглядел знакомую эмблему: круг с орнаментом внутри. Из чемоданчика Изэль достала квадратное зеркальце и косметический карандаш, после чего отработанными движениями нанесла на лоб три синие горизонтальные полосы. Длинную – над бровями, выше – короткую, и еще выше – совсем коротенькую.

Полосы образовали правильную трапецию.

Дурацкий макияж, подумал Марк. Ей он ни капельки не идет. От комментариев он воздержался: тон любого высказывания Изэль ловила с полуслова.

Тем временем помощники, стуча молотками, вогнали в землю четыре металлических штыря с кольцами на верхушках. Завершив работу, мужчины продели в кольца ременные петли – и расчертили пространство меж штырями уймой символов и знаков, похожих на части орнамента в круге. Изэль тронула Ачкохтли за плечо. Вождь вскочил, кинулся к штырям и улегся прямо на рисунки – лицом вверх, широко раскинув руки и ноги. Помощники деловито зафиксировали запястья и лодыжки дикаря ременными петлями. Вождь не сопротивлялся, тихонько распевая песню – судя по улыбке, благодарственный гимн судьбе.

– Она хочет его трахнуть? – предположила Ведьма.

Радость Ачкохтли свидетельствовала, что Ливия Метелла, циничная обер-декурионша, близка к истине. Марк с неудовольствием отметил, что испытывает возбуждение. Он вгляделся в вождя – и обнаружил, что его собственная похоть не идет ни в какое сравнение со страстью, охватившей Ачкохтли. Неужели красотка Изэль сейчас у всех на глазах совокупится с вождем дикарей? Ну и варварство!

Из чемоданчика явился нож, длинный и черный. Вулканическое стекло тускло блеснуло на солнце. И очень скоро унтер-центурион Кнут узнал, что сожгло мозг декуриону Жгуну.

КОНТРАПУНКТ. БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА. (на днях). Помню анекдот – древний, как мир, с бородой до пола. К психотерапевту является пациент, жалующийся на мизантропию, депрессию, вялость чувств. «В наш город приехал цирк, – рекомендует ему врач. – Говорят, тамошний клоун – просто чудо! Он способен рассмешить мертвого. Сходите на представление, и вам сразу полегчает!» Пациент вздыхает: «Доктор, я и есть тот клоун…». Когда я вижу, как люди публично депрессируют – в жизни, в вирте, без разницы – я вспоминаю этот анекдот. Клоуны ли они? Разумеется, клоуны. Только скверные, не смешные, профессионально непригодные. Я бы сказал «антиклоуны», но это будет для них слишком большой честью. Донни Фуцельбаум однажды сочинил такой лимерик: Жил да был безымянный андроид, Обожавший делиться хандрою — Как сойдется с людьми, Так давай их кормить И на первое, и на второе… (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Как вы узнали про гибель «Дикаря»?!

– Птичка напела.

– Не считайте меня идиотом! Откуда у вас эта информация?

– У нас, коллантариев, свои источники.

Тумидус ударил по мешку с левой:

– Вас это удивляет?

Не надо было злить контра. Контакт с брюнетом едва-едва стал налаживаться. Дерни за ниточку – порвешь. Но полковник не мог отказать себе в скромном удовольствии. Он вспомнил, как кувырком летел через эту вертлявую сволочь, приземляясь на капот машины. Если бы не Лентулл с его пальчиками… Тумидус посмотрел на брюнета, красного как рак. Контр проглотил и высокомерное «нас, коллантариев», и наглое «свои источники» с видом человека, чье превосходство внезапно обернулось ущербностью – и встало колом от гланд до задницы.

Приятно, оценил Тумидус. Как-нибудь повторим.

– Вы не должны знать про «Дикаря», – уныло сообщил брюнет.

Он сделал шаг в сторону, поднял левую ногу и выпрямил ее в колене. Подъем стопы натянулся, словно у балерины. Пальцы, отогнутые на себя, торчали под неприятным углом: живое противоречие анатомии. В целом, нога напоминала инструмент хирурга.

– От слова «ничего». От слова «совсем». Кто еще, кроме вас, в курсе?

– Не ваше дело.

– Проклятье! Извините, если я нагрубил вам. Нервы…

Брюнет по-прежнему стоял на одной ноге: дорожный указатель с виноватым лицом. Даже смотреть на него, и то было утомительно. Тумидус вернулся к мешку: прямой встречный с левой, повторить, нырок, правый хук. Эту встречу брюнет назначил в частном спортивном зале, тесном и безлюдном. Половину зала занимал ринг, вторую половину застелили борцовскими матами. Мешок висел в углу; раскачиваясь под натиском полковника, он глухо стучал о стену.

«Прослушка, – Тумидус выровнял дыхание. Майка взмокла, липла к телу. Хотелось в душ. – Наверняка мы шифруемся. И зал прикормлен заранее, и народ отсутствует неспроста. Иначе он не был бы так откровенен. Возьмись кто-нибудь писать наш разговор, в записи сохранятся одни шумы. Тресь-ляп-шмяк. Где он прячет блокиратор?» Полковник глянул на брюнета, голого по пояс, в шелковых трусах-боксерках, и решил, что о блокираторе лучше не думать. В прошлый раз – первый после драки-знакомства – Тумидус с брюнетом встречались в бассейне.

Левый встречный. Крюк с вложением.

Закрыться.

– Мне велено оказывать вам всяческое содействие, – брюнет встал на обе ноги. Заплясал, то и дело приподнимаясь на цыпочки. Руки его чертили в воздухе однообразные закорючки. – Подчеркиваю: всяческое. Я уже говорил вам, что наверху полагают…

– Говорили, – перебил его Тумидус. – Если не ошибаюсь, мы плыли стометровку. Туда-обратно, десять раз подряд, лягушачьим брассом, и вы говорили без перерыва. Я еще удивился, как вы не захлебнулись. Потом мы встали у бортика, а вы все говорили. Родина не забудет моего рвения. Родина полагает, что ошиблась в отношении коллантариев. Родина подумывает, как бы ловчее исправить и загладить. Я стану сенатором и первым консулом. Мои погоны «зашьют» листьями дуба…

– Этого я не говорил! – возмутился брюнет.

Тумидус отмахнулся:

– Какая разница? Главное, что вы поступаете в мое распоряжение.

– Содействие, – руки брюнета запорхали в опасной близости от головы полковника. – Я оказываю вам содействие. Остальное – ваши бредни, помноженные на дурной характер. Итак, чем могу быть полезен?

– У вас есть доступ к составу экипажа «Дикаря»?

– Получу.

– Вы можете проверить рабов, принадлежащих членам экипажа?

– Проверить? На предмет чего?

– На предмет всего. Всего, что выходит за рамки обычного. Странности поведения. Разговоры, на которые не обратили внимания. Попытки связаться с сервус-контролером. Сыпь по телу. Бессонница. Жидкий стул, в конце концов!

– Рабы, – лицо брюнета исказила быстрая гримаса. Если раньше он двигался с плавной грацией, то сейчас Тумидус едва успел отступить в сторону: три удара, два прямых и один боковой, врезались в мешок на манер барабанной дроби. – Я должен проверять стул у рабов. У целой орды рабов. Вы представлете себе, сколько человек служит на боевой галере?

Тумидус кивнул, не вдаваясь в подробности.

– Если это шутка…

– Содействие, – напомнил Тумидус. – Всяческое.

– Хорошо, я свяжусь с энергетиками. Сколько у меня времени?

– Минимум. Я тороплюсь в сенаторы.

Брюнет кувыркнулся, приближаясь к рингу. Еще кувырок, и он рыбкой нырнул под канаты. Заплясал, боксируя с тенью, ушел в угол, закрылся наглухо. И вдруг сел, вытянул длинные ноги, закрыл глаза.

– Это нужно для выяснения ситуации с недопомпилианцами? – спросил он. – Скажите мне «да», умоляю. Успокойте мою гордость.

– Нет, – ответил Тумидус.

– Тогда зачем это нужно, прах вас побери?!

– Для того, чтобы я вошел в Совет антисов. Сенатора мне мало.

– Сукин ты сын, – без выражения сказал брюнет. – Десантура хренова. Ты начинаешь мне нравиться, легат. Береги здоровье, пей кефир. Те, кто мне нравятся, долго не живут.

Полковник обнял мешок, жестко работая коленями. Ударил лбом в переносицу врага, созданного его воображением, сместился вправо и добавил ребром ладони. С завтрашнего дня возобновляю утреннюю гимнастику, напомнил он себе. Пробежки – ну их к драной матери, а гимнастику – обязательно. Час минимум. Плюс индивидуальные уроки у Лентулла. Старая ты перечница, гвардеец…

– Я не легат, – напомнил он, охаживая мешок. – Я будущий первый консул.

* * *

– У вас отсроченный вызов, – казенным тоном напомнила информателла. – Абонент на связи. Установить соединение?

– Ждать, – приказал Юлий Тумидус.

Он размышлял и не хотел отвлекаться.

Между планетами – огромное расстояние, которое все-таки можно измерить. От Китты, расположенной в системе Альфы Паука, до Октуберана, вращающегося вокруг Тулла, пятой вершины в созвездии Семи Холмов… Впрочем, не важно. Куда важней то, что к расстоянию между людьми, будь они хоть родными братьями, нельзя приложить линейку. Сидишь, допустим, за одним столом и смотришь друг на друга так, что и через гипер не дотянуться.

Юлий понятия не имел, почему он сейчас вспомнил Гая. Бравый офицер много лет подряд служил предметом зависти для педантичного энергетика. Зависти тайной, похожей на стыдную зависимость. После отречения от брата, вслух декларируя презрение к изгнаннику, Юлий втайне признавался себе, что зависть никуда не делась. Такие корни не выкорчевать. Жутковатый мутант, зависть переродилась в мечту. Иногда Юлию хотелось резким поворотом сломать собственную жизнь. Совершить что-то непоправимое, о чем будешь жалеть до конца своих дней – и все-таки помнить, гордиться, как ветеран-инвалид гордится войной, искалечившей его тело.

Он мотнул головой, гоня прочь глупые мысли.

– Соединить. Я на связи.

– Доброе утро, Юл.

– Нума? Какие-то проблемы?

– Еще не знаю, – сказал Нума.

Коммерческий директор компании «Нумэрг», давний приятель Юлия говорил медленно, словно сомневался: надо ли говорить вообще?

– Проблемы? – повторил Юлий. – С рабами Марка?

– Почему ты спрашиваешь?

– А что я должен спросить? У меня нет других дел с «Нумэргом». Или ты хочешь пригласить меня на рыбалку? До выходных еще три дня.

Нума молчал.

– Я угадал, да? – настаивал Юлий. – Вы сняли льготную процентовку?

– Льготы сохранены. Я…

– Кто-то из рабов умер?

– Все живы. Юл, я о другом… У меня запросили сведения о рабах твоего сына. Состояние здоровья, уровень энергоемкости. Особенности поведения. Отклонения от нормы. Все, что могло бы вызвать беспокойство.

– Это коммерческая тайна. Откуда запрос?

Он выслушал ответ, думая о своем. Юлий знал, откуда запрос. Он хотел бы знать, случайность это, совпадение или целенаправленная проверка по списку.

– Зря ты сообщил мне о запросе, – сказал он Нуме. – Ты рискуешь.

Нума расхохотался:

– Чем? С меня что, взяли подписку о неразглашении? Предупредили, чтобы я помалкивал? Я звоню тебе по открытой линии. У тебя генеральная доверенность на ведение дел Марка. Я уведомляю тебя о запросе. Докладываю, что рабы твоего сына в полном порядке. Если меня прослушивают, пусть будут в курсе. В следующий раз возьмут подписку.

– Спасибо, – поблагодарил Юлий. – Нума, я ценю твою дружбу.

Оборвав соединение, он сообразил, что впервые – в первый раз за много лет! – помянул дружбу вслух в разговоре с Нумой. И пожалел, что не совершил глупость. Юлий Тумидус был в шаге от того, чтобы рассказать Нуме о запросе, пришедшем самому Юлию. Вернее, в окружной энергокомплекс, где Юлий уже седьмой год имел честь возглавлять наблюдательный совет. Кое-кто, чье право спрашивать не обсуждалось, интересовался рабами, принадлежавшими К. Р. Салонию, обер-центуриону ВКС Помпилии. Состояние здоровья, уровень энергоемкости. Особенности поведения. Отклонения от нормы.

Все, что могло бы вызвать беспокойство.

Ответ, подготовленный сервус-контролером и завизированный Юлием, содержал в себе следующую информацию. Из шестидесяти трех рабов обер-центуриона Салония, закрепленных за 4-м окружным энергокомплексом, пятьдесят семь функционируют в рамках общих нормативов. Четверо рабов освободились. От их хозяина – или доверенного лица, уполномоченного хозяином – никаких сведений об освобождении не поступало. Связаться с обер-центурионом Салонием на предмет разъяснения ситуации не удалось. Командование части, где служит Салоний, на присланный запрос сообщило, что обер-центурион Салоний числится пропавшим без вести на Халори.

Освободившиеся рабы были повторно заклеймены штатным тавроматом согласно договору между энергокомплексом и обер-центурионом Салонием, пункт 7.41. Все доходы от их использования, за вычетом сбора повторного клеймения, составляющего 9,5 %, будут гарантированно поступать на личный счет господина Салония в строгом соответствии с графиком выплат.

Еще двое рабов функционируют с незначительными отклонениями. Это выражается в циклическом речевом спазме. Звуки невнятны, громкость колеблется от шепота до крика. Удалось разобрать следующие реплики: «Ну и лайба! Умора!» – и «Есть уравнивание скоростей!». Спазм взаимосвязан: когда один раб упоминает «лайбу», другой откликается «уравниванием скоростей». Обследование показало, что на энергоресурсе рабов отмеченные отклонения не сказываются.

«Марк, – одними губами шепнул Юлий. – Где ты?».

Человек холодной логики, он относился к интуиции, как к болезни. Связь между сыном и обер-центурионом Салонием выглядела безумной, шаткой – мыльный пузырь, готовый лопнуть в любой миг. И все же Юлий Тумидус не мог отделаться от ощущения, что Марк сейчас находится рядом с пропавшим без вести Салонием. Если, конечно, центурион жив…

О том, жив ли Марк, Юлий старался не думать. Отец звонил Юлию трижды на день – старый клоун беспокоился судьбой внука, ему снились дурные сны. Луций требовал, чтобы Юлий, а лучше – Валерия, связались с Прециллом, с начальством Марка. Узнали, как дела, всё ли в порядке. Юлий успокаивал отца, едва сдерживая раздражение. Если бабушки и дедушки, говорил он, если отцы и матери станут терроризировать командование воинских частей на том основании, что ночью их мучили кошмары…

Отец злился, отключал связь.

Неужели он прав?

«Идиот, – вынес Юлий приговор самому себе. – Кретин. Пустое место, а не энергетик. Рабы освобождаются в момент смерти хозяина. Все рабы! Все, а не четверо из шестидесяти трех, или сколько их есть у офицера Салония. О чем это свидетельствует? Марк жив-здоров, его рабы функционируют нормально. Салоний живехонек, львиная доля его рабов функционирует нормально. Четверо освободились, двое несут околесицу. Ну и что? Откуда тебе знать, почему Салоний решил освободить именно эту четверку? Он что, должен тебе докладывать, зачем вбил в мозги паре рабов «лайбу» и «уравнивание скоростей»?! Сходи к невропатологу, пусть выпишет тебе горсть пилюль…».

– Сервус-контролер Пирус, – доложила информателла.

– Соедините.

– Я н-н-н… насчет запроса, – задребезжал в акуст-линзе тенорок контролера. Пирус сильно заикался, превращая любой разговор в пытку для собеседника. – К-к-к… который про С-Салония. Н-надо внести из-з-з…

– Изменения?

– Д-д-да. Вы с-с-с… сами?..

– Сам! – рявкнул Юлий.

Пирус ему осточертел.

– Или лучше й-я-я, – не сдавался контролер, – оф-ф-ф… оформлю?

– Какие изменения?

– Еще од-дин раб осв-в-в… освободился. Пятый. Я в-в-велел отвести его на п-п-п… повторное к-клеймение.

* * *

– Вы должны дать подписку, – напомнил брюнет.

Тумидус отмахнулся:

– Я не умею писать. Так и передайте.

– Подписку. О неразглашении. Сию минуту. Иначе я не имею права давать вам эту информацию.

– Вы уже дали.

– К моему глубочайшему сожалению, – брюнет нахохлился, заскучал. – У вас харизма, полковник. У вас такая харизма, черт вас дери, что я совершаю глупости. Меня расстреляют по вашей вине. Мои дети осиротеют.

– Вас сделают шефом контрразведки. Вы иссохнете от забот, обзаведетесь язвой желудка – и я наконец-то смогу набить вам морду. А что? Первый консул лупит контр-шефа на заседании сената! Отцы отечества рукоплещут. Теперь помолчите, я буду думать.

Воцарилась тишина.

Эту встречу брюнет, как ни странно, назначил не в спортзале. Парк Ботатака, разбитый на северной окраине Китты, сразу за озерами с лечебной грязью, был малолюден. Сюда захаживали для медитаций члены вудунской секты Мамбито – древней, непопулярной, на грани исчезновения. В беседках, увитых плющом, они вели беседы друг с другом, пили минеральную воду из краников с венчиками в форме лилий – такие краны имелись в каждой беседке – и на пятой-шестой минуте разговора впадали в транс. Редкие туристы, проходя мимо, имели счастье видеть оцепеневшие фигуры мамбито, наклонившихся к собеседнику или откинувшихся на спинку скамьи, с рукой, замершей на середине жеста. Зрелище выходило скучным, наподобие музея восковых фигур, только без особого разнообразия персонажей. Туристы покидали парк, злые как собаки, содрогались, вспоминая цену входного билета, и на виртуальных «пятачках» советовали приятелям никогда не ездить в Ботатаку.

Антиреклама давала превосходные результаты.

Тумидус из любопытства – а может быть, из чувства противоречия – однажды посетил парк. Он был удивлен тем, что из беседок к случайному посетителю Ботатаки не доносилось ни звука. Мамбито, судя по их типично вудунскому поведению, до входа в транс дискутировали с оживлением, в полный голос, на грани скандала, но реплики сектантов надежно глохли за пределами беседки. Эмиттеров конфидент-поля Тумидус не обнаружил. Природа, свежий воздух, мерный стук калебасиков, растущих тут во множестве, и всё. Охранник на входе просветил полковника: в свободные беседки заходить можно, в занятые – нельзя, штраф за нарушение приватности – шестьсот экю. «Транс?» – спросил Тумидус. Улыбнувшись, охранник завершил инструктаж: разговаривать со спутником (спутницей) не возбраняется, транс только для мамбито, для всех прочих, включая вудунов, не являющихся членами секты – поболтали, выпили водички и топаем дальше, наслаждаемся красотами.

Судя по месту встречи, брюнет был в курсе загадок Ботатаки.

– Вот, – спустя двадцать минут, показавшихся брюнету вечностью, сказал полковник. – Центурион Д. Ф. Пасиенна, унтер-центурион М. К. Тумидус, обер-декурион Л. С. Метелла, опцион Г. А. Тапсенна. Возможно, кто-то еще. Но я бы не стал на это рассчитывать. Остальные, полагаю, мертвы. Погибли при исполнении…

– Ваш племянник, – брюнет наклонился вперед. На лице его застыла гримаса хирурга, режущего по живому без анестезии. – Выдаете желаемое за действительное? Он уцелел, потому что вам так хочется?

Тумидус сжал кулаки:

– Не злите мою харизму. У рабов, принадлежащих либурнариям, которых я упомянул, не зафиксировано отклонений от нормы. Рабы всех остальных, так или иначе, демонстрируют нам сюрпризы. Часть освободилась, часть продолжает освобождаться…

– Часть, полковник. При гибели хозяина освобождаются все. Вы держите меня за идиота?

– Когда я буду вас держать, вы об этом узнаете первым. Скажите, вам когда-нибудь доводилось летать за край Ойкумены? Туда, где водятся драконы?

– Какие еще драконы? – опешил брюнет.

– Так писали на древних картах. Если не знали, кто живет за горами или морем, писали наобум: «Здесь водятся драконы». Не увиливайте от ответа. Летали за край?

– За край летают внешники. Контрам там делать нечего. Наша работа – тут, в этой миске с супом.

Полковник взял чашку: простую, глиняную. Отвернул кран, дождался, пока из лилейного венчика потечет вода.

– Я летал, – сказал он, наполнив чашку. – Каперствовал в отставке. Еле выкрутился: на обратном пути мою галеру перехватила стая фагов. «Змеи», «кракен» и «дэв»; от 1C-13+ до полного 3D по реестру Шмеера-Полански. Нас спас Папа Лусэро. Вы боитесь крупных пауков?

Брюнет пожал плечами.

– А я боюсь. Иногда кричу во сне, когда вижу, как паук рвет «дэва» на части. Ладно, оставим лирику. Поверьте на слово: законы зависят от людей. В том числе и законы природы. Расширяя Ойкумену, присоединяя к Лиге один обитаемый мир за другим, мы не просто заставляем варваров жить по нашим правилам. Мы вынуждаем яблоки на их планетах падать вниз, и только вниз. Пока эти миры не стали полноценной частью Ойкумены, мы должны с подозрением относиться к чужим яблокам. Вдруг да рванут к небесам? Меня, тупую десантуру, учили этому – в имперской академии, на случай, если придется воевать за краем миски с супом. Вы запомнили имена?

Брюнет смотрел, как Тумидус пьет.

– Пасиенна, ваш племянник, – перечислил он, когда опустевшая чашка вернулась на место. – Тапсенна, Метелла. У меня абсолютная память. Что теперь?

Ответить Тумидусу помешал уником. Оборвав трель вызова, полковник активировал сферу – и, хмурясь, долго смотрел на текст личного сообщения, видимый только ему. Брюнет ждал. Брюнету было зябко, хотя температура воздуха в беседке не упала ни на градус.

– В Крови… – начал Тумидус и опять замолчал.

Брюнет ждал.

– Список, который я вам продиктовал…

Чувствовалось, что полковнику трудно говорить.

– Звонил Нейрам Саманган, – Тумидус кивнул на коммуникатор. – Там, где погиб «Дикарь», наблюдалось еще одно явление, сходное с…

– С чем?!

Рассудок брюнета отказывался принять очевидное. Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден, связывается с Гаем Октавианом Тумидусом, расовым лишенцем Помпилии, через коммуникационную сеть – вместо того, чтобы молнией рухнуть с небес в «большом теле», усмирив в последний момент свою богатырскую мощь ради спасения Ботатаки? Как это прикажете понимать, господа хорошие?!

– С предыдущим явлением.

– Вы издеваетесь?

– Нет. Просто нервничаю. Дурные новости, знаете ли. Речь о происшествии, после которого я запросил у вас сведения о рабах, принадлежащих экипажу «Дикаря». Список выживших либурнариев… Боюсь, он уменьшился еще на одного человека. Если мы продолжим контроль состояния рабов, мы скоро узнаем имя покойника.

– Ваш племянник?!

– Это, – Тумидус набрал в ладони воду, предназначенную для транса мамбито, и сполоснул лицо, – я выясню лично. В самом скором времени.

Вторая пригоршня воды выплеснулась на бритую голову. Капли потекли на лоб, виски, впалые щеки, запутались в бровях, тесно сдвинутых у переносицы. Луч солнца, прорвавшись сквозь завесу плюща, поселил в каждой капле искорку света. Лицо полковника не было иссиня-черным, как у части вудунов, оно даже не было особенно смуглым, как у вехденов. Обычный загар, не больше. Но мрачность, с какой Тумидус уставился на безвинную лилию крана, могла соперничать с мраком открытого космоса. Она намекала на грядущие, а главное, близкие неприятности. Лицо? – нет, тьма и звезды, и ворох проблем.

– Десантура, – вздохнул брюнет.

В голосе его не крылась насмешка или осуждение.

Скорее зависть.

Глава четвертая. Кто менее свободен, чем мертвец?

I.

Внизу, за квадратным окном-иллюминатором, тянулось бескрайнее серо-зеленое море джунглей. Его рассекали блестящие змейки ручьев и мелких речушек. Ртутью растекались цепочки озер, слепя глаза отраженным солнцем. На горизонте, частично скрыт туманной дымкой, проступал горный хребет. Хребет мнился древним, выветренным, хотя подробно рассмотреть его на таком расстоянии не представлялось возможным.

Вертолет шел ровно, словно на автопилоте, держа постоянную высоту, скорость и направление. Машину едва заметно покачивало, как корабль на пологой зыби. Эта убаюкивающая качка, усталость и давно приевшийся пейзаж внизу делали свое дело: Марк впал в тупое, сонное оцепенение. Если бы не грохот винтов, плотно забивший уши, и не ужас, которому либурнарии стали свидетелями, унтер-центурион Кнут наверняка заснул бы.

«Не спать!» – мысленно приказал себе Марк. Он напряг и расслабил мышцы, возвращая им тонус. Когда сознание прояснилось, Марк прильнул к иллюминатору, силясь разглядеть второй вертолет. Машина охристо-ржавого цвета никуда не делась. Как привязанная, она следовала за ведущим, держась метрах в двухстах позади.

До вертолетов шестиколесные машины добирались четыре часа по раздолбанной грунтовке. Кто и зачем проложил эту дорогу через девственные джунгли, оставалось загадкой. На утоптанной площадке ждали два геликоптера – одновинтовых, меньше тех, что вывалили на деревню стаю кошек. В первом вертолете, кроме пилота, разместились либурнарии, Изэль и ее помощники со своими кошками. Беспамятного Скока погрузили во второй. Хотелось верить, что среди людей, сопровождающих центуриона, есть хоть один медик…

В соседнем кресле заворочалась Ведьма. Марк искоса глянул на нее. Удостоверившись, что завладела вниманием командира, Ливия продемонстрировала коммуникатор и коснулась мочки уха. Марк понял. Разговаривать, перекрикивая грохот винтов, было проблематично. Но у них сохранились уникомы. Сунув в ухо горошину миниатюрного наушника, Марк приклеил к нижней губе микрофон-липучку и перевел коммуникатор в режим локальной аудио-связи.

– Мы ошибались, – голос Ведьмы прорвался сквозь давящий, пульсирующий шум. – Они не варвары и не техноложцы. Они – энергеты.

Марк кивнул. В салоне царила жаркая духота, пропитанная вонью перегретого машинного масла. Но пот, выступивший на лбу Марка, был холодным. Вот Изэль опускается на колени меж раскинутых ног вождя, будто и впрямь хочет с ним совокупиться. Торжественно, двумя руками, возносит над головой черный нож. Безумная радость, нетерпеливое ожидание, вожделение, не имеющее связи с телесной похотью – все это написано на лице Ачкохтли. Если раньше Марк заставлял себя смотреть, то сейчас он заставил себя вспоминать. Ненависть, сказал он госпоже Брезгливости и господину Страху. Вы хотели увидеть, как они умирают? Нет, иначе: я хотел. Думал: пусть они сами делают нашу работу, пусть убивают друг друга…

– Они используют энергию смерти, – возник в ухе голос Змея.

– Энергию жизни, – возразила Ведьма.

– Энергию свободы, – подвел итог Марк. – Они делают то же, что и мы. Просто они отбирают всю энергию за один раз. Мы так не умеем. Общий принцип, разница в скорости и концентрированности процесса…

– Но…

Марк не дал Ведьме договорить.

– Наши рабы, когда их ресурс исчерпан, превращаются в «роботов». Безвольные овощи, они топчутся за шаг до смерти, не способные без чужой помощи даже переступить черту. Местные поступают проще. Они убивают пленников – ботву! – отбирая весь ресурс целиком. Кто менее свободен, чем мертвец?!

Ответом Марку было угрюмое молчание. Змей и Ведьма пытались переварить услышанное. Марк и сам еще не оправился от потрясения, которым сопровождалось осознание «энергобратства» со здешними убийцами. Увы, другого объяснения он не видел. Все встало на свои места. Раз местные – энергеты, тогда понятно, что за пурпурная дымка окружала лайбу, да и всю планету. Энергетическое поле. Вот только с планетой пока неясно…

– Дымка? Поле? О чем вы, командир?

Похоже, финал внутреннего монолога Марк произнес вслух. Ну да, конечно, Змей с Ведьмой не видели записей Жгуна, земля ему пухом. Они ничего не знают.

– Декурион Жгун скачал из бортового компьютера видеоматериалы. На них вокруг орбитального корабля, уничтожившего «Дикаря», видна пурпурная дымка. Такая же окружает планету.

– Энергополе вокруг целой планеты? – в словах Змея звучало глубочайшее сомнение. – Ладно еще, вокруг лайбы…

– Запись осталась в коммуникаторе Жгуна. У меня нет доказательств.

– У меня есть, – Змей пошарил в лохмотьях, в которые превратился его комбинезон, и достал уником. – Это Жгуна. Вместе с оружием забрал.

Марк требовательно протянул руку, и коммуникатор перекочевал к нему.

– Может, не стоит, командир?

Ведьма едва заметно качнула головой в сторону Изэли. Красавица с интересом следила за разговором чужаков, не пытаясь вмешаться. Ну да, одно дело – разговор на языке, которого Изэль не понимает, и совсем другое – демонстрация видеозаписи. Хотя… Что она там увидит? Как их корыто первым атаковало корабль пришельцев, в результате чего все погибли?! Судя по тому, как ведет себя черноволосая с либурнариями – распоряжайся на лайбе она, по «Дикарю» не стали бы открывать огонь. А значит…

– Пусть смотрит! – с вызовом заявил Марк. Он не успел достроить до конца логическую цепочку, но чувствовал, что поступает правильно. – Я хочу видеть ее реакцию.

И сделал приглашающий жест.

Пока Изэль подсаживалась ближе, Марк отыскал в уникоме Жгуна нужный файл и активировал сферу в режиме общедоступного обзора. Когда в воздухе над коммуникатором возникло объемное изображение, брови красавицы изумленно взлетели вверх – и Изэль прикипела взглядом к сфере.

– Видите дымку вокруг лайбы? Вокруг планеты? – комментировал Марк в микрофон для своих. – От этого пурпура наш двигун при посадке и пошел вразнос. Если это не поле, тогда я уж и не знаю, что это!

– Вот дерьмо…

Запись шла в замедленном режиме. Все успели как следует рассмотреть происходящее. Марк дождался выстрела лайбы и, нахмурив брови, картинно развел руками:

«Как прикажете это понимать?!».

Однако Изэль не обратила внимания на его красноречивый жест. Ее целиком увлекло сражение в сфере. Когда полыхнула вспышка, женщина вскрикнула и отшатнулась, прикрыв ладонями глаза. Марк обождал, пока Изэль проморгается, вернув назад изображение снаряда, пробивающего обшивку «Дикаря». Запись он поставил на паузу, после чего повторил пантомиму, сопроводив ее пафосно-гневной тирадой. Общий смысл сводился к следующему: «Мы пришли к вам с миром, как друзья! А вы без всякой причины уничтожили наш исследовательский корабль!» Зная, что актер он плохой, не чета деду, Марк очень старался не фальшивить. Да, Изэль не понимает языка, но интонации-то она ловит отлично!

В другой ситуации Змей с Ведьмой с трудом сдержали бы ухмылки, слушая вдохновенное враньё командира. Но сейчас либурнариям было не до смеха. Пронаблюдав за реакцией черноволосой, унтер-центурион Кнут постарался не подать виду, насколько он доволен результатом. На Изэль было больно смотреть. Она столь искренне переживала гибель чужого корабля, что Марк на миг пожалел ее. Но тут же стиснул зубы, давя в себе предательскую слабость. Пусть чувствуют себя виноватыми! Пусть будут в долгу перед чужаками. На тех, кто мучится комплексом вины, проще надавить, добиться своего. Реакция черноволосой была именно такой, на какую он втайне надеялся. Правда, неизвестно, удастся ли пронять остальных…

Изэль принялась что-то с жаром говорить, но быстро осеклась, сообразив, что ее не поймут. Из сумки, лежавшей в соседнем кресле, она извлекла серебристый планшет. Засветился плоский экран. Изэль поелозила по нему пальцем в поисках нужного файла; найдя, обернулась к либурнариям, привлекая их внимание.

Изображение было двумерным. Качество оставляло желать лучшего, однако разобрать происходящее не составило труда. Похоже, запись велась со спутника. Из черноты космоса выплыло узкое сигарообразное тело; сверкнуло мягким бликом. В следующую секунду остроносая сигара полыхнула огнем – Марк узнал выстрел плазматора – и по экрану расплылась слепящая белая клякса.

Изэль подняла на пришельцев скорбный взгляд. Развела руками, копируя жест Марка, и вновь заговорила. Интонировала она виртуозно. Даже не зная языка, Марк в целом понимал, о чем идет речь. «Фатальное недоразумение! Я очень сожалею. Теперь, когда все разъяснилось, я уверена, что мы придем к взаимопониманию…».

«Игла», подумал Марк. Малый пилотируемый разведчик, пропавший без вести. Выйдя на орбиту планеты, экипаж «Иглы» поставил стандартный радиощит и этим ограничился. Преступная халатность! Им и в голову не пришло, что туземный спутник может оказаться в радиусе прямой видимости и заснять «Иглу». Как разведчики проморгали спутник, оставалось загадкой. Должно быть, ослепли от презрения к местной примитивной технике, уверенные, что на орбитальных жестянках нет средств видеонаблюдения. Когда же прозрели, решили уничтожить соглядатая – на всякий случай.

Они опоздали на пару секунд: спутник успел передать видеозапись в центр. И тогда разведчики совершили вторую, фатальную ошибку: атаковали объект со слишком близкого расстояния.

Заряд плазматора, попав в спутник, подействовал так же, как снаряд лайбы, угодивший в «Дикаря». Конфликт разных типов энергии? Какая разница, если эффект превзошел все ожидания: спутник полыхнул гигантским костром, спалив «Иглу» дотла.

Марк молча помянул экипаж разведчика. Что еще он мог сделать?

II.

– Капитан лайбы видел эту запись. Потому и открыл огонь первым.

На месте капитана Марк выстрелил бы еще раньше. Чужаки уничтожили спутник. Чужаки объявились снова, на более мощном корабле. Вряд ли за это время они стали миролюбивее. Значит, остается бить на опережение и молиться всем известным богам, чтобы выстрел жалкой пушчонки оказался достаточно разрушительным.

Понимание мотивов капитана ничего не меняло. Новое знание падало топливом в костер ненависти. Гибель либурны, смерть Жгуна, немыслимое унижение, которое испытал Марк, оказавшись в роли ботвы… Унтер-центурион Кнут надеялся, что эти мысли не отразились на его лице. Хвала Космосу, свою мимику помпилианцы контролируют куда лучше туземцев. Изэль в возбуждении продолжала монолог, красочно жестикулируя. Каждый ее жест выражал надежду на мир и взаимопонимание. Будет вам мир, думал Марк, улыбаясь. Будет взаимопонимание. Сколько угодно. Пока мы не отобьем «SOS», и сюда не явится усиленная эскадра ВКС Помпилии.

Изэль умолкла, бросила взгляд в иллюминатор. Лицо ее озарилось гордостью, и Марк в очередной раз подивился: сколь быстро меняется настроение этой женщины! Величественным жестом черноволосая предложила гостям полюбоваться пейзажем.

Джунгли закончились. Под вертолетом проплывало лоскутное одеяло: прямоугольники возделанных полей. Их расчерчивала сетка шоссейных дорог, по которым ползли разноцветные букашки автомобилей. Аккуратные поселки, выстроенные по строгому геометрическому плану, с высоты казались игрушечными, напоминая макеты архитекторов. Узкие пирамидальные башенки линий связи и энергопередачи несли пучки толстых черных проводов. Выстроились, как по линейке, деревья защитных лесополос. А впереди, на горизонте, вырастал город, еще плохо различимый, сливающийся в единый урбанистический конгломерат. Небо над городом густо исчеркали меловые полосы – инверсионные следы реактивных самолетов.

– Астлантида! – торжественно возвестила Изэль.

Змей еле удержался от презрительного хмыканья. Марк и сам с трудом сохранил серьезную мину. Он кивнул со значением: да, мол, понимаю. На деле же он понял немного. Что имела в виду Изэль под словом «Астлантида»: планету? Страну? Местность?

Ведьма молчала, выразительностью соперничая с камнем.

– Астлантида, – повторила Изэль.

Она указала вниз, затем на себя, пилота и своих помощников. После чего обвела рукой троицу либурнариев и указала вверх, на небо, придав лицу вопросительное выражение: «А вы откуда?».

«Помпилия», – хотел ответить Марк. Но вместо этого с губ его сорвалось:

– Ойкумена!

Ведьма кивнула, одобряя: ни к чему туземцам знать истинное название нашей родины. Мало ли, кто заявится сюда со временем? Пусть гадают, чей корабль успел набедокурить в гостеприимной Астлантиде. Ливия была права, но причина оговорки крылась в ином. Я за пределами Ойкумены, с убийственной ясностью осознал Марк. Мне улыбается красавица Изэль, меня кормят-поят дикари в деревне, мне надо вести переговоры и налаживать контакт. И все равно, гематр или вудун – да что там! – людоед с Ломбеджи навсегда останутся мне понятнее и ближе, чем самый доброжелательный, самый цивилизованный обитатель Астлантиды.

Город приближался. Вскоре вертолеты прошли над домами окраины: два-три этажа, не выше. На темно-вишневой черепице крыш играли светлые блики. Дальше, квартал за кварталом, здания росли, как на дрожжах, поднимаясь до пятнадцати и более этажей. Город, судя по всему, возводили из арбузной мякоти, яичного желтка и свежей крови. Кармин, терракота, киноварь, красноватая охра – кирпич или блочные конструкции, но отклонений от базовой цветовой гаммы местная архитектура себе не позволяла. Тем большим контрастом смотрелась буйная зелень деревьев, высаженных вдоль улиц.

Шеренги платанов и магнолий разделяли проезжую часть и тротуары.

Сочетание улиц, переулков и проспектов представляло собой странный лабиринт, напоминая орнамент знаков, украшавших одежду Изэли. Балконы и окна домов вопреки разумной, а главное, привычной симметрии располагались на разных уровнях. В этом обманчивом хаосе чувствовался тайный порядок, цепочка геометрических символов. Складывалось впечатление, что каждый дом несет зашифрованное послание-головоломку. В крыши зданий уходили десятки блестящих труб. Они тянулись над всем городом: гигантская паутина из металла. Казалось, механический паук-гигант накрыл мегаполис своей сетью.

Предназначение трубчатой сети оставалось загадкой. Кроме нее, пауки меньших размеров опутали город второй, более тонкой паутиной – сплетением проводов и кабелей.

Над центральной частью вертолеты поднялись выше, дабы не задеть коммуникации. Марк разглядел ряд строений, резко выделявшихся на фоне остальных зданий. Усеченные пирамиды высотой в добрых полсотни метров стояли посреди квадратных площадей – сердец районов. Мысленно соединив пирамиды воображаемыми линиями, Марк получил правильный многоугольник.

Еще одна пирамида красовалась в центре города.

В памяти всплыло видение под шелухой: Жгун и туземец на вершине древней рукотворной горы. Под ребрами закопошился гадкий холодок. Здесь, в реальности, пирамиды были новенькие, что называется, с иголочки. Они напоминали скорее башни ретрансляции, чем культовые сооружения. Ближайшую как раз заканчивали возводить: громоздились строительные леса, по ним сновали люди-муравьи. Над ступенями нависли решетчатые стрелы примитивных башенных кранов. У подножья, тяжко громыхая, вращалась дюжина бетономешалок. Разительный контраст с замшелой древностью, но совпадение форм не могло быть случайным. Марку померещилось, что он различает знакомые элементы орнамента на свежей облицовке. Он попытался разглядеть, не распинают ли кого-нибудь на вершинах уже готовых пирамид. Увы, расстояние было слишком велико.

Вертолет пошел на снижение.

При всей интенсивности трафика пробок на дорогах, насколько мог заметить Марк, не возникало. Многие астлане предпочитали передвигаться пешком; большинство – в сопровождении крупных кошек. Неужели у каждого есть свой ягуар или пума?! В городе не меньше трех миллионов жителей. И столько же хищных зверюг? Да пусть хоть вдвое меньше! Это уже не город, а зверинец. Корми их, выгуливай… А ну как парочка красавцев выйдет из-под контроля хозяев? Тут ведь такое начнется…

Машину тряхнуло. Комплекс, к которому направлялся вертолет, располагался в отдалении от жилых кварталов. Группа корпусов, соединенных галереями, с внутренними дворами и пристройками была обнесена высоким забором, увенчанным клубами колючей проволоки. Узкие вышки с зеркальным остеклением стояли по периметру – там дежурили посты наблюдения. Коммуникаций в комплекс вело минимум: две блестящие трубы и один толстый пучок проводов и кабелей. Они веером разбегались к корпусам с распределительной башни.

– Прибыли, – тихо произнес Марк, зная, что Змей с Ведьмой прекрасно слышат его через коммуникатор. – Надеюсь, это космический центр, а не штаб-квартира местной контрразведки.

III.

Вертолет опустился на плоскую крышу шестиэтажки с неожиданной мягкостью. Легкий упругий толчок, и шум винтов начал стихать. Изэль в сопровождении ягуарихи первой выбралась из кабины. Пригибаясь, она махнула либурнариям рукой. Ветер от лопастей силился разметать вороные кудри женщины, но золотая сетка справлялась, храня прическу.

Их ждали. Двое мужчин в охристой одежде безуспешно пытались скрыть свое волнение. Двое охранников в темной форме поглаживали автоматы, висящие на груди. Рядом с охраной на покрытии, нагревшемся за день, разлеглась пара матерых леопардов. Кошки лениво жмурились на солнце, клонящееся к закату. Гладить надо нас, читалось в желтых глазах зверей. Тоже придумали: автоматы…

Оживленный разговор Изэли с мужчинами прошел мимо внимания Марка. Языка он все равно не понимал, а подозрительные или тревожные интонации в голосах астлан, не умеющих скрывать эмоции, почуял бы сразу. Куда больше его интересовал второй геликоптер: тот садился на крышу соседнего корпуса. Распахнулась дверь надстройки в дальнем углу, из нее выкатили блестящую медицинскую каталку со сложным рессорно-пружинным механизмом. Такой Марк видел в автомобиле здешней «скорой помощи». Когда вертолет сел, компания санитаров, согнувшись в три погибели, с предельной осторожностью извлекла из летучей машины ложе со Скоком. Судя по аккуратности астлан, а также по металлическому штырю с капельницей, торчащему над ложем, Скок был жив. Марк вздохнул с облегчением. Если центурион успешно перенес транспортировку – есть шанс, что в условиях стационара его удастся поднять на ноги.

Не загадывай, одернул он себя. Сглазишь!

Ложе закрепили на каталке и увезли. Марк надеялся, что в здании есть лифт, и беспамятного центуриона не будут спускать на руках по лестничным пролетам.

– Командир, нас зовут, – уведомила Ведьма.

Оказывается, Изэль успела закончить разговор с коллегами, и теперь все ждали Марка. Никто его не окликнул, не поторопил – ни словом, ни жестом. Деликатные, подумал Марк. Вежливые. Аж зубы от оскомины сводит!

– Идем, – кивнул он.

В этом корпусе лифт имелся. Белая, обшитая пластиком кабина напоминала хирургический бокс и выглядела стерильной. Она вместила всех, включая кошек. В замкнутом пространстве, где отсутствовали любые другие запахи, ноздри Марка затрепетали, ловя острый звериный дух. От мускуса он едва не расчихался.

Как они тут живут, в эдаком львятнике?!

Спустившись на пару этажей, кабина остановилась. Выйдя раньше остальных, Изэль взмахнула ладонью, словно стряхивая капли воды. С секундным опозданием Марк понял значение жеста. Ягуариха, до того следовавшая за хозяйкой по пятам, без звука развернулась и убрела прочь по коридору. Молчаливые спутники Изэли повторили движение черноволосой, и оцелоты проследовали за пятнистой госпожой; в точности, как сами мужчины – за Изэлью. На ходу звери время от времени оборачивались друг к другу, будто обсуждая недавние события. Вскоре кошачья троица скрылась за поворотом.

Похоже, здесь никто не опасался, что в отсутствие хозяев звери натворят чудес. Глупость? Беспечность? Вряд ли. Скорее чудеса туземной дрессуры или селекции. Или генетической модификации…

«Отставить!» – мысленно оборвал Марк сам себя. Слишком многое свалилось на него в течение дня, казавшегося бесконечным. Избыток событий, потрясений, шокирующей информации. Вот сознание и цепляется за малозначащую ерунду, чтобы не думать о вещах действительно серьезных. Перегрузка мозга. Пару раз с Марком случалось подобное. Давно, еще в училище. Целую вечность назад. В другой жизни…

Мозгу требовался отдых, но сейчас это было нереально.

Длинный коридор без окон. Под потолком – лампы. Люминесцентные червяки свернулись угловатыми спиралями. «Слоновая кость» панелей покрыта едва различимым узором. Или это в глазах рябит? Покрытие пола – какой-то полимер с ворсом. Двери в обеих стенах, через каждые семь шагов, друг напротив друга. На дверях – геометрические символы. Надписи? Цифры? Двери раздвижные, непрозрачные, на вид прочные. Тип запорного механизма неясен. Коридор кольцевой; вернее, в виде замкнутого квадрата. Вот, опять повернули…

Изэль остановилась возле двери, неотличимой от других. В пальцах женщины возник лимонно-желтый квадрат из тонкого пластика. Магнитная карта? Изэль приложила карту к двери, и створки разъехались с тихим шелестом.

Приглашает, начальница. Входим.

Солнце – багровый ком – ослепило Марка. Окна трапециедальной формы занимали всю противоположную стену. Они шли в два ряда, несимметрично смещенные друг относительно друга. Когда глаза адаптировались, Марк разглядел, что пол расчерчен правильными шестиугольниками, на манер пчелиных сот. В одних «сотах» стояли столы – тоже шестиугольные, из полированного красного дерева; другие ячейки пустовали. На столах – плоские мониторы компьютеров, сильно вытянутые по вертикали. За столами…

– Анех!

Марк вовремя вспомнил местное приветствие. Или оно принято у дикарей, а дети цивилизации здороваются иначе? В помещении повисла тишина. Группа астлан уставилась на помпилианцев, как на говорящих обезьян. И вдруг местных словно прорвало. Они заговорили все разом, повскакали с мест, возбужденно жестикулируя, обращаясь к пришельцам, к Изэли, друг к другу. Однако властный окрик черноволосой мигом оборвал безудержное словоизвержение.

«Дамочка умеет наводить порядок,» – оценил Марк.

Обмен короткими, деловыми репликами, и астлане вновь расселись по местам, а помпилианцы вместе с эскортом покинули «сотовую» комнату. «Что это было? – гадал Марк по пути. – Изэль представила нас своим сотрудникам? Сотрудников – нам? Или просто, как сказал бы дед, устроила представление? Для нас? Для них?..».

За очередной безликой дверью обнаружились душевые боксы, каждый из двух отделений: душ и раздевалка; плюс общий тамбур. Изэль продемонстрировала, как боксы запираются – простейшая механика, без магнитных карт – и астлане деликатно удалились.

– Душ нам не повредит, – удовлетворение в голосе Ведьмы мешалось с раздражением, образуя гремучую смесь.

Марк глянул на браслет-татуировку, засекая время.

– Пятнадцать минут на гигиенические процедуры. Сбор в тамбуре. Р-разойдись!

Он заперся в крайнем левом боксе. Быстро разделся догола, не найдя вешалок или крючков, сложил вещи в узкий шкафчик и нырнул в душ. Осмотрелся в поисках сенсорной панели или хотя бы приемника голосового интерфейса – и мысленно обругал себя. Тормозим, офицер? Забыли, где находитесь? Может, вам еще командную голосферу подать?

Нейронный вирт-адаптер?!

К счастью, управляться с механическими кранами Марку было не впервой. Краны здесь оказались такими же, как в учебке на Сечене, разве что не протекали. Покрутив их туда-сюда, Марк отрегулировал температуру и напор – и блаженно замер под упругими, горячими хлыстами струй. Пять минут, Кнут. Отставить сбор и переработку информации. Выводы, планы дальнейших действий – потом. Сейчас – наслаждение. Чистое, незамутненное, плотское.

Ты, дружок, вынул свой мозг из черепной коробки. Ты положил его в шкаф рядом с одеждой. Мойся, овощ.

Когда отведенное время истекло, Марк зашевелился. Вслепую нащупал флакон – один из пяти, подмеченных им еще при входе в кабинку. Шампунь? Гель? Жидкое мыло? Лишь бы кошками не воняло… Кошачий запах, в той или иной концентрации, витал в здании повсюду. И как его местные терпят? Небось, привыкли, не замечают…

Содержимое флакона пахло земляникой. Гель хорошо пенился, и Марк с наслаждением натерся им с головы до ног, изведя весь флакон. Смыв ароматную пену вместе с пылью и по́том, он снова взглянул на браслет-татуировку. До контрольного звонка оставалось четыре с половиной минуты.

С примитивным устройством, гнавшим поток горячего воздуха без тоников, ароматизаторов и даже без регулировки температуры, Марк разобрался быстро. Хорошо хоть, зеркало имелось. Как умел, он расчесал-пригладил влажные волосы пятерней. Сойдет. В зеркале – многоугольнике, похожем на тот, который образовывали пирамиды в городе – отражался тощий, поджарый бродяга. Судя по виду, бродяга остро нуждался в длительном отпуске. Вон, ребра торчат…

Ребра, подумал Марк.

Услужливая дура-память подкинула из недавнего: туземец, убитый Жгуном – убивший Жгуна! – разрез на груди дикаря, треск ломающихся ребер, края раны расходятся, обнажая бьющееся сердце… Стигматы, вспомнил Марк. Он уже понимал, что сожгло мозг Жгуна. Если энергия гибнущего туземца хлынула не в аккумулятор, а в мозг лихого декуриона, стоит ли удивляться, что мозг был выжжен дотла? Но стигматы?! Дикарь фактически заставил Жгуна прикончить себя, да еще и на физическом уровне воспроизвел процесс вспарывания груди и извлечения сердца. Он что, так сильно хотел откинуть копыта?! Попытка заклеймить туземца обернулась трагедией для помпилианца. Марк полагал, что и для туземцев, гори они огнем, смерть должна быть трагедией. Для любого разумного существа, в конце концов! Но улыбка мертвеца, а главное, стигматы, мешали в это поверить.

Забыв обо всем, он уставился в зеркало. Почему дикари ликуют на пороге гибели? Допустим, астлане обладают неким подобием клейма. Взяв пленников, они берут их под контроль, вызывая у ботвы эйфорию. Что объясняет поведение дикаря в столкновении со Жгуном: природная реакция на клеймо. Это разумно: снимает момент сопротивления, облегчает хранение ботвы и выкачку энергии. Так проще везти, содержать, убивать…

Но стигматы?

Дикарь сопротивлялся Жгуну. Сопротивлялся честно и искренне. Точно так же племя Ачкохтли удирало от кошек: честно и искренне. Улыбаться и радоваться они стали только у грузовиков. Заклейменный Жгуном туземец тоже возрадовался лишь тогда, когда понял: борьба окончена, он проиграл. Возрадовался в такой степени, что силой мысли взломал себе ребра…

Отставить, унтер-центурион Кнут!

Минутная готовность!

В шкафчике с одеждой Марка поджидал сюрприз. Изорванный комбинезон исчез вместе с полезным добром, что еще оставалось в карманах «разгрузки» и подсумках поясного ремня. Исчезли десантные ботинки и даже нательное бельё. Вместо прежних вещей в шкафчике обнаружились подштанники из мягкой ткани, пара просторных оранжевых штанов на резинке и рубашка, а может, куртка – апельсинового цвета, со знакомой эмблемой на груди. В качестве обуви – кожаные сандалии, регулируемые по ноге с помощью замысловатой системы ремешков.

– Вашу мать! – вскипел Марк. – Ур-р-роды…

На месте астлан он обыскал бы пришельцев еще раньше, отобрав все сколько-нибудь подозрительные предметы. Да вообще всё! Но мало ли, что сделал бы Марк?! Без привычного обмундирования, а главное, хотя бы минимального, куцего арсенала, унтер-центурион Кнут чувствовал себя голым.

– Твою когорту! – эхом громыхнуло из соседнего бокса.

Марк понуро оделся и с изумлением обнаружил под курткой-рубашкой свой коммуникатор. Связь оставили, и то хлеб. Сам Марк нипочем не оставил бы пленным подобное устройство. Или местные не считают их пленниками? Если так, то жить можно… Разобравшись с матерчатыми застежками и ремешками сандалий, он подогнал под себя одежду и обувь – и шагнул в тамбур.

– Командир! Они…

– Знаю. Коммуникатор вам оставили?

– Так точно!

– А вам, Змей?

– Так точно. Но коммуникатор Жгуна забрали.

– Ясно.

– Разрешите обратиться?

– Обращайтесь.

– Командир, вы потребуете от них вернуть наши вещи?

– Как минимум, настоятельно попрошу, – криво усмехнулся Марк. – Ссориться нельзя, но и позволять им наглеть я не намерен. Выскажу претензии, а там видно будет.

Ливия угрюмо кивнула. Ведьма понимала: они не в том положении, чтобы чего-то требовать от местных. Но обозначить свою позицию необходимо. Иначе…

Внешние двери тамбура разъехались.

IV.

Увидев лицо Изэли, Марк понял, что сейчас не время для претензий. Торжественная, строгая, Изэль даже не пыталась скрыть волнение.

– Что-то случилось? – машинально спросил Марк.

Мы – не ботва, подумал он. Ботва – это безразличие. Пока Изэль волнуется, переживает, пока чего-то хочет от нас – нет, мы не ботва…

Нервным жестом Изэль велела следовать за собой. Шла она быстро, с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег. Лишь осознание важности происходящего давало женщине шанс остаться в рамках приличий. Часто оборачиваясь, она вновь и вновь напоминала: поторопитесь! Марк недоумевал. То ли они мылись дольше положенного, то ли их ждало событие, на которое помпилианцы не имели права опоздать. Минута, другая, и они оказались в компактном зале. Марк мысленно обозвал его «зрительным». Дальняя стена зала была идеально прозрачной. Напротив нее выстроился ряд мягких кресел с золотистой обивкой. Когда все расселись по местам, Изэль обратилась к пришельцам с речью, встав у прозрачной стены. Красавица очень старалась донести до гостей нечто важное. Увы, на сей раз мимика и жестикуляция не помогали. Прочувствованный голос, руки, приложенные к сердцу, пафос, граничащий с экстазом…

– Ни хрена не понял, – буркнул Змей. – А вы, командир?

Марк лишь головой покачал. Он видел, как за спиной Изэли что-то происходило. Движение во второй комнате за стеклом… Нет, фигура черноволосой заслоняла обзор. На всякий случай Марк кивнул Изэли: да, мол, слушаем. Женщина умолкла и опустилась в свободное кресло. Ее помощники разнесли собравшимся бокалы алого стекла – широкие, восьмигранные. В бокалах колыхался темно-коричневый, почти черный напиток. Запах показался знакомым. Марк осторожно пригубил: это был горячий, необыкновенно вкусный шоколад.

Подняв глаза от бокала, он сумел рассмотреть, что творится за стеклом – в первую очередь потому, что там зажгли более мягкий, приглушенный свет. Комната напомнила Марку гибрид медицинской лаборатории и оперблока. Светло-бежевые стены, пластиковые столы; на столах – штативы с гранеными колбами и пробирками. На стойках громоздились угловатые приборы, мигая созвездиями индикаторов. Под потолком горели пучки бестеневых ламп; это их частично притушили минуту назад. Люди в светлых хламидах – под цвет стен – беззвучно переговаривались, занятые делом.

Каталку на рессорах он заметил не сразу. Она стояла между двумя угловыми столами. Над каталкой склонился пожилой астланин, прилаживая какие-то датчики. Когда врач отошел, Марк невольно подался вперед, привстав с кресла. Его догадка была верна: на каталке, пристегнут широкими мягкими ремнями, лежал центурион Скок.

– Как думаете, Ведьма… Они сумеют ему помочь?

– Не знаю, командир.

– А кто знает?

– Они, конечно, не чета дикарям. Наверняка пригнали сюда ведущих специалистов. Но аппаратура у них примитивная. Опять же, отличия организмов… Скажу так: пятьдесят на пятьдесят.

– Может, попробовать объясниться? Попросить, чтобы вас пустили к Скоку? Притащат наш диагност-блок, оставшиеся препараты…

– Сначала посмотрим, что они станут делать. Похоже, проводят диагностику. Лучше не мешать…

Врачи оживленно совещались. Пара ассистентов барабанила по антикварным доскам-клавиатурам, внося в компьютеры поступающую информацию. Ведьма права, вздохнул Марк. Примитив, древность. Почему бы не гнать данные в компьютер напрямую с датчиков? Словно прочтя его мысли и насмерть обидевшись, врачи замолчали, замерли, как по команде. Пожилой астланин поднял руку, призывая всех к вниманию. Когда он огласил вердикт – или отдал распоряжение? – Скока освободили от паутины датчиков и даже отстегнули часть фиксирующих ремней.

– Мне это не нравится, командир, – процедила Ведьма.

– Что именно?

– У них на лбу… У главного, и еще у вон той…

Ливия указала на миниатюрную женщину, которую Марк поначалу принял за ребенка, не пойми как затесавшегося в лабораторию.

– И у молодого тоже, – отозвался Змей с тревогой в голосе.

Проклятье! Как он сам не обратил внимания? Лбы астлан украшал знакомый рисунок: синие полосы складывались в правильную трапецию. Такой макияж нанесла себе Изэль, прежде чем…

Ложе с центурионом покатили к центру комнаты. Змей пружинисто поднялся из кресла, сжал кулаки. Краем глаза Марк заметил, как подобрались оба помощника Изэли: точь-в-точь леопарды, почуявшие опасность. Змей шагнул ближе к стеклу, высматривая что-то на полу лаборатории.

– Что там?

– Орнамент, – прохрипел опцион. – Символы…

– Дикаря резали на таких же?

– Не знаю. Кажется…

Марк не хотел, не мог поверить. Это ошибка, гибельное совпадение! Мало ли, что у них на полу нарисовано? Отмыть гостей, переодеть в чистое, напоить шоколадом и пригласить полюбоваться, как их соотечественнику – раненому, бесчувственному! – всадят в грудь кусок обсидиана? Чушь, бред, бессмыслица!

В любом случае, бездействовать он не имел права.

– Изэль!

Черноволосая вздрогнула от окрика. Обернулась к Марку – сама доброжелательность во плоти. «Чего изволите, дорогие гости из Космоса?».

– Нам нужно туда! Немедленно!

Марк жестом обвел себя и Змея с Ведьмой – и решительно указал на комнату за стеклом. Судя по лицу Изэли, она все поняла, но лишь с искренней печалью развела руками, извиняясь:

«Нельзя. Ничем не могу помочь…».

Каталку со Скоком установили на орнамент, подмеченный Змеем. Впрочем, никто из астлан не спешил к центуриону с каменным ножом. Тело Скока вновь облепили бесчисленными датчиками, провода от них тянулись к другим приборам, нежели в первый раз. Марк выдохнул с облегчением. Ошиблись, бывает. Диагностика продолжается. Просто астланские врачи решили сделать дополнительные анализы и замеры. Но всё равно, либурнарии должны присутствовать в лаборатории. Хотя бы Ведьма. Мало ли что? У Ливии хоть какая-то медподготовка…

– Только она, – Марк указал на Ведьму. – Она, и хватит.

Как объяснить черноволосой, что помощь Ливии может пригодиться? Жестов катастрофически не хватало.

– Только я, – повторила обер-декурион Ливия Метелла.

И похлопала себя по груди.

На лице Изэли отразилось уважение, граничащее с восхищением. Переполнена чувствами, женщина смотрела на Ливию глазами, блестящими от слез восторга. Марк не слишком понимал, что такого особенного в желании Ведьмы присутствовать при лечении Скока. Зато он прекрасно понял жест Изэли: «Нельзя!».

– Да поймите же, чтоб вас!..

– Командир!

Пожилой астланин раскрыл узкий футляр, похожий на те, в каких носят кларнеты. Со всей торжественностью лже-врач извлек из футляра нож, черный и блестящий. Отсветы ламп играли на гладкой поверхности обсидиана.

– За мной!

Без раздумий Марк прыгнул к прозрачной стене. Кресло с золотой обивкой оказалось чертовски тяжелым. Рыча от боли в мышцах, готовых лопнуть от напряжения, он мощным рывком вскинул сволочное кресло над головой, ухватив за подлокотники. И, вписываясь в дугу, с разворота швырнул импровизированный таран в стекло. Стена, будь она проклята, выдержала, спружинив и чуточку прогнувшись. Помощники Изэли бросились к Марку, но опоздали. Похоже, оба мужчины совершенно не ожидали такого поворота событий. Тот, что был ближе, рухнул, как подкошенный, от удара в висок. Второго удара не потребовалось. Казалось, ноги у бедняги превратились в тоненькие ниточки, неспособные удержать вес тела. Марк хорошо знал, как умеет бить Ведьма. Змей провозился на секунду дольше: опцион пнул набегающего противника ногой в пах и, когда астланин начал с хрипом складываться пополам, воткнул резкий апперкот в кадык. Змей бил не по правилам бокса – на убой, ребром ладони.

– Оружие!

Обыск валявшихся на полу мужчин занял считанные мгновения. Увы, оружия у астлан не оказалось. Марк затравленно огляделся. В комнате не было ничего, что позволило бы проломить стекло – бронепластик! – обзорной стены. К счастью, удар кресла не прошел незамеченным. Люди в оперблоке, по злой иронии судьбы обернувшимся местом казни, замешкались. Лже-врач остолбенел, изумленно моргая. «Что это? – читалось в его глазах. – Землетрясение?» Нож он держал на отлете, острием вверх. Коллеги убийцы в растерянности переговаривались, глядя на стену: не повторится ли странный эффект? Похоже, прозрачность была односторонней, и астлане не видели, что творится в «зрительном зале».

Это давало Скоку краткую отсрочку.

– Дверь!

Змей указал в дальний конец «оперблока». Марк благословил наблюдательность опциона – и талант обер-манипулярия Флавия, преподававшего в училище ориентирование в незнакомых зданиях и кораблях. Схема возникла сама собой, как будто ее кто-то начертил в голове Марка. Надо попасть в квадратно-кольцевой коридор. Два поворота налево. Дверь по левую руку, напротив входа в «зрительный зал». Главное, выиграть время.

– Змей! Бейте креслом в стену. Отвлеките их!

– Есть отвлечь!

– Мы пойдем в обход. Через сорок пять секунд присоединяйтесь к нам.

– Есть!

Когда бронепластик прогнулся вновь, астлане за стеной вздрогнули.

– Ведьма, за мной!

Кинувшись к выходу, Марк увидел бледную Изэль, стоящую у двери. Ступор, оценил он. Шок. Не ожидала, красавица?

– Ключ! Быстро!

Черноволосая не реагировала. Шок, вспомнил Марк. Только время зря теряю. Руки оказались умнее рассудка, а удар – быстрее слов, бесполезных в данной ситуации. Если шок лишил Изэль возможности соображать, то кулак, угодив в челюсть, опрокинул женщину в полное беспамятство. Подхватив тело у самого пола, Ведьма занялась обыском.

– Есть!

В пальцах Ливии блестел желтый квадратик.

– Открывай!

Двери с шипением разъехались. Ведьма первой рванулась в проем – и влетела обратно в зал спиной вперед. За ней ввалились астлане: много, слишком много! Кто-то успел оповестить охрану комплекса. В воздухе мелькнуло кресло, сбив охранника с ног. Метнуть второе Змей не успел: на него навалились сразу трое. Еще двое заламывали руки Ведьме, оглушенной падением. Из носа Ливии текла кровь, пачкая ковровое покрытие пола. Всего этого Марк не видел: живой вихрь окружил его, завертел, вобрал в себя. С минуту он держался, отмахиваясь вслепую, круша чужие колени и ребра, пока не оказался на полу с головой, гудящей как колокол. Сопящая гора сидела на пояснице, подтаскивая Марково запястье ближе к затылку.

От боли в вывернутом плече хотелось выть.

Он и взвыл: с трудом приподняв голову, выворачивая шею до хруста. В «оперблоке» все было кончено. Центурион Скок лежал на каталке мертвый, с развороченной грудной клеткой. Пожилой астланин держал в руке сердце помпилианца: багровое, еще содрогающееся. Лже-врач шагнул к стойке с аппаратурой, и Марк увидел раскрытый приемник. Внутренность кубического контейнера покрывали глянцевые присоски – такие же, как в энергоприемнике автомобиля, куда Изэль поместила сердце, вырезанное из груди Ачкохтли. Когда убийца вложил сердце Скока в приемник, Марку почудилось, что он слышит влажное, жадное чмоканье этих присосок.

Огоньки приборов вспыхнули ярче. Бешено дернулись стрелки, уходя до упора вправо. Что-то заискрило, ближайший измеритель окутался дымом. Часть экранов погасла. Астлане в «оперблоке» будто сошли с ума: они воздевали руки к потолку, приплясывали от возбуждения, обнимали друг друга, словно поздравляя с великой удачей.

В глазах у Марка потемнело от ненависти. Он зарычал, рванулся, и на затылок опустилась кувалда, делая темноту абсолютной.

КОНТРАПУНКТ. ЮЛИЙ ТУМИДУС, ИНЖЕНЕР-ЭНЕРГЕТИК. (на днях). Когда мы заявляем почтенной публике – так сказать, городу и миру – что научились не обижаться на выпады в наш адрес, освоили искусство различать голос мироздания, забыли прошлую любовь, освободились от депрессии, безразличны к злословию, плевать хотели на оскорбления, вот-вот похудеем, стоим на пороге просветления, наверное, бросим пить… Врем ли мы? Ни в коем случае. Мы просто разыгрываем вечную буффонаду. Предлагаем зрителю элементарный трюк: чтение между строк. Ведь на самом деле мы говорим – городу и миру, как было отмечено раньше – что мы обидчивы, уязвимы, глухи к намекам, сентиментальны, раздражительны, терзаемы пороками, отрастили живот, полны неврозов, не знаем меры в выпивке… Пожалейте нас, кричим мы. Ну что вам стоит? Пожалейте, потому что мы так жалуемся! А выходит иное: позавидуйте нам! Мы достигли того и этого, и еще вон того! «Когда же смеяться?» – спросите вы. «В конце, – отвечу я. – В финале, когда мы откричались. Мы хрипим, сорвали голос, а нас никто не жалеет.». (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Я оставлю вас, – сказал военком.

Юлий Тумидус с трудом дождался, пока хозяин выйдет из кабинета. Хмурый, топором рубленый, военком – казенная косточка – раздражал Юлия. При нем Юлий не произнес бы ни слова.

Хлопнула дверь.

– Я так и предполагал, – Юлий шагнул к столу, взялся обеими руками за жесткую спинку стула. – С моим сыном беда. Вы сами только что подтвердили это.

– Я? – удивился человек за столом.

Он был лыс, как колено. Юлий вспомнил брата, имевшего привычку брить голову.

– Вы.

– Я не произнес ни слова. Вы видите меня впервые. Из чего же вы сделали вывод о беде, постигшей вашего сына?

– Из ухода военного комиссара. Командование части на Прецилле, где служит Марк, игнорирует мои письма. Я отправил три, с интервалом в один день, прося разрешения на свидание с сыном. Я уведомил командование, что готов вылететь в любой момент. В ответ – тишина. Я обратился в военкомат с требованием предоставить мне сведения о состоянии здоровья обер-декуриона М. К. Тумидуса. Мне назначили встречу. Если бы со мной разговаривал военком, это значило бы, что с Марком все в порядке. Но военком ушел, а вас я не знаю. Вывод очевиден: нам предстоит неприятный разговор.

– Разумно, – кивнул лысый. – Присаживайтесь.

– Благодарю вас.

«Орел, – подумал Юлий, опускаясь на стул. – Имперский орел на правой стене. Он расположен так, что ты уже чувствуешь себя в его когтях. Уверен, это специально…» Встав, Юлий придвинул стул вплотную к столу – и снова сел, упершись локтями в столешницу. Теперь орел целился в пустое место.

– Разумно, – повторил лысый. – Мы найдем общий язык.

– Вряд ли.

– Не надо, прошу вас. Взрослый человек, логик, патриот, а ведете себя хуже вздорного мальчишки. Поговорим, как мужчина с мужчиной. Вы хотите получить информацию о вашем сыне?

– Да.

– Хорошо, – раскрыв папку, лысый подал Юлию лист распечатки. – Читайте. Если желаете, я могу послать вам это заказным письмом. Пусть ваша жена прочтет, и отец…

Юлий сосредоточился. Буквы плясали перед глазами:

«…во время разведоперации в джунглях Каутли обер-декурион М. К. Тумидус был укушен ядовитой змеей неизвестного вида. Штатная сыворотка оказалась недейственной. В состоянии тяжелого общего паралича организма обер-декурион Тумидус доставлен на базу ВКС Помпилии в низовьях Формизары. Врачи предпринимают все возможные меры по нейтрализации яда, но воздерживаются от каких-либо прогнозов…».

С правой стены смотрели портреты консулов. Заглядывали через плечо, кривили узкие рты. Ордена, медали, звезды на погонах. Сочувствия в глазах консулов не было.

– Ваш сын жив, – уточнил лысый. – Во всяком случае, был жив на момент последнего сеанса связи с Каутли. Состояние характеризуется как стабильно-тяжелое. Но, скажу прямо, я бы не стал слишком надеяться…

– Ерунда, – Юлий свернул лист в трубочку. – Враньё.

– Хотите доказательств?

– Нет. Вы уже предоставили мне доказательства, что змея на Каутли – чистое враньё.

Лысый отъехал назад: кресло оказалось на колесиках. Чувствовалось, что ему комфортнее быть подальше от собеседника. Даже если ради комфорта надо отказаться от массивного стола, как первой линии обороны.

– Это становится интересным, – он закинул ногу за ногу. – Озвучьте вашу логическую цепочку.

– На днях я обрабатывал запрос на состояние рабов обер-центуриона Салония. Запрос, как я понимаю, поступил, – Юлий указал пальцем на потолок, – из ваших сфер. Рабы офицера Салония ведут себя нестандартно. Они освобождаются в произвольном порядке, их приходится клеймить повторно. При этом личных распоряжений от офицера Салония не поступало. Мне неизвестна ситуация, при которой происходит такое выборочное освобождение рабов. За исключением, разумеется, прихоти их хозяина. Но в последнем случае офицер Салоний обязан согласно контракту уведомить энергокомплекс заранее в устном или письменном виде…

– Вам неизвестна, – повторил лысый со странной гримасой. – Ну конечно же, вам неизвестна.

– Вам, как я вижу, известна, – парировал Юлий. – Что еще больше укрепляет меня в моих выводах.

– Хорошо. Я вник в проблему обер-центуриона Салония. При чем здесь ваш сын?

– На рабов Марка поступил точно такой же запрос.

– С рабами вашего сына все в порядке, – перебил Юлия лысый. – Никаких выборочных освобождений.

– Я знаю.

– Откуда? Откуда вам вообще известно про запрос на рабов офицера Тумидуса?

– У меня генеральная доверенность на ведение финансовых дел Марка. О запросе мне сообщил Нума Сальвус, коммерческий директор компании «Нумэрг». Он же доложил мне о состоянии Марковых рабов.

– Вы понимаете, что подставили господина Сальвуса?

– В смысле?

Вместо ответа лысый повторил жест Юлия: ткнул пальцем в потолок. Консулы с портретов перемигнулись, одобряя. Орел беззвучно щелкнул клювом.

– Перед визитом в военкомат, – Юлий пожал плечами, – я еще раз связался с Нумой Сальвусом. Он просил передать вам, чтобы вы поцеловали его в задницу. Подавайте в суд, если Нума нарушил закон. В любом другом случае… Поверьте, мы сумеем поднять такой шум, что у вас земля загорится под ногами. Спросите кого угодно, и вам скажут: у Юлия Тумидуса скверный характер. А упрямства хватит на дюжину ослов.

– Верю, – кусая губы, согласился лысый. – И все равно не вижу связи.

– А я вижу. Более того, я уверен, что мой сын находится неподалеку от обер-центуриона Салония, и это место – не джунгли Каутли. Я навел справки: сходные запросы поступали насчет рабов унтер-центуриона Фуринфа, центуриона Пасиенны, обер-декуриона Метеллы, опциона Тапсенны. Это лишь часть картины, но она дает мне общее представление. В случае с Фуринфом также наблюдается цепочка выборочных освобождений. Их всех укусила змея?

Лысый вздохнул:

– В юности я хотел идти в энергетики. Надо было слушаться зова сердца. Вы случаем не метили в сыщики? Не надо, не отвечайте. Я полагал, наша беседа сложится иначе. Учитывая ваше отречение от изменника-брата, принимая во внимание, что вы – истинный патриот…

Юлий встал:

– Единственное, о чем я жалею – это отречение от брата. Нет, не единственное: позже я едва не отрекся от сына. Больше такого не повторится.

– Я ошибся? – ухмыльнулся лысый. – Вы не патриот?

– Патриот. Не вам учить меня родину любить. Но если я отрекусь от семьи, куда денется моя любовь к родине? Туда, куда вам было велено поцеловать Нуму Сальвуса. На этом разговор о патриотизме предлагаю считать закрытым. Перейдем к делу. Я требую, чтобы мне…

– Требуете?!

Настойчивая трель уникома вмешалась в назревающий конфликт. Юлий попытался отключить коммуникатор, но тот не сдавался, сигнализируя в аларм-режиме. Вспыхнула тревожная сфера, настоятельно требуя связи.

– Прошу прощения… Да! Я занят!

Лысый терпеливо ждал, пока Юлий выслушает невидимого собеседника. Разговор шел в конфидент-режиме, до лысого не доносилось ни слова.

Наконец сфера погасла.

– Вам известен центурион Пасиенна? – спросил Юлий. Лицо его блестело от пота, словно отец Марка минутой ранее взбежал по лестнице на двадцатый этаж. – Извините, нервы. Разумеется, известен: я только что упоминал его имя. Часть рабов офицера Пасиенны размещена на станциях нашего энергокомплекса. Мне только что доложили: все они впали в кому.

– Что?! – ахнул лысый.

– Повторяю: все. Согласно тестировке…

Юлий наклонился вперед и еле слышно произнес четыре слова. Обождал, желая удостовериться, что смысл сказанного дошел до лысого. Похоже, результат не удовлетворил Юлия, потому что он спросил:

– Вы поняли меня?

Лысый стал бледней мела:

– Какая-то ошибка?

– Я не знаю ошибки, способной в один момент провернуть такую операцию. Имейте в виду, аппаратура не зафиксировала ход процесса и наличие постороннего вмешательства. Надо проверить остальных рабов Пасиенны. Но я и без проверки берусь предсказать: с ними та же история. Вам не кажется, что здесь нужен хороший эксперт? Энергетик-практик с большим опытом? Да еще такой, кого не понадобится вводить в курс дела с самого начала?

– Кажется, – медленно проговорил лысый. Он разглядывал Юлия так, словно впервые увидел. – Что вы потребуете взамен?

– Информацию о сыне. Честную и правдивую.

– Это секретная информация.

– Но ведь я же патриот! – неприятно рассмеялся Юлий Тумидус.

* * *

Мертвец лежал в медицинской капсуле.

Нет, живой. Впрочем, он мало чем отличался от мертвеца. Нос заострился, кожа приобрела синюшный оттенок. Пиявки датчиков присосались к телу, набухли, мигая багровыми глазками индикаторов. Внешнюю панель капсулы украшала наклейка: «№ 21. Принадл. Д. Ф. Пасиенне».

– Арефлексия, – сказал сервус-врач. Он нервничал в присутствии посторонних, и потому говорил резко, отрывисто, словно гвозди забивал. – Реакция зрачков на свет отсутствует. Дыхание поверхностное, мышечная атония. Угнетение ЦНС. Скоро наступит смерть мозга.

– Уверены? – спросил Юлий.

Врач пожал плечами:

– В чем тут можно быть уверенным? Это даже не робот. Это овощ.

– Энергоресурс?

– Ноль.

– Великий Космос… – пробормотал лысый.

Он стоял от капсулы дальше всех. Казалось, лысый боится подхватить смертельно опасную заразу.

– Ноль, – повторил Юлий Тумидус.

Черный костюм, белая сорочка, узкий галстук в темных тонах – отец Марка напоминал гробовщика, явившегося снять мерку с трупа. Сходство усиливалось абсолютной бесстрастностью лица.

– Чистое зеро. Итак, количество степеней свободы объекта № 21 «ушло в ноль». Энергоресурс исчерпан полностью, объект для дальнейшей эксплуатации непригоден. При исходном, замечу, уровне энергоресурса в 62 %. За пять, максимум десять миллисекунд. Это период, который аппаратура не фиксирует. Будь я суеверен, я бы предположил, что среди рабов завелся вампир. Очень быстрый, надо сказать, вампир. И очень голодный. Рабы выкачаны досуха…

– Среди работников станции, – поправил врач.

– Что? Нет, именно среди рабов. Работнику станции лишняя энергия ни к чему, он не аккумулятор. Хозяин? Мы, помпилианцы, пользуемся энергией рабов опосредованно, через систему распределения. Даже захоти господин Пасиенна, где бы он ни был, извлечь из своих рабов все остатки энергии – в его распоряжении нет таких возможностей. Что остается? Предположим, кто-то из рабов Пасиенны оказался свободен в достаточной степени, чтобы озаботиться восполнением собственного тающего ресурса. Предположим, этот раб – обладатель своеобразных способностей, неизвестных современной науке… Нет, это фантастика.

– Это бред, – уточнил лысый.

– У вас есть версия получше? Если нет, позвольте мне подвести итог. Рабы господина Пасиенны превратились в грядку овощей. Превращение совершилось мгновенно, за уникально краткий отрезок времени. Каким бы ни был энергоресурс каждого раба вначале, он упал до нуля. В систему через преобразователи их энергия не поступила. Она вообще делась не пойми куда. Поднять рабов из комы для допроса мы не можем – сами видите, это фактически трупы.

Лысый содрогнулся:

– Вижу.

– Умри господин Пасиенна, где бы он ни был, – Юлий видел, что, повторяя намек про местоположение Пасиенны, он злит лысого, и с удовольствием пользовался моментом, – его рабы освободились бы. Все сразу, по обычной схеме, или отдельными порциями, как мы имели счастье наблюдать в случае с рабами обер-центуриона Салония. Пребывай господин Пасиенна, где бы он…

– Где бы он ни был, – огрызнулся лысый. – Доктор, вы курите?

– Нет, – удивился врач.

– Вам не хочется в туалет?

– Нет.

– В таком случае, не могли бы вы оставить нас на пять минут? Причину найдите сами.

Врач подчинился с видимой радостью.

– Я гарантировал вам информацию о сыне, – лысый дождался, пока за врачом закроется дверь, и подступил к Юлию вплотную. – Я не обещал вам сведений о центурионе Пасиенне или обер-центурионе Салонии. Их местонахождение, характер задания… Перестаньте играть у меня на нервах. Марк Тумидус – да. Остальные – нет, и не надейтесь.

– Вы понимаете, как глупо это звучит? – с отменным хладнокровием поинтересовался Юлий. – Учитывая, что Марк и упомянутые вами офицеры сейчас находятся где-то рядом, бок о бок? Успокойтесь, я не из болтливых. Вам придется довериться мне, иного варианта я не вижу. Итак, продолжим.

Он легонько стукнул кулаком в панель капсулы:

– Пребывай господин Пасиенна в добром здравии – его рабы освобождались бы только по воле хозяина. Повторюсь: сам Пасиенна без помощи соответствующей технологии не сумел бы вывести в ноль все степени свободы своих рабов единоразово. Кроме того, мне неизвестна технология, позволяющая это сделать. Мой первый вывод: центурион Пасиенна мертв.

– Его рабы несвободны, – возразил лысый.

– Увы, свободны. Вот, – Юлий указал на крайний слева столбик диаграмм, – здесь данные с остальных капсул. Все поводки, связывающие Пасиенну с рабами, разорваны. Связь исчезла, как после смерти хозяина. Мы с вами просто не видим, что рабы свободны. Но мы это чувствуем. Скажите, что вы ощущаете при виде человека в капсуле?

Лысый отступил на шаг:

– Омерзение.

– И страх. Не стесняйтесь признаться: конечно же, страх. Я испытываю то же самое. А теперь поразмыслите на досуге: оставайся объект № 21 полноценным рабом, смог бы он вызвать у нас такие яркие чувства? Вижу, вы поняли меня. Теперь я продолжу анализировать ситуацию, а вы просто слушайте. Если не хотите, можете не комментировать. Будем лояльны к государственным тайнам…

Юлий отбарабанил на сенсорах панели резкую дробь. Дождавшись изменения графиков, он продолжил, стоя спиной к лысому:

– Где бы ни находился господин Пасиенна… Погодите, не злитесь! Я говорю серьезно, без намерения уколоть вас. Где бы ни находились офицеры Пасиенна, Салоний, Тумидус и другие, они находятся очень далеко. Там, где затруднена всякая связь, включая связь помпилианца с его рабами. Это стало мне ясно, едва я увидел, как рабы Салония – вне сомнений, мертвого – освобождаются порциями. Но наша связь с рабами делится на две категории: информационная и на уровне обменных процессов. Аналоги: вирт и обычная электросеть. Вторая связь – самая простая и надежная. Она меньше всего зависит от расстояний и наличия помех.

– Вывод? – хрипло спросил лысый.

– Допустим, там, очень далеко, кто-то взял в рабы господина Пасиенну…

– Это невозможно!

– Я и говорю: допустим. Допустим, господина Пасиенну подключили к аппаратуре, имеющей сходство с той, какая стоит у нас на станции. Когда степени свободы господина Пасиенны стали преобразовываться в чистую энергию, первым делом в ход пошли степени свободы рабов господина Пасиенны, как частей единого симбиотического организма. Нам осталось допустить последнее: аппаратура существ, поработивших господина Пасиенну, позволяет дистанционно выкачивать всю энергию из сложноорганизованного объекта за пять-десять миллисекунд.

– Господин Пасиенна, – пробормотал лысый. – Господин…

– Да. Теперь вы понимаете, почему мне страшно?

– Потому что это оружие. Оружие против Великой Помпилии. Я не в силах представить оружия страшнее.

– Нет, – сказал Юлий Тумидус. – Вы ошибаетесь. Мне страшно, потому что там мой сын. Вытащите Марка из этого ада – и я ваш, ваш с потрохами.

Вошел врач.

– Смерть мозга, – он кивнул на капсулу. – Извините, если помешал.

* * *

– Прямо так? – спросил Луций Тумидус. – Без звонка?

Старик нервничал. Улыбка от уха до уха, радушие в каждом жесте. Мимика и жестикуляция противоречили сказанному. Клоун, подумал Юлий. И удивился, потому что подумал это с любовью. Возможно, впервые с того дня, когда отец перешел из наездников в коверные. Юлий, что бы ни считали по этому поводу окружающие, часто думал об отце с любовью. Стесняясь выразить чувство на деле, он ограничивался мыслями. Сейчас любовь, хитрая бестия, включила в себя раздражающее слово «клоун».

– А что? – Юлий пожал плечами. – Я не могу навестить отца?

– В будний день?

– Я взял отгул. Ты же знаешь, я часто работаю сверхурочно. У меня отгулов накопилось – тьма. Вот, подумываю слетать куда-нибудь с Валерией на месяц. Скажем, на Китту…

Луций вздрогнул, но быстро справился с волнением. Улыбка превратилась в понимающую гримасу:

– Китта? Это рай. Хорошая идея…

Ну да, вспомнил Юлий. На Китте – Гай. Изменник и все такое. Отец боится, что мы встретимся, что я сорвусь, наговорю оскорблений, а Гай набьет мне морду. В детстве я никогда не умел промолчать там, где следовало бы держать язык за зубами. А Гай, с его-то вспыльчивостью, всякий раз прибегал к кулакам – верному средству, лучшим в мире аргументам. Позже отец задавал трепку нам обоим, прекрасно зная, что не поможет.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Юлий.

Подозрительный взгляд Луция был ему ответом. Старик нахмурился:

– Что-то с Марком?

– Нет. С чего ты взял?

– Будний день. Внезапный прилет. Интерес к моему здоровью. Тут два варианта: что-то случилось с тобой – или с Марком. Второй вариант мне кажется более вероятным.

– Служит, – Юлий еще раз пожал плечами. – Все нормально.

– Ты уверен?

Змея, подумал Юлий. Ядовитая змея, госпиталь в низовьях Формизары. Изложить отцу версию лысого? Ложную версию, которая едва ли не предпочтительней, чем правда. Лысый с пеной у рта доказывал, что это – наилучший вариант. Старику так будет проще: он сумеет подготовиться к худшему. Если внук вернется, это для деда станет вдвое большей радостью. Надеждой, переплавленной в счастье. Если же нет… Беду легче встретить, когда ты ждешь ее визита.

– Уверен? – повторил Луций.

Лысый, размышлял Юлий. В случае чего, лысый их всех похоронит. Марка, Салония, Пасиенну, остальных. Змея, боевые действия в глуши, корабль не вышел из гипера… Похоронки разлетятся по семьям. Рабов переоформят на наследников. Что с того, что некий Юлий Тумидус в курсе о рейдах кораблей внешней разведки за край Ойкумены? Лысый сдержал слово: Юлию объяснили, где сейчас находится Марк. Координат системы, разумеется, не дали, но это ерунда. Неужели за краем Ойкумены действительно творится такая бесовщина? Юлий представил себе Ойкумену – тарелку с супом – и темный, прожорливый мир за границами тарелки. Представил и испугался. Он редко покидал Октуберан, предпочитая отдыхать на местных курортах.

– Да, – ответил Юлий. – Уверен.

И крикнул, салютуя рукой:

– Привет, Пак! Ждешь гостей?

Не поверил, решил он, стоя спиной к отцу. Ложь – не моя территория. В смысле лжи старый клоун даст сто очков форы инженеру-энергетику средних лет.

– Ага! – откликнулся карлик. – Хочешь водки?

– Ты поздоровался с Паком, – тихо сказал отец.

Злюсь, отметил Юлий. Надо спокойней.

– Да, поздоровался. А что?

– Ты поздоровался первым. Ты никогда раньше этого не делал. Ты точно уверен, что с Марком все в порядке?

Не отвечая, Юлий следил за карликом. Пак колдовал над мангалом, распределяя пышущие жаром угли в железной утробе. Впрочем, предлог «над» в данном случае служил фигурой речи. Они были, считай, одного роста: карлик и мангал. Смешной цирковой трюк: Пак, подпрыгивая, шевелит угли кочергой. Юлий знал, что позже, когда придет время закладывать шампуры, Пак присядет на корточки, подкрутит суставчатые, будто у насекомого, ножки мангала, раздастся щелчок – и раскаленный короб опустится на уровень пояса карлика.

Он не в первый раз видел, как Пак стряпает.

– Водки, – напомнил Юлий. – Хочу.

Луций взял бутылку и стаканчик:

– Айвовой?

– Отлично.

– Пятьдесят один градус.

– Боишься, что я напьюсь? Начну буянить, испугаю твоих гостей?

Старик молча налил водки на два пальца.

– Мне уехать? – спросил Юлий.

– Твое такси улетело.

– Я вызову другое.

– Не надо. Оставайся. Мы рады тебе.

– Ты беспокоишься, папа, – Юлий сделал глоток. Водка обожгла горло. – Я же вижу, ты весь на нервах. В твоем возрасте… Извини, я говорю глупости. Ты не хочешь, чтобы я встречался с твоими гостями? Скажи правду, и через десять минут меня здесь не будет. Без обид, честное слово.

Луций улыбнулся. Это была улыбка человека, принявшего решение.

– Оставайся, – кивнул старик. – Я прокляну тот день, когда выгоню сына из дома. Я не родина, у меня в семье изгнанников нет.

Клоун, подумал Юлий. Это не он, это я клоун.

И окаменел, глядя в небо.

Над холмом, медленней тополиного пуха опускаясь к земле, плыла молния – белая, изломанная, с зубчатыми подпалинами. За молнией, ближе к реке, двигалось облако, похожее на орхидею. Юлий даже не предполагал, что существуют черные, насквозь прошитые серебром облака. Миг, и облако ускорило движение, выбралось на первый план, затмив свет молнии, похожий на первый снег. Они легли на траву, огонь и тьма. Распались на числа, знаки, образы, силуэты.

– Гости, – тихо произнес Луций. – Ты же хотел знать…

Люди шли к веранде. Четыре женщины, одна из которых была молнией, состоящей из чисел и знаков. Четверо мужчин, бывших облаком: черное с серебром. Юлий смотрел на того, кто шел первым. Глоток, еще глоток – водка помогала слабо, верней, не помогала вовсе. Стакан опустел. Трезвей трезвого, Юлий спрашивал себя, правильно ли он поступил, оставшись с отцом, и не находил ответа.

Гай Октавиан Тумидус поравнялся с братом.

– Давно не виделись, – бросил полковник.

– Давно.

– Ты изменился.

– Вряд ли. Ты забыл, как я выгляжу.

– Валерия с тобой?

– Валерия на работе. Я взял отгул.

– Это отец предупредил тебя, что я прилетаю?

Юлий Сергий Тумидус сделал шаг навстречу:

– Нет. Я просто так.

Правильно, уверился Юлий. Я поступил правильно.

– Обнимитесь, идиоты, – подсказал старый клоун.

Часть вторая. Остров Цапель.

Глава пятая. Змея в норе.

I.

За трое суток пейзаж за окном опостылел, вызывая глухое раздражение. Квадратный двор, выложенный тёмно-розовой плиткой, пустовал. Лишь в дальнем углу безвыездно скучала пара автомобилей, накрытых грязно-желтым брезентом. Справа, на уровне третьего этажа, тянулся терракотовый отросток галереи, упираясь в соседний корпус. Сквозь трапеции-окна можно было видеть темные силуэты идущих астлан. Над крышей здания торчала сторожевая вышка. По утрам солнце отчаянно слепило глаза, полыхая в ее зеркальных стеклах. Но и в другое время не представлялось возможным рассмотреть, что творится внутри.

Смены караулов Марк вычислил с полной определенностью. Трижды в сутки – 8:23 утра, 16:49 пополудни и 01:03 ночи – четверка охранников проходила по галерее к вышке. Все не как у людей! Даже длительность смен у них разная…

Сдав дежурство, караул покидал вышку каким-то иным путем, не появляясь в галерее.

Двор ограждала пятиметровая гладкая стена с хаотической путаницей «колючки» поверху. За стеной простирался широкий пустырь с чахлыми клочками пыльно-зеленой растительности. Дальше виднелось шоссе, по которому изредка проносились одиночные машины. Километрах в полутора начинались городские окраины; дальше высились многоэтажки – мрачное нагромождение красных и коричневых утесов-параллелепипедов. На горизонте темнел, окутан вечной дымкой, горный хребет. За его горб по вечерам пряталось местное светило.

Больше смотреть было не на что.

Ах, да, еще под окнами располагался просторный вольер для кошек. Он не запирался. Пумы и ягуары, леопарды и оцелоты приходили и уходили, когда им вздумается. Спали или просто валялись на трехъярусных полках-нарах, точили когти о колоды, установленные специально для этого, лениво бродили из угла в угол, время от времени затевая специфические кошачьи игры. Увидев подобную забаву в первый раз, Марк уверился, что питомцы астлан передрались между собой. И подивился, как звери еще не порвали друг друга в клочья. Но вскоре он заметил, что кошки не пускали в ход когти и клыки, да и лапами били не в полную силу.

Звери развлекались.

«Почему пума и ягуар так ненавидят друг друга? – вспомнил Марк любимую пословицу деда. – Потому что они похожи.» В Астлантиде пословица не срабатывала, как и многое другое. Часть потасовок заканчивались совокуплением, после чего удовлетворенные партнеры укладывались рядом и засыпали, либо принимались вылизывать друг друга. Зато в отношении самого Марка народная мудрость действовала на все сто. После страшной, бессмысленной смерти Скока былая ненависть к туземцам виделась ему легким раздражением, не стоящим внимания. Временами желание вцепиться в глотку первому же вошедшему астланину, переломать все кости, свернуть голыми руками шею, делалось непреодолимым. Марк сдерживался, хоть это стоило ему чудовищных усилий. Прятать свои истинные чувства, уподобясь каменной статуе – о, в этом унтер-центурион Кнут преуспел за последнее время!

Статус пришельцев более не вызывал сомнений: они были пленниками. Две смежные комнаты с единственным внешним входом; совмещенный санузел – один на троих. Никаких острых, тяжелых и твердых предметов. Кровати и стулья накрепко привинчены к полу. Светильники вмонтированы в стены. Под потолком – черные зрачки видеокамер. Объективы внимательно следили за каждым шагом чужаков. В туалете камер вроде бы не было, и Марк машинально отметил это упущение местных. Как им воспользоваться, он пока не придумал.

Внешние двери были надежно заблокированы. Снаружи дежурила охрана. Когда являлись сотрудники центра, желая наладить контакт с пленниками, их сопровождал эскорт бойцов: двое мужчин и две женщины. Женщины выглядели родными сестрами обер-декуриона Ведьмы: комплекция, повадки, строгий взгляд из-под бровей. Желания связываться с ними, а тем паче с их коллегами-мужчинами, не возникало. Впрочем, даже если бы либурнариям удалось завалить могучую четверку, за дверью ждали еще четверо.

Окна выходили на кошачий вольер не случайно. Выбей бронестекло, изыщи способ – сверзишься с третьего этажа прямиком в гостеприимные когтистые объятия. Рвать беглецов в клочья кошки не станут, как не делали этого во время облавы в деревне, но и уйти не дадут. Придержат до подхода хозяев, дыша смрадом в лицо.

Да и куда бежать, если ты на чужой планете за пределами Ойкумены?

Тем не менее, Марк старательно подмечал, сопоставлял и запоминал всё: расписание караулов, время кормления кошек, когда разношерстная стая живой волной выхлестывала из вольера и текла куда-то за пределы видимости, график прихода астлан в изолированные апартаменты пленников, количество охраны, отсутствие у нее оружия, пустующий по ночам вольер, скудное освещение двора, «мертвые зоны», не просматривающиеся с дозорной вышки…

Он помнил о трех других постах наблюдения.

Зашипели, открываясь, двери. Марк не обернулся, даже позы не изменил, безучастно глядя на пейзаж за окном. Лишь скосил взгляд на браслет-татуировку: 9:27, минута в минуту. Пунктуальные, сволочи! И, значит, хоть в чем-то предсказуемые.

Первыми вошли охранники. Замерли у дверей, подпирая спинами стену: двое справа, двое слева. Следом объявился субтильный живчик в очках – Ксочипеп, заместитель Изэли. За ним шла Изэль: голова обмотана бинтами, нижняя часть лица украшена фиксирующей повязкой.

Фиксатор смахивал на подбородник гипсового шлема.

Чтобы видеть все это, Марку не нужно было оборачиваться. Он лишь усилил корсетную связь с обер-декурионом Ливией Метеллой, следя за вошедшими глазами Ведьмы.

* * *

– Анех! – Ксочипеп широко улыбнулся.

У Изэль дрогнул уголок рта: она тоже улыбнулась. Более дружелюбная улыбка была красавице противопоказана: удар Марка сломал ей нижнюю челюсть. Проволочная шина и бинты повязки кого другого сделали бы уродом, как минимум, на время. Макияж не мог скрыть отечности, лицо испещрили красные пятна, но Изэль даже сейчас умудрялась сохранять обаяние. Учитывая полномочия, которыми обладала черноволосая, Марк ожидал, что его отправят вслед за центурионом Скоком. Однако он до сих пор был жив. Похоже, Изэль не знала, что такое злопамятность или мстительность. Говорить она не могла, лишь изредка шептала, почти не разжимая губ. Ее устами служил Ксочипеп.

– Анех! – Змей с готовностью поднялся навстречу.

Ведьма буркнула что-то маловразумительное. При достаточной доле воображения можно было счесть это приветствием. Марк остался у окна, недвижим и безмолвен. Ксочипеп принялся раскладывать на столе привычный реквизит: демонстрационный планшет, альбом для рисунков, маркеры, картонные карточки с символами, диктофон. Змей, в свою очередь, включил уником и задал всплывшей голосфере интерактивный режим. Ведьма хмуро наблюдала за этой возней. Участия в ней Ливия не принимала, но и не отворачивалась, демонстративно игнорируя астлан.

Изэль встала у окна рядом с Марком, тихонько вздохнула. Черноволосая молчала не только по причине сломанной челюсти. Знала: заговаривать с угрюмым пришельцем, объясняться знаками, изображениями – бесполезно.

Все равно не ответит.

II.

Марк плохо помнил, что было после удара по затылку. Его куда-то несли. Яркий, режущий свет – прямо в глаза. Смутные силуэты. Металлический звон: тихий, но отчетливый. Эхо долго отдавалось в голове. Темнота. Провал. Кажется, его вновь несли…

Очнулся он в двухкомнатных апартаментах. Врачи – к счастью, настоящие врачи! – проявили неожиданную заботу о буйных чужаках. Промыли ссадины, сделали перевязки, смазали гематомы вонючей жёлто-зеленой мазью. Змею обработали глубокие борозды от когтей, которые опцион получил еще в деревне.

– Я думал, резать ведут, – ворчал Змей, демонстрируя Марку и Ливии свежие швы. – Отбивался: куда там! Скрутили, к креслу привязали… Анализы потом взяли. Твою когорту! Теперь шрамы останутся…

– Это ненадолго, – утешила его Ведьма.

– Маньяки хреновы! – Змей скрипнул зубами. – Зарезать пленного, без сознания… Ладно, у них энергетика такая, для них это норма. Но заставить нас смотреть? Устроить шоу?! Видели, как они радовались?!

Марк кивнул:

– Видели. Меня больше интересует, чему радовался вождь, когда его резали? А остальные тузики? Помните, как они восприняли смерть сородича? В ноги нам падали…

– Есть идеи, командир?

– Возможно, аналог нашего клейма. Подчиняет, вызывает эйфорию…

– Почему же мы ничего не почувствовали?

– У нас свое клеймо. Ментальный иммунитет?

– Складно выходит… А тузики?

– Что – тузики?

– В деревне. Когда Жгун погиб, и тузик с ним… Они тоже радовались. Никого из этих рядом не было, никто тузиков под здешнее клеймо не брал…

– Культ? – предположил Марк. – Религия? Кому сердце вырежут – попадает в Края Счастливой Охоты?

Змей нахмурился:

– Чтобы так радоваться, надо до усрачки верить…

– Фанатики, – согласился Марк. – Стигматы у них…

– И что теперь? Будем ждать, пока нас вслед за Скоком отправят?

– Они могли нас зарезать уже десять раз. Мы им еще нужны.

– Думаете, командир?

«Отставить панику!» – вот о чем думал унтер-центурион Кнут в первую очередь. Все остальное было вторично.

– Скок был в тяжелом состоянии. Они опасались, что он вот-вот испустит дух. Умрет без всякой, с их точки зрения, пользы. Астланам следовало торопиться. Местные не просто убили Скока – они ставили эксперимент. Делали замер: сколько энергии отдаст пришелец, умирая под ножом. Скок их не разочаровал…

В темени угнездилась тупая, давящая боль. Как ниточка, она тянулась вверх, привязывая Марка к небу, и дальше – через пурпур и золото, к астланскому, будь оно проклято, солнцу.

– Сукины дети откопали себе новые аккумуляторы? Мощнее голожопых тузиков? – Змей рычал. Еще миг, и опцион сорвет голос. – Это не мы их, значит, нашли? Это они нашли нас, помпилианцев?!

– Выходит, что так. Наш шанс в другом: они нуждаются в информации. Технологии. Звездные карты. Устройство бота, энергоустановка. Оружие, системы связи, навигационное оборудование…

– Сперва они вырежут нам сердца!

– Астлане что, идиоты? Сердце не отвечает на вопросы.

Марк старался говорить со всей возможной уверенностью. Дед, подумал он. Ты был прав. Мне не в военные следовало идти. В клоуны… Сейчас коверный унтер-центурион Кнут разыгрывал самую опасную репризу в своей жизни. И очень надеялся, что опцион Змей подыграет, как надо.

– Придется сотрудничать с ублюдками, – Змей понурился. – Если хотим жить, надо сотрудничать. Много от нас они не узнают…

Изэль, сказал Марк черноволосой астланке. Тебя здесь нет, но это ничего не значит. Я помню, как ты смотрела на Ливию. Так не смотрят на живой аккумулятор.

– Нам необходимо добиться статуса, – оборвал он Змея. – Если астлане хотят сотрудничества, они должны считаться с нами. Дать гарантии неприкосновенности. Уважать нас, в конце концов! Это – залог того, что в нас не видят ботву.

Он повернулся к Метелле, но Ведьма молчала.

– Гарантии? – у Змея имелось свое мнение. – Уважение? Какие, к бесу, гарантии, командир? Мне их уважение и на штырь не упало. Пусть думают, что хотят. Сдадим им зонд, убедим взять нас на орбиту для стыковки – типа, система «свой-чужой». Введем код, отобьем «SOS»…

– И отправимся под нож. У них свои правила, свои приоритеты. Нас могут прирезать в любую минуту, без объяснений. Значит, надо сформировать новые правила. Иначе…

– Пока мы будем артачиться, выбивая гарантии…

– Им нужна информация. Ради нее они пойдут на уступки. А мне нужно их отношение ко мне. Я – не ботва.

– Хотите рискнуть, командир? Ваше дело. Лично я пойду на сотрудничество, – Змей глянул на Ведьму, поддержки не нашел и закончил с кривой ухмылкой: – Так я прикрою наши драгоценные задницы.

– Свою задницу я прикрою сама, – процедила Ливия сквозь зубы.

«Отставить сотрудничество, опцион Змей! Это приказ!» Слова эти явственно читались у Марка на лице, готовые сорваться с губ. Марк перевел дыхание, сосчитал до десяти и произнес совсем другое:

– Я беру вас обоих в корсет.

* * *

– …чилавецк. Тлацатль.

Ксочипеп жутко коверкал слова на унилингве.

– Тлатсатл. Человек.

Астланское произношение Змея было ничуть не лучше.

«Сеансы контакта» проводились дважды в день. Картинки, пиктограммы, анимированные ролики; слова и их сочетания, обозначающие конкретные предметы и действия. На уровень абстрактных понятий переходить было рано. Змей и Ксочипеп освоили «малый походный словарь»: дом, комната, еда, вода (соответственно, «есть» и «пить»), идти, смотреть, автомобиль, вертолет, космический корабль… В общей сложности, почти сотню слов. Оба уже пытались составлять простейшие фразы, дополняя их рисунками и жестами.

Ведьма участия в происходящем не принимала. После настойчивых просьб она, случалось, повторяла какое-нибудь слово или выводила из уникома в голосферу картинку-пояснение. При этом Ливия внимательно следила за происходящим, в отличие от Марка, который демонстративно пялился в окно во время каждого сеанса. В начале контакта он жестами и мимикой выразил свой гнев по поводу убийства Скока, после чего в общение более не вступал. Наблюдая за происходящим глазами Ливии, Марк уверился: астлане его поняли и были заметно смущены.

Любые гарантии от энергетов-убийц стоят дешевле грязи. Тем не менее, Марк собирался добиться этих гарантий, навязать астланам новые правила игры. Зачем? Чтобы нарушить их в подходящий момент. Спасибо тебе, обер-декурион Гораций: ты учил курсантов драться всем, что попадет в руки. Раз за разом Марк перебирал оружие, имевшееся в его распоряжении. В первую очередь, он сам, его упрямый отказ выходить на контакт. Затем опцион Змей, рискнувший пойти на конфликт с командиром. И наконец, Ведьма – угрюмый, все подмечающий нейтралитет.

Что еще?

Зонд на орбите. Запечатанный бот. Знания, необходимые астланам. Постоянно включенные уникомы – коммуникаторы продолжали транслировать в компьютер бота речевую информацию. Данные круглосуточно обрабатывались аналитической программой. Судя по показателям интерфейса обратной связи, в ближайшие дни программа обещала выдать первый результат.

И последнее – корсет.

Я вооружен до зубов, горько усмехнулся Марк.

III.

Ксочипеп запустил на планшете новый ролик. Изображение десантного бота Марк узнал сразу. Возле бота располагались схематичные фигурки людей. Они беспомощно разводили руками, затем обратились к трем другим, стоявшим особняком. В троице легко узнавались либурнарии. Анимированные Марк, Змей и Ведьма закивали, соглашаясь, Змей подошел к боту, произвел некую плохо понятную манипуляцию – и десантная аппарель начала медленно открываться. Именно так, как должна была, а не подобно раздвижным дверям астлан. Кое-чего местные специалисты стоили, раз сумели это определить.

Обломились, подумал Марк. Вскрыть бот не сумели, теперь просят помощи.

– Отставить, Змей!

Это были первые слова, произнесенные им во время «сеансов контакта». Ролик закончился, экран потемнел; казалось, планшет исполнил приказ. Изэль вздрогнула от неожиданности. Несмотря на языковый барьер, тон высказывания не оставлял ни малейших сомнений. Черноволосая что-то спросила, стараясь не шевелить губами, но Марк остался глух и нем.

Опцион, подражая анимации, с готовностью кивнул:

– Змей чихуа!

«Змей сделает!» – перевел Марк. Астланам Змей представился кличкой, даже не подумав разъяснить ее смысл. Марк тоже не знал, как на самом деле зовут Змея. Но разве сейчас это имело значение?

– Отставить, я сказал!

Змей сделал вид, что оглох.

Ксочипеп разразился восторженной тирадой, приветствуя столь похвальную готовность к сотрудничеству. С поспешностью, выдающей желание быстрее перейти от слов к делу, астланин оживил планшет. На плоском дисплее возник следующий ролик: фигурки садились в вертолет. Машина взлетела и опустилась возле десантного бота. Ксочипеп сделал приглашающий жест:

– Патлана? Змейль льететль?

Змей вытянулся по стойке «смирно»:

– Патлана!

И указал на своих товарищей, старательно, по слогам, выговорив:

– Змей ночи тла-це-ти… лиз-тли…

– Змейль льететль… э-э… Вместль?

Боясь ошибиться, Ксочипеп в свою очередь обвел рукой Марка и Ливию.

– Да, вместе! Ночи тлаце… Все вместе!

– Теякапан Изэль-цин?

Ксочипеп уставился на начальницу. После долгих размышлений Изэль кивнула: осторожно, едва шевельнув головой. Лишь пару секунд спустя до Марка дошла причина этой сдержанности: черноволосая берегла пострадавшую челюсть.

* * *

На сей раз геликоптеры летели заметно быстрее. До пункта назначения добрались за три с половиной часа. Еще на подлёте стало видно: астлане расчистили вокруг бота площадку, на которой вырос целый палаточный городок. Багровые прыщи шатров покрывали вырубку, как сыпь – воспалённую кожу больного. Белые пупырышки наверший усиливали сходство.

Исследователи были предупреждены: гостей встречала настоящая делегация. Остальные наблюдали издали: всем не терпелось увидеть живых пришельцев. Цирк, мрачно усмехнулся Марк. На арене – знаменитые клоуны из труппы «Ойкумена»! Смертельный номер! Слабонервных просим удалиться…

Пока Ксочипеп объяснялся с руководством лагеря, отчаянно жестикулируя и апеллируя к молчаливой Изэли, он успел внимательно осмотреть бот. Машину пытались вскрыть, но не преуспели. Об этом говорила добрая дюжина борозд на корпусе бота. До высокотемпературных плазменных резаков, резонансных деструкторов и лучевых пробойников астланским технологиям было далеко. В итоге, с трудом проковыряв внешний слой обшивки, астлане уперлись в термосил второго слоя и обломали об него зубы. Задействовать аналог снаряда орбитальной лайбы исследователи поостереглись – и правильно сделали. Вместо вскрытого бота они получили бы плазменную вспышку мощностью в пару сотен мегатонн.

«Всадить бы в пурпурный гадюшник, – мечтательно представил Марк, – с двух световых часов ПКТ-12, планетарную кварковую торпеду! И выяснить: полыхнет сверхновой или распылится в облако субэлементарных?».

– Змейль! – с торжественностью в голосе произнес Ксочипеп, завершив переговоры. Лучезарно улыбаясь, он указал на бот: «Прошу!».

Змей на миг заколебался, и Марк воспользовался заминкой:

– Не сметь открывать бот, опцион Змей!

Трое охранников подтянулись ближе, но вмешиваться без приказа не спешили. На жаре от них резко несло по́том. Медлительные, будто во сне, движения: так колеблются водоросли в речной глубине. Рассеянность взглядов: так смотрят люди, поглощенные важными размышлениями. Кого это могло обмануть? Все профессионалы ведут себя одинаково.

– Простите, командир, – Змей вздохнул, избегая смотреть Марку в глаза. Лицо его покрылось красными пятнами. – Вы совершаете ошибку. Большую ошибку…

Он шагнул к боту.

– Стоять! Еще шаг, и я расценю это, как предательство!

Могучие плечи опциона поникли. Змей виновато оглянулся:

– Я спасаю всех нас, командир. Уверен, вы понимаете…

– Трус! Предатель!

Охрана была начеку. Двое повисли на Марке, как собаки на кабане, завернули руки за спину, вынудив согнуться в три погибели. Еще один заступил дорогу, встал между Марком и Змеем. В руках охранник держал ружье с ребристым магазином. Похоже, там ждали капсулы снотворного. Марк дернулся раз, другой, чувствуя себя пытуемым на дыбе, и сдался, понимая безнадежность своих усилий.

Оставалось последнее средство. Ощутят ли астлане, что сейчас произойдет? Как-никак, энергеты. Почти такие же…

«Почему пума и ягуар ненавидят друг друга?».

Марк потянул за поводок корсета, усиливая ментальную связь, выводя ее на режим форсажа, на опасный десятипроцентный рубеж. Опцион Змей споткнулся, чудом не упав. Качнулся назад, словно незримая сила оттолкнула его от летающей машины. Собственно, так оно и было. С усилием Змей обернулся; казалось, у него заржавела шея. При определенной доле воображения можно было услышать металлический скрежет трущихся друг о друга позвонков.

– Это лишнее, командир…

– Прочь от бота! – прохрипел Марк.

Змей вздохнул, отворачиваясь. Крепко уперся ногами в землю, с натугой сделал шаг. Он как будто преодолевал сопротивление ураганного ветра. Ураган по имени Марк Кай Тумидус усилил натиск. Корсетный поводок опасно натянулся, гудя в басовом регистре. Еще чуть-чуть, понял Марк, и мы соскользнем под шелуху. На горячий песок арены, сойдясь со Змеем под восторженные крики рабов на трибунах. Или здесь, за краем Ойкумены, все будет иначе? Мы встретимся на вершине древней пирамиды, оплетенной сетью ползучих лиан? А внизу будут ликовать астлане, дожидаясь часа, когда у побежденного вырежут сердце…

«Alles!» – щелкнул в мозгу револьверный выстрел шамберьера.

Дуэль на клеймах, рассмеялся издалека курсант Катилина. Ты помнишь, приятель? С дуэли-то все и началось. Я помню, согласился Марк. Реальность плыла перед глазами, окутываясь туманом. Конечно же, я помню. Отставить, унтер-центурион Кнут! Достаточно. Я сделал все, что мог.

Пусть другой сделает лучше.

Змей едва не упал во второй раз, когда сопротивление внезапно исчезло. Тончайшая, едва ощутимая ментальная нить, десятая доля процента – не в счет. Опциона бросило вперед, он с трудом успел подставить руки, чтобы не удариться лицом об обшивку бота.

– Я знаю, что делаю, командир, – прошептал Змей.

О да, Змей знал.

Он помотал головой, стряхивая остатки ментального принуждения, и приложил ладонь к папиллярному идентификатору. Внутри бота раздался отчетливый щелчок. Уныло завыли сервоприводы. Десантная аппарель начала опускаться, открывая темный зев входа.

IV.

– Змей, твою мать! Закрыл! Быстро!

И никаких «вы» при обращении к старшему по званию. Ведьма подалась вперед, сжав кулаки – твердые, тяжелые булыжники. Ксочипеп в сопровождении четырех охранников был уже на подходе. Но шанс оставался: один-единственный шлепок по идентификатору, и Змей мог закрыть вход, заслонив аппарель собой. Сдержать натиск астлан в течение нескольких секунд опцион, пожалуй, сумел бы.

Змей не двинулся с места.

Крик заставил Ксочипепа вздрогнуть. Заместитель Изэли обернулся, с удивлением глядя на разъяренную, кипящую от бешенства Ведьму, и поспешил махнуть рукой, отдав распоряжение охране. Двое сопровождающих, оставив Ксочипепа, устремились навстречу Ливии, отсекая Ведьму от Змея. Сбоку подскочил еще кто-то, вооруженный резиновой дубинкой. Отметив расторопность подчиненных улыбкой, Ксочипеп успокоил Змея: «Все в порядке, продолжайте». Опцион в ответ кивнул, выдавив из себя кислую гримасу. Он глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и пригласил: «Следуйте за мной!».

Темное нутро бота поглотило всех.

Марк понял, что свободен. Невольно скривившись, он повел плечами, разминая мышцы и связки, ноющие после болевого захвата. Покрутил головой; шея громко захрустела. Охранники отошли в сторону, продолжая бдительно следить за пришельцем. Они напоминали собак, работающих в номере с крупными хищниками; сравнение усиливалось появлением дрессировщицы, рискнувшей сунуть голову в пасть льва.

– Ты хотел взять его в плен? – спросила Изэль.

Она говорила руками и мимикой. Травмированная челюсть, бинты повязки, отечность – казалось чудом, что лицо черноволосой в стесненных обстоятельствах обладает такой выразительностью. Жест в сторону бота – Змей уже скрылся, сопровождаемый охраной и Ксочипепом, но впору было поверить, что палец Изэли безошибочно ткнул в спину опциона. Сложные движения пальцев: воображаемого Змея обмотали веревками. Финальная петля легла на горло: Изэль изобразила, как Змей задыхается, забыв о сопротивлении. Плавное движение – свободный конец веревки протянулся от бота к Марку, ткнулся в ладони.

– В плен, да?

Марк молчал.

– Зачем?

Марк отвернулся. Ты видела, сказал он женщине, не произнеся ни слова. Ты поняла. Значит, видели и поняли твои люди. Я поступил правильно. Хорошо, что ты не умеешь читать мои мысли. Изэль могла видеть только внешнюю сторону конфликта, возразил второй Марк, Марк-скептик. Вы спорили со Змеем, он вышел из подчинения. Вполне достаточно для вопроса про плен. Или плен для Изэли значит нечто большее, чем петля на шее?

Кстати, о петлях.

С максимальной осторожностью Марк подтянул поводок корсета, укрепляя ментальный контакт. Два-три процента мощности клейма, и командир получает возможность видеть глазами подчиненного, слышать его ушами. Да, не в полной мере. Да, с ограничениями. Ничего, обойдемся. Есть! Второй слой восприятия проступил в сознании, как изображение в голосфере, выставленной на частичную прозрачность. Контрольная панель у входа в командную рубку. Зеленых огоньков на ней заметно прибавилось: все эти дни «жуки», запрограммированные покойным Жгуном, не сидели без дела. Системы принудительной вентиляции в норме, рекуперация воздуха работает.

– Ты хотел накормить солнце?

Рука Изэли была поднята в зенит, указывая на ком пламени в небе. Ладонь собрана в пригоршню, на манер ковшика или ложки. Изэль пару раз опрокинула ковшик себе в рот: еда, пища. Рука снова поднялась вверх, ковшик забросил порцию еды в огненную пасть солнца. Свободная рука на всякий случай повторила историю пленения Змея: веревки, петля. Время от времени руки встречались, палец тыкал в пригоршню-кормилицу: еда – Змей. И наконец Изэль указала на Марка, а потом – на солнце: ты, приятель, именно ты кормишь солнце нашим драгоценным, нашим питательным опционом Змеем!

И не вздумай увиливать!

– Идиотка, – с чувством сказал Марк. – Маньячка.

– Зачем?

– Поцелуй меня в задницу…

Предложение вышло двусмысленным. Учитывая, что Марк продублировал сказанное жестами, краска на лице Изэли была оправданной. Воспользовавшись паузой, унтер-центурион Кнут переключился на Змея: ага, контрольная сфера. Данные с камер внешнего наблюдения. Панорамный обзор; камер уцелело мало, картинка медленно вращается. Волдыри палаток, астлане замерли в ожидании. Ведьма, сам Марк рядом со смущенной Изэлью… Возле открытого входа в бот – никого. Что-то противно верещит. Взгляд Змея смещается вправо. Ксочипеп с явным раздражением извлекает из кармана примитивный аудио-коммуникатор, выдвигает антенну.

– Зачем? Ты хотел зарядить аккумулятор двигателя?

В пригоршне Изэли билось сердце. Живое, вырванное из груди сердце. Пульсировало, опускалось во вторую ладонь: бокс с присосками. Ладонь сжалась в кулак. Сердце продолжило биться там, внутри, отдавая энергию.

– Ты хотел улететь на боте?

Рука взяла Марка, забросила в бот. Ладонь сгребла бот целиком. Подпрыгнула, словно бот готовился ко взлету. И описала крутую дугу: машина исчезла в небе, бледном от жары.

– Ты бы не смог…

Жест: охранники. Еще жест: охранники. Они бы не дали тебе зарезать Змея, говорила Изэль. Не позволили бы вырвать сердце. Поместить в энергоприемник: нет, ни за что. И не надейся. Если так, тогда почему?

– Больная на голову, – Марк пожал плечами. – Вы тут все психи.

Руки порхали. Ткали узор беседы. На лице одна гримаса сменялась другой. Это бред, думал Марк. С ее точки зрения, Змей разочарован. Змей огорчен, чуть не плачет. Отдать мне свое сердце, сдохнуть в крови, под запертым ботом – счастье, такое счастье! И вот, кайф обломился: Змей жив, водит Ксочипепа по отсекам, втайне проклиная меня. Командир не довел дело до конца, командир не вспорол опциону Змею грудную клетку! Гнать в три шеи такого командира…

Болотистая почва утробно чавкнула.

Вздрогнув, десантная аппарель начала подниматься. Изэль отвернулась от Марка. «Что происходит?» – читалось на ее лице. В этом черноволосая была не одинока: никто из астлан не мог взять в толк, почему успех вдруг обернулся провалом. У охранников, следивших за Ведьмой, оказалась самая быстрая реакция: они бросились к боту, но опоздали. Вход закрылся, аппарель встала на место, превратившись в единое целое с корпусом. Исследовательский лагерь забурлил, стремительно превращаясь в растревоженный муравейник. Кто-то, по всей видимости, начальник лагеря, орал в микрофон портативной рации, пытаясь связаться с Ксочипепом. Осознав бесплодность своих попыток, он принялся срывающимся голосом выкрикивать приказы, силясь навести порядок. Из-за багровых шатров выбежала группа солдат в форме цвета толченого кирпича. Они выстроились цепью шагах в семидесяти от бота и замерли, взяв оружие на изготовку.

Ученых, а также Марка с Ливией, оттеснили назад, за оцепление.

В последний момент Марк успел поймать взгляд Изэли. Под левым глазом женщины билась жилка, нижнее веко дергал нервный тик. Если минутой раньше лицо черноволосой было открытой книгой, позволяя читать все, что угодно, то сейчас Марк с трудом понимал, чего хочет астланка. Похоже, она приняла какое-то решение, пугающее саму Изэль.

Шесть солдат, пунцовые от натуги, принялись устанавливать напротив бота двухметровую трубу на треноге. Реактивный гранатомет, предположил Марк. Чтобы продолбить броню из этой штуки, потребуется пару месяцев. Столько времени у вас, кровопийц, нет. Змея долго выжидала нужного момента. Когда момент настал – змея ужалила без колебаний и укрылась в норе.

Попробуйте, извлеките Змея из его норы.

Начальник лагеря вышел за оцепление. Он поднес к губам рупор и разразился бурной тирадой, обращаясь к безмолвному боту, после чего замер в ожидании ответа. Не дождавшись, начальник повторил монолог с угрозой в голосе – и недвусмысленно указал на трехногую пушку.

Лайба на орбите, вспомнил Марк. Рыжее пламя из ствола. «Дикарь» превращается в облако раскаленной плазмы. Великий Космос! Они что, самоубийцы?

Из корпуса бота с лязгом выдвинулась боевая башня. С завораживающей плавностью опустился ствол тяжелого когерентного излучателя, заняв горизонтальное положение. Начальник поперхнулся, отступил за живую цепь. По лицу его текли крупные капли пота.

– Нет, Змей! – хотел крикнуть Марк.

Из жерла ударил ослепительный луч, пройдя над головами людей. Джунгли вспыхнули. Посыпались горящие верхушки деревьев. «Бортовой стрелок, – эхом отдалось в гуле пламени и треске падающих сучьев. – Третья специальность…» Змей прекратил огонь, лишь когда выжег сектор в тридцать градусов, на полкилометра в глубину леса. Дымящийся ствол уставился на туземный гранатомет, и расчет в мгновение ока оказался далеко от своего орудия. Ствол излучателя с намеком качнулся вверх-вниз, трижды оставляя и вновь беря гранатомет в прицел.

Пушку утащили быстрее, чем принесли.

От джунглей тянуло жаром и гарью. Ветер вздымал в небо тучи горячего пепла. Язык пожара медленно уползал прочь, в сторону гор. Две-три минуты, до краев полные ожидания, и вновь раздался металлический лязг. На корме бота раскрылись створки грузового люка. Мелькнула блестящая лапа манипулятора, безвольная оранжевая кукла взлетела вверх, пронеслась по дуге, взмахивая тряпичными руками, и рухнула на солдат оцепления. Один не успел отскочить, его сшибло с ног, придавив к земле. Остальные бросились врассыпную. Кто-то залег, опасаясь взрыва…

Это была не бомба. Это был труп Ксочипепа.

Солдат, придавленный телом заместителя Изэли – совсем молодой, наверное, первогодок – жалобно стонал, копошился, будто раздавленный червяк. Он даже не пытался столкнуть мертвеца с себя. Ужас лишил беднягу рассудка. Ксочипеп подпрыгивал на парне, как во время противоестественного соития. Голова покойника моталась из стороны в сторону; казалось, она привязана на веревке. Когда сослуживцы, опомнившись, бросились на помощь товарищу, в люке опять мелькнул манипулятор – и на солдат с небес рухнули еще два трупа: охрана Ксочипепа.

Створки сомкнулись парой челюстей.

– Я боялась, – тихо сказала Ведьма, – что они не рискнут делить сопровождение. Четверо – слишком много даже для Змея. Нам повезло: двое оттянулись на меня…

В глазах обер-декуриона Метеллы полыхал отсвет пожара. Пальцы Ливия сцепила за спиной. Никто, даже командир, не должен был видеть, что пальцы Ведьмы дрожат.

– Я ни разу не упомянул слово «приказ», – ответил Марк. – Требуя от Змея повиновения, я никогда не приказывал. Надеялся, что он все поймет правильно. Мне ведь стоило только приказать…

Унтер-центурион Кнут замолчал. Он не мог слышать собственный голос: ломкий, как у подростка. В боку ёкало, отдавалось глухой болью, словно после длительного марш-броска. Где-то далеко, на краю Ойкумены, затихали хлесткие щелчки шамберьера: «Alles!» Лошади бежали по кругу арены: планеты, звезды, галактики.

Ведьма кивнула:

– Он понял, командир.

– Один против троих…

Марк поежился. Справился бы он сам на месте Змея?

– Он сломал шею Ксочипепу, – мимо Ведьмы пронесли тела охранников, убитых Змеем. Синеватый цвет лиц, вспухшие губы, вылезшие из орбит глаза мертвецов – все это не укрылось от внимательного взгляда Ливии. – Прорвался в центральный отсек управления, загерметизировал за собой дверь. А потом откачал воздух из тамбура, где оставались астлане. Обождал, пока они задохнутся… Система вентиляции исправна, командир.

– Это хорошо.

– Вы правильно делали, что не обсуждали с нами операцию вслух. Видеокамеры… Уверена, они круглосуточно анализировали наше поведение. Да, астлане не знают языка. Но психологи могли бы усмотреть сговор по косвенным признакам…

Марк хранил молчание. Даже Ливии он не признался бы, как мучился ночами, часами пролеживая без сна. Верно ли он поступил? Подыгрывает ему Змей, или он выдает желаемое за действительное, ища оправдание предателю? Утром в висках колотилась тупая боль. Изображать угрюмого строптивца легко, куда трудней сидеть сиднем у окна: хотелось бегать из угла в угол…

– Марчкх!

Перед ними стояла Изэль в сопровождении незнакомого коротышки. Брызжа слюной, коротышка что-то доказывал черноволосой. Морщины на его лбу складывались в неприятную трапецию, похожую на макияж врачей-убийц. Только эта трапеция была перевернутой. Складка на переносице странным образом вписывалась в общий контур, наводя на мысли о выхлопе ракетного двигателя.

Изэль отмахнулась:

– Марчкх говорли астлан?

Она задала вопрос шёпотом, практически без артикуляции. Тем не менее, произношение у Изэли было заметно лучше, чем у Ксочипепа.

– Говорить? Смотря о чем.

Марк не слишком заботился, поймут ли его.

– Змейль, – Изэль указала на бот. – Еда?

– Еда? – ухмыльнувшись, Марк оттопырил большой палец. – Навалом!

– Атль… Волда?

Марк провел ребром ладони себе по горлу, показывая уровень воды:

– Хоть залейся!

Изэль что-то прошептала коротышке. Мгновенно успокоившись, тот кивнул. К Марку и Ливии подступили солдаты и, крепко прихватив за плечи, повели к вертолетам.

V.

Темно-багровое солнце клонилось к закату, готовясь скатиться за горный хребет. Вертолет миновал первые дома окраины. До исследовательского центра оставалось пять минут лёту, когда машина заложила плавный вираж, беря правее. В квадратный иллюминатор было хорошо видно: второй геликоптер, где везли Ливию, продолжает следовать прежним курсом.

В чём дело?

Марк воззрился на Изэль. Лицо черноволосой застыло в торжественной сосредоточенности, не позволяя выяснить, что происходит. Вертолет уже шел над центром города. В свете заката металлическая паутина над крышами отливала зловещей киноварью. Складывалось впечатление, что по трубам, вдруг обретшим прозрачность, струится темная венозная кровь. Глубокие тени залегли в ущельях улиц, превращая город в мрачный лабиринт, наполненный жизнью: смутной и тревожной.

Впрочем, в скором времени город остался позади. Косые лучи солнца превращали колосья на полях в языки пламени. Казалось, вызванный Змеем пожар добрался и сюда. Когда впереди возникла громада пирамиды, Марк не слишком удивился. С того момента, как вертолет сменил курс, он подспудно ожидал чего-то подобного.

Это был не новодел. Родную сестру этой старухи-пирамиды Марк видел под шелухой, вломившись в галлюцинативный комплекс Жгуна. Растрескавшийся древний камень, тяжкие плети лиан и вьюнков, скрывающие под собой полустертую резьбу… Свет солнца бил точно в прямоугольник входного проема, с неправдоподобной отчетливостью высвечивая мельчайшие неровности на шершавой поверхности стен. Шагах в десяти от входа тьма сгущалась, становясь почти осязаемой. Плотный клубок мрака закупоривал проход, преградив незваным гостям путь в недра пирамиды.

Марк рефлекторно дёрнулся, когда охранники завели ему руки за спину. Вырываться было бесполезно, но тело реагировало само, не желая внимать доводам конформиста-рассудка. Запястья стянула грубая веревка. Без лишних церемоний Марка толкнули в спину:

«Давай, пошел!».

Изэль осталась в вертолете. Отсутствие черноволосой вынуждало Марка нервничать больше обычного. Сулланский синдром, подумал он. Заложники влюбляются в террористов, заключенные испытывают болезненную тягу к надзирателям. Отставить! Украдкой он покосился на конвоиров – и обнаружил на лицах громил знакомое выражение: строгая торжественность. И то хлеб: по крайней мере, ботва не вызывает таких эмоций. Вырезать сердце унтер-центуриону Кнуту можно было и в центре, как это проделали с центурионом Скоком.

У входа конвоиры – в первый миг Марк не поверил своим глазам! – зажгли смоляные факелы. Вот вам, господа, и цивилизованные энергеты, строители орбитальных лайб! Не дикость ли? Рваное пламя факелов гудело и потрескивало, быстро разгораясь. Его будто нарочно раздувал зябкий сквозняк: возникнув в глубинах пирамиды, ветер с терпеливым упорством дул навстречу пришельцам. Отсветы факелов плясали по стенам, заставляя клубящуюся тьму с неохотой отступать. Мрак подземелья корчился в конвульсиях, рождая движение теней. Шаги гулко отдавались под древними сводами, эхо дробилось и множилось, превращая людей в призрачную центурию, идущую «не в ногу».

Впереди возникла развилка. Марк замешкался, и его подтолкнули вправо – конвоирам, в отличие от пленника, путь был известен. Коридор пошел под уклон. Шаги зазвучали глуше, эхо исчезло. На стенах начали попадаться грубые барельефы, но Марк не успевал их рассмотреть. Он старался запомнить дорогу, привычно выстраивая в голове схему. Это помогало отвлечься от дурных мыслей.

Проход опасно сузился. Не будь запястья связаны за спиной, Марк мог бы, раскинув руки, легко коснуться пальцами стен. Потолок опустился ниже. Марк едва не задевал его макушкой. Двое особо рослых стражей горбились, втягивали затылки в плечи. Учитывая странноватую форму астланских черепов, это выглядело комично: страусиное яйцо, вросшее в могучий постамент. Минута, другая, и стены внезапно расступились. Взгляду открылась пятиугольная камера семи шагов в поперечнике.

Тупик. Конец путешествия.

Вставив факелы в бронзовые, покрытые зеленым налетом кольца, конвоиры обступили пленника. Один зашел сзади. Марк вывернул шею, желая посмотреть, что он там делает, и ощутил, что руки свободны. Точным движением ножа охранник перерезал веревки на запястьях. Свобода пьянила, мешала рассуждать трезво. Марк подавил инстинктивный порыв: броситься врукопашную, а там будь, что будет! Он трезво оценивал свои силы. С конвоем ему не справиться.

«Раздевайся!» – жестами показал охранник.

Помедлив, Марк подчинился. Стащил с себя оранжевую куртку, с подчеркнутой аккуратностью сложил у стены.

«Штаны тоже…».

Когда сукин сын потребовал снять и подштанники, Марк озверел. Извращенцы грёбаные! Обезьяны! Удар в пах охранник проморгал. С натужным сипением детина сложился пополам, но развить успех Марку не дали. Навалились, скрутили, притиснули к стене. Очень скоро руки и ноги пленника оказались привязаны к таким же кольцам из бронзы, как те, в которые вставили факелы, только расположенным ниже.

Отдышавшись, битый конвоир что-то сказал остальным – и скрылся в узком проходе. Вернулся он с плетеным коробом и коротким копьем подмышкой. Наконечник копья отблескивал черными сколами. «Почему не нож? – борясь с паникой, подступающей к горлу, удивился Марк. – Или нож в коробе?» Нет, из короба, вместо ножа, конвоир извлек дюжину каменных флаконов и примитивную кисть.

Краски?

Это действительно оказались краски. В колеблющемся свете факелов цвета различались с трудом. Со старательностью маляра-подмастерья, взявшегося за ответственный заказ, конвоир начал покрывать тело Марка замысловатыми узорами. Прикосновения кисти, холодной и влажной, были омерзительны. Казалось, по груди ползает скользкая тварь, примериваясь, как бы ловчее ужалить. Марка передернуло, и конвоир рявкнул:

«Стой смирно!».

Извиваться и дергаться, мешая процедуре, было глупо, а главное, мелко. Марк замер, скосив глаза на собственную грудь. Напротив сердца красовался знакомый круг с орнаментом. Мишень? Чтоб не промахнуться?

Черная ирония помогала слабо.

Когда работа была закончена, Марк напоминал разрисованного дикаря из племени Ачкохтли. Конвоир сложил в короб флаконы и кисть, извлек граненую бутыль с узким горлом, оставшуюся ранее незамеченной. С усилием выдернув пробку, он вновь подступил к Марку. По камере распространился сладковато-пряный аромат.

– Отраву я пить не стану! – предупредил Марк. – И не надейся!

Однако пришлось. Марк пытался отбиваться, но ему зажали нос и, едва он начал задыхаться, волей-неволей раскрыв рот, влили в глотку целое море терпкой обжигающей дряни. Камера поплыла перед глазами. Марка отвязали, а потом он решил, что у него начались галлюцинации.

Стена напротив со скрежетом поползла вверх.

КОНТРАПУНКТ. БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА. (на днях). Пак однажды рассказал мне притчу о лошадях. Он даже назвал автора этой притчи – какого-то варварского гуру, но я забыл имя. Я бы и притчу не слушал, но речь зашла о лошадях. Есть прекрасная лошадь, начал Пак. Она вынослива и легка на ногу. Едва ты возьмешься за кнут, она уже знает, бежать ей или остановиться. Малейший знак, и она уже поняла твой приказ. Есть хорошая лошадь, продолжил он. Сильная, быстрая на ногу, но, к сожалению, тугоумная. Ей мало, чтобы ты взялся за кнут. Ты должен ударить ее, чтобы она послушалась. Есть обычная лошадь. Ее качества посредственны. Ты бьешь ее, но она не подчиняется. Тебе придется избить дуру до полусмерти, иначе она никогда не научится слушаться хозяина. И есть скверная лошадь. Самые ужасные побои не заставят ее бежать тогда, когда этого хочется тебе, и останавливаться по приказу. Кнут здесь бессилен. Лишь серьезным ранением можно принудить ее к повиновению. Скажем, воткнуть в лошадь нож. – Это правда, – сказал я. – Лошади, они такие. – Разве я говорю о лошадях? – удивился Пак. – Давай с начала, вернее, с конца. Есть скверные люди. Самые ужасные побои не заставят их делать то, чего хочется тебе. Тебе остается лишь воткнуть в них нож. И все равно ты не будешь до конца уверен, что они подчинятся. – Скверные? – спросил я. – В какой-то степени, – расхохотался Пак. – Странно, что ты это понял. – Я ничего не понял, – возразил я. – Люди подчиняются мне без кнута и ножа. Пак вздохнул: – Помпилианец… Вот и рассказывай тебе притчи! (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Ты очень рискуешь, – услышал полковник.

Он повернулся к брату. Юлий сидел на ступеньках веранды, принюхиваясь к стаканчику бренди. Это был уже пятый – шестой? – короче, полковник не помнил, какой по счету это был стаканчик. Главное, что далеко не первый. Брат выглядел трезвым и озабоченным, как на совещании. Присутствие алкоголя в крови Юлия Тумидуса выдавал лишь голос: в нем дребезжала подозрительная нотка. Так ночью под ветром дребезжит буковая планка, дергая расшатанный гвоздь.

– Ерунда, – отмахнулся полковник. – Забудь.

Луций увел гостей смотреть конюшню. Экскурсия грозила затянуться. Старый клоун понимал, что братьям полезно остаться наедине. Со школы помня древнюю легенду о блудном сыне, Луций знал, что второй слой притчи таков: возвращение одного брата – потенциальная забота другого.

– Ерунда? Ты лишен расового статуса.

– Так точно.

– Тебе запрещено посещение Октуберана.

– Так точно, командир.

– Проклятье! Октуберана – в первую очередь.

– Ты ругаешься? – изумился полковник. – Ну-ка, скажи еще раз: «Проклятье!».

– Не паясничай, – похоже, Юлий хотел добавить «не в цирке», вспомнил, где находится, и раздумал. – В любую минуту сюда может свалиться полицейский спецназ. Тебя арестуют.

– А вас с отцом? Наградят орденом?!

– Мы с отцом вряд ли пострадаем. Заявим, что ты явился без приглашения…

– Соврете? Великий Космос! Юлий, ты научился врать?

– …что родственные чувства помешали нам сообщить, куда следует. Но ты… Я даже не хочу думать, какой приговор ждет тебя. Ты самонадеянный, безответственный солдафон…

– Ты волнуешься за себя или за меня? – полковник тронул брата за колено. В вопросе Гая Тумидуса не было ехидства. – За кого?

– За себя.

– За меня, – вглядевшись, возразил полковник. – Не ждал…

Юлий залпом допил бренди:

– Я удивлен, что власти медлят. Почему?

– А ты как мыслишь?

– Дают тебе шанс улизнуть? Пытаются избежать скандала?

– Горячо, – полковник улыбнулся. – Скандал – неудачное слово, а в остальном близко к истине. Я видел, ты беседовал с Рахилью. О чем?

– С гематрийкой? О метрологии энергоизмерений. Ее интересовала кривая Люссона применительно к падению среднерабского потенциала в экстремальных…

– Достаточно, – перебил брата полковник. – Кривая Люссона? А я-то, солдафон, решил, что вы обсуждаете сорта зимних роз! Теперь ответь мне, гордость семьи: какой префект вышлет спецназ туда, где интересуется кривой Люссона госпожа Рахиль Коэн? Кого рискнут арестовывать в присутствии лидер-антиса расы Гематр?

– Рахиль Коэн, – повторил Юлий. Бренди не повлиял на его умственные способности, зато свел к нулю способность изумляться. – Да, ты прав. Спецназа не будет. Ах я, дурак… Ты взял ее с собой, как щит?

– Взял, – задумчиво произнес Гай Тумидус. – Полагаешь, Рахиль можно взять?

– Убедить, – исправился Юлий. – Логическая цепочка: ты нужен ей, ты хочешь повидать отца, тебя могут арестовать на Октуберане. Рахиль берется тебя сопровождать…

Полковник руками изобразил, что он намерен сделать с логической цепочкой. Вышло устрашающе. Жаль, зритель полковнику достался неблагодарный. Юлий пожал плечами, плеснул бренди себе, затем – брату, и вновь окаменел.

– Ты видел, – спросил Гай Тумидус, – как садился мой коллант?

Юлий кивнул.

– Мы можем сесть или взлететь иначе. Коллант слабее природного антиса, но и нашей компании хватит на батальон спецназа. Горячий старт, и…

– И от нас с отцом, – подвел Юлий итог, – остаются черные головешки. Перестань, Гай. Я уже все понял. Дело не в госпоже Коэн. Не в твоем «горячем старте». Ты прилетел к отцу – впервые за много лет. Власти делают вид, что визит изгнанника – обычное дело. С тобой – лидер-антис гематров. Вывод?

– Ну? – заинтересовался полковник.

– Вы летите туда, где Марк.

– Прах тебя дери! Откуда…

– Ты ругаешься? – вернул укол Юлий. – Между нами всегда царило соперничество, Гай. С самого детства. Кто быстрее, сильнее, опытней… Я забыл об этом, но ты напомнил мне. «Горячий старт», батальон спецназа… Что ты хотел доказать? Что, если ты знал заранее: спецназа не будет? Согласен, ты круче. В конфликте сил ты круче по-любому. Мне осталось немногое – мозги.

Он постучал пальцем по голове:

– Тут вертятся хорошо смазанные шестеренки. Ты после долгого перерыва встречаешься с отцом? Значит, ты летишь на опасное дело. Власти закрывают глаза на твой визит? Значит, властям известно, куда ты летишь, и у них есть свой интерес. Не исключаю, что тебе пообещали восстановление статуса. С тобой Рахиль Коэн? Значит, вы летите далеко. Туда, где за ваши шкуры, господа антисы, не дадут и ломаного гроша. Скорее всего, за край Ойкумены. Отец не захотел, чтобы я покинул ферму до вашего появления? Позволил нам свидеться? Значит, дело, на которое ты летишь, в какой-то мере семейное. И отец в курсе, что оно связано с Марком.

– Отец в курсе, – тихо ответил полковник. – Как ты догадался?

– Отец спрашивал меня о Марке. Вернее, допрашивал. Он был слишком настойчив. По-моему, он уже знал от тебя, что у Марка проблемы. И хотел выяснить, что известно мне. От этого зависело, согласится отец на нашу встречу – или отошлет меня домой.

Полковник пересел ближе:

– И что известно тебе?

– Я связан подпиской о неразглашении.

– Это тебя удержит?

– Нет. Но я все равно не знаю координат системы, где сейчас находится мой сын и твой племянник. Впрочем, координаты наверняка известны тебе – или Рахили.

– Что ты знаешь помимо координат?

– Марк жив. Еще жив. Ты выяснил, кто уцелел помимо Марка?

– Центурион Пасиенна, – перечислил Гай Тумидус, загибая пальцы, – обер-декурион Метелла и опцион Тапсенна.

– Вынужден тебя разочаровать. Центурион Пасиенна мертв.

– Говори, – полковник наклонился вперед. – Я слушаю.

Так, не меняя позы, он просидел все время, пока Юлий рассказывал ему о рабах в коме, рабах с нулевым энергоресурсом. Когда брат замолчал, полковник откинулся на перила, дав отдых затекшей спине, и кивнул:

– Спасибо. Это было важно для меня.

– Твоя очередь, – хмуро откликнулся Юлий.

Полковник и не подозревал, что может быть таким разговорчивым. Бренди, сказал он себе. Очень крепкий. Юлий пьет стакан за стаканом, но и мне сегодня далеко до трезвенника. На краю сознания бесновалась Госпожа Осторожность. Семафорила в открытую: что ты несешь, придурок? Кровь, Совет антисов, недопомпилианцы, служба в армии, как залог удачной связи колланта, брюнет в спортзале… Думаешь, Рахили понравится, что ты распустил язык? А Юлии, убийственной Юлии Руф, тезке твоего расчудесного брата? «Цыц! – гаркнул полковник, и Госпожа Осторожность заткнулась. – Молчи, женщина! Мужчины беседуют…».

Лишь эхом донеслось: «Приду-у-урок…».

– Кажется, – подвел итог Юлий, дождавшись конца монолога, – мы оба наболтали лишнего.

– Кажется? – возразил полковник. – Я в этом уверен.

Насколько же мне стало легче, подумал он. Десантура? Сентиментальный отставник, генерал Ойкумена с игрушечным плазматором…

– Брюнет, – Юлий в задумчивости играл пустым стаканчиком. – Брюнет за лысого. Рабы в коме за антисов в пурпуре. Как по мне, равноценный обмен. Мы квиты, Гай. Значит, Марк сейчас в Крови?

«Шутишь?» – хотел спросить полковник, услышав про лысого с брюнетом. И не спросил, услышав про Марка. Кусал губы, смотрел на брата; ждал продолжения.

– Валерии в косметическом салоне делали ионофорез. Я читал рекламный проспект. Слабый гальванический ток в сто раз увеличивает глубину поступления питательных веществ в кожу. Представляешь? В сто раз!

– Я очень рад, – сухо ответил полковник.

– У жены моего коллеги была депрессия. Ей стимулировали мозг слабым током.

– Депрессия прошла?

Полковник был сам не рад, что ввязался в эту беседу.

– Какая там депрессия… Просто истеричка. Я о другом: сильный ток сжег бы мозг и кожу. Умей кожа или мозг защищаться – они бы нашли средство против вторжения губительного агрессора. Слабый ток проходит дальше, стимулирует, взаимодействует…

– И что?

Юлий встал:

– Тебе надо пройти курс стимуляции мозга. Ты стал медленно соображать. Антисы ломятся в Кровь и отступают, больные пурпуром. Гроза космоса, могучие исполины сдают назад. Зонд «Стилус» заходит в Кровь на полную глубину. Разведчик-«Игла», либурна «Дикарь» – без проблем. Проблемы начинаются внутри системы, а так вход свободен. Хрупкие жестянки, слабые люди. В уязвимом «малом теле» антис быстрее излечивается от последствий заражения пурпуром. Я – энергетик, Гай. Ты – солдат. Раньше я часто не понимал тебя. Неужели ты не понял меня сейчас?

– Квиты? – спросил Гай Тумидус. – Нет, я твой должник.

– Тогда извини, я увеличу твой долг. Говоришь, вудуны делают недопомпилианца? Тот коллант, что погиб из-за этого недо… Он был первой неудачей?

– Первой. Действующих коллантариев мало, все на виду. Я бы знал, что собрали новый коллант. Мы бы все знали. А уж если бы новый коллант тоже погиб, вслед за коллантом Степана Оселкова…

– Допустим, ты прав. Допустим, вудуны боятся рисковать, прежде чем перепроверят всё по сто раз. Я бы на их месте так и сделал. Погибни два-три колланта, и на эксперименте можно ставить крест. А теперь слушай меня. Помнишь, я звал тебя «десятинщиком»? Я-штатский – тебя-офицера. Я и сына так звал, поначалу. Я не хотел, чтобы он стал военным. Так вот, о коллантах и недопомпилианцах…

Я должен был догадаться, думал полковник, слушая брата. Сам, без него. Это стыдно, когда инженер объясняет десантнику очевидное. Если он прав, мы ломимся в открытую дверь.

Над холмом взошла Лукреция: бледный серп.

* * *

Коммуникатор изобрели бесы.

Эти мелкие твари питают ненависть ко всем расам Ойкумены без исключения. Они так и мечтают подставить тебе ножку. Едва ты остался в одиночестве, едва напился прохладной тишины, задумавшись о вечном, или, скажем, встретился с братом, от которого отрекся много лет назад, как бес в коммуникаторе разражается мерзкой трелью.

– Да! – с раздражением рявкнул Юлий, хлопая ладонью по гадине.

Дешевая модель от такого удара разлетелась бы в хлам. Юлий жалел, что не отключил уником заранее, до прилета к отцу. В принципе, можно было бы не выходить на связь, но педантичность, ставшая второй натурой, не позволяла Юлию Тумидусу оставить звонок без ответа.

– Слушаю!

В сфере всплыл блестящий череп. Если Гай с молодости брил голову, то лысый, по мнению Юлия, родился без волос. Видна была только верхняя часть головы, от бровей и выше. Череп поерзал, сместился влево, вправо – и наконец явился целиком: бильярдный шар с пулевыми дырками глаз и узкой щелью рта. Помехи обесцвечивали кожу до меловой белизны.

– У нас проблемы, – сказал лысый. – Мы летим к вам.

И добавил, прежде чем отключиться:

– Мы на подлете. Будем через пару минут…

Сфера погасла. По нелепой прихоти эфира в акуст-линзе еще пять секунд звучала музыка: первые такты «Реквиема» Форе. Мощный вскрик оркестра, тихий плач хора – и наступила тишина. Ее нарушало лишь фырканье бегемотов у реки за холмом, да треск цикад. Здесь, в дельте Трамонта, цикады предпочитали сумерки.

– Они летят, – повторил Юлий, хотя Гай прекрасно слышал весь разговор. – Ты говорил, что они не рискнут?

Гай встал. Полковник исчез, перед Юлием стоял гвардейский легат, штурмовик, готовый к встрече незваных гостей. Минутная растерянность – Гай действительно полагал, что находится в безопасности – сменилась жаждой действий. Юлию даже показалось, что брат рад опасному повороту событий. Он слишком долго прозябал на Китте, подумал Юлий. Ходил по космосу пешком? Гай, малыш, тебе этого мало. Тебе хочется драться…

– Жди здесь, – велел Гай. – Мне надо собрать мой коллант.

В небе, со стороны излучины, объявился первый аэромобиль. Маленький, юркий, мобиль двигался очень быстро. В свете Лукреции он напоминал искорку, грозящую пожаром.

– Не надо, – сказал Юлий. – Вон твой коллант.

Коллантарии шли от конюшни быстрым шагом, встревоженно переговариваясь. Возглавляли отряд Рахиль и, как ни странно, Пак. Едва поспевая за женщиной-антисом, карлик что-то доказывал ей, тыча в небо пальцем. Рахиль кивнула и остановилась. Равнодушна к мобилю, заходящему на посадку – первому и последнему – она махнула спутникам рукой и двинулась обратно. Все еще в тревоге, коллантарии подчинились. Возвращаясь к конюшне, они то и дело оглядывались. Пак бежал вприпрыжку, смешно переваливаясь на коротеньких ножках. Даже с большого расстояния чувствовалось, что смешной акробат лучится от удовлетворения. Вот-вот перейдет в волновую форму – и, вставив фитиль законам природы, рванет в небеса.

– Гематрийка, – странным тоном произнес Юлий. Посторонний слушатель мог бы решить, что в голосе энергетика сквозит зависть. – Уверен, она еще у ворот просчитала, что спецназа не будет. Сто процентов, как с куста.

– Это Пак ей подсказал, – откликнулся полковник.

Снова полковник, оценил Юлий. Уже не легат.

– Вряд ли Пак. Карлик умен, но ему не тягаться с гематрами в расчетах вероятностей. Один малогабаритный мобиль. Два человека, максимум, три.

– Модификанты, – упорствовал Гай. Полковник видел, что брат прав, но мечта о хорошей драке не отпускала его. – Ты в курсе, на что способна троица модификантов из группы захвата? Да хоть пара! Я как-то видел…

Юлий взял брата за локоть:

– Остынь. Ты в курсе, и ладно. Надо ли быть гематрийкой, чтобы понять: воевать не с кем? Рахиль шла сюда не для встречи агрессора.

– А для чего?

– Она боялась, что ты наделаешь глупостей. Пак говорил с Рахилью не о спецназе. Он убеждал ее, что ты изменился. Что способен укротить свой бешеный норов. Рахиль выслушала аргументы Пака: исчислила, взвесила, измерила. Шестьдесят семь процентов за то, что Гай Тумидус, ужас врагов, удержится от опрометчивых поступков. Иначе она не повернула бы.

– Издеваешься? – спросил Гай.

– Шучу, – пояснил Юлий.

– Шутишь? – у полковника отвисла челюсть. – Великий Космос! Я держу себя в руках, у тебя прорезалось чувство юмора… Юлий, что с нами произошло? Мы умерли? Нам это снится?!

Юлий пожал плечами:

– Принеси из дома чистые стаканы. Сейчас мы все узнаем.

Протрезвел, думал Юлий, пока Гай, послушный как ягненок, ходил за стаканами. Оба мы трезвые, как стеклышко. Тюкни молоточком – рассыплемся осколками.

* * *

– Здравствуйте, господин Тумидус.

Кивнув Юлию, старуха повернулась к Гаю. Решив, что повторять приветствие слово в слово будет глупо, она внесла коррективы:

– Здравствуйте, легат.

– Я не легат, – поправил Гай. Чувствовалось, что он давно привык к этому комментарию. Сжился, сроднился, стал безразличен, да вот снова засаднило, дернуло острой болью. – Я лишен чинов, званий и расового статуса. Если хотите, зовите меня полковником. Садитесь, вот мой табурет.

Старуха осталась стоять.

– Поздно мне переучиваться, – возразила она неприятным, брюзгливым тоном. – И незачем. Полагаю, очень скоро вы забудете этого вашего дрянного «полковника». Забудете, как дурной сон.

– Большая шишка? – спросил Гай.

– Что?

– Большая шишка, говорю? В имперской безопасности?

И полковник для ясности ткнул в старуху пальцем.

Старуха улыбнулась. Улыбка ее была такой же неприятной, как и тон. Стройная, как девочка, маленького роста, в брючном костюме, с потешными седыми буклями, старуха походила на персонаж второго плана в семейном шоу. Похоже, она никогда не прибегала к омолаживающим процедурам. А может, прибегала, но была слишком стара, чтобы это дало видимые результаты. За ее спиной топтался лысый, всем своим видом показывая, что полковник, или легат, или как вас там, ходит по лезвию ножа. Юлия вид лысого забавлял. Впервые в жизни, наблюдая прежнего, с мальчишеских лет знакомого Гая – надменность, скорая на резкое слово – Юлий испытывал нескрываемое удовольствие.

– Шишка, – повторила старуха. – Вы наблюдательны. Но я бы перефразировала вашу мысль. Скажем так: имперская безопасность – это я.

Странное дело: Юлий поверил ей. Еще более странное дело: кажется, Гай тоже поверил. Полковник исчез. Легат еще не сформировался полностью, еще был только на подходе, но поза Гая Октавиана Тумидуса была родной матерью стойке «смирно».

– Не нравится? – старуха вбивала слово за словом, как гвозди в буковую доску. – Не нравлюсь? Вы думали, безопасность Помпилии – модельная девка? Сиськи, ляжки, ноги от ушей? Вы дураки, вы оба, если представляете себе имперскую безопасность подстилкой! Сиськи-ляжки с охотой лягут под имя или деньги! А старая кобыла вроде меня…

– Садитесь, – повторил Гай. – Прошу вас.

– Мне трудно сидеть, – голос старухи чуточку смягчился. – Спина, знаете ли. Я постою, если вы не возражаете. Извините, легат, у меня дело к вашему брату. И замечу, срочное дело.

– Я вас оставлю. Честь имею!

Он щелкнул каблуками, потрясенно оценил Юлий. Провалиться мне сквозь землю! Он и впрямь щелкнул каблуками…

– Ни в коем случае, – властным жестом старуха остановила Гая, готового уйти в дом. – У меня дело к вашему брату, но я рада, что вы здесь, легат. Уверена, вы с братом уже поделились друг с другом всей необходимой информацией.

– Секретной, – буркнул лысый. – Особо секретной информацией.

«Расстрельная статья, – читалось на его лице. – Разглашение государственной тайны. И да, я тоже не стану садиться. Пока стоит она, я не сяду, даже если мне разнесут коленные чашечки.».

– Поделились, – старуха скрипуче рассмеялась. – В подробностях. Или я ничего не смыслю в людях. Мне будет интересно ваше мнение, легат.

Гай кивнул, как клюнул.

– Я в вашем распоряжении, – напомнил Юлий о себе.

Его сухой, деятельной натуре претили все эти фигуры речи, отдаляющие от главной темы разговора. Вряд ли имперская безопасность, кем бы она ни была, девкой с сиськами или старой зубастой клячей, летела на ферму ради вербальной пикировки.

– Вы энергетик, – почуяв раздражение Юлия, старуха без обиняков перешла к делу. – Вы эксперт. Вы в курсе наблюдений за рабами, принадлежащими членам экипажа «Дикаря». Я привезла вам новые данные.

– Лично? – не удержался Юлий. – Могли бы послать курьера.

– Не могла, – отрезала старуха. Обиженную гримасу лысого она предпочла не заметить. – Вы удивляете меня, господин Тумидус. Хотели, чтобы я оставила пустую, на ваш взгляд, болтовню? Тогда не перебивайте меня. Итак, к нам поступили сведения о рабах, принадлежавших декуриону С. М. Фабиусу, проходящему по ведомству внешней разведки под оперативной кличкой Жгун. И помните, Мамерк, – она повернулась к лысому, – если вы скажете мне, что это секретная информация, я сверну вам шею голыми руками.

– И в мыслях не было, – буркнул лысый.

– Рабы декуриона Фабиуса в недавнем времени начали частично освобождаться. Учитывая поправку на искажения, связанные с отдаленностью декуриона Фабиуса от его рабов, мы сделали вывод о его смерти. Освободившихся рабов подвергли вторичному клеймению и распределили по станциям. Перед тем, как поставить их к преобразователям, им замерили уровень энергоресурса.

– Проклятье! – вырвалось у Юлия. – Вы сравнили эти замеры с предыдущими? С тем уровнем ресурса, который фиксировался у рабов Фабиуса?! Я имею в виду период, когда они еще были на поводке у вашего Жгуна?

Старуха поглядела на него с уважением.

– Мамерк не ошибся, – сказала она. – Вы удивительно быстро соображаете. Да, такие замеры были произведены. Теперь порадуйте меня, догадайтесь о результатах.

Юлий налил себе бренди и выпил залпом.

– Если бы ресурс понизился, вас здесь бы не было, – инженер рассуждал вслух, постукивая кулаком в ступеньку. – Это обычное дело. Останься он прежним… Тоже ерунда. Значит, напрашивается единственный вывод. Ресурс вырос, и вырос в значимых масштабах. Это невозможно, и поэтому имперская безопасность без охраны летит к эксперту. К эксперту и изгнаннику, бывшему офицеру десанта, который отправляется за край Ойкумены…

Старуха пожевала сухими губами.

– Да, – согласилась она. – Если вы помните историю рабов центуриона Пасиенны, впавших в кому… Конечно, помните. Весь их ресурс ушел в никуда. Это оружие против Великой Помпилии. Но возможность дистанционно повысить энергоресурс, как это случилось с рабами декуриона Фабиуса…

– Подзарядка рабов, – задумчиво произнес Гай. – Это подарок судьбы.

Старуха вздохнула:

– Если бы, легат. Это бомба под фундамент империи. Бомба, стократ ужасней первой. Это подрыв основ, в том числе и биологических. Это угроза существованию расы. Легат, вы забыли о главном.

– О чем же?

– Подзарядка рабов, как и полное опустошение ресурса…

Помолчав, старуха подвела итог:

– И то, и другое происходит за счет гибели хозяина.

Мне страшно, подумал Юлий. Гаю тоже страшно. Я вижу его страх, и это меня ни капельки не утешает. Мир, где можно, убив хозяина, высосать всю энергию его рабов, я еще способен представить. Но мир, где можно убить хозяина, чтобы восстановить часть внутренней свободы раба…

…горит Октуберан. Горят Квинтилис и Май. Корчатся в пламени созвездия Волчицы и Семи Холмов. Объединенный флот Лиги крушит эскадры проклятых рабовладельцев. Антисы нарушили нейтралитет. Озверелая толпа вырезает поселения на других планетах. Танки утюжат кварталы компактного проживания в варварских городах. Мегаполисы техноложцев: массовая эвтаназия в помпилианских гетто. Сенат подал в отставку. Триумвиры покончили с собой. Гибнет Великая Помпилия. Превращается в страницу истории, обугленную по краям. В Ойкумене становится меньше на одну расу. Вечный конфликт волков и овец входит в заключительную стадию.

Умирают хозяева.

И с каждой смертью восстанавливается ресурс освободившихся рабов. Многие еще сумеют вернуться к нормальной жизни. Что ты такое сделал, декурион Жгун, что твои рабы получили не просто свободу, а много свободы? Столько, что ее фиксируют наши приборы?

Легче умереть, подумал Юлий. Легче умереть, чем жить в таком мире.

Глава шестая. Пирамида.

I.

Зал был круглым.

За короткое время пребывания среди астлан Марк успел привыкнуть: здешняя цивилизация с тщательностью параноика избегает плавных изгибов – кругов и овалов, шаров и цилиндров. Четырех– и пятиугольные комнаты, столы-шестигранники, граненые бокалы и чашки, квадратные в сечении бутыли и флаконы. Параллелепипеды зданий, трапеции окон. Угловатые, вопреки здравому смыслу, обводы автомобилей, самолетов и геликоптеров. Колеса машин имели нормальную, дисковидную форму, но это было, пожалуй, единственное исключение.

Да, еще эмблемы на одежде Изэли и ее подчиненных. Рисунок, красовавшийся сейчас на груди унтер-центуриона Кнута. И зал в глубине древней пирамиды. Точнее, зал представлял собой пустотелый приплюснутый цилиндр тридцати метров в диаметре и восьми в высоту. Пресс-форма для таблетки. Вот-вот сверху рухнет гидравлический пресс, и от человека, жалкой твари, копошащейся внизу, мокрого места не останется…

На стенах горели масляные лампады – в два ряда, расположенные в шахматном порядке. Света хватало, чтобы рассмотреть мозаичные панно и барельефы. От бликов на цветной смальте и нефритовых инкрустациях рябило в глазах. Изображения бунтовали, не желали складываться воедино, распадаясь на отдельные фигуры и фрагменты. Птицеголовые люди в длиннополых одеяниях. Цапли с головами носатых карликов. Из ванн, покрытых сложным орнаментом, выглядывают существа в замысловатых уборах. Оскаленную морду зверя окружают иглы, торчат во все стороны. Космы шерсти? Стилизованные лучи? Убийца занес нож над жертвой. Круг напротив сердца – такой же, как на груди Марка. Круг над теменем убийцы, в обрамлении игл-лучей; родной брат звериной башки.

Солнце?

Каменное солнце плотоядно ухмылялось, глядя с небес на пролитие крови. Марк отвернулся от солнца-хищника. Ага, воины с копьями. Сражаются. Ну, хоть что-то понятное. Рисунки «про войну» есть у любого народа. Усатый богатырь взобрался на постамент, мелкие злыдни подступают к нему, грозят оружием. Ясное дело: герой. Вождь? Этот убьет всех врагов, сколько бы их ни было. Марк повел взглядом в поисках следующего барельефа, который бы подтвердил его догадку. Позади раздался зловещий скрежет. Тело откликнулось само: еще не понимая, что делает, Марк прыгнул к стене. За спиной лязгнуло, зазвенело. Рывок, и твёрдая клешня больно вдавилась в тело под ребрами, удерживая добычу. Марк едва не упал. Монументальная плита опустилась, отрезав единственный выход. Проклятье! Как он мог так забыться?! Офицер ВКС Помпилии? Турист-ротозей на экскурсии! От резкого движения кружилась голова. Барельефы и огни лампад плыли перед глазами. Карусель, по счастью, замедляла ход, останавливалась. Это все астланское зелье! Из-за него он утратил контроль, принялся, как дурак, глазеть по сторонам…

Отставить самооправдания!

Талию охватывал металлический обруч. От обруча шла цепь длиной около четырех метров. Тонкие, выгнутые спиралью звенья, тусклый блеск металла. Конец цепи был наглухо вмонтирован в грубую колонну из красного гранита, возвышавшуюся в центре зала. Марк подошел ближе, без особой надежды подергал цепь. Порвать? Выдернуть из колонны? Пустая затея. Стащить обруч с себя через бёдра тоже не получилось: импровизированный пояс сидел плотно. В тщетных попытках освободиться Марк лишь расцарапал кожу на боках.

Рядом с колонной лежало копьё в рост человека, с бритвенно-острым наконечником из черного обсидиана. Марк не помнил, когда конвоиры, втолкнув его в зал, успели приковать пленника к колонне и подбросить ему дикарское оружие. Проклятая отрава! Подобрав копьё, он замер настороже. Оружием его снабдили неспроста. Сейчас сдвинется очередная плита, и в зал ворвется какая-нибудь тварь. Устроить поединок пришельца с чудовищем вполне в духе астлан.

И это – энергеты, строители космических кораблей…

Тварь задерживалась. Прихорашивалась, наводила марафет перед свиданием. Мертвая тишина нарушалась лишь дыханием Марка да едва слышным потрескиванием фитилей в масле. Осторожно, крадучись, то и дело оглядываясь, Марк двинулся вокруг колонны, стараясь не звенеть цепью. Когда цепь намоталась на полтора витка, он повернул обратно. Хорошо еще, что колонна стоит в центре зала. Здесь он, по крайней мере, вовремя заметит опасность, с какой бы стороны она ни возникла.

Колонна – укрытие.

Тело наливалось странным жаром. Температура при вирусной инфекции? Реакция на яд? Ощущение было непривычным, но назвать его болезненным или пугающим Марк не мог. Казалось, в животе разгорается костер. Камень плит приятно холодил разгоряченные ступни.

Ступни. Босые.

Ну да, его лишили одежды, включая сандалии и подштанники. Единственное «облачение» пленника составляла роспись по телу. «Труднее всего драться голышом, – всплыл в памяти хрипловатый голос обер-декуриона Горация. Вышагивая перед строем, как грач по стерне, Гораций повторял эту истину с назойливостью старого склеротика. – Надеюсь, вам не доведется проверить мои слова на собственной шкуре. Но на случай, если все-таки…» Обер-декурион взял тоном выше: «Центурия, слушай мою команду! Раздеться! Догола! Тридцать секунд…».

И, словно удар шамберьера:

«Время пошло!».

Плац голых желторотиков. Смешки, подначки. Смущение. Кое-кто прикрывался руками. Стек Горация быстро вразумлял самых стеснительных. Помнится, Катилина предложил Марку пройтись колесом. Мол, для клоуна – лучше не придумаешь. Марк мечтал, что их поставят в пару, но его поставили с Суллой. Первое, с чего начал Сулла – попытался ухватить противника за гениталии.

«Если вам подвернется хотя бы палка, считайте, вам повезло. Оружие заменит одежду. Вы сразу почувствуете себя увереннее. Почувствовали? А теперь выбросьте эту дурь из головы! Иначе будете надеяться не на себя, а на палку, что у вас в руках. Вспомните старика Горация, когда вашу надежду воткнут вам же в задницу! Вопросы есть? Начали!».

Я – везунчик, криво ухмыльнулся Марк. Расписали так, что сойдет за одежду. Плюс обруч, копьё – живём! Спасибо, господин обер-декурион, за науку. Она мне, сопляку, уже не раз пригодилась.

Бугорки и трещинки плит толкались в подошвы. Щекотали, мешали сосредоточиться. Пол в центре зала покрывала затейливая резьба, идущая концентрическими кругами, но рассматривать, что там изображено, Марк не стал. Вместо этого он вернулся на исходную позицию, напротив «дверной» плиты.

Когда камень заскрежетал вновь, Марк был готов.

Их оказалось пятеро. Тесная группа астлан: нагих, расписанных узорами, с кругами-«мишенями» напротив сердца. В руках – копья с наконечниками из обсидиана. Преодолев половину пути, астлане остановились. Замерли, выстроившись дугой, в десяти шагах от прикованного пленника.

«Если кинутся все разом, тебе конец, – подсказала Госпожа Обреченность, стерва с ледяным сердцем. – Никаких шансов, дурачок.».

II.

– Йолистли тетлаухитилли Тонатиух!

Это был подвиг: хором гаркнуть столь заковыристый клич. Марк понятия не имел, о чем идет речь. Умри, пришелец? Идущие на смерть приветствуют тебя?

– Астлан анех!

Надо ответить, подумал он. Убийцы ждут. Вряд ли они не сдвинутся с места, пока я буду хранить гордое молчание. Еще решат, что от страха я потерял дар речи!

– Чтоб вы сдохли, ублюдки! – Марк перехватил копье поудобнее.

Когда крайний слева астланин скользнул вперед, сокращая дистанцию, весь зал – стены, пол, воздух, неподвижный доселе – пронзила сладостная дрожь. Разряд предвкушения, особого электричества, движущего миром, не уловил бы и самый совершенный прибор. Едва заметно качнулись язычки пламени в лампадах. Ожили барельефы, с пристальным интересом следя за происходящим.

Сегодня у них был праздник.

Под внимательными взглядами птиц, карликов, зверей и героев творилось убийственное чудо. Раскрашенный, как подобает, чикчан – человек-змея – стелился, скользил, тёк над самым полом. Пядь за пядью чикчан приближался к прикованному пленнику. Тот оставался подобен статуе, но жало копья в его руках отслеживало все движения противника. Ни разу оно не отклонилось в сторону от линии, что соединяла черную смерть с грудью астланина.

Чикчан атаковал стремительным броском, не прекращая плавного, завораживающего движения. Тишину нарушил стук дерева о дерево: короткий, сухой. Без малейшей паузы последовал ответный выпад, но гибкое тело извернулось, уходя от удара. Аспидными росчерками заметались в воздухе два обсидиановых жала. Стук стал подобен граду, барабанящему по крыше дома. Пришелец наседал, тесня чикчана, рушился сверху меном, когтистым орлом-змееловом, распластавшим крылья от горизонта до горизонта.

С барельефа на бойца одобрительно взирал гигант с головой цапли. Щелкал длинным клювом, косил круглым ониксовым глазом. Казалось, еще миг, и зритель-цаплеглавец захлопает в ладоши:

«Браво!».

Чикчан оступился. Мизинец левой ноги воткнулся в глубокую борозду резьбы на каменном полу, не дав продолжить движение. Человек-змея взмахнул руками, восстанавливая равновесие. На миг он потерял образ и подобие, и этой ошибки чужаку хватило, чтобы…

Хватило бы, если б не обруч с цепью.

Зазвенел, натянувшись до отказа, металлический «хвост». Удержал плененного орла. Черный, глянцево-блестящий клюв копья вошел в грудь чикчана всего на два пальца. Пробил кожу и мышцу, скользнул по ребрам, не добравшись до сердца. Обливаясь кровью, человек-змея отшатнулся, и орел на привязи, видя, что добыча ускользнула, тоже отступил назад, позволил цепи провиснуть, лечь на плиты блестящим извивом чешуи.

Забыв о ране, змея метнулась к обидчику.

Клюв опоздал на жалкую долю мгновения, парируя ядовитое жало. Острый, как бритва, обсидиан чиркнул по ляжке пришельца, вспорол уязвимую плоть. Дернулся обратно, горя желанием ударить снова, насмерть, и пятка чужака – жесткая орлиная лапа – с хрустом врубилась в лицо низко присевшего чикчана, отшвырнула дерзкого прочь. Оставляя на камне влажный, темно-красный след, орел шагнул следом и остановился.

Нет, не достать.

С видимым усилием человек-змея поднялся с пола. С губ его стекала кровь, заливала подбородок и шею, смешивалась с клюквенным соком на груди. Чикчан плюнул. Вместе с плевком изо рта вылетел, блеснув в отсветах масляного пламени, выбитый зуб. Кособочась, чикчан заковылял к своим, где без сил опустился на плиты.

Кивнул, радуясь исходу, цаплеглавец на стене.

Чикчана сменил другой астланин: он шел с размеренностью механизма, опираясь на копье, как на посох – кими, смерть, странник, взбирающийся в гору. Цель восхождения приближалась с каждым шагом. Чужак отступил, морщась: порез на ляжке, сам по себе не опасный, оказался болезненным. Странник не задержался ни на миг, и на последнем шаге в лицо смерти метнулась смерть.

Качнулся посох, отводя удар. Заходил из стороны в сторону, словно кими прокладывал дорогу в зарослях тростника. Тростник послушно расступался, но лишь для того, чтобы снова возникнуть на пути: наклониться, выпрямиться, ткнуть в странника стеблями, жесткими и сухими.

Звон цепи.

Барабанная дробь копий.

Шуршание босых ног по камню.

Тревожная, кипящая от возбуждения музыка, космический марш. Вторя ему, шевельнулись тени на стенах, возрождая в зарослях орнаментов древнюю жизнь – лица людей, морды зверей, головы птиц, силуэты монстров, следящих за схваткой. Само время расселось в первых рядах цирка, день за днем, символ за символом: дом, кролик, трава, цветок, ящерица, гриф…

Кими отогнал чужака к колонне – гвоздю небес, центру мироздания. Сократил дистанцию до минимума, сошелся вплотную, не оставив пространства для манёвра, лишив возможности сделать полноценный выпад. Бой велся накоротке, лицом к лицу: копья сталкивались всё быстрее, били с обоих концов, и древком, и острием. В ход пошли босые ноги – подломить колено, отсушить бедро, сокрушить подъем стопы. Когда пришелец отпрыгнул назад и влево, уходя за колонну, кими – смерть во плоти – ловким движением прижал копье врага к гранитному столбу. Зрители, смотревшие на поединок со стен, знали, что сейчас произойдет. Давным-давно они видели подобное, и не раз. Пинок ниже пояса, по детородным органам. Пленник не успеет закрыться, а если успеет – потеряет равновесие, опустит руки, бросив копье, и лезвие обсидиана наискось полоснет по шее, отворяя яремную жилу, выпуская на волю поток горячей крови.

Странник ударил – и сдавленно охнул от резкой боли, едва не упав. Ноготь большого пальца на правой ноге треснул у основания, окрасился багрянцем: жалким, отдающим в синеву. В последний миг чужак топчущим движением подставил под удар стопу. Лишь дети, неразумные дети пинают жесткий тростник, разгуливая босиком. Того и гляди, налетишь на камень, скрытый в гуще, испортишь походку на неделю вперед.

Ну вот, пожалуйста.

А тростник уже распрямлялся, хлестал, орудовал десятком кнутов. Прихрамывая, странник отступал под бурей, шквалом, ураганным ветром. Сломанный ноготь – пустяк, ерунда, но дергающая боль висела на лодыжке ядром каторжника. Ловя момент, пришелец усилил натиск. Машинально сберегая пострадавшую ногу, кими промедлил с переносом веса – и опоздал убрать из-под удара здоровую. Режущий всплеск под коленом; визг, словно перерубленные сухожилия обрели собственный голос. Странник упал, откатился прочь, волоча тряпку, еще недавно служившую ему ногой. Копье догнало кими, глубоко вгрызлось в бок. Завершить бой, добить наверняка чужаку не дала цепь. По инерции странник продолжил отступление, оказавшись вне пределов досягаемости. Не оглядываясь, он полз к соплеменникам, оставляя за собой блестящую тёмно-багровую полосу.

Сейчас кими напоминал искалеченное насекомое.

Чужак прижался к колонне спиной, восстанавливая сбившееся дыхание. Грудь его ходила ходуном, воздух со свистом врывался в легкие. Когда он замер на месте, стало видно: пленник не избежал порезов. Грудь, плечо, предплечье… Впереди ждали еще три поединка. Три противника: здоровые, полные сил. И это если чикчан, отдохнув, не предложит уцелевшим пойти по второму кругу.

Добравшись до своих, странник замер на полу. Он старался дышать не слишком глубоко, зажимая ладонью рану в боку. Никто не пришёл на помощь раненым. Астлане делали общее дело, но каждый выходил навстречу судьбе в одиночку.

Третий приближался к пленнику смешной прыгающей походкой. Киб, гриф-стервятник, сутулился, вздыбив плечи, втягивая бритую голову с забавным хохолком на темени. Даже согбенный, астланин был на добрую голову выше противника.

«Помочь?» – оскалился с барельефа резной ягуар.

Гриф едва заметно покачал головой. Извини, мол, не получится. Слышал про кошку с собакой? Ягуар обиделся, отвернулся. Тени рядом с хищником зашевелились, из них проступила физиономия, смутно похожая на человеческую.

«Пак, – прошелестело под сводами зала. – Ты лучшая в мире обезьяна…».

Морда прислушалась к имени, примеряя его на себя. Хитрый глаз подмигнул чужаку, притворяясь огоньком лампады. Ладно уж, пробуй. Поглядим, что у тебя выйдет.

Черной молнией, взмахом крыла ударило копье. В звоне цепи прозвучала издевка: чужак кувырком ушел в сторону. Киб бил размашисто, мощно; он взлетал на локоть над полом – и возвращался всей пернатой мощью, норовя вонзить в сердце врага убийственный клюв. А вокруг грифа плясала юркая обезьяна с железным хвостом, уворачиваясь из последних сил. Заострённая палка в ее лапах вертелась вьюном, со свистом рассекала воздух, тщась подсечь, опрокинуть, целя в грудь киба, меж распахнутых крыльев.

Вперед. Назад. Два шага. Три. К колонне. Обратно. Найти брешь в чужой обороне. Воткнуть в дырку блестящее остриё. Назад. Вперед. Найти. Воткнуть. Два шага. Три…

Брешь нашли оба.

Крылья и клюв грифа слились в одно целое. Вихрь хлестнул обезьяне в морду. Пришелец успел отвернуться, завершая свой собственный, не менее стремительный круг. Стрела, несущаяся к цели – и обезумевшая стрелка гигантских часов, которая вдруг повела счёт на миллисекунды. Стрела и стрелка, копьё и копьё пришли к цели вместе, как сговорились. Удар киба был точен и страшен. Не поверни пришелец голову в последний миг, обсидиан вошел бы в левую глазницу, пронзив мозг насквозь, до затылочной кости.

Кровь плеснула из глаза и рассеченной брови.

Ответом малому всплеску был фонтан брызг, фейерверк, алая капель вперемешку с черными осколками. Наконечник второго копья с размаху, словно лезвие алебарды, врубился в висок киба, над самым ухом – и разлетелся вдребезги. Обеими лапами обезьяна держалась за дальний конец древка – так орудуют булыжником на веревке, раскручивая оружие над собой.

На миг противники застыли. Мнилось: сейчас оба рухнут замертво.

Так и случилось.

Астланин осел на пол бескостной грудой плоти. Стук копья, выпавшего из крыльев киба, прозвучал в тишине с неправдоподобной чёткостью. Чужак завалился набок – кукла, забытая наигравшимся ребенком. Он продолжал крепко сжимать палку, в которую превратилось сломанное оружие. Прошло немало времени, прежде чем пленник зашевелился. Оторвав щеку от плиты, он оперся на локоть, привстал и оттолкнул палку в сторону. Освободившейся рукой чужак зашарил вокруг, выворачивая шею, пытаясь что-то высмотреть уцелевшим глазом.

Копьё грифа.

Пальцы сомкнулись на древке, скользком от крови. Опираясь на копьё, как древний старик – на клюку, пленник попытался встать. Со второго раза ему удалось подняться на колени. Похоже, у недавней обезьяны было сотрясение мозга: чужака повело, он едва вновь не рухнул на пол. Спасло копьё – лишняя точка опоры. Борясь с головокружением, силясь подчинить себе предательское тело, пленник вставал минуту, если не больше, и всё-таки встал.

Это послужило немым сигналом.

Астланин, до сих пор не принимавший участия в схватке, вскочил. Что-то крича, он занёс оружие над головой, с места беря разгон – иик, ветер, весь изменчивость и порыв. На втором шаге копьё отправилось в полёт. Вряд ли пленник уклонился: ноги едва держали его, чужака просто качнуло, как молодое дерево в бурю. Копьё вскользь ударилось о колонну, выщербив наконечник, и откатилось к босым ступням пришельца.

Утробный рев отразился от стен зала. Вспомнив, что его костыль – оружие, чужак ответил противнику броском, сожравшим остаток сил, и промахнулся. Чудом обсидиановое жало всё же нашло цель, глубоко взрезав кожу на боку пятого астланина. Не изменившись в лице, тот кивнул, соглашаясь с чем-то, и без слов пересел спиной к колонне. Левая ступня пленника поехала по камню, скользкому от крови. Чужак рухнул, жестоко ударившись коленями. Набегавший иик был совсем рядом, когда пальцы нашарили чужое, щербатое копьё, но время вышло.

Ветер подхватил с пола древко, лишенное наконечника. Завертел, взметнул в воздух, словно пушинку. Тупой конец с маху врезался в левое подреберье…

* * *

Холодно.

В левом глазу поселилась ночь. Там, в сердцевине тьмы, бушевал пожар: глодал ветки деревьев, чавкал, отрыгивал жгучими сполохами. Правый глаз видел солнце: каменное, с лучами-иглами. Над солнцем ухмылялась голова цапли, насаженная на шею, длинную и тонкую, как на кол. Шея росла из плеч человека. Все, больше ничего в зрячем глазу не помещалось.

Очень холодно.

Под ребрами играл мерзкий котенок. Прятал когти, выпускал, щекотался жесткой шерсткой – и вдруг, при глубоком вдохе, принимался драть что ни попадя. От боли дыхание прерывалось, на лбу выступала липкая испарина. Надо было дышать тихо-тихо, притворяясь мертвецом, и ждать, пока котенок задремлет.

«Сердце. Он хочет вырвать мне сердце…».

Протестуя против ложного обвинения, котенок сползал ниже, в живот. Когтями, впрочем, орудовал, как прежде. Живот превращался в колесо, из которого спустили давление. Катился по ухабам, подпрыгивал, дребезжал. Звук, состоящий из диссонансных трещин, эхом отдавался в мозгу, грозя потерей сознания.

«Сердце…».

Марк сидел в густой, дурно пахнущей луже, шагах в трех от колонны. Он и думать-то боялся, что это за лужа. От одной мысли об этом его рвало желчью. Остатки проклятого зелья он сблевал раньше, когда подломились колени, а голова пошла кругом.

Человек-цапля приблизился, заслонив солнце. Шея урода сократилась, рывками втягиваясь в туловище. Та же метаморфоза произошла с клювом. Чикчан, узнал Марк. Не человек-цапля – человек-змея. Слово «чикчан», жонглируя смыслом, заплясало со ступеньки на ступеньку: чик-чан, чик-чан… Нижняя часть лица астланина напоминала кровавую маску. Грудь в свете лампад густо отливала черным. Блестящие потеки спускались ниже, до волос в паху. В руках человек-змея держал оружие. Чики-чики, беззвучно сказал он. Чан-чан. Плохо понимая, что делает, Марк потянулся, нашарил копье. Подтянул к себе, искренне надеясь умереть раньше, чем доведется сжать пальцы на древке.

Человек-змея протянул свое оружие Марку.

Это была курительная трубка. Длинный чубук, похожий на бас-кларнет, украшенный перьями и яркими тряпочками. Чашка, выдолбленная из мягкого красного камня. В чашке дымился табак. Нет, вряд ли табак. Ноздри Марка затрепетали, ловя странный, дурманящий запах. От него засыпал котенок. От него стихал пожар в ослепшем глазу. Колесо прекращало плясать на ухабах, ложилось в траву, успокаивалось.

– Нет, – прохрипел Марк. – Не дождешься.

Видя, что помпилианец отказывается от трубки, человек-змея справедливо предположил, что у Марка просто не хватает сил. Присев на корточки, чикчан протянул чубук ко рту пленника. До крови закусив губу – иначе он зарыдал бы от боли – Марк взмахнул копьем. Древко ударило по чубуку, дымящаяся пакость вылетела из чашки, рассыпалась тлеющими искрами. Чикчан не обиделся. Вялой походкой, нога за ногу, человек-змея вернулся к своим, где принялся сосредоточенно набивать чашку по-новой. Раскурив трубку от лампады, чикчан пустил курево по кругу.

Похоже, это у астлан происходило не в первый раз. Борясь с тошнотой, Марк упустил начало. Голова упала на грудь, силы кончились. Как со дна моря, он следил за астланами. Обруч врезался в талию, подбросив щепок в костер боли. Не сразу Марк понял, что его подтаскивают к колонне. Наверное, пришел в действие скрытый механизм: цепь, брякая, втягивалась в гранит звено за звеном. Борьба исключалась; оставалось терпеть и надеяться на обморок. Очень скоро Марка прижало к колонне спиной. Запах усилился; сперва Марк решил, что астлане злоупотребляют трубкой, но вскоре выяснил, что его голова и плечи целиком утонули в сизом облаке дурмана. Из отверстий, пронизывавших колонну, полз дым: струйка за струйкой.

Марк закашлялся.

Вот и все, подумал он. Представление окончено.

Слабонервных просим удалиться…

III.

Жарко.

Нечем дышать.

Шершавым языком солнце вылизывало вершину пирамиды, срезанную мечом гиганта. Проникало в каждую трещинку, в каждый завиток орнамента. Тени, тонкие как волос, прятались в ничтожных укрытиях. Чудом проросшие травинки выгорели до хрупкой, невесомой желтизны. Солнце висело над пирамидой, а пирамида возвышалась над земным кругом.

Чикчан, кими, киб, иик, кан.

Змея, странник, гриф, ветер, ящерица.

Пятеро астлан стояли на краю площадки. За ними начиналась пропасть. Площадные бойцы, дерущиеся на потеху зевакам, сходились на помостах, выставленных в центре базарной площади. Тот, кто потерпел поражение, летел с помоста в толпу, на потеху черни. Полет с этого помоста, древнейшего из древних, означал смерть. Оступись, упади, хватая руками воздух – и клыки ступеней, этих бесчисленных челюстей, изгрызут тебя до костей.

Одетые лишь в узорчатую роспись, с копьями наперевес, астлане ждали. Здесь, под шелухой, все начиналось заново. Затянулись раны, мышцы налились прежней силой. Выбитый зуб вернулся в лунку, срослись сухожилия под коленом. Священный дым растормаживал инстинкты, придавленные цивилизацией: бой в двух мирах, тварном и тайном, близился к завершению.

Напротив астлан, глядя на блестящие жала копий, стоял Марк Кай Тумидус, целый и невредимый. Помпилианец, офицер абордажной пехоты, второй раз в жизни он выпал под шелуху не по собственной воле. Два пути были известны Марку: клеймение нового раба – и дуэль на клеймах. Два пути, и на пирамиду его привел третий.

Змея, странник, гриф, ветер, ящерица.

Либурнарий.

Шлем центуриона с посеребренным гребнем. Султан из черного конского волоса. Панцирь с чешуями в форме перьев цесарки. Кожаный понож на правой ноге. Выпуклый щит от плеча до колена. Деревянные, обитые жестью ножны на поясе. Меч с рукоятью в виде бараньей головы. Рядом с астланами помпилианец смотрелся бронированным монстром.

Марк сделал шаг влево, в то же время оставшись на месте. Марк шагнул вперед, образовав две шеренги по два человека в каждой. Марк вышел вперед, возглавив строй.

Пятеро против пяти.

Астлане качнулись назад, опасно балансируя над пропастью.

* * *

Строптивый контакт силового байпаса, щелкнув, встал на место. Металлические лапки фиксатора вошли в пазы. Змей с удовлетворением выдохнул: порядок. Питание от главного двигуна на левый маневровый – есть. Забывшись, он поднял руку, желая утереть пот со лба, и ладонь наткнулась на обзорный щиток шлема. В шлеме Змей работать не любил, но что поделаешь? Как без шлема, продолжая ремонт, следить за обстановкой вокруг бота?

Панорамная картинка вращалась, совершая полный оборот каждые пятьдесят секунд. Теоретически, вычислив периодичность сканирования, астлане могли подобраться к машине за те двадцать-тридцать секунд, что находились вне зоны видимости. На этот случай Змей активировал дистанционные датчики движения, подключив к ним бортовые алармы и закоммутировав сигналы от засечек с системой управления камер.

Джунгли погасли. Казалось, пожар уполз к горизонту – эту иллюзию создавали отсветы закатного солнца. Красные волдыри шатров поблекли, подернулись сизо-лиловым пеплом, словно угли костра. Меж ними неприкаянными тенями бродили астлане. Оцепление поредело: до начальства дошло, что солдаты физически не смогут сторожить машину всем личным составом круглосуточно. Караульных разбили на смены, отправив бо́льшую часть отдыхать.

Возобновить переговоры астлане не пытались.

«Прогнать тестовый сигнал через байпас, переключить камеры в ИК-режим, – наметил себе Змей план дальнейших действий, – и во второй техтоннель, подсоединять правый маневровый…».

Сейчас бот был в лучшем состоянии, чем после аварийной посадки. «Жуки», запрограммированные покойным Жгуном, свое дело делали. Перенастройка силовых контуров двигательных систем также продвигалась успешно. Жаль, взлететь он не может. Во-первых, Кнут не закончил отладку контуров управления. Во-вторых, Змей не был пилотом. Он не сумел бы вывести на орбиту даже полностью исправный бот. А коды с планеты зонд по-прежнему отказывался принимать – это Змей проверил первым делом.

Работая локтями, он полз по узкому тоннелю в сторону центрального поста. Изображение на обзорном щитке рябило, дергаясь, как в лихорадке. Камеры сбоят? Нет, это не камеры, понял Змей, когда стены тоннеля тоже подернулись рябью, истончаясь, истаивая туманом под лучами солнца. Теряя опору, Змей проваливался в трясину галлюцинативного комплекса. Так случалось при клеймении нового раба, но сейчас бравый опцион никого клеймить не собирался. При всем желании, клеймить в боте попросту некого.

«Жуков», что ли?!

Усилилось натяжение корсетного поводка. Змей уже испытал такое – днем, когда Кнут удерживал его, притворяясь, что мешает открыть бот. Опциона тащило под шелуху, на сопротивление не осталось сил. Сопротивление? Солдат идет туда, куда велят. Даже если солдату велят прыгнуть с обрыва…

Ну и пекло, подумал Змей за миг до того, как над ним воссияло адское солнце Астлантиды.

* * *

Жарко.

Доспех давит на плечи.

Марк медлил. Все его существо, вся природа коренного помпилианца звала: вперед! Вперед, пока никто из ботвы не упал вниз. От мертвеца мало проку. Мертвец не может быть рабом. Абсолютное, космическое равнодушие царило в душе Марка, когда он смотрел на нагих астлан. Так смотрят на ботву. Сбить щитами в кучу, отобрать копья, расколотить жалкий обсидиан.

Заклеймить одного за другим.

Бой под шелухой уже начался, просто астлане не знали об этом. До хруста стиснув зубы, белея лицом, Марк боролся с величайшим врагом – собственной природой. Он хорошо помнил, что случилось со Жгуном, рискнувшим заклеймить астланина. Он боялся, что не выдержит, когда клеймо превратится в черный нож. Ударит прямо в сердце, увлекаемый чужой волей, чужим стремлением, чужими законами эволюции. Щепка в водовороте, пушинка на ветру. И, может быть, успеет схватиться за голову, сдирая шлем, когда разряд энергии вскипятит ему мозг.

Марк собирал ненависть по крошке.

Как нищий в грязном переулке, он радовался каждой милостыне. Эти люди взорвали «Дикарь». Эти люди – оттаскивая себя от безразличия по имени «ботва», Марк звал астлан людьми – убили капитана Варена. На их совести экипаж либурны. Жгуна прикончили в деревне. Скока зарезали в пыточной камере, замаскированной под медблок. Меня, кричал себе унтер-центурион Кнут, меня бросили в пирамиду, на потеху целой компании.

«…alles!».

Останься он в подземелье, освещаемом лампадами, гляди на него цаплеглавец с барельефа, Марку было бы легче. В реальности он ненавидел астлан честно и яростно. Здесь же, в галлюцинативном комплексе, ненависть вымывалась добела. Ботва! Взорвали «Дикарь»? – ботва. Капитан Варен? – ботва. Экипаж, Жгун, Скок? – ботва. Презрение загонщиков, встретивших Марка у грузовиков?!

Ботва, ботва, ботва.

Проигрывая схватку – Марк против Марка – на волосок от клеймения, означавшего гибель, он вцепился в соломинку. Вторичный эффект Вейса? Если первый путь здесь – клеймение ботвы, то есть и второй – дуэль на клеймах. Поединок, схватка равных. Передо мной враг – как на дуэли. Мы одной крови – как на дуэли. Катилина, ты помнишь? Дуэлянта не делают рабом; в крайнем случае его убивают.

«…alles!».

Взгляд из-под налобника шлема уперся в астлан. Равные. Равные, будьте вы прокляты. Равные, чтоб вы сдохли. Ненависть прибывала, накатывала на иссохший берег. Пенилась, закручивалась бешеными водоворотами. Умножалась, подступала к горлу. Нет, не ботва. Такие же, как я. Мы смотрим в зеркало.

Нет, я не стану вас клеймить.

«…alles!».

Он едва не зарыдал от счастья, услышав щелчок шамберьера.

* * *

– Тепахатлани, – заявил коротышка.

Для ясности он ткнул пальцем Ведьме в грудь. Посмей астланин к ней прикоснуться, Ливия, наплевав на последствия, сломала бы дураку руку. Похоже, коротышка это понял и поспешил отдернуть шаловливый палец.

– Врач, – стараясь совладать с произношением, выговорил он, на всякий случай отступив на шаг и указав на обер-декуриона с безопасного расстояния.

Я не врач, хотела возразить Ведьма. Я – помощник медикус-контролёра 2-го ранга. Увы, объяснять подобные нюансы здешним балбесам – проще сделать пилота из обезьяны. В конце концов, минимальная медицинская подготовка у Ливии имелась. Раздумав спорить, Ведьма изобразила руками, в меру скромных актерских талантов:

«Ну, в некотором роде…».

Коротышка кивнул с удовлетворением и жестом приказал следовать за ним. Помещение, куда он привел Ливию, более всего смахивало на операционную. В душу Ведьмы закралось нехорошее предчувствие. Правда, опасных символов на полу она не обнаружила. Лбы всех присутствующих были девственно чисты: никаких синих полос. Но это еще ничего не значило.

– Тйицийотль чихуа…

Проследив за движением коротышки, Ведьма увидела знакомый диагност-блок. Рядом стояли контейнеры с лекарствами и пара индивидуальных аптечек. «Чихуа» значит «сделать», припомнила Ливия. Значение второго слова она даже не представляла. Кажется, ее просили провести ревизию оборудования и препаратов.

– Хорошо. Ведьма чихуа.

Изучив наличный запас препаратов и удостоверившись в работоспособности аптечек, Ливия обернулась к коротышке: «Что дальше?».

Тот указал на диагност-блок.

– Ладно, – пожала плечами Ведьма.

Не спросясь, она подкатила к столу тяжелое кресло на колёсиках, уселась и принялась тестировать блок. Время от времени Ливия ловила на себе заинтересованные взгляды астлан, гремевших хирургическим инструментарием в другом конце комнаты. Готовятся к операции? Решили её привлечь? Своих врачей не хватает? Считают инопланетную медицину более продвинутой? Доверить пришелице, не знающей языка, с неизвестной квалификацией, участвовать в операции…

Едва различимый комариный писк Ливия приняла за сбой тестового сигнала. Что-то разладилось в тонких настройках диагност-блока? Писк нарастал, уходя в ультразвук, туманя сознание. Он заставлял предметы расплываться перед глазами, подобно миражам в пустыне. Ливия тряхнула головой, гоня наваждение прочь, и ощутила, как натянулся поводок корсета, который она еще секунду назад практически не ощущала.

Да, командир, подумала Ливия.

Ведьма чихуа.

Зло оскалившись, она шагнула в пустоту, навстречу яростному солнцу Астлантиды.

* * *

На площадке стало тесно.

Марк вздрогнул, чувствуя, как вибрируют нити корсета. Ему никогда не доводилось пробовать координирующую сеть под шелухой; сказать по правде, Марк подозревал, что этого не пробовал никто. Но факт оставался фактом: уцепившись за поводки, в галлюцинативный комплекс выбирались последние бойцы его маленького отряда.

В пять глоток:

– Опцион Змей по вашему приказанию…

Пятью ртами:

– Обер-декурион Ведьма по вашему приказанию…

Астлане не должны знать, подумал Марк. Если они выяснят, что под шелухой каждый из нас, помпилианцев, не одинок… Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Жалкая кучка людей, раздетых догола, столпилась на краю пирамиды, выставила перед собой смешные копья. Полуторная декурия, пятнадцать либурнариев в полном вооружении заняли практически всю площадку.

– Слушай мою команду!

Равные, метнулось по нитям корсета. От командира к подчиненным: перед нами – равные. Видите? Поняли? Если не поняли, то примите, как приказ. Никаких клейм. Никакой ботвы. Никаких рабов. Все иначе: мы и они. А скоро будем мы – и пять нагих трупов у подножия пирамиды, гори она огнем.

Солнце блеснуло на клинке меча:

– Пленных не брать!

IV.

Шар полыхал в пустоте. Он заполнил все вокруг, распростер руки протуберанцев, распахнул испепеляющие объятия. Шагнуть навстречу, с благодарностью принять жгучую ласку. Сгореть, возродиться пламенным фениксом, частицей великой цельности; жить вечно…

Смутные тени двигались на фоне огня:

– Глаз вытек полностью…

– Удалите остатки. Надо избежать нагноения…

– Разрыв капсулы селезенки…

– …лапароскопия или полостная?..

– Полостная надежнее…

– …он потерял много крови.

– Их группы отличаются от наших.

– Готовьте физраствор…

Голоса теней слились в неясный шелест, сухое шипение песка, текущего с бархана вниз. Из сияния соткался чикчан. Тело человека-змеи потрескивало от искр, голубых, белых и красных, словно где-то в мягкой плоти коротило электропроводку. Искры заменили чикчану узоры раскраски. Он казался бескостным, гибким как гадюка; падение с пирамиды обратило астланина в желе, мягкий студень.

Славный бой, сказал человек-змея. Один против пятерых. Пятеро против пятнадцати. Справедливо. Мы довольны. Мы счастливы. Мы – огонь и пламя. Думаешь, ты убил нас? Наша жизнь бесконечна. Твоя – тоже. Присоединяйся к нам, победитель. Идём.

Жестом чикчан пригласил следовать за собой. Его силуэт начал таять, истончаться. Человека-змею заслонили обеспокоенные тени:

– Нужен иммуностимулятор.

– …недостаточно знаем их иммунную систему.

– Наши препараты…

– …консультанта. Позовите…

– Она пришла в себя? Одиннадцать минут…

– …внезапной атонической комы…

– Ступор, отсутствие реакций на раздражители…

– …зрачкового рефлекса…

В пляске теней извивалась рука чикчана. Только рука, без тела. Звала, манила двинуться вверх по солнечному лучу. Концентрат змеиной природы: опасность, искус, яд, лекарство.

– Не знаю, что с ней было, но сейчас…

– …она в порядке!

– Прошу вас, госпожа Тлахуихпоччётль…

– …что подсказывает ваш диагностический аппарат?

– Говорите проще, доктор. Говорите жестами.

– …иначе она не понимает…

Тени растаяли в волнах могучего сияния. Прилив, отлив; пульс горящего сердца, вырванного из грудной клетки Вселенной. Этот ритм был первоосновой, огненным творцом Мироздания. Творение продолжалось, не останавливаясь ни на миг. Вернулась площадка на вершине пирамиды: полтора десятка доспешных теснили к краю пятерку голых. Рубили и кололи мечами, сбрасывали вниз, на клыки ступеней.

Вниз, а получалось – вверх, к солнцу.

Бессильный скрежет обсидиана по щитам. Чёрный фейерверк: осколки вулканического стекла. Алый фейерверк: брызги крови. И зыбким маревом, миражом в пустыне, проступали вокруг пирамиды, силясь обрести материальность, трибуны колоссального цирка. Бесновалась толпа рабов, требуя зрелищ. Со времен гордого курсанта Катилины, рискнувшего на дуэль, их не кормили такой изысканной потехой.

Вверх или вниз, но пятеро гибли один за другим.

– …травмы, раны?

– Ни одной летальной.

– Причины смертей определены?

– У всех разные. В то же время есть сходство.

– …именно?

– Геморрагический инфаркт головного мозга. Гипертензивный церебральный криз. Транзиторная ишемическая атака…

– …от ишемической атаки не умирают!

– У любого правила есть исключения…

– Что ещё?

– Гипертензивная энцефалопатия. Гемодинамический инсульт…

– Я понял. Во всех случаях…

– …имеют место внутренние поражения головного мозга.

– Погибшие были предрасположены? Артериальная гипотензия? Атеросклероз? Порок сердца? Диабет?

– Молодые, здоровые парни. Прекрасная физическая подготовка…

Они выходили из космического пламени: чикчан, кими, киб, иик, кан. Живые протуберанцы, части воплощенного величия: змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Они уже ничем не напоминали людей, но их еще можно было узнать.

Звали, приглашали от чистого сердца.

– Нет!

Да, кивали они. Ну конечно же, да.

– …мы его теряем. Он устал бороться.

– …не хочет больше жить.

– Он заслужил. Но, как ни жаль, мы не можем его отпустить.

– У них очень эффективные препараты. Даже они не справляются…

– Что вы предлагаете?

– Радикальные меры. Ждать опасно.

– Согласен…

Язык лизнул руку. Огненный? – нет, шершавый и влажный. Под боком заворочались, заурчали, устраиваясь поудобнее. В пальцы ткнулось пушистое, теплое. Свет, заполнивший весь мир, разжал хватку.

Сумерки.

Ночь.

КОНТРАПУНКТ. БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА. И. Н'ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО. (на днях). У коверного клоуна есть одно принципиальное ограничение. Выступая в паузах между номерами, он должен завершить свой номер в тот момент, когда униформа закончит «стелить новый ковер» – монтировать реквизит. Даже если реприза далека от финала, клоун обязан стремительно «выйти на смех» и сгинуть, уступив место эквилибристу или жонглеру. Донни Фуцельбаум говорил мне, что это сродни мастерству кулачного бойца, способного бить в любой момент из любого положения. Еще он говорил, что в старом цирке коверного звали Августом – божественным. (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Лучшей кандидатуры, чем вы, я бы не нашла, – сказала старуха, обращаясь к Гаю Тумидусу. – Не сочтите за лесть, я говорю правду. Когда вы собираетесь лететь?

– Завтра, – ответил легат. – Мы стартуем отсюда.

– Рахиль летит с вами?

– Да.

– Кто-то еще из антисов? Группа прикрытия?

– Извините, я не вправе…

– Хорошо. Вы коллантарий, господин Тумидус, один из коллектива. Мне этого мало. Когда вы стартуете, вы снова будете гард-легатом, старшим офицером ВКС Помпилии. Удивлены? Вы восстановлены в расовом статусе и прежнем звании. Полковник умер, да здравствует легат. Все документы подготовлены. Их подпишут до полуночи. Если желаете, можете афишировать восстановление хоть сейчас. Хотя я бы не рекомендовала…

– Почему? – спросил легат.

Вопрос прозвучал без малейших признаков издевки. Полковник умер, тут старуха попала в «яблочко». Возродившись из пепла, легат Тумидус желал обладать всей необходимой информацией: залог успеха перед боевым вылетом.

– Опасаетесь скандала?

Старуха подошла к ступенькам и без спросу налила себе бренди в чистый стакан. Выпила в три глотка, задумчиво пожевала бледными губами:

– Айва? Вкусно. Нет, скандала я не боюсь. Дело в том, что вы вернетесь…

– Если вернусь, – поправил легат.

– Когда вы вернетесь, – с нажимом повторила старуха, – вы вернетесь военным трибуном. Ваш жезл и погоны с семиконечной звездой хранятся у меня в сейфе. Я в курсе ваших шуточек насчет первого консула. Не дождетесь. Из полковников в генерал-полковники – слишком головокружительный прыжок даже для коллантария. Но военного трибуна я вам обещаю. Для начала, авансом. А дальше посмотрим на ваше поведение. Вы, главное, вернитесь.

Юлий хотел указать старухе на противоречие между убежденностью в начале ее монолога и сомнением в конце – и решил помалкивать. Он еще не отошел от потрясения, вызванного картиной гибели империи – последнего дня Помпилии – и восстановления вчерашних рабов. Зябко, подумал Юлий. Знобит. Сходить за пледом? У отца есть пледы: клетчатые, шерстяные…

– Покупаете? – легат дернул уголком рта. – Дешево вы меня цените, госпожа имперская безопасность…

– Вы забываетесь! – начал было лысый, но старуха остановила его жестом. Налив себе еще, она вдохнула запах бренди и, зажмурившись, внезапно сменила тему:

– Зовите меня госпожой Зеро, легат.

– Оперативная кличка? – не удержался Гай.

– Имя. Сокращение от Прозерпина. Просто Зеро – вам не по возрасту, молоды еще. Так что не забывайте про госпожу. Нет, легат, я вас не покупаю. Я даю вам вводную. Вы ведь уже согласились, не правда ли? Условия? Знаю я ваши условия. Официальные извинения всем помпилианцам-коллантариям. Признание ошибки сенатом. Расовый статус, чины и звания всем бывшим гражданам Великой Помпилии, участвующим в коллантах. Поощрение и финансовая поддержка тем, кто захочет стать коллантарием. Так?

Легат кивнул:

– Если вкратце, так. Вы даете гарантии?

– В полной мере. Скажу честно, у нас нет другого выхода. Мы сами загнали себя в тупик. Ваши условия – спасение, а не вынужденная мера. Мы полагали, что обезрабливание коллантариев – предательство интересов расы. Перспектива гибели расы все меняет, легат. Перед вами я извиняюсь сейчас. Перед остальными – после вашего возвращения. Публичное заявление сената не заставит себя ждать.

– А если я не вернусь? – упорствовал Гай.

– Значит, – отрезала госпожа Зеро, – эти извинения прозвучат на ваших похоронах. Сенат назначит вас отцом отечества посмертно. И я лично распоряжусь учредить благотворительный фонд помощи семьям погибших коллантариев, героев империи. Фонд имени военного трибуна Тумидуса. Вам нравится, легат?

Не дожидаясь ответа, старуха повернулась к Юлию:

– Теперь вы, господин Тумидус-второй. Вы, естественно, никуда не летите. Вы переходите в мое распоряжение в качестве эксперта по энергетике. Ваше начальство предупреждено. Вы по-прежнему будете числиться на основной работе и получать зарплату плюс премиальные. Жалованье эксперта – отдельно. Его станут зачислять на тот счет в банке, который вы укажете…

– Минуточку! – возразил Юлий.

Старуха наклонилась к нему:

– Отказа, молодой человек, я не приму.

– Лестно, – Юлий поклонился, не вставая. – Вы – учтивая собеседница, госпожа Зеро. Меня давно не называли молодым человеком. Но я имел в виду не отказ. Я говорил о премиальных. Если инженер Тумидус будет получать их на основной работе, почему бы эксперту Тумидусу не получать премиальные на новой работе? Надеюсь, одно другому не мешает?

– Разумно, – согласилась старуха. – Я распоряжусь. Но вы перебили меня на самом интересном. Если не ошибаюсь, вы – обер-центурион запаса?

– Манипулярий, – поправил Юлий. – Десять лет назад меня повысили до манипулярия, в аттестационном порядке. Нет, уже тринадцать… Как время летит, а?

Старуха улыбнулась, и Юлий понял, что она ошиблась нарочно.

– Вы возвращаетесь в строй, – улыбка госпожи Зеро стала шире, но не стала приятней. – Вам присваивается воинское звание обер-манипулярия энергетических войск. Вторые премиальные вы получите не на новой работе – на новом месте службы. Ну, что же вы? Надо отвечать: «Служу империи!».

Юлий закашлялся.

– Десятинщик, – с невыразимым презрением сказал легат Тумидус, в будущем – военный трибун, глядя на брата. – Позор семьи.

Клоуны выходят в паузах между номерами. Если угодно, между смертельными номерами. Пока униформисты готовят арену для выхода дрессировщика или воздушных гимнастов, коверные развлекают публику репризами и буффонадой. Классик, сравнивший мир с театром, вполне мог заменить театр на цирк. Вот и сейчас – в паузе объявился клоун.

– Становится прохладно, друзья мои, – сказал Луций Тумидус, выходя из-за угла дома. – Принести вам пледы? Или лучше бутылочку? У Пака есть дивная черешенка. Три года в дубовой бочке…

Терпение никогда не было сильной стороной старика. Когда Пак, вооружившись необходимым количеством спиртного, увел коллантариев и Рахиль к реке, чтобы развлечь одних гостей и не мешать беседе других – Луций остался на конюшне. Ему казалось: уйди он далеко от сыновей, и стрясется беда. Фырканье лошадей, запах сена, прогулка вдоль стойл – привычные вещи сегодня раздражали Луция. Он останавливался, прислушивался к себе: не началась ли тахикардия? – и вновь принимался мерить конюшню шагами. Потом он вышел на воздух, задрал голову, позволяя ветру охладить лицо, увидел млечный серп Лукреции и решился.

Сделав первый шаг, Луций включил свое клоунское обаяние на всю катушку. Сделав шаг второй, он прибавил еще капельку. Реплику про пледы старик заготовил заранее, реплику про «дивную черешенку» – тоже. Заготовки, произнесенные самым дружелюбным тоном, сработали, но Луцию не пришлось воспользоваться результатом. Забыв, кто он и чего хочет, старик во все глаза уставился на госпожу Зеро.

– Лёля? – неуверенно спросил клоун. – Ты?

– Ах ты, старый кобель, – ответила имперская безопасность.

– Нет, это правда ты?

– Китта, – напомнила безопасность. – Побережье Йала-Маку. Отель «Парадайз». Цирк-шапито «Кукабарра». Вернее, сперва цирк-шапито, а потом отель. Номер-люкс. Постель шире лётного поля. Тыщу лет назад.

– Лёля…

– Молодой наездник. Офицер среднего возраста. Дивная пара, не так ли?

– Тебе было…

– Мне было не скажу сколько. От тебя, сволочь, пахло конским потом. Ты не принял душ после выступления. Ты соизволил вымыться лишь потом, когда… Господа Тумидусы, этот похотливый козел не рассказывал вам, как он изменял вашей маме? Я готова ликвидировать сей досадный пробел.

– Я принесу выпить, – сказал клоун.

И сгинул.

* * *

– Если быть честной, я сама его спровоцировала, – старуха проводила Луция взглядом, который блестел чуть больше, чем следовало бы в ее годы. – Можно сказать, изнасиловала. Ваш папа… В те годы каждая лошадь мечтала, чтобы он на ней прокатился. Впрочем, оставим. Господин легат, вы уверены в членах вашего колланта?

Резкие смены темы были коньком госпожи Зеро.

– Нет, – ответил Гай.

– Почему?

– Я собрал этот коллант, что называется, на коленке. Коллантарии, с которыми я обычно работаю, отказались лететь в Кровь.

– В систему AP-738412, – поправил лысый.

Легат отмахнулся:

– В систему под любым номером полетит кто угодно. Номер – абстракция. Зато Кровь… Мой прежний коллант прошел собеседование с Советом антисов, – Гай обождал, но реакции не воспоследовало. Похоже, старуха и лысый были прекрасно осведомлены о Совете. – Все получили необходимые сведения о том, куда намечается поход. Все отказались.

– У вас, – спросила госпожа Зеро, – не нашлось рычагов, чтобы их заставить?

– Нет, – повторил легат. – Таких рычагов не существует. А даже если бы они и были… Коллант – не армейское подразделение. Я – не командир. Я – связующий центр, если угодно, ключевой узел корсета. Но я не диктатор. Коллективный антис не собирается на основе безусловного выполнения приказов.

– Жаль, – старуха нахмурилась. – Продолжайте.

– Получив отказ, я начал искать добровольцев среди коллантариев, имеющих опыт. С помощью Совета, естественно. Злюка Кешаб нашел мне двух брамайнов. Один меня устроил. Рахиль привела гематрийку. Папа Лусэро… Это отдельная история, но вудуни в моем колланте есть. Вехдена привел Нейрам Саманган. Я взял еще одну варварку, с Террафимы, и этим ограничился.

– Кто у вас идет невропастом?

– Вы не поверите, – сказал легат. – Я и сам, если честно, не верю.

Старуха мелко рассмеялась.

– Врете, – отмахнулась она. – Господин Борготта с вами не идет.

– Разумеется. Я еще не сошел с ума, чтобы брать в Кровь это ходячее бедствие. Хотя, замечу, он предлагал свои услуги. Мне пришлось попросить госпожу Руф, чтобы она запретила мужу ввязываться в нашу авантюру. Вы знакомы с госпожой Руф?

Лысый кивнул. Старуха поджала губы.

– Вот-вот, – легат все понял правильно. – Рядом с Юлией даже генерал Ойкумена станет подкаблучником. Лючано Борготта остался дома. Невропастом со мной идет Карл Эмерих. Три с половиной года назад он прошел курсы у Борготты. Двадцать шесть выходов в большое тело, индекс стимуляции – восемьдесят семь процентов. Замечу, что у самого Борготты индекс – восемьдесят два.

– Возраст, – буркнул лысый. – Ему бы мемуары писать…

И скис, пробуравленный насквозь взглядом госпожи Зеро.

– Маэстро в прекрасной физической форме, – возразил легат. – В большом теле возраст не имеет значения. А в малом… Не думаю, что Карлу Эмериху доведется совершать марш-бросок по пересеченной местности. Как бы то ни было, другого невропаста у меня нет. Никто не согласился.

– Вы тоже зовете Эмериха маэстро? – поинтересовалась старуха.

Легат задумался.

– Действительно, – он словно впервые это заметил. – Привязалось, да. От Борготты заразился. Вас это смущает?

– Ничуть. Я бы, конечно, предпочла, чтобы весь ваш коллант состоял из помпилианцев. Но я знаю, что это невозможно. Итак, состав колланта. Центр связи: легат Гай Октавиан Тумидус, невропаст Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих. Периферия: Карна Амогха, уроженец Чайтры, Эсфирь Цвергбаум, уроженка Шабата, Аделаида Лопес-Гонзало, баронесса д'Альгар, уроженка Террафимы…

Лицо легата Тумидуса стало пепельным.

– Если вам, – он задыхался. Голос превратился в свистящий шепот, – известен состав моего колланта, зачем надо было…

– Спрашивать вас? – перебила старуха. – Мне известны имена. Я хотела знать, как вы подбирали этих людей. Имена мне этого не расскажут. Кстати, мне известны не только имена. Вы в курсе, что Амогха, Цвергбаум и Эрдешир, о котором вы мне помешали упомянуть, служили в армии? Карна Амогха – морская пехота, прапорщик, медаль Белого Лотоса за отвагу. Эсфирь Цвергбаум – зенитные войска, старший лейтенант. Гий Эрдешир – пилот-истребитель, майор, кавалер ордена Чаши I степени. Сейчас все в отставке.

– Мне это известно, – Гай демонстративно отвернулся. – Меня это устраивает. Целиком и полностью. Вы знали состав моего колланта заранее? Еще до вылета с Китты?

Госпожа Зеро успокаивающе тронула его за рукав:

– Нет. Когда вы приземлились на Октуберане и вышли из большого тела в малое… Спутниковая съемка, легат. Большое увеличение. Фиксация лиц. Я сразу сбросила запрос группе поиска. Пока вы кушали жареное мясо, мои легавые шли по следу. Пока вы пили бренди, они пробили всю доступную информацию. Пока вы с братом вели светские беседы, они взломали секретку. Надеюсь, вы не в обиде? Я бы не хотела ссориться с будущим военным трибуном.

– Первым консулом, – поправил легат, остывая. – И правильно делаете.

Улыбка старухи стала убийственно дружелюбной.

– И наконец, – сказала она, – последний член вашего колланта. Н'доли Шанвури, дочь киттянского антиса. Что вы скажете о ней? По-моему, это ее дебютный вылет? И даже без предварительной стажировки? Если к остальным у меня вопросов нет, то в данном случае…

– Это особый разговор, – ответил легат Тумидус. – У меня не было выбора.

* * *

Позже Н'доли часто размышляла, какое событие в ее жизни послужило соломинкой, которая, как говорилось в древней пословице, сломала спину верблюду ее судьбы – и не могла прийти к однозначному решению. Беседа с госпожой Руф? Решение самостоятельно отправиться на Тренг, чтобы взять пробы у мальчика-курсанта? Нет, пожалуй, раньше, много раньше. Чаще всего ей казалось, что первым толчком была драка с Мбези, толстухой Мбези, скорой на руку второгодницей, грозой первоклашек. Именно тогда Н'доли осознала, что она – дочь антиса. Мбези ударила ее по лицу и разбила губу до крови. В ответ Н'доли пнула Мбези в живот. Охнув, Мбези схлопотала добавку: рюкзак Н'доли прилетел ей в лицо. Королева класса схватила вредную соплюху за патлы, вредная соплюха ответила тем же.

– А вот я папе скажу, – заорала Мбези, понимая, что непоправимо теряет лицо. – Он придет и тебе ноги выдернет!

Папа Мбези торговал сизой пыльцой на углу Восстания и Первопроходцев. Наркоманы, благословляя его вслух, проклинали втихомолку буйного толкача: папа Мбези в долг давал только оплеухи и зуботычины.

– Я тоже папе скажу! – не осталась Н'доли в долгу. – Он придет и твоему папе знаешь что сделает?

Тишина была ей ответом. Мертвая, вибрирующая от напряжения тишина. Ну да, подумала Н'доли. Это я зря. У Мбези папа вон какой слоняра. А у меня – карлик, да еще слепой. Если я ему пожалуюсь, он напьется в хлам, полезет с Мбезиным папашей в драку и схлопочет по морде. Мамы потом будут плакать. Может, у моего папы дружки есть? Ну, которые из тюрьмы. Папа говорил, что есть. Я ему пожалуюсь, он позовет дружков, а лучше, я вообще не буду ему жаловаться…

– Не надо Папу, – сказала Мбези. Голос ее дрожал. – Не зови Папу.

И гроза разревелась, хлюпая носом:

– Не зови! Я больше не буду…

Вокруг толпились старшеклассники. «Не зови, – попросил кто-то, и остальные дружно закивали. – Она не будет…» Хорошо, согласилась Н'доли. Маленькая, глупая, она скорее почувствовала, чем поняла: ее папа отличается от других пап. Чем? Наверное, тем, что начинается с большой буквы, вот так – Папа, Папа Лусэро.

И звать его по пустякам – глупей глупого.

Психоаналитик объяснил бы дальнейшее поведение Н'доли сотней умных способов. Психир, обратись Н'доли к нему, нашел бы центр проблемы – и даже сумел бы удалить его из разума пациентки. Но дочь Папы Лусэро не ходила в психиатрические клиники. Она поступила иначе – после драки с Мбези, выяснив, кто такие антисы, девочка стала всерьез заниматься лишь теми предметами, где могла быстро вырваться на первые роли. Химия, биология, лоаведение, история рас Ойкумены… «Рвала жопу», как уважительно говорила Мбези, лучшая подруга Н'доли. Следует заметить, что папаша малолетней хулиганки, узнав про ссору, отлупил Мбези ремнем – толкач пыльцы оказался одним из пресловутых тюремных дружков папы Лусэро.

Остальные науки интересовали Н'доли ровно в той степени, в какой это требовалось для перехода из класса в класс. Она занималась прыжками в воду, выиграла первенство города – и бросила, увидев, что достигла потолка. Играла на флейте, стала дипломанткой областного конкурса, услышала, как играет лауреатка Зума Чабалала – и больше никогда не брала флейту в руки. В университете, позднее – в аспирантуре, Н'доли с удовольствием обнаружила, что не одинока – здесь поощрялась узкая специализация. И все же дочь Папы Лусэро знала за собой тайный грех: рваться вперед, как бешеная, ввязываться в любую авантюру, если видишь седую от снега вершину и знаешь, что взойдешь на нее, но бросать все на полпути, если вместо вершины тебе подсовывают скромный холм.

Это заразно, иногда думала Н'доли. Мбези подхватила этот вирус от меня – двоечница Мбези, круглая дура Мбези, трехкратная чемпионка Секторальных игр по вольной борьбе, заслуженный тренер Китты.

Узнав о коллантах, Н'доли в числе первых добровольцев пошла в центр «Грядущее»: пробоваться. Отец, что удивительно, молчал. Трезвый, хмурый, он проводил дочь на тестирование, не стараясь отговорить или дать ценный совет. Трижды Н'доли пыталась выйти в большое тело – и трижды останавливалась на границе перехода, не в силах сделать последний шаг. Ей рекомендовали пробовать дальше. Уверяли, что все получится, рано или поздно. Н'доли поблагодарила участников тестового колланта и покинула «Грядущее», чтобы никогда не возвращаться.

Втайне она ждала, что отец что-нибудь скажет по этому поводу. Намекнет: верно она поступила – или следовало продолжать. Папа Лусэро разочаровал дочь, не обмолвившись ни словом на заветную тему. Он даже не захотел сделать Н'доли татуировку, когда Н'доли попросила отца об услуге. Молодая вудуни слышала, что татуировки, сделанные Папой, обладают особыми, плохо объяснимыми свойствами, и втайне надеялась на чудо.

В чуде ей отказали.

На Тренг она полетела из ненависти. Помпилианскую империю Н'доли ненавидела с юных лет. Острое болезненное чувство замешивалось на личной фобии. Одни боятся пауков, другие – высоты, третьи – замкнутого пространства. Н'доли Шанвури до озноба, до дрожи в коленках боялась рабства. Временами ей снилось, как ее клеймят, превращают в живую батарейку. Утром Н'доли одолевала мигрень, яркие цвета и звуки превращали жизнь в пытку. Ненависть проложила путь исследованиям Н'доли, ненависть привела ее под начало координатора Умслы. Проект по созданию недопомпилианца требовал притока новых специалистов. Секретность проекта требовала, чтобы специалистов посвящали далеко не во все детали. Уровень допуска позволял Н'доли лишь частичную осведомленность: она полагала, что работает над созданием препарата, позволяющего сопротивляться клейму помпилианцев.

Кстати, это тоже было правдой.

Империю она ненавидела; госпожой Руф восхищалась, называя зависть восхищением; к полковнику Тумидусу была доброжелательно равнодушна. Как это уживалось вместе, Н'доли не знала. Конкретные люди и государство не сливались в ее сознании воедино. Рабство ассоциировалось с Помпилией – далекой, злобной, могущественной. Помпилия заслуживала уничтожения.

Отдельные персоны – отдельная история.

Будь Н'доли персонажем дешевой мелодрамы, голос за кадром сказал бы: «Знакомство с Марком Тумидусом перевернуло всю жизнь нашей героини…» Ох уж этот голос! Как часто он изрекает пошлые истины, всякий раз попадая пальцем в небо. Знакомство с Марком мало что изменило в жизни и душе Н'доли Шанвури. Голос добавил бы: «Страсть, вспыхнувшая в сердце пылкой вудуни…» – и снова бы, черт его дери, промахнулся. Страсть? – ничего подобного. Страсть, любовь, чувство, объяснявшее все – нет, ерунда. Н'доли плохо понимала, как назвать это. Просто она чаще, чем следовало бы, вспоминала взрывного мальчишку: курсанта, исключенного из училища из-за нее.

Ненавидя Помпилию, она казнила себя за чужую сломанную судьбу. Тот факт, что в противном случае Марк Тумидус стал бы офицером абордажной пехоты, поставляя родине пленников – будущих рабов, никак не влиял на угрызения совести. Они жили отдельно: факт и угрызения, словно бездетные супруги после развода. Они никогда не встречались. Если кто-то хочет логики и безупречных мотиваций, то Н'доли Шанвури – неподходящий объект.

– Да, я волк. Хорошо, волчонок. Виноват ли я в этом?

– Перестань вертеться. Ты чуть не сбросил меня на пол. Между прочим, твой любимый дядя прекрасно нашел выход из положения…

– Потерять себя?! Всей расе отказаться от того, что является нашей сутью? Придется вам терпеть нас такими, какие мы есть. Если есть претензии – вперед, в суд!

– Лучше в гроб…

– Куда?!

– В твой гадский «гроб». Рискну помыться, даже если мне доведется свернуть шею. Уймись, волчонок! Ненавижу обобщения в постели. Мы, мы, мы – я словно с целой империей переспала…

А может быть, жизнь Н'доли рванула под откос тогда, когда отец напился, что нормально, и сболтнул лишнего, что ненормально и даже противоестественно.

– Твой-то, – сказал Папа Лусэро. – В Крови твой-то…

И добавил:

– Вытащим – привезу тебе в подарок. Сыграете в зверя с двумя спинками…

Сперва Н'доли не поняла. В крови? Кто? Но отец снял очки, подмигнул слепым глазом, и Н'доли вопреки всякой логике догадалась, о ком идет речь. Волчонок в крови?! Примерещилась красная, дурно пахнущая лужа, в которой лежал умирающий Марк. Это ты виновата, сказал голос за кадром. Он шел не из глубин подсознания, а из живота: низкая, утробная вибрация. Конечно, ты. Мальчишка на твоей совести. Чувство вины обострилось до бритвенной хищности, полоснуло крест-накрест, и лишь потом до Н'доли дошло, что Кровь – не поток плазмы и взвешенных в ней клеток, а некая малоприятная местность.

– Где он? – вудуни вцепилась в отца. – Что с ним?!

Вытрясти из Папы Лусэро удалось немногое. Карлик и сам был не рад, что развязал язык. О Марке он узнал от полковника Тумидуса: в числе предположительно выживших после гибели корабля, ушедшего в Кровь, фигурировал племянник полковника. Сам полковник о Крови узнал от Папы Лусэро, а Папа – от Рахили Коэн. Но если по правде, никто толком ничего не знает. Плюнув на причинно-следственную связь, утонувшую в сбивчивом, пьяном монологе отца, Н'доли терзала Папу Лусэро до тех пор, пока не выяснила: коллант полковника отправляется в спасательную экспедицию.

– Новый коллант, – сказал карлик, прежде чем заснуть. – С миру по нитке. Какой дурак туда полетит доброй волей…

Утром Папа заявил, что пошутил.

– Отведи меня к полковнику, – велела Н'доли.

– Пьяный бред, – возразил Папа Лусэро. – В первый раз, что ли?

– Буду пробоваться, – ответила дочь.

– Куда?

– Это я виновата.

Все сошлось. Судьба, комплекс вины, ненависть, фобии, совесть, память – дикий, оглушающий коктейль. Под ножом хирурга-модификатора рассудок превратился в безрассудство. Есть поступки, о которых потом будешь жалеть. Если, конечно, доживешь до какого-нибудь «потом». Зная, что жизнь коротка, начинай жалеть прямо сейчас.

– Я. Виновата. Понимаешь?

– Выпей чаю, детка. Чаю с малиной, и все пройдет.

– Ананси, – впервые за много лет Н'доли назвала отца семейным, вернее, родовым прозвищем, – брось свои дурацкие штучки. Ты что, не видишь, что я боюсь? Меня трясет от страха, а тут еще ты…

– Я ничего не вижу, – буркнул карлик. – Я слепой.

Он тронул дочь за рукав:

– Собирайся, пойдем.

Чудеса, как женщины, опаздывают на свидания. Это чудо опоздало на пять лет. Н'доли вышла в большое тело с первой попытки, словно и не было прошлых неудач. По возвращении с орбиты полковник Тумидус кивнул без особого энтузиазма: мол, сойдет. Полковнику для стабильности требовался седьмой член колланта, а добровольцы не спешили штурмовать Тумидуса, предлагая свои услуги. Тем же днем Н'доли уехала в «Грядущее», втайне опасаясь упрямства начальства. Меньше всего ей хотелось объясняться с координатором Умслой. От новых впечатлений кружилась голова, все вокруг казалось нереальным, плотским, слишком вещественным, чтобы быть правдой. Откровенно говоря, Н'доли подозревала, что начни она приводить доводы, искать аргументы – и страх победит. Превратится в панику, швырнет назад, в привычное, уютное, будто домашние тапки, существование. К ее радости, координатор Умсла без возражений подписал заявление на отпуск. Похоже, Умслу предупредили: сиди тихо! Н'доли попрощалась с координатором и вышла из кабинета. В холле ее ждал майомберо Зикимо. Н'доли не сразу узнала Зикимо: вместо знаменитого халата на «орангутане» был черный траурный костюм. Молчаливый, как на похоронах, Зикимо смотрел на вудуни слезящимся взглядом брошенной собаки.

– Всего доброго, коллега, – кивнула Н'доли.

Зикимо втянул голову в плечи.

– Я скоро вернусь. Не скучайте!

– Вернитесь, – попросил Зикимо. – Пожалуйста.

Если бы кто-то, имея определенный жизненный опыт, напомнил дочери Папы Лусэро ее властность в отношениях с Марком, желание играть первую роль, делать выбор и принимать решение, а потом сказал бы, что поведение молодой вудуни меньше всего похоже на порыв влюбленной женщины, что скорее это материнский инстинкт или действия командира, чей боец по вине командования угодил в ловушку…

Нет, Н'доли не поверила бы.

* * *

– Что там? – с раздражением спросила госпожа Зеро.

Все время, пока легат излагал те жалкие крохи информации, которые ему удалось выяснить у Папы Лусэро и взбалмошной дочери антиса, лысый разговаривал по коммуникатору. Разговор шел «в одни ворота»: лысый слушал и мрачнел с каждым услышанным словом.

– Рабы, – доложил он. – Рабы вашего сына, господин Тумидус.

Лысый вытер пот:

– Мне звонили из «Нумэрга». У них нештатная ситуация.

Глава седьмая. Астланин.

I.

…свет.

Опять свет? Прочь! Ненавижу! Спрятаться, забиться в нору, в логово, в любую дыру; отгородиться спасительной тьмой…

Он дернулся, желая отодвинуться прочь от убийственной ласки пламени. И выяснил, что у него есть тело. Телам положено состоять из мышц и костей, кожи и органов. Эта же плоть, казалось, складывалась из сплошных оголенных нервов. Болеть нервы устали, они лишь тягуче ныли при каждом движении, вибрируя перетянутыми струнами. Кто-то застонал. Под боком фыркнули, и тело расслабилось.

Нытье угасло.

«Это я стонал. Точно, я. А фырчал кто?».

Для ответа на вопрос требовалось открыть глаза. Накатила паника: он по-прежнему ощущал на лице тепло солнечных лучей. Сейчас в мозг ворвется сияние астланского солнца, выжигая человека изнутри. Останется легкая пустая оболочка – иссохшие покровы куколки, из которой вылупилась и упорхнула огненная бабочка.

«Отставить! У тебя был бред. Галлюцинации…» И сейчас бред, добавил Марк. Унтер-центурион Кнут, идите, пожалуйста, в задницу. «Теперь ты в порядке, – упорствовал Кнут. Пользуясь слабостью Марка, он усиливал свои позиции. – Ты жив и в сознании. Солнце светит тебе в лицо. Обычное солнце; пускай чужое…» Если чужое, решил Марк, пусть погаснет. Лично я не возражаю вернуться в темноту. «Ты откроешь глаза, – строевой дятел, Кнут долбил прямо в мозжечок, – и осмотришься. Ничего с тобой не сделается…».

Веки поднимались целую вечность. Левое как приморозило. Марк был уверен, что открыл оба глаза. Он готов был поклясться в этом самой страшной клятвой, но поле зрения все равно оставалось усеченным. Мир подернулся мутью, стал искусственным, грубой подделкой из пластмассы, словно Марк глядел на плоский туземный монитор, да еще и прикрыв левый глаз ладонью.

…левый глаз.

Битва в пирамиде. Глазница вспыхивает адским пожаром. Тьма. Багровые проблески. Шея вывернута до хруста: надо успеть, выхватить располовиненным взглядом…

Что?

Воспоминание отдалось в глазнице дергающим эхом. «Все верно, – кивнул Кнут, злой циник. – Ты кривой, братец. Помнишь, что это значит: кривой? Привыкай к новому миру: узкому, плоскому.» Пытаясь сфокусировать зрение на окне с пластиковой рамой, Марк дивился собственному спокойствию. После гостеприимства красотки Астлантиды, вымотавшей душу без остатка, потеря глаза волновала мало. Вернется домой – вырастят новый. Или вставят фасеточный имплантант, как у Жгуна.

Не вернется – какая тогда разница?

«Отставить пораженческие настроения!» Ага, вяло согласился Марк. Уже отставил. «Вы отсюда выберетесь, все трое, – унтер-центурион Кнут чеканил слова, как монеты. С лязгом они падали на дно утомленного рассудка. – Без вариантов!» Ну да, без вариантов. Пешком на Октуберан. «Не сметь думать иначе!» Да хоть и вовсе не думать…

Внутренний диалог утомлял.

Рядом заворчали. Из последних сил Марк прижал подбородок к груди, скользнул щекой по хрустящей, идеально чистой наволочке подушки. Это была единственная возможность увидеть того, кто спит с тобой в одной постели. В ответ на Марка уставилась пара внимательных, пронзительно-желтых глаз. Зрячий изучил кривого, и результат ему не понравился. Пятнистый комок мышц и меха оскалился, распахнув розовую пасть с острыми, влажно отблёскивающими клыками.

Ягуар!

Забыв обо всем, Марк рванулся: вскочить, отпрыгнуть! В боку колыхнулась боль: вязкая, тупая. Навалилась штамповочным прессом, приковала к месту, не позволяя двинуться. Ягуар чихнул, как показалось Марку, с укоризной:

«Чего дёргаешься, парень?».

Облизнувшись, зверь плотнее прижался к Марку. Боль напомнила о себе мощным приливом, но сразу же пошла на спад. Ягуар нетерпеливо мотнул головой, задев безвольную руку соседа:

«Эй, ты! Давай, гладь!».

Плохо соображая, что делает, Марк со второй попытки приподнял руку. Опустил – считай, уронил – ладонь на загривок зверя. Осторожно, словно боясь обжечься, повел вдоль шерсти. В ладонь, согревая линии жизни, потекло умиротворяющее тепло. Ягуар заурчал, зажмурился от блаженства: ни дать ни взять, домашний кот пригрелся под боком хозяина.

С опозданием до Марка дошло: ягуар – еще детеныш. Заметно крупнее кота, но до взрослого зверя еще расти и расти. Сколько ему? Три месяца? Пять? Как хищник оказался в постели, оставалось загадкой. Наверное, сбежал от хозяина. Миролюбив, не кусается, и хорошо. Вздумай ягуарчик проявить норов, Марку пришлось бы туго. Сейчас унтер-центурион Кнут не справился бы даже с этим молокососом.

Оставив зверя в покое, Марк предпринял попытку изучить обстановку. Затекшая шея поворачивалась с трудом, а поле зрения, сузившееся таким радикальным образом, не позволяло окинуть помещение единым взглядом. Приходилось складывать картину из доступных фрагментов.

Комната. Прямоугольная. Четыре на шесть метров. В углу, под потолком – камера наблюдения на витом кронштейне. Окно. За окном – небо. Блекло-голубое с прозеленью. В небе – солнце. Хромированная спинка кровати. Штатив с капельницей. Стойка с приборами. По экранам ползут зубчатые линии. Россыпь индикаторов, тумблеры, кнопки…

Диагност-блок. Паутина проводов.

Провода тянулись к кровати, исчезая под тонким покрывалом. Марк представил десятки датчиков, стаей пиявок облепивших его тело, и услышал шипение открывающейся двери.

– Здравствуйте, Марчкх. Хвала солнцу, вы очнулись.

Перед ним стояла Изэль: светло-бежевый халат накинут на плечи поверх охристой формы. Участие было вторым именем Изэли, самое искреннее участие; радость, сдерживаемая с большим трудом, была ее третьим именем. Марк моргнул. Нет, ему не померещилось. Отёк и неприятные багровые пятна без следа исчезли с лица женщины. Бинты исчезли тоже. Повязку-фиксатор сменила ажурная конструкция из белого пластика. При некотором воображении она могла бы сойти за экзотическое украшение в стиле «модерн».

Медицина Астлантиды творит чудеса? Или… Сколько прошло времени?!

– Лежите-лежите! – его порыв, едва заметный из-за слабости, не укрылся от черноволосой. – Вам нельзя вставать! Мы боялись, что вообще вас не вытащим. Как вы себя чувствуете, Марчкх?

Похоже, травма до сих пор беспокоила астланку. Изэль старалась говорить шёпотом, слабо артикулируя. Впрочем, речь ее была внятной. От дружелюбия, декларируемого с нарочитой ясностью, Марка – верней, унтер-центуриона Кнута – едва не стошнило.

– Как я себя чувствую?

– Надеюсь, лучше?

– Выбей себе глаз – узнаешь!

На грубость черноволосая нисколько не обиделась. Улыбка Изэли вышла печальной – возможно, оттого, что ей было больно улыбаться. Интересно, ее можно хоть чем-то оскорбить? Разозлить? Вывести из равновесия?

– Полагаете, сломанной челюсти мне мало?

Великий Космос! Она ещё и шутит! У психопатов-сердцерезов есть чувство юмора! Веселые, жизнерадостные маньяки с шуточками и прибауточками вскрывают грудные клетки счастливо ухмыляющимся идиотам-дикарям…

– Я понимаю, через какой ужас вам пришлось пройти, Марчкх. Глаз, селезёнка… Вы просто не осознали: дело того стоило. Пройдет время, и вы скажете спасибо…

– Селезёнка?!

– Разрыв капсулы, – Изэль отвела взгляд. – Пришлось удалить. Поверьте, это более чем скромная плата за шанс стать астланином в земной жизни!

– Что?!

– Вы – астланин, Марчкх. Я вами восхищаюсь!

– Я? Астланин?

От хохота Марка согнуло пополам. Всё нутро сверху донизу откликнулось прострелами боли. В животе, проснувшись, взбунтовался здоровенный ёж. «Это истерика! Прекратить немедленно!» Да знаю, знаю… Сейчас… Ох, не могу… Больно-то как!.. Всё равно не могу! «Прекратить!!!» Слушаюсь… Всё, всё. Правда, всё…

В изнеможении он откинулся на подушку. Содрогаясь, поднял руку, утер испарину, выступившую на лбу. Рядом завозился ягуарчик: перебрался через ногу Марка, положил морду ему на бедро. Поёрзав на новом месте, хищник устроился с максимальным удобством и отвернулся, демонстрируя обиду: «Я тут, понимаешь, стараюсь, а ты, придурок…».

Ёж в животе угомонился, заснул.

– Вы прямо как ребёнок! – Изэль была солидарна со зверенышем. – А если бы у вас разошлись швы? И вообще, что такого смешного я сказала?

– Я – астланин!

Марк едва не расхохотался вновь.

– Не верите?

– А ты сама в это веришь? В твой бред?

– Бред? Ну да, конечно. У вас, пожалуй, давно забыли подобную процедуру. Мне даже не пришло в голову… Простите! Врач говорил, что вас нельзя волновать, а я, дура…

– Дура, – согласился Марк. – Набитая.

– Вам нужны доказательства?

Взгляд Марка был красноречив.

– Доказательств предостаточно, – в голосе Изэли звенело торжество. – Я приведу вам самое очевидное. На каком языке мы с вами говорим?

II.

– Это ничего не доказывает!

Минута ступора. Осознание: Изэль права. Они свободно общаются на… На астланском! – на каком же ещё? Не на унилингве же? Хотя… Что с ним сделали?! Ускоренный гипнокурс, пока он лежал без сознания? Или…

Рабы, вспомнил Марк. Рабы любой расы после того, как их заклеймят, осваивают помпилианский язык за считанные дни.

Сердце замерло в груди, готовое остановиться навсегда – или взорваться ядерной бомбой. Глубинный, подсознательный, наижутчайший ужас коренного помпилианца – быть заклейменным. Из хозяина стать рабом. Только не это! Лучше вырежьте мне сердце! Засуньте содрогающийся комок в двигатель мобиля! Сожгите меня живьем в термоядерной топке!

Лишь бы не рабом…

«Отставить панику! – рявкнул унтер-центурион Кнут, поигрывая шамберьером. – Раб не может сказать хозяину: «Выбей себе глаз!» С рабами не беседуют. Рабам не сочувствуют. Их не пытаются ни в чём убедить…» Всё верно, осознал Марк. Астлане не умеют клеймить – режут ножами, и делу конец… Такого облегчения он не испытывал ни разу в жизни. Боль ушла, сгинула без остатка – хоть сейчас в тренажёрный зал!

Гипноз? Гипнокурсы Марк проходил в училище – эффект был другой. И не клеймо. Что тогда? Факультатив «Пси-способности других рас». Телепатия. Уникальная планета Сякко. Центры по обучению особо одарённых телепатов. «Шестерёнки Сякко»…

Марк ухмыльнулся в лицо Изэли:

– Не морочь мне голову! У нас есть планета Сякко. Там обучают телепатов. Ты в курсе, кто такие телепаты?

Изэль неуверенно кивнула.

– На Сякко – особые методики. Если телепат сдает экзамен, он автоматом выучивает местный язык. От этого он не становится сякконцем! Да, мы с тобой понимаем друг друга. Но от этого я не стал астланином! Я…

С языка чуть не сорвалось: «Помпилианец!».

– …гражданин Ойкумены! Ясно?!

Пафос, оценил Марк. Глупый пафос. Ну и пусть!

Изэль вздохнула:

– Есть и другие доказательства. Но если вас не убедило это… Нет, я всё-таки попытаюсь! Вы добились того, к чему стремились всей душой, и теперь не верите, что у вас получилось! Синдром Нанауцина: последствия шока, отторжение достигнутой цели. Я просто обязана…

Марк поднял руку, останавливая поток пропагандистской чуши, который уже был готов излиться на него. От одного предчувствия, что́ ему сейчас придется выслушать, дико разболелась голова. Астланка осеклась, и Марк воспользовался заминкой, переводя беседу на другую тему. Что угодно, лишь бы не «доказательства» его чудесного перерождения!

– Тема закрыта, – предупредил он. – Цирк уехал, клоуны остались. Лучше скажи, откуда в моей постели взялся ягуар? Что он тут делает?

Звереныш чутко повел ухом: разговор зашёл о нём.

– Это ваш нагуаль, – Изэль пожала плечами. – Он вас спас.

На лице Марка отразилось всё, что он думает по поводу спасителя, и черноволосая поспешила продолжить:

– Вы умирали! Устали бороться за жизнь. У вас очень эффективные препараты, но даже они… Мы были вынуждены принять радикальные меры.

«…очень эффективные препараты… не справляются… Что вы предлагаете?.. Радикальные меры… Согласен…» Реплики из сна? Из бреда? Ослепительное сияние, куда Марка неодолимо тянуло. Тени, склонившиеся над ним…

– Радикальная мера? – взревел унтер-центурион Кнут. – Подсунуть умирающему в постель хищную зверюгу?! Вы что тут, с ума посходили?!

«Поговори мне!» – фыркнула хищная зверюга.

– В целом, да. Кстати, это еще один аргумент в пользу вашей успешной астланизации. Да, я знаю. Вы не хотите об этом слышать. Но факт остается фактом, верите вы в него или нет. У каждого взрослого астланина есть свой нагуаль…

В подтверждение сказанного, рядом с женщиной возникла знакомая ягуариха. С ленивой грацией пятнистая кошка потерлась о ноги хозяйки. Изэль продолжала говорить, но голос черноволосой долетал до Марка словно издалека, скользя по краю рассудка и уносясь прочь. Впервые программа перевода, внедренная ему в мозги, дала сбой. Нагуаль. Зверь? Да, зверь. Обратная грань значения: товарищ. Спутник. Покровитель. Разделитель судьбы. Нет, не так. Разделитель делит судьбу на две части. Режет, расчленяет. А нагуаль разделяет твою судьбу с тобой. Свои-чужие слова сплавлялись воедино; вступали в химическую реакцию, изменяя друг друга и изменяясь сами; рождали новое соединение, обладающее качествами всех исходных веществ, но сверх того – своими, уникальными свойствами…

Нагуаль.

След на песке твоей жизни – это тоже нагуаль.

– …когда мы тяжело больны или ранены. Биоэнергетика нагуаля вступает во взаимодействие с нашей: нормализует, поддерживает, восстанавливает нарушенный баланс…

– Личный доктор? – не удержался Марк. – С клыками и когтями?

– Не просто доктор. Не только доктор. Вы меня не слушали? Нагуаль связан с астланином до конца жизни. Он лизал вашу кровь…

«Психи! Натуральные! Не планета, а дурдом! Додуматься только: дать ягуару попробовать моей крови! Дед уверял: хищник, отведавший человеческой крови, смертельно опасен… Мою селезёнку они тоже ему скормили?!».

– …теперь вы – в некотором роде одно целое. Он – ваш друг и защитник. Он будет верен вам до конца жизни. Не бросит, не предаст. Защитит от болезни, от опасности. По крайней мере, попытается. Сам погибнет, но сделает всё…

Изэль шагнула ближе, желая присесть на край кровати. Ягуарчик вскинулся, зашипел, грозно топорща шерсть на загривке и оскалив клыки. Изэль отступила назад, но звереныш успокоился далеко не сразу. Показывал характер, сверкал злым янтарём кошачьих глаз. Чихать он хотел на ягуариху Изэли, способную разорвать его в клочья легким движением лапы. Впрочем, ягуариха тоже не делала ничего, что помешало бы щенку вызвериться на ее хозяйку.

– Ты начинаешь мне нравиться, – одними губами, чтоб не разобрала черноволосая, прошептал Марк. – Так её, молодец!

И зверь успокоился. Это произошло настолько естественно, что Марк даже не удивился: иначе и быть не могло.

– Ваш нагуаль молодой и глупый, – рассмеялась Изэль. Смех был скованным, но искренним. – От меня не исходило угрозы. Скоро он начнет различать: от кого вас действительно нужно защищать, а кто не представляет опасности. Мне кажется, Марчкх, что вы этого тоже пока не различаете. Будете учиться вместе, друг у друга. А теперь, увы, я вынуждена вас покинуть. Ваш лечащий врач делает мне знаки, чтоб я прекратила утомлять вас разговорами. Поправляйтесь! Я загляну к вам, как только разрешит доктор.

Марк отвернулся.

Дверь с шипением открылась и закрылась. Выждав пару минут, Марк уставился в окно. С ненавистью, разросшейся хуже злокачественной опухоли, он глядел, как багровое светило, перевалив зенит, клонится к горизонту. Ладонь поглаживала урчащего нагуаля, который вновь перебрался к Марку под бок. Врач, прогнавший Изэль из палаты, медлил войти. Лишь когда Марк вновь услышал шипение двери, до него с опозданием дошло: все это время он смотрел на астланское солнце, не моргая.

– Я буду звать тебя Катилиной, – сказал Марк ягуарчику. – Понял? Ты Катилина. Ты же не виноват, что здешние придурки…

Доводить мысль до логического конца он счел излишним.

III.

Визит врача – сухопарого журавля в хламиде – прошел как в тумане. Деловитые вопросы: общее самочувствие? боли? головокружение? тошнота? чувство голода? жалобы? Скупые ответы Марка. После каждого ответа журавль педантично сверялся с показаниями приборов и клевал авторучкой раскрытый блокнот, делая пометку. Примите пилюльку. Выпейте порошочек. Сейчас вам принесут ужин. И сразу баиньки, без возражений. Вставать? Ходить? Зависит от динамики выздоровления…

Жидкий бульончик с редкими блестками жира. Вязкая кашица; на вкус – отруби. Диетический хлебец. В награду за насилие над организмом – фруктовый фреш с упоительным ароматом. На время трапезы Катилина куда-то исчез и вернулся, довольно облизываясь: тоже успел поужинать. Легко запрыгнул на кровать, умостился поверх одеяла. Мысли путались, ускользали и возвращались; Марк сам не заметил, как заснул.

…солнечный луч гладит щеку. Пальцы луча тёплые, охристые. Солнце! Ненавижу… Спокойно, без паники. Это уже было. Déjà vu. Всё в порядке…

– Доброе утро, командир. Почесать вам спинку?

– Ведьма?!

Злопамятное солнце отомстило, ударив в лицо. Силуэт гостьи расплылся, окутался радужным ореолом. Марк проморгался, восстанавливая чёткость зрения.

– Я, командир.

– Сколько я провалялся?

– Сегодня – одиннадцатые сутки.

– М-мать! Новости есть?

– По большому счёту, нет…

Ливия возилась с диагност-блоком, как бы ненароком встав спиной к камере наблюдения. Обер-декурион понизила голос до едва различимого бормотания, перейдя с унилингвы на помпилианский:

– Я под надзором. Все перемещения – под конвоем. Если б не ваше лечение, вообще бы из комнаты не выпускали. Налаживают контакт. Хотят, чтобы я уговорила Змея открыть бот. Ломаю дурочку: «моя-твоя не понимай». Коммуникатор забрали. Учат языку. Кое-что разбираю, но стараюсь, чтоб они этого не поняли. Доклад окончен. Вы-то как, командир?

Последний вопрос Ведьма задала громко, на унилингве.

– Спросите у диагност-блока, – криво усмехнулся Марк. – Он лучше меня знает. В целом, хреново, но жить буду.

Ливия кивнула:

– Блок согласен.

– Изэль говорит, это он меня с того света вытащил…

Марк хлопнул по спине пригревшегося ягуарчика. И с удовлетворением отметил, что на Ведьму нагуаль не реагирует. Научился чуять своих? Привык к Ливии за те дни, что она хлопотала над больным?

– Старался, хищник, – подтвердила Ливия со всей возможной серьезностью. Она нахмурилась, как всегда случалось, когда Ведьме что-то было непонятно, а значит, раздражало. – Я категорически была против. Хорошо, что астлане меня не послушали. После того, как вам в постель подложили этот зубастый источник заразы, вы пошли на поправку. Объяснений у меня нет, но факт остается фактом.

– Мне надо срочно восстановить форму. У нас есть стимуляторы?

– Форсажный курс вас убьет.

– Ерунда.

– И не просите. Ограничимся экспресс-стимуляцией. Это будет медленней, чем вам хотелось бы, но быстрее, чем с целым прайдом львов в кровати…

Выносной модуль аптечки прилип к левому плечу. В тело вонзилась дюжина комариных укусов – первый пакет инъекций.

* * *

– Почему вы убили нашего раненого товарища?

Когда Изэль, придвинув пластиковый стул, уселась перед кроватью, Марк не дал черноволосой и рта раскрыть, сразу перейдя в наступление. В глотке клокотал гнев. Если не осталось иного оружия, кроме слов, будем драться тем, что есть. Сбить с толку, ошеломить – и давить, давить, не позволяя опомниться! Пусть проглотит всё, о чём собралась расспрашивать, пусть оправдывается сама.

– Почему заставили нас на это смотреть?!

– Убили?!

Потрясение астланки дышало искренностью. Эффект от обвинения превзошёл все ожидания. Предположи Марк, что Изэль изнасиловала его сразу после операции – вряд ли бы женщина изумилась больше.

– У беспомощного, связанного человека вырезают сердце! Вы называете убийство по-другому? Акт гостеприимства? Подарок на день рождения?!

– Я была уверена… Мы же спасли его!

– Спасли?!

– Ваш товарищ мог умереть в любую минуту…

– И вы решили ему помочь?!

– Марчкх, на вашей родине водятся бабочки?

Вопрос застал Марка врасплох.

– Да! Не увиливай!

– И они выходят из куколок?

– Да, фаг тебя сожри! При чём тут…

– Не волнуйтесь, Марчкх, – в голосе Изэли было столько мягкости и сострадания, что Марк еле справился с неодолимым желанием придушить гадину на месте. – Вам нельзя волноваться, вы еще очень слабы. Просто я хотела убедиться, что аналогия будет вам понятна. Умирает ли гусеница, становясь куколкой? Умирает ли куколка, превращаясь в бабочку? Люди уходят в солнечный коллант, чтобы слиться в единую сущность! Ваш товарищ обрел бессмертие! Это знает любой ребёнок. Не притворяйтесь, что для вас, далеко обогнавших наш уровень цивилизации, это загадка…

Я ослышался, решил Марк. Я сошел с ума. Откуда астланке известно о коллантах?!

– Солнечный коллант?

Изэль просияла:

– Теперь вы понимаете? Мы помогли вашему товарищу переродиться, уйти в солнце! Матерь Омесиуатль! Я должна, обязана была догадаться… Вы не поняли, что происходит, да? У вас это делается иначе?!

– Что?

– Процедура освобождения. Переход в энерголучевую форму, слияние с солнцем. Цель жизни каждого астланина, каждого человека… И вас, разумеется, тоже! – поспешила добавить Изэль, опасаясь, что Марк, ослабевший после болезни, смертельно обидится, если его не причислят к людям вообще и астланам в частности.

Боль ударила в виски мягкими молоточками. Прогулялась под сводами черепа, облюбовывая себе место, замерла в раздумье – и сгустилась, налилась давящей силой в области темени. Ягуарчик забеспокоился, с тревогой взглянул на хозяина:

«Что с тобой?».

«Хреново мне, Катилина, – закусив губу, ответил Марк. – Башка вот-вот лопнет! А тут еще эта дура… Ты слышал, какой бред несёт? Не то что на голову – на задницу не натянешь…».

Катилина фыркнул с сочувствием. Ягуар ничего не мог противопоставить безумным теориям астланки.

– Как это происходит у вас, Марчкх?

Изэль вся подалась вперед. Напряженная поза женщины излучала такой жгучий интерес, что Марк, сам того не замечая, отодвинулся к стене.

– У нас? – он боролся с тошнотой, подступившей к горлу. – У нас все по-другому…

– Как?

Боль мешала сосредоточиться. Марк уже открыл рот, чтобы ответить, но в последний миг – сквозь пронизанную искрами темноту, копящуюся под веками, сквозь туман в сознании – понял: отвечать нельзя! Рабы? Клеймо? Энергия свободы воли?! Изэль не должна знать правду. А грамотно соврать, извернуться, запудрить астланке мозги он сейчас не сумеет…

– Простите меня, Марчкх! Конечно, вам трудно говорить. Позвать врача?

– Не надо. Все в порядке.

– Вы полежите, расслабьтесь. Хотите, я вам сама все объясню? Вы слушайте, а если заснете, тоже ничего…

IV.

Программа по выведению на орбиту спутников внутрисистемного наблюдения ещё только-только разворачивалась. Созданная сеть была редкой и ненадежной, а колоссальная плазменная вспышка, в которой сгорели чужой корабль и пилотируемая станция «Тонатуйох-3», вывела из строя камеры ближайших космических аппаратов – тех, что уцелели. В итоге малый корабль пришельцев наземные станции засекли лишь при прохождении им стратосферы. Корабль был поврежден и казался неуправляемым. Войдя в плотные слои атмосферы, он вдруг резко изменил траекторию, уйдя с экранов радаров. Место его посадки или падения определялось приблизительно, по случайным засечкам двух военных РЛС: сообщения с них поступили в Центр энергокосмических исследований. Как назло, над обозначенным районом проходили орбиты всего трех спутников, и полная орбитальная съемка квадрата не представлялась возможной.

Самолёты ЦЭКИ вылетели без промедления. В течение двух суток поиски не дали результатов. А на третьи…

Изэль знала, что полевые ловцы солярной энергослужбы славятся отменным равнодушием к «человеческому улову», цинично именуя дикарей, уходящих в солнечный коллант, «топливом». Ловцов специально готовили для этого – иначе на такой работе долго не продержишься. Бурные эмоции людей, уходящих в энерголучевую жизнь, давили на психику, вызывая у кастовых астлан прогрессирующую зависть, нервные срывы, и как итог – прошения о досрочном уходе в солнце. Старательно культивируемый цинизм служил предохранительным барьером.

Но не до такой же степени! Не отличить пришельцев от дикарей; проигнорировать все попытки контакта… Огромной удачей было то, что бригада ЦЭКИ успела вовремя! Размытые снимки, переданные с поискового самолёта. Четыре группы, поднятые по тревоге: три автомобильных и вертолётная. Чудом замеченные вспышки выстрелов, не сопровождавшиеся звуком. Опустевшая деревня. Дюжина нагуалей, убитых из неизвестного оружия. Само оружие, валяющееся в пыли. Едва живой, беспамятный пришелец в хижине. Странная аппаратура…

Ирония судьбы – плановый отлов солнечных избранников пришелся на деревню, давшую приют гостям из Космоса!

Изэль понимала: ловцы не виноваты. Специально взращенный защитный комплекс, эмоциональный барьер – это необходимость. Но при виде пришельцев, которых загоняли в грузовик вместе с ликующими дикарями, она не сдержалась. Потом ей было стыдно. Там, на дороге, Изэль Китлали, начальник научной части ЦЭКИ и глава спецпроекта «Рукопожатие», дала волю гневу. Опоздай она всего на час, и гостей из Космоса отправили бы на энергостанцию, как «топливо»! Конечно, пришельцы были бы счастливы влиться в солнечный коллант. Но контакт с иной цивилизацией, первый в истории Астлантиды, пошел бы прахом! Столько утраченных возможностей, бесценной информации…

Хвала Общему Солнцу, этого не случилось!

Позже, успокоившись, Изэль отметила, что пришельцы достойны восхищения. Угодив в плен, они не потеряли голову. До последнего сопротивлялись блаженной эйфории – спутнице перехода в солнечную вечность. Сохранить в таких условиях ясность разума – просто беспримерная сила воли! Укротив естественное желание поскорее уйти в свет, они охотно пошли на контакт. За одно это Изэль готова была преклоняться перед гостями. Разумеется, в межзвёздную экспедицию отбирались самые лучшие, самые достойные и сильные духом…

Увы, даже могучая сила воли пришельцев имела свои пределы. Срыв произошёл, когда этого никто не ожидал. Коматозный инопланетник был очень плох. Судя по всему, он сильно пострадал при аварийной посадке и с тех пор не приходил в сознание. Смерть могла застичь его в любую минуту. Астланин, умирая, вливается в солнечный коллант. Но найдет ли солярная сущность пришельца дорогу к родной звезде? Не заблудится ли в пространстве? А может, она вольётся в солнце, вокруг которого вращается Астлантида?

Ответа Изэль не знала. Впрочем, она видела выход, идеальный со всех точек зрения! Астлане должны помочь пришельцу оставить умирающее тело и обрести новую, энерголучевую жизнь. Надо гарантировать ему слияние с солнечным коллантом – древним и безотказным способом. Пусть спутники коматозника оценят жест доброй воли! Практик, Изэль не забывала о том, что во время перехода можно будет произвести необходимые замеры, установив энергетический потенциал гостей…

Удобные кресла. Изысканный ксоколатль – «напиток богов». Обзорная стена, позволяющая видеть все приготовления к процедуре перехода. Речь Изэли чужаки вряд ли поняли, но она очень старалась передать интонациями важность и торжественность момента, те дружеские чувства, которые испытывала к пришельцам. Гости смотрели с настороженным интересом. О, Изэль их прекрасно понимала! Но вскоре ситуация вышла из-под контроля. Инопланетники вдруг занервничали, пытаясь добиться от Изэли – чего? С опозданием до неё дошла суть требований. Сила воли гостей была на исходе, и сейчас она подвергалась ужасному испытанию! Их товарищ вот-вот должен был присоединиться к солнечному колланту, обретя жизнь вечную, а им, из последних сил борющимся с блаженной эйфорией, предстояло остаться в плену ущербной материи! Поманить сияющим светом – и не позволить уйти в солнце, куда отправлялся их соплеменник? Пришельцы терпели, сколько могли. Но любому терпению есть предел, даже для лучших из лучших!

От сострадания к их мучениям у Изэли слёзы наворачивались на глаза. Но она не имела права отпустить гостей в свет! Им и астланам предстоит так много узнать друг о друге! Изэль проклинала свою бесчувственность. Как она могла не учесть, что зрелище перехода окажется последней каплей, которая прорвет плотину беспримерного терпения инопланетников?!

Изэль пыталась успокоить пришельцев. Обещала: их очередь непременно настанет! На какое-то время гости и впрямь сумели взять себя в руки. Они предложили компромисс: женщина присоединится к солнечному колланту вместе с коматозником, а двое мужчин останутся для контакта. Великое самопожертвование! Сердце Изэли разрывалось от жалости, но она не могла пойти даже на это.

Когда из футляра извлекли обсидиановый тецпатль, готовясь освободить солярную сущность коматозника, чужаки не выдержали. От удара Изэль потеряла сознание, и дальнейшее происходило уже без неё. Потом она не раз пересматривала записи с камер, пытаясь осмыслить произошедшее. Нет, она не держала зла на Марчкха. Более того, она прекрасно понимала его порыв! Бурная эйфорическая абстиненция, и как результат – жесточайший стресс, кратковременное помрачение рассудка, припадок неконтролируемой агрессии.

…матерь Омесиуатль! Как же Изэль ошибалась! Лишь теперь, у постели выздоравливающего Марчкха, ей наконец удалось осознать: все намного сложнее. Абстиненция, несомненно, имела место. Но проблема упиралась в другое: пришельцы просто не поняли, что делают с их товарищем! Процедура перехода в энерголучевое состояние совершалась у них по-другому, выглядела иначе! Несчастные едва не сошли с ума, разрываясь между инерционным подсознательным стремлением уйти в свет, жесточайшим абстинентным ударом от невозможности ухода, отчаянной тревогой за товарища, которого, по их мнению, хотели убить ради научного эксперимента – и праведным гневом на экспериментаторов!

* * *

– Простите меня, Марчкх! Умоляю, простите…

– Я устал, – ответил Марк. – Я хочу спать.

Отвернувшись к стене, он закрыл глаза. Шипение двери показалось ему райской музыкой. Еще миг, и он свернул бы Изэли шею, не заботясь о последствиях.

V.

Сон был трясиной без сновидений.

Утром, сверяясь с приборами, журавль кивал веселей – Марк шёл на поправку быстрее, чем рассчитывал врач. Инъекции Ведьмы делали своё дело. После завтрака журавль рекомендовал больному вздремнуть, но спать не хотелось. Хватит, отвалялся!

Пора возвращать форму.

Когда Марк попытался сесть на кровати, ягуарчик вскинулся и уперся передними лапами ему в грудь. «Лежать!» – читалось на морде Катилины. «Ты на чьей стороне?» – улыбнулся Марк. Зверь склонил голову набок, ослабив натиск.

– А ну, слезь с меня! Катилина, я кому сказал?

Нагуаль послушался.

Марк спустил ноги на пол: за ним потянулась целая сеть проводов. «Хорошо хоть, капельницу сняли,» – думал он, отдирая датчики со злостью, удивившей его самого. Вот сейчас санитары прибегут, назад уложат… Санитары медлили. Минуту или две Марк стоял, держась за спинку кровати – пережидал приступ головокружения. Пальцы свело на прохладном металле. Оттолкнувшись от опоры, боясь передумать в последний момент, он сделал первый шаг. Взмахнул руками, ловя равновесие…

Второй шаг. Третий.

Переваливаясь с ноги на ногу, Марк представил себя селезнем-подранком. Селезень без селезёнки. «Клоун, – посоветовал из немыслимой дали Катилина: не ягуар, но тоже с клыками. – Кувыркнись, полегчает!» Сейчас Марк дорого бы дал за возможность кувыркнуться. Доковыляв до окна, он вцепился в подоконник. Ягуар вертелся рядом, норовя потереться о ногу.

Марк с трудом сохранял равновесие.

В стене палаты обнаружился встроенный шкаф. На узких полках хранились оранжевая пижама и сандалии. Отлично! Не разгуливать же по Центру голышом? Когда Марк закончил одеваться, руки его мелко дрожали, а на лбу выступила испарина. Бранясь вполголоса, он заковылял к двери. Заперто или нет? Катилина покидал палату и возвращался обратно. Ягуару, значит, можно.

А гражданину Ойкумены?

Дверь открылась: наверное, сработал фотоэлемент. В коридоре скучала пара мордоворотов. Цвет формы и телосложение превращали их в огромные бурые кирпичи. На Марка охранники уставились с интересом, но задерживать не стали. Обождали, пока больной с нагуалем пройдут десять шагов, снялись с места и двинулись следом, сохраняя дистанцию.

Службу знают, оценил Марк. Пришелец пошёл на поправку? – доброго ему здоровьица. Пешие прогулки укрепляют организм. Сбежит? Да ладно, вы только посмотрите на этого доходягу. Без няньки с лестницы упадет, расшибется…

Первым делом он отыскал и посетил сортир. Ходить на судно́ осточертело. Рядом был лифт: Марк вызвал кабину, оглянулся на мордоворотов – те не препятствовали – и шагнул внутрь, сопровождаемый Катилиной. Первый этаж. Где тут выход во двор? Хотелось вдохнуть свежего воздуха, увидеть над головой небо, а не потолок, выкрашенный «мокрой эмалью», грубо имитировавшей капельки влаги.

У лифта Марк едва не столкнулся с запыхавшимся толстяком, который вытаращился на него, как… «Как на пришельца! – злорадно констатировал Марк. – А то придумали: астланин, астланин…».

– Где у вас двор?

– Т-там, – махнул рукой толстяк.

Марк побрел в указанном направлении.

Вскоре над ним распахнулось белёсо-голубое небо Астлантиды. Сегодня оно выглядело глубоким и чистым: ни облаков, ни дымки, скрадывавшей горизонт. В зенит карабкалось солнце – Общее Солнце, посмертный коллант, если верить Изэли…

Катилина требовательно мяукнул.

– Чего тебе?

В тридцати метрах располагался знакомый вольер.

– Хочешь к своим? Ну, иди…

Не дослушав, Катилина умчался.

От вольера тянуло звериным духом. Запах этот больше не раздражал Марка. Притерпелся, что ли? Катилина и вовсе ничем не пах, хотя, по идее, должен был. Всё-таки зверь… Резкий скрежет металла вывел Марка из задумчивости. Он обернулся на звук – и едва сумел сохранить равновесие. Ноги держали плохо, притворяясь то ватой, то буковыми поленцами.

У ворот хлопотал охранник с штурмовой винтовкой за плечом. Створки разъехались, во двор, громыхая и лязгая, вполз крытый грузовик. Машина состояла, казалось, из сплошных углов, как и вся астланская техника. На середине двора грузовик встал под галереей, соединявшей корпуса. Хлопнули дверцы, из кабины выбрались двое. Один взялся открывать борт, другой привалился к нагретому радиатору, достал резную трубку с глиняной чашкой и, не скрывая удовольствия, закурил.

– Привет, – бросил Марк шофёру.

– Ага, – астланин глядел на него с вялым интересом. – Плохо выглядишь, приятель. Краше в гроб кладут…

– Ранение. Сегодня первый раз встал.

– А-а-а, – неопределенно протянул шофёр, выпустив дым через ноздри.

От терпкого аромата хотелось чихать. Не табак водила смалит, точно не табак…

– Что привез? – с деланым безразличием спросил Марк.

В курсе ли шофёр, с кем лясы точит?

– Топливо. Для автономки…

– Вылезай! – скомандовал второй астланин.

С грохотом упал задний борт. Пауза. Шлепок босых ступней о гладкие плиты двора. Стук подошв. Снова кто-то босиком… Марк шагнул ближе, выглянул из-за кузова. Из грузовика прыгали нагие разрисованные дикари в набедренных повязках из птичьих перьев. Мужчины, женщины – разминая ноги после долгой поездки, тузики приплясывали, шумели, обнимались от избытка чувств.

Эйфория, вспомнил Марк. Предвкушение скорого ухода в солнечный коллант, в энерголучевое коллективное бессмертие. Как же сильно им промыли мозги! Ни тени сомнения…

Помимо дикарей, у машины топталась пара астлан цивилизованного вида, в синих робах без знаков различия. Эти вели себя сдержанней, но тоже не могли скрыть восторга. Им сердца́ вырезать собрались, а они лыбятся, как идиоты!

Последний пассажир замешкался. «Синяки» помогли ему выбраться наружу. Этот выглядел щуплым, изможденным. Старик был практически лыс, из-за чего яйцеобразная форма черепа, характерная для уроженцев Астлантиды, сразу бросалась в глаза. Редкие седые волосинки жалко трепетали на ветру. Но даже ходячий труп улыбался, а глаза его лучились неподдельным счастьем!

– Ну, дикари – понятно, – со знанием дела оценил Марк. – Наловили в джунглях. А эта троица?

– «Синяки» из уголовников, – просветил его шофёр. – Малыш семерых замочил, под заказ. Дылда – насильник. Маньяк, типа.

И сплюнул с внезапной злостью:

– Оба пожизненный мотали. Так, вишь, прошения подали! Не хотим гнить жизнь напролет. Желаем, значит, всем сердцем послужить, уйти в Общее Солнышко. Ур-р-роды… Откоптили бы тридцатник в гнилухе, искупили бы, а тогда уж… Вот как я думаю!

– Не по делу выходит, – пробормотал Марк.

Поддерживая разговор, он старался не угодить впросак.

– Ну! – водила обрадовался: нашел родственную душу. – Эх, не мы с тобой такие вещи решаем, паря…

Марк угрюмо кивнул:

– Не мы. А третий? Хищение в особо крупных?

– Не, третий по делу! Больной, бедолага. Неизлечимый. Написал, куда следует: сил нет больше мучиться. Его по закону в Общее Солнышко: по закону и по совести…

– Ты сколько привёз? Сколько привёз, я тебя спрашиваю?!

От дальнего корпуса к грузовику спешил астланин в охристом комбинезоне с двумя чёрными полосками через грудь. Телосложением он напоминал переспелую грушу. Пыхтя и задыхаясь, астланин на ходу размахивал бумажной распечаткой. Казалось, он обмахивается веером.

– Тринадцать. Вот накладная, – спутник шофёра, по всей видимости, экспедитор, извлек из кабины засаленную папку и начал рыться в ней в поисках документа.

– Заявка на сколько была? На сколько, я тебя спрашиваю?!

– А я почём знаю?

– На семнадцать! На семнадцать заявка была! Ты понял? На семнадцать! Ну что за остолопы?! Каждый день, что ли, вам заявки слать? В энергоблоке запас топлива по норме должен быть! По норме! Ты понял?!

– А мне по барабану! Сколько начальство выдало, столько и привёз. Шефу претензии выкатывай! Моё дело – доставить и сдать под роспись. Вот накладная, вот топливо. Считай по головам, подписывай – и мы поехали!

Марк пропустил момент, когда рядом с машиной возник Катилина. Похоже, ягуарчика привлекли вопли снабженцев. Нагуаль шипел и фыркал – рычать он еще не умел. Припав к земле, он стегал себя хвостом по бокам. Радостные улыбки на лицах «топлива» начали выцветать. Дикари, а вслед за ними – преступники с больным стариком, пятились от злобствующего зверёныша.

Ерунда какая-то, удивился Марк. Что это с Катилиной? И почему толпа взрослых людей нервничает при виде моей мелочи?

– Это твой?

Марк не сразу догадался, что обращаются к нему. Мешала странная нотка, зудящая на краю рассудка – эхо паники, страха, не имеющего рациональной основы. Нет, сам Марк ничего не боялся. Паническая атака, сходная с импульсом штатного инфразвукового излучателя, была направлена мимо него. Но чувственное восприятие резонировало с волной тех эмоций, что постепенно охватывали группу «топливных элементов», привезенных в Центр.

– Твой нагуаль, спрашиваю?!

Шофёр бесцеремонно тряхнул его за плечо. Марк едва устоял на ногах. Будь унтер-центурион Кнут в добром здравии, водила уже схлопотал бы кулаком в челюсть, чисто на рефлексе. Но сейчас рефлексы запаздывали.

– Что? Да, мой…

– Отзови его, быстро!

Еще немного, понял Марк, и в челюсть дадут мне.

– Катилина, фу! Назад!

Нагуаль не слушался. Он бросался на дикарей и вновь отскакивал. Отступление тузиков грозило перерасти в бегство. Вот, значит, как, лихорадочно соображал Марк. Специально выведенные породы? Генетические модификации? Теперь ясно, почему мы, профессиональные военные, бежали сломя голову от астланских кошек. Нагуали – живые «паникёры». В Катилине не вовремя проснулся «загонный инстинкт». Ягуарчик ещё маленький, не понимает, что этих не надо загонять…

– Ксоксопан!

– Тепетль!

В дверях кабины возник косматый вихрь. Вылетев наружу, вихрь распался на двух жёлто-рыжих пум. С плавной стремительностью обогнув Марка, пумы кинулись к ягуарчику. Приехали, с неожиданной тоской огорчился Марк. Кранты Катилине. Однако пумы повели себя на удивление деликатно. Вместо того, чтобы рвать молокососа в клочья, каждая отвесила ягуарчику по хорошей затрещине, не выпуская когтей. Преподав юнцу урок, обе пумы с сознанием выполненного долга вернулись в кабину, не оглядываясь. Катилина обиженно скулил, жмурился, заглядывал Марку в глаза. Нагуаля было жалко, но Марк решил проявить строгость:

– Сам виноват. В другой раз будешь знать: пойманных гонять нельзя! Будешь знать? Будешь, по морде вижу. По наглой пятнистой морде. Все, идем отсюда. Идем, говорю!

Когда они вошли в корпус, и дверь закрылась, отрезав их от любопытных взглядов, Марк, скрипнув зубами от боли в боку, присел на корточки – и погладил Катилину по лобастой башке:

– Все в порядке, дурачок. Не нарывайся больше.

Это точно, подтвердил унтер-центурион Кнут, строевая косточка. Если б еще ты сам – хотя бы изредка! – следовал своим мудрым советам…

КОНТРАПУНКТ. БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА. (на днях). Душевный покой стал объектом насмешек. Рецепт прост, как первобытная клоунада. Берется отшельник, мастер экзотических единоборств, монах под луной, наставник чайной церемонии, менеджер среднего звена. Желательно с усами: усы придают лицу комическое выражение. Ставится цель: достичь покоя. Формируются препятствия: к отшельнику толпой шляются зеваки, мастера единоборств отвлекают ученики и конкуренты, монаха искушает порнозвезда, в чай тайком подливают медицинский спирт, жена менеджера хочет второго ребенка, а менеджер хочет другую жену. Конфликт вызывает смех. Автоматически делается смешон и сам душевный покой, вернее, безнадежные попытки достичь его в столкновении с суетой. Насмешка – лучший способ отвлечь человека от главного. Насмешка – оружие суеты. Не смех – насмешка. (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Сам увидишь, – вздохнул Нума.

Обзорная сфера сплюснулась и растянулась на всю стену, превращаясь в своеобразное окно. Взглядам открылся рабочий зал, полный рабов ночной смены. Ряды фигур в серых робах сидели, положив руки на контактные пластины трансформаторов. Рабы активно раскачивались, как если бы гребли веслами или толкали тачки. Ладони при этом не отрывались от пластин, как приклеенные. «Качка» являлась побочным эффектом, не влиявшим на энергопередачу – рабам были полезны регулярные физические упражнения.

В противном случае они быстро жирели.

– Где сектор Марка? – спросил Юлий.

– Шестой А/С, – Нума для верности ткнул пальцем. – Два первых ряда. Остальные спят. Им в первую смену…

Коммерческий директор компании «Нумэрг», Нума Сальвус разговаривал так, словно в кабинете не было никого, кроме него и Юлия Тумидуса. Лысого с госпожой Зеро он старательно игнорировал. Еще в университете Нума отличался редким вольнодумством. Круглолицый, огненно-рыжий студент упражнялся в остротах, меча стрелы в деканов и ректора, контрразведку и службу безопасности, сенат и правительство. Это обеспечивало Нуме оглушительный успех у женщин.

– Выведи данные отбора, – попросил Юлий.

Пальцы Нумы легли на сенсорную панель. Он работал медленнее профессионального техника, но Юлия устраивал такой вариант. Еще по дороге, обсудив ситуацию, они с госпожой Зеро сошлись на том, что Нума – лучший вариант. Вольнодумец? Острослов? Зато верный товарищ, не побоявшийся уведомить Юлия насчет интереса «спецуры» к Марковым рабам. Личные отношения, сказала старуха, залог успеха. Если бы вы знали, господин Тумидус, сколько полезных случайностей подворачивается нам под руку благодаря личным отношениям…

«Кому – нам?» – поинтересовался Юлий.

«Нам, – пожал плечами лысый. – В широком смысле.».

Ожидая, пока Нума закончит, Юлий смотрел на рабов. Что-то мешало, как соринка в глазу. Проанализировав ситуацию, Юлий понял: исчезло равнодушие. Не до конца, но в значительной степени. Рабы воспринимались им со сложным, плохо объяснимым чувством. Нет, не люди. Вся психофизиология помпилианца не могла позволить такой поворот событий, и Юлий хорошо знал, почему. Так кто же, если не люди? Вернее, что? Рабы моего сына, подумал он. Причина в этом. Тревога, надежда – вот что окрашивает восприятие Юлием Тумидусом рабов Марка Тумидуса. Батарейки в серых робах – часть Марка, его ментальная периферия. Они сидят здесь, и я безразличен к ним, но на том конце поводков – мой сын, и это все меняет.

– Вот…

Столбики данных на первый взгляд соответствовали стандартам. Но опыт Юлия сразу подсказал, где зарыта собака. Не веря своим глазам, он смотрел на уровень энергоресурса. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда! Если рассудок соглашался принять эмоционально окрашенное восприятие рабов, найдя логичное объяснение, то существовали вещи, перед которыми пасовала любая логика.

– Ага, – кивнул Нума. – Я тоже сперва обалдел. Ты бы видел дежурного техника! У парня от нервов чесотка началась…

– Что там? – вмешался лысый, сгорая от нетерпения. – В чем дело?

Старуха сделала шаг вперед:

– Я жду объяснений.

– Энергоресурс, – Юлий указал на сферу. Левой рукой он сыграл на панели мелодичное арпеджио. Нижний левый сектор укрупнился, позволяя собравшимся не напрягать зрение. – При отборе энергии он должен падать. За одну смену ресурс понижается в незначительной степени. Тем не менее, это отражается в статистике. По этому пункту вопросы есть?

Госпожа Зеро отрицательно мотнула головой.

– У рабов моего сына ресурс остается на прежнем уровне. Энергия сбрасывается с них в трансформатор, но это не сказывается на ресурсе. Характеристики внутренней свободы сохраняют стабильность. Такое впечатление…

– …что их подпитывают извне, – закончила старуха.

– Я бы сказал иначе. Если воспользоваться аналогиями, то складывается впечатление, что у рабов возникла способность к фотосинтезу. Солнечная энергия, понимаете? Такое ощущение, что они сидят на самом солнцепеке и поглощают кванты света. Разделение зарядов в реакционном центре, перенос электронов по транспортной сети, синтез…

– Аденозинтрифосфата, – проявил лысый внезапную образованность. – И восстановление кофермента никотинамиддинуклеотидфосфата. Вы что, хотите нас убедить, что рабы вашего сына превратились в кактусы?!

– Заткнитесь, Мамерк! – рявкнула старуха.

Она подошла к «окну». Ладонь госпожа Зеро держала над лбом, на манер козырька, как если бы в зале и впрямь полыхало летнее солнце. Волнуется, понял Юлий. Она очень волнуется. Спина прямая, как флагшток. Голова откинута назад, словно шея устала держать тяжесть. Раньше все это было для нее абстрактно, а сейчас воплотилось в конкретике: зал, рабы, Нума, я…

– Рабы отдают энергию, – произнесла старуха странным, звенящим тоном. – Они отдают, но уровень их внутренней свободы не убывает. Я не удивлюсь, если с какого-то момента ресурс рабов Марка Тумидуса начнет расти. Господин эксперт, у меня к вашему сыну уйма вопросов.

– У меня тоже, – кивнул Юлий.

– Кактусы, – с брезгливостью фыркнул лысый. – Ненавижу кактусы.

* * *

– Резюме? – спросил консуляр-трибун Рутилий.

– Мы наблюдаем, – Юлий говорил внятно, медленно, с нарочито четкой артикуляцией. Ему казалось, что военные иначе не поймут, а если поймут, не запомнят, – целый ряд изменений, нехарактерных для традиционной помпилианской энергетики. Рабы центуриона Пасиенны освободились, что сигнализирует о смерти хозяина. При этом их ресурс понизился до нулевой отметки, а сами рабы впали в кому. Рабы декуриона Фабиуса начали освобождаться в произвольном порядке. О поправке на выход за рубежи Ойкумены меня уведомили, и значит, это также сигнализирует о смерти хозяина. Энергоресурс рабов декуриона Фабиуса вырос в разной пропорции, рост зафискирован аппаратурой контроля. Рабы…

Он помолчал, собираясь с духом.

– Рабы обер-декуриона Тумидуса…

– Унтер-центуриона, – поправил военный трибун Матиен.

Педант, он терпеть не мог ошибок в чинах и званиях.

– Рабы унтер-центуриона Тумидуса сохраняют постоянный уровень ресурса, несмотря на участие в процессе энергозабора. Спонтанных освобождений не зарегистрировано. Из всего вышесказанного я делаю вывод…

– Бред, – фыркнул Матиен. – Ахинея.

– Факты, – по-волчьи, всем телом Юлий повернулся к начальнику аналитического отдела. – Если ваши специалисты не в силах свести факты в систему, это не повод отмахиваться от очевидного. Над экипажем «Дикаря»…

– Над теми, – уточнил военный трибун, – кто, вероятно, остался жив…

Юлий долго смотрел на Матиена. Его не торопили, не требовали продолжать. В конце концов, военный трибун отвел взгляд, притворившись, что занят пересмотром документов. Совещание, подумал Юлий. Шесть часов, гори оно огнем, утра. Управление внешней разведки сектора. Я спал три часа. Нет, меньше. Ведомственная гостиница. Сносный полулюкс, без соседей. Я боялся, что ко мне подселят лысого Мамерка. Хорошо, что я предупредил жену заранее. Валерия умница. Дура сочла бы, что я у любовницы. Закатила бы скандал.

– Над теми, кто остался жив, ставят эксперименты. Цель экспериментов: дистанционное управление энергоресурсом рабов путем воздействия на хозяина. Экспериментаторы – разумные существа, знающие, что делают. Я не в силах представить воздействие флуктуации континуума или природной аномалии, которое привело бы к таким последствиям. Из этой посылки я и предлагаю исходить.

– Эксперименты подобного рода, – спросил консуляр-трибун Рутилий, – когда-нибудь проводились?

Юлий пожал плечами:

– Мне об этом ничего неизвестно.

– Разрешите?

Рутилий кивнул:

– Мы вас слушаем, легат Стаберий.

– Скажите, обер-манипулярий Тумидус, – при каждом слове легат Стаберий рубил ладонью воздух. Резкий, порывистый, он сразу понравился Юлию, в отличие от штабной крысы Матиена. – Вы допускаете, что варвары…

– Цивилизация поздне-варварского типа, – встрял Матиен. – С технологическим вектором развития. Таковы данные зонда, подтвержденные «Иглой». У нас нет причин не верить этим сведениям.

– Варвары! – рявкнул Стаберий. – Чихать я хотел на вектор! Орбитальные жестянки, вот и весь вектор! Обер-манипулярий Тумидус, вы верите, что грязный варвар способен управлять связью помпилианца и его рабов? Встать между львом и его добычей?!

Юлий ждал, пока легат успокоится. Обер-манипулярий Тумидус? Впору было предположить, что Стаберий обращается к кому-то другому. На входе в здание Юлия не хотели пропускать. Встали стеной: нет, и все. Госпожа Зеро превратилась в фурию, лысый Мамерк вцепился в служебный коммуникатор, брызжа слюной. Не прошло и пяти минут, как на лацкане у Юлия повис старомодный бедж: объемное фото, фамилия, воинское звание. Ниже, мелкими буквами значилось: «эксперт».

– Верят в бога, – сказал он легату. В висках стучал пульс, под веки словно песку насыпали. – Обратитесь к брамайнам, у них тьма богов на любой вкус. Я оперирую фактами. Вам трудно их принять? Поверьте, мне не легче вашего. Простите, я сяду. Всю ночь не спал, голова раскалывается…

Уже опустившись на стул, Юлий сообразил, что его поступок – чудовищное нарушение субординации. Сесть без разрешения старшего по званию? Сейчас прикажут расстрелять.

– Ваши предложения, господа офицеры?

Расстрел откладывался. По знаку Рутилия молодцеватый адъютант поставил перед Юлием стакан с шипучкой. Осушив стакан, Юлий почувствовал, как головная боль отступает. Еще немного, подумал он, и мне понравится быть офицером. Господином офицером. Тайный комплекс, сказал бы психоаналитик. Мечта, которую я загнал в подсознание, превратив в фобию. Неужели Гай всю жизнь мечтал быть инженером-энергетиком?!

– Ваши предложения? – повторил командующий службой внешней разведки сектора. – Я слушаю.

– Торпедный крейсер, – Матиен опустил привычное: «Разрешите?», что свидетельствовало о крайнем возбуждении начальника аналитического отдела. – С комплектом ПКТ-12 на борту. Вход в систему AP-738412. Уничтожение четвертой планеты. Возвращение крейсера на базу. Чрезвычайная ситуация требует радикальных мер.

– Поддерживаю, – согласился легат Стаберий.

Юлий едва не запустил стаканом в легата. Согласие Стаберия он воспринял как предательство. Матиен, человек, который Юлию не нравился с самого начала, предложил решение, где гибель Марка была побочным эффектом, не заслуживающим внимания. Стаберий, человек, которому Юлий симпатизировал, принял это решение без колебаний. И хоть все стаканы расколоти…

Это Матиен, сказал себе Юлий. Это он придумал змею, укусившую Марка. Ядовитую змею, джунгли Каутли, госпиталь в низовьях Формизары. Военный трибун заранее подготовился, чтобы иметь возможность убить Марка в любой момент – сперва Марка формального, существующего только в документах, а там и настоящего, где бы он ни находился. Уничтожение планеты? В волнении Юлий обернулся к госпоже Зеро. Все совещание старуха просидела, не проронив ни слова: мраморная статуя. Лишь сейчас она шевельнулась, словно взгляд новоиспеченного эксперта проник сквозь броню спокойствия.

– Крейсер, – сварливо заявила госпожа Зеро. – С планетарными кварковыми торпедами. Поправьте меня, Матиен, если я ошибаюсь, но разве крейсеры такого класса ходят в рейд без сопровождения?

– Не ходят, – вместо Матиена ответил консуляр-трибун.

– Значит, усиленная эскадра? Во главе с торпедным крейсером, способным разнести планету на кварки? Разведки всей Ойкумены придут в восторг, когда узнают о начале рейда. Во всяком случае, господа, я гарантирую вам самый пристальный интерес. Или вы рассчитываете сохранить рейд в тайне? Муха может ускользнуть от полотенца и незаметно вылететь в форточку. Но стадо слонов…

Рутилий вытер платком вспотевший лоб.

– Вы правы, – подвел итог консуляр-трибун. – Я тоже против уничтожения планеты, но из других соображений. Все помнят историю с Шадруваном?

Глядя, как офицеры кивают, Юлий судорожно копался в собственной памяти. Шадруван? Что-то мелькало в новостях, лет пять назад, или меньше. Планета-аномалия, кокон, непроницаемый даже для антисов… Раковая опухоль, вспомнил Юлий. Диктор назвал Шадруван раковой опухолью галактики. Я еще сказал Валерии, что ненавижу художественные метафоры. Эмоций через край, а информации ноль.

– 3-й флот ВКС Элула, – Рутилий барабанил пальцами по краю стола. – Адмирал Шармаль поступил так же, как предлагаете вы, Матиен. Радикальные меры? Адмирал выбрал бомбардировку. В итоге мы имеем Саркофаг. Он растет, захватывая все новое пространство, и что в нем творится, никто не знает. Хотите получить второй Саркофаг? Черный ящик, в котором продолжатся эксперименты по дистанционному управлению нашими рабами?! Лично я бы не хотел дожить до того дня, когда ящик откроется…

Жизнь, подумал Юлий. Жизнь Марка не стоит для них и ломаного гроша. Все соображения, за и против, имеют другую природу. Что я здесь делаю?

– Разрешите?

– Я вас слушаю, обер-манипулярий Тумидус.

– В систему… Как вы ее назвали?

– AP-738412, – буркнул Матиен. В голосе трибуна звучало презрение к человеку, неспособному запомнить простейшие вещи с первого раза.

– Да-да, конечно. Надеюсь, вы в курсе, что туда отправился коллант моего брата? С ними Рахиль Коэн, лидер-антис расы Гематр. Возможно, к экспедиции присоединится еще кто-то из природных антисов. Это еще один аргумент против радикальных мер…

О том, что антисам до сих пор не удавалось войти в систему, Юлий умолчал.

– Секретность? – он улыбнулся консуляр-трибуну, выбрав самую неприятную из своих улыбок. – Секретность накрылась медным тазом. Искренне советую исходить из этой посылки. И еще: если из экипажа «Дикаря» кто-то уцелел… Я не знаю людей, более ценных для Великой Помпилии.

– Вы преувеличиваете, – возразил Матиен. – Ваш сын…

Юлий качнулся к военному трибуну:

– Ключ. Ключ от черного ящика. Второе имя моего сына – информация. Данные об экспериментах, подрывающих фундамент существования нашей расы. Вы по-прежнему считаете, что я преувеличиваю? И еще…

Он взял паузу.

– Рабы Пасиенны, Фабиуса и Тумидуса, – эксперт по энергетике смотрел в стену. Смотрел так, словно мог проникнуть взглядом за край Ойкумены. – В двух случаях из трех рабы освобождались. Мы списали это на летальный исход: хозяева погибли в ходе эсперимента. Теперь, господа, и вы, госпожа Зеро, представьте, что это не так. Что Пасиенна и Фабиус живы. Только не надо мне говорить, что я ищу лазейку для собственного сына! Я ищу выход для всех нас. Представили?

Лица собравшихся ответили: да.

– Если они живы, – Юлий облек ужас понимания в слова, сухие и колючие, как крошки хлеба в постели, – мы наблюдаем не только уникальные изменения ресурса у рабов. Мы видим освобождение рабов, полное или ступенчатое, вне воли хозяина. Насильственное освобождение, вмешательство в психику помпилианцев. Унтер-центурион Тумидус, остальные с «Дикаря» – нам жизненно необходимо выяснить, какому воздействию они подвергались. Предупрежден, значит, вооружен.

Он повернулся к консуляр-трибуну Рутилию:

– Вы говорили о бомбах? Нас уже бомбят.

* * *

На краю пустыни ждал конный отряд, а еще паук и ангел.

– Вот, – сказал ангел, сотканный из чисел, которые свет. Огромный, втрое выше любого всадника, блистая холодным огнем, как первый снег под лучами солнца, ангел сделал десять шагов вперед. – Сами видите…

Кровавые нити поднялись из песка. Нырнули в свет, прошили его красными строчками, склеротическими прожилками. Местами в красном сверкали вкрапления золота. Еще шаг, и красное налилось пурпуром, дотянувшись усиками до середины голени.

– Вот, – повторила Рахиль Коэн, отступая.

Легат Тумидус спешился. Успокаивая, похлопал по морде чалого жеребца, расчесал пальцами гриву. Жеребец фыркнул, потянулся губами к ладони хозяина, надеясь на лакомство. Под шелухой, в обстоятельствах галлюцинативного комплекса, все члены колланта умели ездить верхом. Простейшая аналогия: если ты вышел «в большое тело», научившись летать, как летят волны и лучи, на уровне вторичного эффекта Вейса это качество преображалось в мастерство верховой езды. Разница между Тумидусом и остальными коллантариями заключалась в малом: он и раньше, в обычной реальности, неплохо держался в седле. Гримаса судьбы, навык, абсолютно бесполезный для офицера десанта.

Отец обучил, в детстве.

– Осторожно, – предупредил паук.

Под шелухой, Папа Лусэро был страшен. Собственная дочь, и та старалась держаться подальше от карлика-антиса. Припав на задние ноги, Папа все равно оставался вровень с ангелом. Клешневидные хелицеры нервно шевелились, открывая протоки ядовитых желез. Темные капли яда падали на песок, взрывавшийся струйками дурно пахнущего дыма. Восемь глянцево-черных глаз, расположенных в три ряда, впитывали свет без остатка. Казалось, глаза антиса пожирают квант за квантом, готовые оставить мир в бесконечной ночи.

– Осторожно, говорю.

Вы слабее, слышалось в шершавом, как наждак, голосе паука. Там, где наш шаг оборачивается проблемой, ваш может обернуться бедой.

Придерживая меч, хлопающий по бедру, Тумидус перешагнул границу Крови. Подсознательно он ждал, что зарево, полыхающее за горизонтом, каким-то образом отреагирует на его дерзость. Встанет гигантской волной, хлынет навстречу. Когда зарево не изменилось ни на йоту, легат почувствовал себя оскорбленным. Он опустил взгляд. Обутый в калиги, подбитые железными гвоздями, с плотно зашнурованными голенищами, в поножах из гибкой кожи, Тумидус ничего не увидел. Кровь там, подумал он. Под калигами и поножами. Впитывается в тело, преображая меня по своему рецепту.

Почему я ничего не чувствую?

Наклонившись, он расстегнул левый понож. Кряхтя, разулся. Белая кожа ноги, местами в россыпях рыжих веснушек. На передней части голени, ближе к колену – синяк и поджившие ссадины. Где-то ударился, понял Тумидус. Временами галлюцинативный комплекс был слишком натуралистичен.

Красных нитей не было.

Хромая, обутый на одну ногу, держа понож и калигу под мышкой, он двинулся дальше. Шаг, десять, тринадцать. Песок, пронизанный темно-красными струйками, хрустел под тяжестью легата. Кровь не спешила впитаться в босую ступню, хлынуть выше, сгуститься зрелыми виноградинами. Брезговала, что ли? Тумидус прошел еще чуть-чуть и остановился. Он не имел права удаляться от колланта сверх обычного. В реальном мире коллективный антис, сохраняя способность расширяться и сужаться, все-таки имел пределы, за которыми рассыпался на составные части.

Утрата цельности означала гибель.

В холодной мгле космоса кружились ледышки – шесть тел. Мертвецкий хоровод расширял кольцо, словно желал напоследок захватить как можно больше пространства, негостеприимного к белковым существам. Жизнь кончилась, время вышло, так хоть пространство… К телам приближалась искорка – челнок «Карттики».

Так погиб коллант Валерия Флавия, вспомнил легат. Коллант, где связующим центром шел лже-помпилианец, результат секретного эксперимента. Если верить официальной версии, коллант Флавия порвала хищная флуктуация. Если верить здравому смыслу, коллант Флавия развалился из-за неспособности лже-помпилианца удержать всех участников колланта в единой связке. Возможно, ракшаси и впрямь послужила исходной причиной. Будет нелепо, если коллант легата Тумидуса развалится и погибнет из-за того, что Гай Октавиан Тумидус зашел слишком далеко.

Он оглянулся.

Паук и ангел смотрели на него, не двигаясь с места. Самый искусный физиогномист не взялся бы трактовать выражение паучьей морды. Величаший в мире математик спасовал бы перед смыслом чисел, которые свет, и формул, которые истина. Но за обликом антисов, свойственным им под шелухой, Тумидус видел гематрийку Рахиль и вудуна Лусэро. Карлик бился насмерть с изумлением; Рахиль, бесчувственная Рахиль, билась насмерть с завистью.

– Вот, – без особого смысла сказал Тумидус.

И пошел назад.

Вернувшись, он позволил всем желающим рассмотреть свою ногу. Белую, не считая синяка, ногу. Прекрасную ногу, здоровую, хоть в рекламу помещай. Ангел и паук изучали это сокровище с усердием прыщавых сопляков, впервые заполучивших голоальбом порнозвезды.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Папа.

Тумидус пожал плечами:

– Нормально.

Пока они занимались ногой, Н'доли успела разуться. Пять, семь, десять шагов за границу Крови. Темная кожа вудуни мешала утверждать с полной уверенностью, но, кажется, Кровь игнорировала и дочь Папы Лусэро.

– Стой! – крикнул легат. – Дальше нельзя!

Остановившись без возражений, Н'доли долго смотрела вдаль из-под козырька ладони. Она видит то же, что и я, понял Тумидус. Все-таки вход в Кровь кое-что изменил для нас. Во всяком случае, обострил зрение.

– Солнце, – сказала Н'доли, вернувшись.

– Что? – не поняла Рахиль.

– Солнце, – вудуни указала на зарево. – Это солнце системы.

Глава восьмая. Плен должен быть честным.

I.

– …их звезда – живая? Я верно поняла, командир?

Сказать, что в голосе Ведьмы звучал скепсис – значит, ничего не сказать. Марк промедлил с ответом, налив себе соку из графина и залпом осушив стакан. Его мучили жажда и головные боли. Странное дело: стоило утолить жажду, как боль на время отступала. Марк сообщил об этом врачу, но тот заверил, что так и должно быть. Когда процесс завершится, сказал журавль, всё придёт в норму. «Процесс моего выздоровления?» – хотел уточнить Марк, но раздумал. Похоже, журавль не собирался посвящать пациента в свои медицинские соображения.

– Если верить Изэли, тут в этом никто даже не сомневается. От главы правительства до последнего тузика.

– И они, значит, кормят своё солнце, вырезая сердца тузикам?

– Не вполне кормят. И не только тузикам. У них тут очередь стоит, чтобы уйти в солнце. Прошения подают… Без дураков! Сам видел. Они не прикидываются.

– Раса религиозных фанатиков? Врожденное, или промывка мозгов? Знаете что, командир? Надо перенимать их опыт пропаганды! Пусть к нам в очередь записываются.

– В какую еще очередь?

– В рабы!

Марк не знал, шутит Ведьма или нет.

– Что ж они до сих пор друг дружку не перерезали? Чик ножичком, прыг в солнышко, и будет всем счастье!

– Это тузикам надо грудную клетку вскрывать, – без особой уверенности сообщил Марк. Он еще путался в нюансах солярного энергоснабжения. – А кто родился астланином… В смысле, цивилизованным – тот, как ни сдохни, все равно в солнце попадет.

– Ну да, ну да, – с издевкой согласилась Ведьма. – Хорошая лапша, качественная. Целую планету ей кормят. Иначе как народ под нож загонишь?

– Они сами в это верят, – угрюмо возразил Марк.

Он видел: для Ведьмы всё ясно. Пропаганда, религиозный культ – или вывих эволюции местных энергетов, сказавшийся на психике астлан. Впрочем, одно другого не исключало.

– И я верю, – кивнула Ливия. – Верю в то, что где-то наверху сидят головастые ребята, которые прекрасно знают реальное положение дел. Вы сами говорили, командир: они схожи с нами. Просто астлане отбирают всю энергию сразу, вместе с жизнью. Остальное – сказки для ботвы.

– Пойди, расскажи им о нашем клейме. О рабах, как источниках энергии. Ну что же ты? Иди! – Марк сам не заметил, как перешел с Ведьмой на «ты». Наверное, сказалась постоянная мигрень. Голова болела от яркого света, громкого звука, и тем не менее, хотелось кричать. – А я посмотрю, как ты их убедишь, что это не лапша…

– Ты что, веришь им? – не осталась в долгу Ливия. – Эта стерва представила хоть какие-то доказательства?

– А какие доказательства представишь ты? Заклеймишь Изэль и рухнешь с выжженным мозгом?! Хорошенький аргумент!

– Будь с нами рабы…

– И что бы ты сделала?!

– Приказала бы рабу дерьмо жрать!

– И астлане решили бы, что ты – телепат. Что мы все – раса телепатов-агрессоров. А у астлан голова яйцом, и мы, хоть сдохни, не можем их подчинить!

– Посадила бы рабов «на вёсла»!

Ливия не собиралась, вернее, не умела сдаваться. Сидеть на месте было выше ее сил: Ведьма вскочила, едва не уронив кресло, и заметалась по палате, яростно рубя ладонью воздух. Смотреть на Марка она избегала. В углу проснулся Катилина: ягуарчик фыркнул, зевнул и снова спрятал морду в лапах. Марк вздрогнул от болезненного укола зависти. Тебе хорошо, подумал он в адрес Катилины. Я бы всё отдал за возможность двигаться с такой же стремительностью!

– Ну, посадила. Дальше что?

– Показала бы, как на рабской энергии взлетает аэромоб! Пашет генератор! Но у меня нет с собой рабов! А в распоряжении астлан – вся их сраная планета, вся их долбаная техника! Пусть они приводят доказательства!

– Они и привели! Засунули сердце вождя в мобиль, и машина поехала!

– Ты слепой, Кнут?! Контуженый?! Это доказывает лишь одно: астлане – энергеты! Они используют энергию тузиков, как мы – рабов! При чём тут сказки об «уходе в солнце»?!

– Я не слепой. Я кривой, если ты не заметила…

Ведьма споткнулась, будто налетела на стену.

– И таки да, контуженый, – добавил Марк, морщась. – Башка разламывается… Не дёргайся, Ведьма, всё нормально. Просто ни мы, ни они ничего не можем друг другу доказать. Для астлан мир вполне логичен: дикари с радостью идут под нож, сердце запускает двигатель мобиля. При убийстве выделяется энергия – врачи замеряли её уровень, когда убивали Скока…

– Когда я служила помощником при медикус-контролёре Мании…

– Хорошее имя. Говорящее.

– Вполне. Маний был шизофреником. Я изумлялась его самоконтролю. Когда он чувствовал, что близится обострение, он сам уходил в стационар. В остальное время все знали его как прекрасного специалиста и дамского угодника. Маний рассказывал: бредовая концепция шизофреника часто бывает стройной, логичной и убедительной. Если не знать, кто перед тобой… Командир, ты сейчас говоришь, как они. Боюсь, тебя обработали…

– Обработали? Да я теперь астланин! Натуральный астланин с Острова Цапель! Я болтаю на их языке! У меня есть персональный нагуаль! Скоро я стану настоящим сердцерезом…

– С какого ты острова?

– С Астлантиды, мать её!

– Нет, ты говорил про Остров Цапель… Это перевод слова «Астлантида»? Откуда пошло такое название?

– Понятия не имею.

– И, тем не менее, знаешь перевод…

В глазах Ведьмы блеснули искорки подозрительного интереса. Казалось, из зрачков Ливии Метеллы, обер-декуриона ВКС Помпилии, на Марка уставился медикус-контролёр Маний, знаток шизофренических расстройств.

– А ну-ка, командир, скажите мне что-нибудь по-астлански? – Ведьма сделалась сама вежливость и предупредительность. Она даже вернулась к обращению на «вы». – Давайте, не стесняйтесь, тут все свои…

– Обер-декурион Ведьма! Смирно!

Ливия вытянулась во фрунт.

– Слушай мою команду! – Марк артикулировал жёстко, чеканя каждое слово. Изэль была бы счастлива, подумал он. Меня можно прямо из койки переводить в строй. Буду сержантом ВКС вольной Астлантиды. – Отставить разговаривать со старшим по званию, как с психом!

– Есть отставить! – рявкнула Ведьма.

И ухмыльнулась с неприкрытым нахальством:

– Так и я могу.

– В смысле – «так»?

– На унилингве.

– Я говорил на унилингве? – опешил Марк.

Ливия кивнула.

– А я был уверен… Я еще удивился вашей реакции. Решил, что вы уловили интонацию… Повторим эксперимент. Сейчас я говорю с вами по-астлански. Вы меня понимаете? Как звучат мои слова? Отвечайте!

– Я прекрасно понимаю вас, командир, – в улыбке Ливии крылось сочувствие. – Я еще не забыла родной язык.

– Помпилианский?!

– Да.

– Но ведь я… Погодите! Изэль, врач, шофёр… Я беседовал с ними. Не могли же они за это время выучить унилингву?!

– Не могли, – согласилась Ведьма. – Дайте мне пить.

Графин с соком стоял на расстоянии вытянутой руки от Ливии. Чтобы подать Ведьме сок, Марку пришлось бы подняться с кровати, обогнуть передвижной столик на колесах… В его-то плачевном состоянии!

– Будь я здоров, – закипая, процедил Марк сквозь зубы, – и сиди мы в ресторане, я бы не смог отказать даме. Но сейчас… Возьмите сок сами, госпожа Метелла!

– Замечательно! – восхитилась Ливия. – Кроме своей фамилии, я поняла только «отказать» и, кажется, «взять». В последнем не уверена: вы употребили незнакомое мне окончание слова. Вряд ли вы несли ахинею, командир. Значит… Вы предложили мне взять сок самой? Я правильно поняла?

– Я что, говорил по-астлански?!

– И весьма бегло, не хуже местных. На каком языке я, по-вашему, попросила дать мне пить?

– На астланском?!

– Именно. Воспользовалась жалким минимумом, что сумела выучить за эти дни. Вы не различаете языков, командир. Вы машинально переключаетесь на тот, на котором к вам обратились. И даже не отдаёте себе в этом отчёта.

– Какой из этого вывод?

Слова, продиктованные растерянностью, недостойные офицера, вырвались у Марка непроизвольно. Он пожалел о заданном вопросе, но было поздно.

– Что вы знаете их язык, – Ведьма пожала широкими плечами. – Уверена, нам это пригодится. Отдайте команду «вольно», а? Сок по стойке «смирно» вреден для моего хрупкого здоровья…

Напившись, он подошла ближе:

– Что же насчёт логики… Если не ошибаюсь, дикари Ачкохтли бросились удирать со всех ног, едва завидев вертолёты. Как вы думаете, почему? Если тузики, по словам красотки Изэли, только и мечтают, чтобы уйти в солнце?!

II.

– Врач сказал, что вам намного лучше, Марчкх.

– И сделал мне выговор за прогулку по двору!

Хотелось ответить резче; хотелось выругаться – грязно, мерзко. Оскорбить, стереть доброжелательность с прекрасного лица Изэли… Нет, решил Марк. Пора менять линию поведения. Красотка считает меня астланином? Не будем ее разочаровывать. Идем на контакт: маленькими порциями. Тянем время, надеемся на улыбку фортуны…

Не лучшая политика, но другой не было. «Впервые, – уныло признался унтер-центурион Кнут, – у меня нет никакого плана действий.».

Изэль лукаво подмигнула:

– Замечу, что врач не вернул вас с полдороги.

Перемены в настроении Марка она ловила на лету.

– Мой нагуаль там малость начудил. Кинулся на…

На язык так и просилось: «топливо». Марк едва сдержал глумливую усмешку. Сегодня он собирался подыграть черноволосой. Время называть вещи своими именами еще не пришло.

– Я в курсе, – кивнула Изэль. – Молодой, глупый…

– Пумы ему вставили ума. Надеюсь, запомнил…

Возмущенный Катилина выбрался из угла и, чихнув, покинул палату.

– Все понимает, – рассмеялся Марк. Как он ни старался, смех вышел искусственным. – Даже больше, чем надо. Придется теперь прощения у него просить… А я вот, признаться, кое-чего не понял.

Дождавшись вопросительного взгляда собеседницы, он продолжил:

– Когда мы в деревне попали в облаву… Бедняги-дикари удирали так, словно за ними сама смерть гналась! Хорошо, нагуали сеют панику. Но дикари драпали, не дожидаясь кошачьего десанта. Только пятки сверкали! Наверное, от большого желания поскорее «уйти в солнце»…

– У вас это происходит иначе?

– У нас многое происходит иначе!

Сметя оборону, злость прорвалась наружу.

– У вас избранники не должны сопротивляться? – Изэль была потрясена. Похоже, рушилась картина мира черноволосой. Марк изумился бы меньше, урони он стакан, а тот возьми да и взлети к потолку. – Бежать, драться? Не должны пройти через конфликт устремлений? Как же тогда их солярная сущность получит возможность освободиться?

– У нас бегут или сражаются, чтобы спасти свою жизнь!

Он чуть не брякнул вместо «жизни» – «свободу». Впрочем, судя по реакции Изэли, Марк и так сказал слишком много. Проклятье! Что тут особенного?! Спасение жизни – это банальность, известная любому ребёнку…

Ну да, конечно.

«Люди уходят в солнечный коллант, чтобы слиться в единую сущность… Это знает любой ребёнок…».

Астланка молчала дольше обычного.

– Я даже предположить не могла, – прошептала Изэль, – насколько сильно мы отличаемся. Вы слишком далеко ушли от нас. Забыть о перерождении, об уходе в свет; жить так, словно смерть тела – это конец существования. Цепляться за жизнь зубами… Я правильно поняла?

Марк мотнул головой: понимай, как хочешь.

– Вам не нужен честный плен. Вся ваша жизнь – плен. Вы уходите в солнце, минуя фазу сопротивления, потому что сопротивление – вся предыдущая жизнь! Теперь я понимаю, откуда у вас такой колоссальный энергетический потенциал! Нам до подобного еще расти и расти…

Все благие намерения пошли прахом. «Ваша жизнь – плен…» Ударь астланка Марка хлыстом, избей до полусмерти, плюнь в лицо – она добилась бы меньшего эффекта. То, что знал унтер-центурион Кнут о ненависти, оказалось детской забавой. Подлинная ненависть освобождает, делает трудное легким, а несбыточное доступным. Она превращает солдата в артиста, а артиста – в мясника. Удавить Изэль прямо сейчас? – нет, это слишком добрый, слишком прекраснодушный поступок.

Впервые Марк поверил, что спасется.

Ему было для чего жить.

– Моя жизнь, значит, плен? – смех рождался, как песня. Пузырьками игристого вина он кипел в крови, ударял в голову, смиряя боль. – А у вас – сплошная свобода? Хрустальная мечта уйти в солнце? То-то люди Ачкохтли бежали от этой мечты, как ошпаренные!

Изэль задрожала, услышав его смех.

– Я не хотела вас оскорбить, Марчкх! Честный плен – это не то, что вы подумали! Люди Ачкохтли рождены вне каст, они обязаны бежать, сопротивляться… Защищать свободу надо самым искренним, самым активным образом. Иначе не случается солярного перехода. Эйфория наступает позже, когда сопротивление исчерпано. Я правильно понимаю, что ваши соотечественники, рожденные вне каст… Когда в джунгли прилетают вертолёты солярной службы, они с радостью бегут прямо к машинам?

– С радостью, – согласился Марк, вспомнив уроки легата Квинта: «Поведение ботвы в кризисных ситуациях». – Бегут, аж спотыкаются. А у вас они бегут в противоположную сторону! Я и не подозревал, что вы так отстали от нас в развитии…

Изэль сокрушенно развела руками:

– Увы, всему свое время. Плен должен быть честным, мы пока не нашли способа обойтись без конфликта устремлений. Кастовый астланин, разумеется, другое дело. Но рожденный вне каст должен сопротивляться, иначе ему не стать пленником. Добровольная сдача в плен не стимулирует теменную чакру – путь солярной сущности к высвобождению!

– Теменную чакру?

– Ну вы же видите разницу в наших черепах?

– И что, ваши дикари, то есть рожденные вне каст… Они всю жизнь мечтают «уйти в солнце», а когда за ними являются ловцы с нагуалями – удирают без оглядки? А если им всё-таки удаётся сбежать? Они потом льют слёзы и оплакивают свою несчастную судьбу?

– Кое-кому действительно удаётся ускользнуть от ловцов, – пожала плечами Изэль. – Старики, немощные, тяжелобольные, маленькие дети – они даже не пытаются убегать. Остаются на месте, и нагуали их игнорируют. Не знаю насчёт слёз, но такие люди – я говорю о взрослых – надолго впадают в тяжелейшую депрессию. Есть статистика… Беднягам приходится буквально разрываться между желанием слиться с Солнцем и необходимостью честного сопротивления. Это тоже часть конфликта, стимулирующего теменную чакру…

Слишком нелепо, подумал Марк. Слишком дико, чтобы быть ложью. Считать астлан идиотами – непростительная ошибка. Захоти Остров Цапель обмануть пришельцев, придумал бы что-нибудь более правдоподобное.

– Теперь я окончательно убедилась: процедура перевода вас в астлане была необходима! Какое взаимопонимание, если мы бредём на ощупь в темноте? Но это преодолимо, Марчкх! Нужно лишь время. Если бы вас не удалось включить в нашу солярную систему… Я даже не представляю, как бы мы нашли общий язык!

– И часто у вас практикуется экстрим-курс обучения языку?

Изэль осеклась.

– Я имею в виду, с порчей тушки обучаемого? – уточнил Марк. – В пирамиде я мог получить копье не в селезенку, а в печень. В сердце! С кем бы ты сейчас общалась, контактёрша?

– Разумеется, вас могли убить, – черноволосая внезапно успокоилась. В голосе ее зазвучало спокойствие биолога, расчленяющего лягушку. Такой Изэли Марк еще не видел. – Иначе процедура потеряла бы смысл. Честный плен, честный поединок – солярный симбиоз не терпит фальши! Мы очень рисковали. Но я верила в вас, Марчкх! Вы продемонстрировали огромную силу воли и целеустремленность. Вы заслужили…

– Выбитый глаз? Лопнувшую селезёнку?

– У вас примитивное чувство юмора, Марчкх. Хотите получить ответ? Тогда извольте его выслушать. В сотый раз повторяю: вы – астланин! Первый человек, кто сменил касту в физическом теле за последние четыреста лет!

У Марка отвисла челюсть:

– Сколько?!

– Если быть точным, четыреста двадцать один год. Я понимаю, это шокирует. Нам пришлось поднять материалы исторического значения. Летописи храма Ицли, веера-дневники университета в Нанауацине; зарисовки процедуры солярного подключения, сделанные великим Пайналем…

– Это Ицли велел затащить меня в каменный мешок? Это в университетских дневниках сказано, что меня надо раздеть и опоить какой-то дрянью? Это великий, мать его, Пайналь рекомендовал приковать меня к колонне? А копья? Драка на копьях? Согласно мракобесию, которому четыре сотни лет! Твоя работа, да?!

– В определенной степени, – с достоинством кивнула Изэль. Черноволосая была горда собой и полученным результатом. – Я не первооткрыватель, Марчкх. Но я вполне годный компилятор. Вы раньше дрались на копьях?

– Да! В училище!

– Пайналь утверждает, что во время процедуры на психику бойцов накладываются матрицы участников прошлых процедур. Если вы владеете копьем, это меняет дело… Но ваши противники – сотрудники охранного агентства «Орёл». Я точно знаю, что копья не входят в их арсенал! Тем не менее, они сражались, как мастера…

– Ты идиотка! Все вы тут идиоты! Планета психов!

Изэль пожала плечами:

– Главное, цель достигнута. Остальное – не в счёт.

– Планета психов? Дивный образ! – крик помешал Марку расслышать шипение двери. Гость явился невпопад. – Позвольте же увеличить количество психов в сих стенах…

В дверях, не позволяя им закрыться, воздвиглась странная пара: живчик-коротышка и хмурый громила. Оба были в цивильном. Марк настолько привык видеть астлан в форме, что уставился на нежданных визитёров, как на диковинку.

Коротышка был модником. Куцый пиджак болотного цвета: кожаная аппликация на лацканах и карманах, декоративные заплаты на локтях. Мягкие брюки цвета «бордо». Остроносые летние туфли «в сеточку». Громила же был однолюбом: синие шорты, синяя рубашка, синие сандалии…

– О, да вы быстро идёте на поправку!

Из чего коротышка сделал такой вывод, оставалось загадкой. Я его видел, вспомнил Марк. Возле бота, когда Змей устроил цирк с пожаром, фейерверком и летающими трупами. Этот парень еще спорил с Изэлью…

– Гостинец от моей матушки: чудесный бульончик! Вкусно и полезно! Редкое, знаете ли, сочетание…

На тумбочку была торжественно водружена граненая банка с желтовато-мутной жидкостью. Горловину банки покрывала вощёная бумага, перетянутая шпагатом.

– Госпожа Китлали? – прогудел здоровяк.

– Я должна присутствовать, – заявила Изэль, впрочем, без особой уверенности.

– Ну вы же умница, госпожа Китлали! – коротышка рассыпался мелким бесом. – У мужчин тоже могут быть свои маленькие тайны, верно? Мы вам очень благодарны, ваши заслуги бесспорны, в дальнейшем мы непременно… Увидимся! – выкрикнул он вслед Изэли, когда та, не произнеся больше ни слова, покинула палату.

От банки пахло вареной курицей.

III.

Тизитль Зельцин полагал случайность орудием провидения.

Вот и сейчас – кто, какой из хитрейших мастеров интриги сумел бы выстроить такую цепь мелких совпадений? Звено к звену, она собиралась из пустяков. Взрывы на орбите? Пришельцы? Захват бота? Нет, провидение жонглировало мелочами, делая вид, что безразлично к серьезным событиям.

Тизитль улыбнулся. Он с детства обожал цирк. Сравнение судьбы с жонглером доставило ему несравнимое, почти чувственное удовольствие. Иногда Тизитль думал, что не стань он агентом службы безопасности, он стал бы кем-нибудь из цирковых. Скорее всего, клоуном.

Итак, мелочи.

На 2-й городской энергостанции появился новый уборщик. Туповатый, исполнительный парень, он еще не привык к регулярному общению с кандидатами на уход в Общее Солнце. Равнодушие ждало парня в будущем: без лишних эмоций, как и следует равнодушию. Сейчас же уборщик вовсю наслаждался оригинальностью ситуации: смотрел, слушал, хмыкал, крутил лопоухой головой – и с завидной регулярностью напарывался на разнос. Позавчера утром он спустился на минус третий этаж, желая прибраться в спальном зале, и услышал потрясающую историю.

Это раз.

Женщина, взятая загонщиками в деревне вождя Ачкохтли, родилась болтуньей. Эйфория усилила эту природную черту характера. В другой компании, вынужденной долгое время находиться в замкнутом пространстве, такая соседка вызвала бы общую ненависть. Но не здесь, хвала всё той же эйфории. Исчерпав список сплетен и слухов, покончив с рассказами о детях, внуках, свиньях и подгнивших жердях хижины, женщина вспомнила чудо, которому была свидетелем – и, что называется, «встала на круг». Рассказ о чуде повторялся, обрастал подробностями, пока однажды рядом не оказался молодой уборщик.

Это два.

Уборщик тоже распустил язык.

Это три.

Когда история добралась до Тизитля, он сперва не поверил. Заставил парня трижды пересказать услышанное. Запинаясь и облизывая пересохшие губы, уборщик совсем измучился, прежде чем Тизитль сообразил: он терзает не того человека. Ему повезло: женщину удалось выхватить буквально из-под ножа. Допрашивать ее было невозможно: взятая на пике эйфории, считай, на пороге жизни вечной, дура вопила как резаная, буйствовала с энергией пантеры, защищающей логово, и рвалась обратно, в блок перехода. Врачи накачивали ее успокоительным, пока транквилизаторы не полились у дуры из ушей. Тизитль боялся, что женщина заснет, но ему снова повезло: вялым заплетающимся языком несчастная повторила то, что Тизитль уже слышал от уборщика, с незначительными вариациями. Тизитль велел узнать, остался ли в живых еще кто-нибудь из деревни Ачкохтли, и выяснил, что нет. Перед уходом в солнце бо́льшая часть соплеменников Ачкохтли толковала о замечательных «людях с неба», творящих дивные благодеяния. Глупостями простаков никто из персонала энергостанции не заинтересовался, сочтя их россказни эйфорическим бредом.

Это четыре, пять и шесть.

В деревню он вылетел на вертолете, прихватив с собой Олина Кветцаля. У Олина был нюх, что искупало вульгарность и склонность к насилию. Это Олин, используя свои любимые методы, выяснил у деревенских, избежавших облавы, что пришельца-чудотворца кремировали, а не закопали под ближайшим деревом. Тизитль огорчился: он рассчитывал выяснить что-нибудь путем эксгумации и исследования трупа. Он заранее договорился с медэкспертами, чтобы те обратили особое внимание на структуру мозга покойника.

Теперь договор шел прахом.

Тизитль прогнал Олина к вертолету, чем заслужил поток восхвалений, и стал опрашивать деревенских лично – одного за другим. Да, пришелец находился на приличном расстоянии от счастливчика Ицмина. Да, счастливчик Ицмин – тот самый, кого пришелец чудесным способом отправил в Общее Солнце. Да, без ножа. Это точно? Нет, клясться не надо. Продолжайте. Да, все выглядело правильно: грудь раскрыта, сердце наружу. Нет, Ицмин все сделал сам. Говорим же, чудо! Пришелец сидел возле хижины, смотрел на Ицмина волшебным глазом, а потом раз: грудь раскрыта, а Ицмин идет по солнечной дороге. Отчего умер добрый пришелец? Не знаем. Наверное, ушел вместе за Ицмином, желая проводить счастливчика с почетом.

Это тайна, а кроме тайны – семь и восемь.

– Он обошелся без ножа, – сказал Тизитль Олину, когда они летели обратно. – Представляешь? Это в корне меняет все представления…

Олин задумался.

– Глубокий гипноз, – сказал он минут через пять. – Внедрение в сознание полной уверенности, что процедура перехода делается в штатном варианте. Доктор Чимальма проводил эксперименты такого рода. У семи процентов добровольцев было зафиксировано самопроизвольное бесконтактное вскрытие грудной клетки и обнажение сердца. Уход в солнце прошел, как обычно. Семь процентов – это не так уж мало, Тиз?

– Доктор Чимальма, – пожал плечами Тизитль, – гений. Кто из гипнотизеров может сравниться с дедушкой Чимальмой? Никто. И у нашего монстра результат – всего восемь процентов… Но ты прав, Ол. История счастливчика Ицмина реальна. Другое дело, что вместо гениального Чимальмы мы имеем рядового пришельца…

Они вместе посмеялись над «рядовым пришельцем», и Тизитль продолжил:

– Пришелец находился на приличном расстоянии от Ицмина. Дело было перед рассветом, значит, видимость никакая. Ты способен представить гипнотизера, работающего в этих условиях? Пока что у меня одна-единственная гипотеза, дружище Ол. Гости обошли нас не только на техническом уровне. В процедуре перехода они давно отказались от ножа. Каждый из них – доктор Чимальма, со стопроцентной гарантией.

– Это опасней технического превосходства, – сказал Олин. – Если так, я удивлен, почему они еще не разгуливают на свободе. Что мы можем противопоставить такому оружию?

Тизитль хлопнул напарника по плечу:

– Ты упустил важную деталь. Отправив Ицмина в солнце, пришелец ушел следом. Труп его сожжен на костре, прах развеян по ветру. Разгуливать на свободе и отправиться в солнце – разные вещи.

IV.

– Меня зовут Тизитль, – улыбнулся коротышка. – Для друзей – Тиз. Можете привыкать к Тизу прямо сейчас. Уверен, мы станем друзьями.

Он полез в карман:

– Держите, я принес вам подарок.

Напарник коротышки представиться не захотел. Громила отошел к окну, взялся за подоконник и каменным взглядом уставился вдаль. На ремне его шортов висела, сдвинута за спину, кобура внушительных размеров. Это тоже для друзей, подумал Марк. Если дружить отказываются.

– Подарок, – напомнил Тизитль.

Марк взял черную ленту:

– Что это?

– Повязка, – коротышка удивился. – Повязка через глаз. Что, впервые видите? Странно, что наши коновалы не дали вам такую же с самого начала. Хотите, вам сделают искусственный глаз?

– Фасеточный, – сказал Марк. – Фасеточный имплантант.

И с удовольствием отметил, что коротышка моргает, недоумевая. Бес-переводчик, который подселился к Марку в мозг, топотал копытцами в голосовых связках, щекотал хвостом губы – так вот, проклятый бесенок не нашел в астланском языке точных аналогов.

– Обычный, – спиной к Марку, бросил громила. – Из стекла. Будете на ночь класть в стакан с водой. Мы – дикари, у нас наука в пеленки срёт.

Тизитль погрозил напарнику пальцем:

– Ол! Дружище, тебе катастрофически не хватает такта. Вы извините Олина, он воспитывался в приюте. Сказывается дурная компания… Скажите, Марчкх, вы любите цирк? Я, например, очень.

– Люблю, – мрачно ответил Марк. – У меня дед – клоун.

– Ах! – лицо коротышки озарилось радостью. Казалось, Тизитль задался целью компенсировать своими восторгами неприветливость собеседника. – Клоун! Я вам искренне завидую. Цирк – это сказка. Это мир, где случаются чудеса. Гимнаст взлетает к куполу, фокусник достает из шляпы утку. Пришелец из космоса гипнотизирует человека из племени Ачкохтли, и человек уходит в солнце. Смертельный номер! – пришелец уходит вместе с ним… Вы не подскажете, Марчкх, как это делается? Наши циркачи заплатят за секрет трюка любые деньги.

– У вас есть зеркало? – спросил Марк.

– Что?

– У меня в палате нет зеркала. Я бы хотел примерить ваш подарок.

– Ол, у тебя есть зеркало?

Громила сунул руку за спину. Сейчас он достанет пистолет, решил Марк. Прицелится, спустит курок и пристрелит наглого инопланетника. Ожидания не оправдались: вместо пушки жуткого калибра дружище Ол, приютский мамонт, извлёк из заднего кармана зеркальце в легкомысленной оправе. Взглянув в него, громила ловко вырвал волос у себя из ноздри – и положил зеркальце на подоконник. Брезгует, оценил Марк. Брезгует передать из рук в руки. Приятель, ты первая цапля, которая нравится мне на вашем Острове Цапель. Будь я в хорошей форме…

Встав бок о бок с громилой, Марк надел повязку, расправил примятые волосы и начал изучать свою внешность в зеркале. От напарника Тизитля густо несло по́том. Повязка, как ни странно, смотрелась отлично. Еще лучше она позволяла тянуть время, размышляя над вопросом Тизитля. Было ясно, что кто-то из дикарей Ачкохтли, прежде чем свалить в солнышко, проболтался насчет Жгуна.

«Клеймо. Они не должны знать про клеймо…».

– Мы нуждались в переводчике, – Марк старался быть кратким. – Мой товарищ хотел взять дикаря под ментальный контроль. У нас хороша развита способность к гипнозу.

– На каком расстоянии? – живо заинтересовался Тизитль.

– На расстоянии прямой видимости. Вам нужен точный метраж?

– Нет, продолжайте.

– Там было темно, – буркнул Ол. – Какая, в задницу, видимость?!

– Фасеточный имплантант, – со злорадством повторил Марк. – Такой искусственный глаз, позволяет видеть в темноте. И его не надо класть на ночь в стакан с водой.

– Гипноз, – напомнил коротышка. – Вернемся в цирк, хорошо?

– Гипноз в нашем понимании… – Марк лихорадочно соображал, как использовать оговорку Тизитля про гипноз. – Это сложное воздействие. Короче, он позволяет гипнотизеру частично пользоваться багажом знаний гипнотизируемого. В том числе, знанием языка.

Тизитль подтянул брюки. Жест вышел детским, очень забавным.

– Потрясающе! Марчкх, дорогой мой, трюк выходит на славу! Значит, переводчик? И много успел перевести человек Ачкохтли, прежде чем уйти в солнце с вашим товарищем за компанию?

– Конфликт психик, – пожал плечами Марк. – Кто мог предвидеть?

– А если я предложу вам повторить трюк вашего товарища? Скажем, на нашем молчуне Олине? Вы откажетесь, не правда ли?

Марк выразительно провел ребром ладони по горлу. Кому, мол, охота на тот свет? – ох, простите, в солнце…

– Ну да, конфликт психик, – печально кивнул Тизитль. – Понимаю.

Быстрым шагом он приблизился к двери, высунулся наружу и что-то скомандовал. Марк не расслышал, что именно, но этого и не требовалось: в палату вошла Ведьма. При появлении Ливии громила шустро развернулся лицом к обер-декурионше. Приютский опыт обогатил Олина информацией о том, кого следует опасаться, а кто так, погулять вышел.

– Вот! – расцвел Тизитль. – Вот решение вопроса! Шоу должно продолжаться!

Наверное, коротышка выразился как-то иначе, но Марк понял слова Тизитля именно так. Смертельный номер, подумал он. Громила выглядел устрашающе, но унтер-центурион Кнут даже без опыта жизни в приюте понимал, что бояться следует комичного Тизитля.

– Что? – Марк прикинулся недоумком.

– Загипнотизируйте вашу соотечественницу. В данном случае конфликт психик исключен, правда? Покажите класс, Марчкх! Я уже готов хлопать в ладоши…

Ведьма следила за могучим Олином. Тизитля она игнорировала. Смысл слов коротышки был Ливии неизвестен, но она чувствовала угрозу, повисшую в воздухе, и делала, что могла: была готова встретить самого сильного лицом к лицу.

«Корсет их не устроит, – время текло песком сквозь пальцы. Любое промедление служило гирькой на весах коротышки. Чаша с приговором «Ты врешь, приятель Марчкх!» клонилась вниз. – Корсетное подчинение не зрелищно. Как сказал бы Тизитль, не для цирка. Любая моя попытка усилить давление приведет к конфликту клейм. Даже Ливия, железная Ливия, не удержится от сопротивления. Это природа, рефлекс… Только дуэли мне сейчас не хватало!».

– Хотите, я объясню всё за вас? – Тизитль сочувственно похлопал Марка по плечу. – Вы равны по силам. Вы способны загипнотизировать дикаря с отсталой планеты. Полагаю, в вашей Ойкумене хватает отсталых планет. Но соотечественница для вас не гипнабельна. Я прав?

– Да.

Этот раунд Марк проиграл.

– Животное? – предложил Тизитль. – Позвать моего нагуаля?

– Нет.

– Конечно! Я и забыл, что вы не укротитель. Кто же вы? Эквилибрист? Акробат? Наездник?

– Клоун, – буркнул Олин. – В деда.

«Alles!» – щелкнул шамберьер, и Марк едва сдержался.

– Ты грубиян, Ол, – коротышка огорчился. – У тебя скверные манеры. Но главное, ты не прав. Марчкх не клоун. Он фокусник. Оригинальная иллюзия: Олина вы загипнотизировать отказываетесь, соотечественницу отказываетесь, животное отказываетесь… Придется мне поверить вам на слово, без доказательств. Я имею в виду случай в деревне. Гипноз, а дальше – цепь случайностей. Могу ли я счесть, что мой друг Марчкх лжет? Никак нет! Тем более что у меня есть скромные доказательства вашей правоты насчет гипноза… Вы не попросите даму удалиться? Мне бы не хотелось звать охрану в палату.

– Оставь нас, – велел Марк Ливии.

Ведьма медлила:

– Все в порядке, командир?

– Надеюсь.

Надежда, подумал Марк. Продажная тварь.

– Доказательства, – напомнил он, когда Ведьма вышла. – Что вы имели в виду?

– Пирамиду, – вместо коротышки ответил Олин. – Вы убили пятерых. Врачи сказали, что ранения не привели бы к летальному исходу. Пять человек умерли от внутренних поражений мозга. Гипертензивный церебральный криз. Гемодинамический инсульт…

– Оставь, Ол! – перебил его Тизитль. – Мы не в лаборатории. Выделим ключевой момент: Марчкх прав, когда не хочет демонстрировать нам силу своего гипноза. Обладай я такой убийственной штукой, я бы не спешил выходить с ней на арену. Впрочем, у Марчкха есть еще одна штука, тоже вполне убийственная. Сменим тему?

– Что за штука? – спросил Марк.

Тизитль шутовски раскланялся:

– Корабль. Ваш корабль, увязший в болоте.

– Бот, – машинально поправил Марк.

– Бот, – согласился Тизитль. – И ваш человек, запершийся в боте.

V.

Кусочком галеты, размоченной в чае, Змей тщательно выскреб из банки остатки тушёнки. Анодированная жесть воссияла первозданной чистотой. Покончив с галетой, опцион смахнул крошки в ладонь и отправил в рот. Проглотил мультивитаминную таблетку, запил остывшим, безвкусным чаем.

Всё, подъём! Обед закончен.

Швырнув пустую банку в утилизатор, он бросил взгляд на обзорную сферу. Алармы молчали. За прошедшее время они взвыли всего однажды, посреди ночи. Змей взлетел с койки и вихрем кинулся к пульту управления огнём. Тревога оказалась ложной: из джунглей к боту выбрела какая-то рогатая скотина. Паскудница мигом ломанулась обратно, едва Змей врубил прожектор. Больше происшествий не было. Но терять бдительность нельзя! Он повторял себе это по сто раз на дню, и всерьёз опасался, что у него началась паранойя.

В лагере наблюдалось привычное шевеление. Ничего особенного, рутина. Как вчера. И позавчера. И раньше. Змей тяжко вздохнул. Еще раз убедился, что датчики движения исправны, алармы включены, всё закоммутировано на вращающиеся камеры и поставлено на синхрон.

По плану намечалась ревизия запасов…

– Может ли ваш человек починить бот? – спросил Тизитль. – Я имею в виду полное восстановление после аварийной посадки.

– Да, – ответил Марк.

Он шел по канату. Вправо, влево – наклонишься, потеряешь равновесие, упадешь. Он играл в карты. Сбросишь козырь вхолостую, останешься ни с чем. Если Змей не в силах привести бот в штатное состояние – что толку сидеть в бесполезной жестянке?

Легко говорить правду, подумал унтер-центурион Кнут. Я ведь знаю, что Змей может и сделает.

Воды осталась последняя канистра. Если экономить, хватит на пять дней. Три банки тушёнки. Две пачки галет, плюс одна начатая. Четыре плитки шоколада… Всё. По урезанному рациону хватит на три дня. Если урезать по максимуму – на те же пять. Без еды он продержится неделю.

Без воды…

Зато мультивитаминных таблеток – завались! Авитаминоз нам не грозит. С оружием и боекомплектом полный порядок. В наличии, законсервирован в спецбоксе, имелся даже тяжелый бронескафандр «Фортис», снабжённый УМС – усилителями мускульной силы с распределенными сервоприводами. Это если захочется погулять в последний раз, с «Тайфуном» наперевес.

В ближайшее время Змей гулять не собирался. Откладывал на потом. Устроить, что ли, вылазку в лагерь противника за водой и провизией?

С тяжелым сердцем опцион поплелся к центральному пульту. Он починил в боте все, что смог. Прогнал тесты. Основной двигун, маневровые, сервисная автоматика… Удалось даже оживить компенсаторы инерции. Защита отказалась включаться наотрез, ну да хрен с ней! Если что, хватит и брони.

Остались контуры управления…

Четыре попытки разобраться. Тридцать с лишним часов, потраченных впустую. Ничего. Работа любит упрямых. Сегодня эта красотка раздвинет ножки…

– Может ли ваш человек взлететь? – спросил Тизитль.

– Да, – ответил Марк.

– Выйти на орбиту?

– Да.

Он шел по канату. Утратишь кураж, занервничаешь – разобьешься. Он играл в карты. Блеф – искусство хладнокровия. Еще раньше, до того, как Змей проник в бот, Марк размышлял – не предпринять ли такую попытку самому? Он бы поднял бот на орбиту даже в условиях «пурпурной качки». После долгих колебаний Марк признался самому себе, что вряд ли сумеет в одиночку довести бот до кондиции. Взлетать на неисправной машине, в условиях местной атмосферы – самоубийство. Значит, Змей. А там видно будет.

Лгать легко, подумал унтер-центурион Кнут. Труднее говорить полуправду. Если у Змея лопнет терпение, он рискнет на взлет.

– Покинуть систему?

Пауза. Тизитль ждал.

– Не знаю, – Марк пожал плечами. – В принципе, да.

– Что, съели?! Вот вам!

Воздев к потолку сжатый кулак, Змей в азарте рубанул себя ребром ладони по бицепсу. Непристойный жест был понятен всей Ойкумене. С чего бы он не подошел для местной фортуны? А Змей уже танцевал джигу вокруг пульта.

– Есть! Работает!

Схемы проклятых контуров в контрольной сфере горели зелёным. Редкие жёлтые прожилки – пустяки! Главное, ни одной красной. А всё почему? А всё потому, что Змей никогда не ленился читать инструкции! Лучше потратить время на мозголомное чтение, чем без толку ковыряться вслепую, наобум, рискуя запороть всё окончательно.

Бот был готов к взлёту.

Задачу понял бы распоследний болван. Стартовать с планеты, выйти на орбиту; связаться с зондом за пределами атмосферы, искажающей сигнал. В крайнем случае, произвести стыковку и загрузить коды вручную, через контактный интерфейс. Отбить «SOS» с гиперпередатчика зонда…

Это все чудесно, подумал Змей. Где взять пилота?

Со всем, что касалось кодов, сигналов и интерфейсов, опцион справился бы играючи. Но поднять бот на орбиту, а тем более, произвести стыковку…

Он не пилот. Он не сумеет.

«Но ты и не наладчик контуров управления! И что? Не раскисать, опцион! Валяй по белой линии…» Торопясь, пока не ушел кураж, Змей по плечи нырнул в голосферу и отыскал полётную инструкцию.

– Можете ли вы приказать вашему человеку покинуть бот? – спросил Тизитль.

– Да, – ответил Марк.

– Вы это сделаете?

– Вы забыли спросить о главном.

– О чем же?

– Вас должно интересовать: подчинится ли он моему приказу?

– Подчинится ли он вашему приказу?

– Нет. Вы видели, он поднял мятеж.

– Что у вас делают с мятежниками, восставшими против командира?

– То же, что и у вас. Расстреливают.

– Откуда вам известно, что в нашей армии делают с мятежниками?

– Все армии одинаковы. И не говорите мне, что за мятеж у вас награждают орденом!

Тизитль рассмеялся:

– Не злитесь, Марчкх. Бывает, что и орденом.

Унтер-центурион Кнут молчал. Он шел по канату. Он играл в карты.

Глаза слезились. Змей потёр их кулаком. Стало только хуже. «Эх, сейчас бы гипнокурс!» – с тоской подумал опцион. Он отключил сферу с бесконечными параграфами инструкции; откинувшись в ложементе, устало смежил веки. Блаженная темнота не желала приходить. Ненавистные строки ползли радужными электрическими червяками.

Цена ошибки слишком высока. У него не будет второй попытки.

Всё зря.

Бесконечный ремонт. Кабели, разъёмы, контакты. Команды «жукам». Виртуальный интерфейс, линии контуров… Дни, слипшиеся в комок. Сколько их прошло? Календарь работал исправно, но у Змея не осталось сил для сверки. Где сейчас Кнут? Ведьма? Связаться через уником не удавалось. Коммуникаторы обоих были включены, но на запросы никто не отвечал. Устройства связи находились в чужих руках. Неужели помпилианцам вырезали сердца, как Скоку? Неужели он остался один на этой проклятой планете?

У него не будет второй попытки…

– Над ботом курсируют перехватчики, – сказал Тизитль. – На бот нацелены оперативно-тактические ракетные комплексы. Расчеты зенитной артиллерии стоят на круглосуточном дежурстве. Это ясно?

– Да, – ответил Марк.

– Вы понимаете, что при попытке взлета мы откроем огонь?

– Да. А вы понимаете, что при огневом контакте вы получите взрыв, сравнимый с термоядерным? Я не возьмусь прогнозировать его мощность…

– Откуда такой пессимистический прогноз?

– Инциденты на орбите. Гибель кораблей. Ваши ученые еще не сломали головы, пытаясь объяснить этот феномен?

– Вначале физики предполагали, что вы явились из антивселенной. Что у вас полетело защитное поле… Позже от этой идеи отказались. У нас нет опыта космической пальбы, нам не хватает материала для анализа. У вас есть версия гибели вашего корабля?

– Трудно сказать. Взорвался реактор?

– И опять мы возвращаемся к взрывам. Во-первых, мы не дадим боту взлететь даже ценой взрыва с далеко идущими последствиями. Вокруг джунгли. Сядь бот в городе, разговор бы строился иначе. Во-вторых, сломанные головы наших ученых родили оригинальную идею. Неадекватные взрывы при огневом контакте – похоже, это происходит только вне атмосферы. На поверхности планеты феномен отсутствует.

– С чего вы взяли?

– Мы провели эксперимент.

Сирена аларма подбросила Змея с ложемента, как распрямившаяся пружина. Две секунды – и он за пультом. Обзорная сфера – перед глазами, пальцы рук – на сенсорах управления огнём.

Солдатик, рискнувший пересечь контрольный рубеж, был один. Вооружился дурачок штурмовой винтовкой, примитивной и маломощной. Ругнувшись сквозь зубы, опцион успокоился. Будят, понимаешь, по пустякам! На всякий случай он просканировал местность вокруг. Никакого подозрительного движения. Два придурка наблюдают за солдатиком в бинокли с безопасного – хо-хо, это они так думают! – расстояния.

Что вам понадобилось, сердцерезы?

Когда солдатик, сняв винтовку с предохранителя, передёрнул затвор, Змей едва не расхохотался. Ну-ну, пробуй! Солдатик попробовал. Из дула полыхнуло рыжее пламя. Гулко шарахнул выстрел, уловленный внешними микрофонами и переданный на внутреннюю акустику бота. Ещё один. Ещё. Визг пуль по обшивке, на которой не осталось и царапины. Упорства солдатику было не занимать: не смущаясь отсутствием результата, он продолжал стрелять.

«Шугануть дурака? – лениво подумал Змей. – Пальнуть над головой из излучателя? Пусть в штаны наложит…» Словно в ответ на его мысль, солдатик вскрикнул, едва не выронив винтовку, и, скособочившись, ухватился за ногу. Штанина быстро набухала кровью. Пуля рикошетом угодила солдатику в бедро. Ну не идиот ли?! Будет теперь наука…

Змей смеялся до слёз.

– Чего вы хотите? – спросил Марк. – Чтобы я вступил со Змеем в переговоры?

Тизитль причмокнул, словно ему дали конфетку:

– Змей? Чудесное имя. Или это прозвище? Нет, дорогой мой Марчкх, о переговорах речь не идет. Мы хотим, чтобы вы выдвинули вашему Змею ультиматум. Если он не откроет бот и не выберется наружу с поднятыми руками, мы…

– Зенитки? Ракеты? Перехватчики?

– Это на случай взлета. А так мы просто сбросим на цель бомбу. Это будет любопытный аттракцион: отсталая, примитивная бомба против супер-корабля пришельцев. В детстве я засматривался фильмами на эту тему. Спецэффекты, герой с волевой челюстью… Знаете, Марчкх, как правило, наши побеждали. Вы согласны?

– С тем, что наши победят?

– С тем, что вы огласите ультиматум. Разумеется, мы не в состоянии контролировать вас в смысле лексики. Ваш язык мы знаем по минимуму. Вы скажете Змею, что захотите. А мы сбросим бомбу, когда захотим. Подумайте, стоит ли скрывать от Змея правду? Хорошенько подумайте…

– Врач позволит мне вылететь к боту? – спросил Марк.

Тизитль расхохотался:

– Уже. Иначе мы бы не беседовали.

– Готовьте вертолет.

– Вы слишком горячи, друг мой. Врач дает добро на вылет, но не раньше, чем через три дня. Кто я такой, чтобы спорить с медициной?

– А мой человек в боте? Он, пожалуй, на грани срыва…

– Ерунда, – буркнул Олин. – Змеи терпеливы, как все гадины. А если ваш слюнтяй сорвется и взлетит… Я с удовольствием полюбуюсь воздушным боем. Как ты сказал, Тиз? Наши побеждают, и титры на фоне солнца.

VI.

Ночь – это прекрасно.

Почему?

Ночью нет солнца. Проклятого солнца, куда уходят, раскрыв грудную клетку всем ветрам. Ночью ветер скребется в окно. Закрой глаза – глаз! левый можно не закрывать… – и попробуй, заставь себя поверить, что ты дома.

Нет.

Самой истовой, самой фанатичной вере не совладать с безжалостностью расстояний. Будет иначе: зажмурься, дай сну принять командование – и окажешься во чреве пирамиды. Один против пятерых. Блики лампад играют на обсидиане копий. Чикчан, кими, киб, иик, кан. Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Парни из охранного агентства «Орёл». Они не читали летописи храма Ицли. Не изучали веера-дневники университета в Нанауацине. Плевать они хотели на зарисовки великого Пайналя! Их дело простое: бить и умирать.

Один против пятерых.

Пятеро против пятнадцати.

На вершине пирамиды, по ту сторону реальности.

– Я не астланин!

Они улыбаются: чикчан, кими, киб, иик, кан. Они знают правду: змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Мертвецы с правдой на «ты». Мертвецы? Вечно живые части солнечного колланта. Наверняка Изэль зовет солнце по-другому. Это бес-переводчик изгаляется, подыскивает аналоги: солнечный коллант…

Солнце над пирамидой: косматый демон.

Кучка людей, раздетых догола. Жалкий частокол копий. Напротив ждет приказа полуторная декурия в полном вооружении.

– Слушай мою команду!

Яркий блик на клинке меча:

– Пленных не брать!

И эхом:

– Я не астланин! Ложь!

Цирк вокруг пирамиды. Ряды трибун. Если напрячь память, вытянуть из нее все жилы, как на допросе, можно вспомнить: да, цирк. Как во время дуэли на клеймах. В последний момент, когда мертвецы падали к подножию гигантского алтаря, вокруг обозначился цирк. С беснующимися рабами на трибунах. Зыбкий, дрожащий призрак.

– Я помпилианец! Это мои рабы!

Из-за края Ойкумены не дотянуться. Но если цирк вокруг пирамиды? Значит, ты уже не за краем, а на краю? Ты – ниточка между мирами. Ни то, ни сё. Носитель клейма, способный, не моргая, глядеть на солнце.

– Это мои рабы!

Достать. Вцепиться. Принудить.

– Мои рабы!

Сквозь космическую пустоту.

– …рабы!

Марк содрогался всем телом. Из носа текла кровь.

Канатоходец превращал себя в канат.

КОНТРАПУНКТ. БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА. (на днях). В цирке тоже есть режиссер. Тот, который ставит – номера, спектакли, программы. Понимаете? Он ставит. Без него ничего не стоит – падает. Акробаты, наездники, жонглеры, дрессировщики. Трюковое и образное решение, костюмы, художественное и музыкальное оформление. Композиция номера, расстановка эмоциональных акцентов. Реприза, жест, мимика. Чертова прорва всякого разного. Режиссер берет это – и ставит. Временами творческая натура, сбрызнутая алкоголем, подбивала артистов вспомнить о демократии, равноправии и прочих приятных эфемеридах. В такие минуты я напоминал им, что режиссер значит «управитель». Подсовывал толковый словарь, древней древнего, где значилось: «Управляющий актерами, игрою, представленьями; назначающий, что давать или ставить, раздающий роли.». Думаете, это помогало? Ничуть. Они продолжали заниматься любимым делом: считались обидами, проклинали тирана и обзывали меня подпевалой. Потом приходил он, тот, который ставит, и хор смолкал. Артисты шли становиться. (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Примипил Ланций, вы идиот!

– Так точно, господин военный трибун!

– Вы – безмозглый кретин!

– Так точно, господин военный трибун!

– Вы – позор военно-космического флота Помпилии!

– Я…

– Молчать! Еще слово, и я отдам вас под трибунал! Если адмирал Шармаль заявит протест, я лично повешу вас на флагштоке «Черной дыры»! В открытом космосе…

– Есть молчать…

– Проклятье! Сорвать межрасовые учения! Поставить под угрозу флагман дружественных гематров! Снести флагману дюзу к драной матери! Кормовую дюзу, со всеми вытекающими…

– Вы преувеличиваете, господин военный…

– И это эскадрилья, которую я считал лучшей…

– Так точно…

– Свора дуболомов! Корыта с помоями!

– …точно…

– Молчать! Слушать мою команду! Десантная эскадрилья «Волчица» отстраняется от учений. Десантная эскадрилья «Волчица» немедленно покидает сектор Змеиного Жезла. Приказываю вам отвести эскадрилью на базу Малой Ромуллы. Нет, дальше! В глушь! К бесу в зубы! Туда, где вы сгниете в глухом резерве…

– Координаты, господин военный трибун?

– На Месаллину-IV! Сортиры драить! Всей эскадрильей!

– Слушаюсь!

– Ждать распоряжений!

– Слушаюсь!

– Можете идти. Стоять! А с дюзой у вас, примипил, лихо вышло. Я имею в виду, отвратительно. Не будь Шармаль гематром, он бы брызгал слюной отсюда до Хиззаца…

– Легат Кацина!

– Я!

– Доложить состояние «Бешеного»!

– Для восстановления технической готовности высокоавтономного тяжелого крейсера-пентеры «Бешеный» требуется замена навигационного комплекса. Желателен ремонт 2-й и 3-й батарей плазматоров с частичной модернизацией. В связи с невозможностью осуществления перезагрузки активной зоны реактора…

– Короче!

– В отсутствие ремонтных работ тяжелый крейсер «Бешеный» будет выведен из боевого состава в состояние длительной консервации. Вывод произойдет не позднее конца года. Если средства на ремонт не поступят в полном объеме, «Бешеного» следует готовить к утилизации. Законсервированный крейсер рекомендую держать на отстое в орбитальных доках Смиллы…

– Деньги будут. Под мою гарантию…

– Рад это слышать, господин консуляр-трибун.

– Уводите крейсер на Смиллу.

– Подготовка к ремонту?

– Консервация.

– Господин консуляр…

– Краткосрочная, месяца на три. Я сказал, что деньги будут, но не обещал, что прямо завтра. Я вам не фокусник, миллион из фуражки не вытяну. Ничего, поскучаете в отстое. Сбегаете в запой, трахнете кого-нибудь из местных шлюх. Говорят, на Смилле нет венерических заболеваний.

– Врут. Я вам точно говорю, врут…

– А вы проверьте еще разок. Отдохните, Кацина. Расслабьтесь как следует. Экипажу выделяю тридцать дней на моральное разложение. Тридцать, и ни днем больше!

– Слушаюсь!

– Всё, свободны…

– Манипулярий Круций!

– Я!

– Манипулярий Цинна!

– Я!

– Обер-манипулярий Сатрус!

– Я!

– Перехо́дите в распоряжение легата Таранция. Быть готовыми к вылету в 18:00 по местному времени. Согласно приказу усилить сводную когорту спецназначения Z-621 тремя звеньями штурмовиков и кораблей огневой поддержки…

– Разрешите вопрос, господин легат?

– Спрашивайте.

– Куда мы летим?

– На Халори.

– Цель?

– Груши околачивать! Из всех наличных стволов… Поможете зачистить столичный округ от боевых групп сепаратистов. Прогрессивные халорийцы вас не забудут!

– Разрешите вопрос, господин легат?

– Спрашивайте.

– Это наказание или поощрение?

– В смысле?

– Ну, я насчет той драки в «Хромом псе». Вы еще разбили об меня коммуникатор…

– Я?

– Ну, когда вехденский старлей дал показания, что драку начали мы. Вы сказали: если бьешь, придурок, так чтоб потом без показаний… Наказание, да?

– Хороший вопрос, манипулярий Цинна. Хотел бы я знать ответ…

Космос велик.

Они шли в орбитальные доки Смиллы, на базы Месаллины-IV, к Халори, где правительство и мятежники веками играли в чехарду, как принято у варваров. Крейсеры, штурмовики, десант. Корабли Великой Помпилии. Двигались на окраины, летели в глушь, чертили трассы в пустоте. Ничего особенного, банальная передислокация. Разведки вехденов и гематров брезгуют такой рутиной. С миру по нитке, с бору по сосенке; с хлеба по крошке…

Согласно документам, они пришли к местам назначения.

В новостях мелькнул крейсер «Бешеный»: металл на фоне звезд. Начальник Генерального штаба сделал заявление, обещая финансирование ремонта. Манипулярий Цинна слал матушке письмо за письмом. Цинна был сентиментален. Матушка обожала халорийские благовония, и любящий сын писал, что купил целый галлон коричного масла. Масло Халори – лучшее в Галактике. Кстати, шлюхи Смиллы – тоже ничего, и пахнут приятно. Даже триппер не слишком огорчил легата Кацину. Триппер пройдет, а воспоминания останутся.

Плевать хотела Ойкумена на все это.

А на краю Ойкумены, на остром краешке, с которого сорваться – как два пальца облизать, куда идут в рваном ритме, теряя чувство времени и пространства, там, где алмазный наждак сдирает с тебя кожу – не в реальности, так в снах; вне сигналов и маяков, ведя расчеты по семи точкам, пяти, трем…

– Примипил Ланций!

– Я!

– Легат Кацина!

– Я!

– Манипулярий Круций!

– Я!

– Манипулярий Цинна!

– Я!

– Обер-манипулярий Сатрус!

– Я!

– Поступаете в мое распоряжение…

– Есть!

Сводная оперативная эскадра «Гладиус» под командованием военного трибуна Красса выдвинулась в систему AP-738412.

Говоря проще, в Кровь.

* * *

– Слабость, – сказал легат Тумидус. – Слабость – это ключ.

– Что? – не понял Папа Лусэро.

– Слабость – ключ к Крови. Так говорил мне Юлий.

– Юлий?

– Мой брат. Мы встречались перед отлетом, в гостях у отца.

Паук-исполин подошел к границе Крови. С осторожностью, которую, рискуя разозлить Папу, можно было бы назвать опаской, попробовал лапой песок. Кровяные нити потянулись к лапе, покрытой жесткими волосками – оружию, способному разорвать в клочья корму боевой галеры – и Папа сдал назад. Так анемичная девица, зябнущая в июльский зной, протягивает ножку к морской пене. Касание, визг, и девица отступает, сочтя море холодным.

Ветер расхохотался за спиной антиса.

– Вы слишком сильные, – в устах Тумидуса это прозвучало сродни оскорблению. – Ты, Рахиль, остальные. Кровь реагирует на вашу силу. Не думаю, что по силе вы сопоставимы, иначе ты бы зашел гораздо дальше. И все же Кровь чует тебя даже на расстоянии, вступает с тобой во взаимодействие. Мы, коллантарии, гораздо слабее вас. Нас Кровь игнорирует. Возможно, не считает угрозой. Возможно, попросту не замечает. Слабость, Папа. Вот что имел в виду мой брат.

Пара верхних глаз Папы побелела. В паучьем облике антиса, свойственном Папе Лусэро под шелухой, проступил другой облик – слепой карлик-вудун. Впрочем, расположение верхних глаз паука скорее вызывало ассоциацию с белыми отмороженными ушами.

– Если я стану слабым… – начал антис.

Его перебила Рахиль:

– Надо рассчитать норму падения силы. Пороговое значение. Допуски. Если мы будем знать точный уровень силового раздражителя…

Тумидус улыбнулся ангелу:

– Не надо. Оставь расчеты, Рахиль.

– Не могу, – сухо отозвалась женщина. – Не умею.

– Не умеешь не считать? А сдерживать силу умеешь? Если я прикажу тебе стать слабее на пятьдесят два процента, ты подчинишься? Удержишь себя в куцых рамках? Ты ведь понимаешь: как только сила вырвется из-под контроля, Кровь сожрет тебя на завтрак. Снять скафандр на глубине в десять километров – для водолаза это смерть. Как у гематров с аналогиями?

Рахиль шагнула к легату:

– С аналогиями у нас все отлично.

– Вижу, – Тумидус остался стоять на месте. Свет, который числа, нависал над ним, превращая доспех в рыбью чешую. – А как у антисов с подчинением? Ты, гематрийка, бесстрастная ледышка… Думаешь, я не заметил, как ты отреагировала на слово «прикажу»? Какой-то наглый коллантаришка заявляет: «Я прикажу тебе стать слабее…» – и Рахиль Коэн, гроза черных дыр, готова сжечь меня дотла! Будешь спорить? Со мной, десятинщиком? Экспертом по приказам и подчинению?! Меня, черт тебя дери, кололи такой дрянью, что ты и представить не можешь! Зачем? Чтобы научить ходить в корсете! Меня ломали через колено, обучая подчиняться! Давили внутренний протест! Без химии моя помпилианская натура бунтовала против любых приказов… Что же тогда говорить о твоей антической натуре?

Свет подернулся рябью: ангел молчал.

– Вот она, ваша сила, – легат перевел дух. – Сила одиночек. Сила, неспособная подчиниться даже своим хозяевам… Куда вам в Кровь?

Присев на задние лапы, Папа озирался. Молчание Рахили было для антиса ножом, вонзившимся в мякоть души. Да, говорила немота гематрийки. Мы – сила, нам не совладать с собой. Да, отвечало поведение огромного паука. Мы – сила. Помпилианец прав, нам не стать слабее в присутствии большей силы.

Такова наша природа.

Глаза паука обратились к Тумидусу. Белые потемнели, в черных появился хищный блеск. Уязвлен, раздосадован, Папа хотел сорвать зло на том, кто принес дурную весть – не ударом, так словами. Миг, и антис прикусил язык, видя лицо легата: хмурое, осунувшееся, как после долгой болезни.

– Да, – кивнул Тумидус. – Ты правильно понял. Вам трудно принять вашу силу, как слабость? А мне легко? Мне легко принять мою слабость, как силу? Я, помпилианец, говорю вслух: я слаб! Настолько слаб, что меня не замечают! Я – паразит в складках шкуры слона! Еще недавно, пять лет назад… Боевой офицер, кавалер ордена Цепи, малый триумфатор – да я скорее вырвал бы себе язык, чем признался бы в слабости!

– Лучше б ты его вырвал, – буркнул Папа.

Тумидус вошел в Кровь: недалеко, метра на два, если мерить расстояние мерками галлюцинативного комплекса. Сел на песок, скрестив ноги. Под ягодицами легата змеились тонкие, еле различимые здесь, на границе, капилляры с пурпурным ядом. Сплетались, ткали узоры, равнодушные к наглецу.

– Почему ты паук? – спросил легат.

– Что?

Сегодня у Папы Лусэро был день встречных вопросов.

– Почему ты паук?! – чувствовалось, что Тумидус едва справляется с бешенством. Признание в слабости далось легату труднее, чем он хотел показать. – В космосе все ясно: там мы – волны и лучи. А здесь, под шелухой? Я с виду человек, как любой из коллантариев. Оружие не в счет, здесь сплошная архаика. Посмотри на мой коллант! Я – помпилианец, Н'доли – вудуни, Эсфирь – гематрийка, Карна – брамайн… А ты – паук! Здоровенный паучище! Рахиль – столб света. Нейрам – огненный сокол. Все антисы, кого я видел, не похожи на людей. Даже Кешаб Чайтанья – восемь рук, три лица, клыки ниже подбородка…

Не вставая, Тумидус изобразил монстра:

– Хорош человек!

– Это правда, – кивнула Рахиль. Кивок выглядел устрашающе: вспышка, качнувшаяся вниз. – Я иногда размышляла о природе этих различий.

– И что? – спросил Папа, не балуя собеседников разнообразием.

– Ничего. Слишком мало данных.

– Добавь в копилку, – легат махнул рукой в сторону горизонта. – Еще один облик. Что ты видишь, Рахиль?

Ангел ответил не сразу.

– Зарево, – казалось, гематрийка производила сложные вычисления. – Зарево в странной цветовой гамме. Ближайший аналог: окраска ядовитых змей, грибов, насекомых. Н'доли сказала, что это солнце системы. Ты согласился с ней. Возможно, так оно и есть.

– Что видишь ты, Папа? – упорствовал Тумидус.

– То же самое, – проскрипел паук.

– Н'доли?

Молодая вудуни вернулась к границе Крови. Коллантарии стояли поодаль, тесной кучкой, не вмешиваясь в разговор. Лишь теперь, когда легат обратился к одной из колланта, остальные обозначили свое присутствие жестом, взглядом, поворотом головы. Трудно сказать, что вынуждало их к такому скромному поведению. Страх перед яростью антисов, раздраженных напором Тумидуса? Нервозность первого, смертельно опасного вылета? Близость Крови? Так или иначе, коллант, собранный наспех, из добровольцев, напоминал кучку новобранцев, тушующихся в присутствии офицеров – а может, отряд ветеранов, не желающих лезть в разборки старших по званию.

Сила, которая слабость; слабость, которая сила – часто они похожи, как близнецы.

– Это солнце, – сказала Н'доли.

– Я спрашиваю, что ты видишь?

– Я вижу сердце.

– Сердце? – паук встал на дыбы. – Ты уверена?

Передние лапы антиса шарили в воздухе, словно желая нащупать проклятое сердце, подтащить ближе и высосать из него всю кровь.

– Абсолютно, – отрезала Н'доли. – Папа, я биолог. Это ты с пьяных глаз не отличишь сердце от задницы. Я вижу человеческое сердце: два предсердия, два желудочка. Клапан аорты, клапан легочного ствола. Прочесть вам лекцию о физиологии сердечно-сосудистой системы? По-моему, самое время…

Вздохнув, она добавила:

– И место.

* * *

– Гуль!

Кричал брамайн. Зоркий, а может быть, просто осторожный, он указывал на ближайший бархан. Ветеран морской пехоты, еще со времен высадки на Эмрах, где треть роты «Глухих дьяволов» легла в вонючий ил при десантировании, а другая треть удобрила собой захваченный плацдарм, Карна Амогха знал: смотри не туда, куда все! Вот и сейчас, когда сердце, бывшее солнцем, отвлекло внимание и антисов, и коллантариев, Карна не переставал озираться по сторонам.

Гуля он приметил, едва тот вынырнул из-за края бархана. Барханы на подходах к Крови имели форму серпа, подветренные склоны отличались крутизной – при желании там легко спряталась бы и более крупная тварь, чем гуль. Людоед, не брезгующий падалью, в открытом космосе – флуктуация класса 1G-6+ согласно реестру Шмеера-Полански, сгусток вечно голодного света и хищных гравиволн, под шелухой гуль кружил по песку, страстно желая и боясь приблизиться к добыче. Сутулый, почти горбатый, с руками-лапами, свисающими до земли, весь в колючей шерсти, гуль походил на жутковатый гибрид волка и собакоголовой обезьяны. В разинутой пасти торчали желтые клыки. На грудь текла слюна: липкая, похожая на гной. Бессмысленно моргали подслеповатые, заплывшие слизью глазки. Зрение гулю заменял нюх. Антисов он не боялся, верней, по природной тупости не замечал их присутствия. От паука не пахло съедобным, а сияние ангела скорее раздражало гуля, привыкшего к темноте, чем страшило.

– Ах ты, пакость…

Папа Лусэро присел для броска. В иное время лидер-антис расы Вехден и не заметил бы гуля – мелочь, дрянь. В крайнем случае, угрожай хищник безопасности галактических трасс – прихлопнул бы походя, словно комара, угодившего в силки паутины. Но сейчас, всё еще кипя от разговоров про силу и слабость, Папа рад был оторваться на ком угодно. Выместить обиду, спустить пар – гигантский паук сорвался с места, набирая скорость.

– Папа! Стой, дурак!

Простой оклик не удержал бы антиса. Понимая это лучше многих, хорошо знаком с дурным характером карлика, Тумидус добавил оскорбительное «дурак». Легат вскочил на ноги, видя, как Папа, взрывая песок, боком уходит в вираж – иначе антису было не остановиться. Вверху, недоумевая, качалось ослепительно-голубое пламя – голова ангела Рахили. Время вышло, долгие объяснения могли сорвать замысел. Идея не до конца оформилась в мозгу Гая Октавиана Тумидуса, причины и следствия толкались, занимая места, отведенные им логикой, а фитиль в заднице уже горел, и глотка, луженая глотка десантуры взрывалась приказом:

– По коням!

Коллант взлетел в седла. Умение выйти в большое тело здесь трансформировалось в иные, странноватые на первый взгляд таланты. Даже маэстро Карл, невропаст отряда – человек, мягко говоря, пожилой – оказался на спине своей кобылы с ловкостью урожденного кочевника.

– В Кровь! Загоняйте его в Кровь!

Копыта сотрясли пустыню. Коллант шел облавной подковой, отжимая гуля от спасительного бархана. Мечи покинули ножны – цепь синих вспышек. Чудовище замешкалось, туго соображая: бежать или драться? Лязгнув клыками, гуль кинулся на ближайшего врага, которым оказалась Н'доли. Атака была уловкой, обманным финтом – увернувшись от кривого клинка вудуни, гуль серой тенью проскочил под брюхом коня. Наверное, людоеду удалось бы уйти, но, обманув дочь Папы Лусэро, гуль с разгону нарвался на Папу. Жесткая паучья лапа сшибла беглеца с ног: забыв обиды, даже не догадываясь, что взбрело на ум бешеному легату, антис включился в охоту. Чуть дальше пылал свет, который числа – Рахиль, просчитав всё наперед, перекрыла гулю дорогу между барханами.

Наверное, это было смешно. Не будь Тумидус так занят, он оценил бы семейное сходство с отцом, наездником-клоуном. Цирк, комическое шоу: коллант, способный справиться с гулем без чужой помощи, при поддержке двух лидер-антисов, о чьих подвигах слагали легенды, гнал мелкую тварь, ополоумевшую от страха.

Богатыри охотились на зайца:

– В Кровь!

Ослепнув, оглохнув, захлебываясь ужасом, гуль выскочил на песок, пронизанный кровяными сосудами. Спасение явилось хищнику в виде свободного пространства. Оторвавшись от преследователей, замерших на границе Крови, гуль с разбегу проскочил довольно далеко, прежде чем Кровь занялась им. Антис, флуктуация – пурпур, смешанный с золотом, не делал различий. Гуль взвизгнул, когда красное рванулось вверх по его лапам. Казалось, с хищника содрали шкуру, обнажив мясо и жилы. Жертву облепило давленым виноградом, в шерсти просверкивали золотые искры. Визг перерос в вой: трубный, безнадежный. Вертясь на одном месте, гуль бился, как в силках.

Сила, слабость; в случае с неразумным гулем это не играло роли. Кровь жрала флуктуацию без колебаний; если коллантариев Кровь не замечала, а с антисами скорее заигрывала убийственным образом, то в уничтожении гуля было что-то равнодушное, безусловное, как корчи лабораторной крысы, угодившей в чан с концентрированной кислотой.

– Это отвратительно! – прошептала Н'доли.

Тумидус кивнул, внимательно следя за мучениями гуля.

– Доволен? – спросил Папа Лусэро.

Легат не ответил.

Вой стих. Гуль по-прежнему подвывал, но теперь это звучало иначе. Так стонут от удовольствия, спариваясь с самкой. Конвульсии обернулись дрожью, похожей на предвестие оргазма. Гуль вытянул шею, прогнул спину: всё говорило о том, что тварь испытывает сильнейшее наслаждение. О сопротивлении гуль больше не помышлял. Он катался по песку, вбирая в себя максимум пурпура, терся о малейшее возвышение, набирал полную пасть золота. С каждым движением он удалялся от границы, стремясь к зареву, солнцу, сердцу. Накиньте на людоеда аркан, потащите его назад на веревке – не оставалось сомнений, что гуль станет сопротивляться из последних сил, сдохнет, а не прервет гибельный путь в Кровь.

– Он растворяется, – сказала Н'доли.

Легат вытер пот со лба:

– Вижу. Это неважно. Этого следовало ожидать.

– Что же тогда важно?

– Главное, что он счастлив.

Гуль уходил в песок. Растекался лужей, продолжая стонать от счастья. Капилляры всасывали хищника, гнали по сети сосудов к зареву: от границы – к солнцу. Волны пробегали по пустыне, расчерченной красным; волны, чей ритм завораживал. Минута, другая, и от гуля не осталось даже шерстинки.

– Вам нельзя в Кровь, – оставаясь в седле, легат повернулся к Рахили и Папе Лусэро. – Всё ещё хуже, чем я предполагал. Здесь, у края, вы сопротивляетесь, а значит, способны вернуться. Зайди вы дальше…

– Мы прекратим сопротивление, – сказал ангел.

– Счастье, – прошелестел паук. – Я захлебнусь этим сраным счастьем. Я на четвереньках поползу в пурпурную задницу. И не говори мне, что это сердце! Радоваться, превращаясь в дерьмо… Парень, я не создан для этого.

Тумидус молчал. Опустив голову, он разглядывал что-то под копытами своего жеребца. Вернее, под копытами коней – в увлечении погоней коллант остановился не на границе Крови, а дальше, в песке, рассеченном сетью капилляров. Кровь по-прежнему не реагировала на коллантариев. Пурпур медлил подняться по живой плоти, золото оставалось равнодушным к незваным гостям. Но не это заинтересовало легата. Он спешился, присел на корточки, взял горсть песка на пробу.

– Что там? – рявкнул Папа, не отличавшийся терпением.

– Вот, – легат протянул песок антису. Свободной рукой Тумидус обвел пространство, занятое конным отрядом. – Видишь?

Внутри колланта песок был свободен от крови. Красное отступило, убралось за внешнюю границу отряда. Жеребец ударил копытом, взметнув вихрь песчинок: обычных, бледно-желтых.

– Микро-Ойкумена, – сказал Тумидус. – Брамайны, варвары, вехдены, помпилианцы, вудуны… Вот это и есть Ойкумена. Разные в одной связке. Мы несем Ойкумену с собой, Папа. Жаль, мы не сможем растянуться пошире. Если связи порвутся, колланту конец.

* * *

– Эксперт, – сказал Тумидус, разглядывая руку.

«Юлий Сергий Тумидус» – значилось на голографическом ремешке, обвивавшем левое запястье Юлия. И ниже, «моргающим» шрифтом: «Эксперт по энергетике. Допуск А-38-бис». Нанопроектор был впрыснут в кровь носителя. Поймай Юлия злобные шпионы, отруби ему руку по локоть, пытаясь выведать сокровенные тайны империи – голография перебралась бы выше. Обвилась вокруг плеча, шеи, лба, возвещая городу и миру: вот она, важная шишка, у которой допуск – ого-го, и закрыли тему.

При выходе из «объекта 12-прим» – частного отеля, принадлежащего не то разведке, не то импербезу – ремешок переходил в слепой режим. К чему пугать прохожих и официанток в кафе?

– Хуже нет быть экспертом…

Который день Юлий не ночевал дома. Звонил Валерии по закрытому каналу, два раза в сутки: утром и вечером. Докладывался: жив-здоров, кормят по расписанию. Очень занят, люблю-целую. Люблю-целую, отвечала Валерия. В голосе жены звучала заботливость без признаков тревоги. Юлий не знал, что наговорили Валерии спецы-психологи госпожи Зеро, но супруга восприняла длительную «командировку» мужа спокойно.

Настолько спокойно, что впору обидеться.

Звонки жене делили время на «до» и «после». После вечерней связи Юлий ложился спать. После утренней – работал. Если, конечно это можно было назвать работой. Ежедневные данные по рабам, принадлежащим экипажу «Дикаря». Рабы тех, кто предположительно мертв. Рабы тех, кто предположительно жив. Нормативы. Отклонения. Состояние ресурса. Спонтанные освобождения. Вторичное клеймение. Жидкий стул. Грибок на ногах. Раннее облысение. Проклятье! – информация множилась, ветвилась, превращалась в дремучий лес. Юлий проламывался в чащу, строил гипотезы, разрушал их до основания, возводя на обломках новые. Если бы он мог, равнодушие к рабам давно превратилось бы в лютую ненависть. К счастью, этого он не мог. Ненависть оставалась на долю тех, кто далеко-далеко, за краем Ойкумены, играл в страшные игры с его сыном.

Злой, как собака, Юлий шел обедать.

Ужинать.

Звонок Валерии – и на боковую.

Юлий завидовал брату. Дико, бешено, до звонкой боли в висках. Гай был там. Гай делал, а не ждал, сидя пауком в паутине. Зависть не распространялась на способность брата выходить в большое тело. Гай мог быть там и без колланта – легатом галеры, входящей в состав спасательной эскадры. Про эскадру Юлию никто ничего не сказал, но не идиот же он, в конце концов! В финале совещания, на котором ему и госпоже Зеро – верней, госпоже Зеро и ему – удалось отговорить ястребов из разведки от идеи уничтожения целой планеты, Юлия вежливо попросили покинуть зал. Он ушел без возражений, втайне усмехаясь. Зачем скороспелому эксперту по энергетике слышать список кораблей, уходящих в секретный рейд?

Меньше знаешь, крепче спишь.

Снилась пустыня. Песок, красный от закатного солнца. Марк стоял рядом, любовался закатом. Как жизнь, спрашивал Юлий. Марк пожимал плечами. А потом уходил – в солнце. Юлий кричал, звал, умолял прекратить. Марк не спорил – возвращался, вставал слева от отца. И все начиналось заново: как жизнь, плечи поднимаются и опускаются, первый шаг, второй, дорога в солнце, просьба вернуться… Утром Юлий удивлялся, почему не просыпается среди ночи. Карусель однообразного, а главное, бессмысленного сна изматывала хуже дневной нервотрепки.

– Срочный вызов! Повторяю: срочный…

Сфера коммуникатора по кромке светилась ярко-алым. Защита от прослушивания, броня радиоволн. Юлий коснулся сенсора приема и, честно говоря, испугался, увидев рыжую шевелюру Нумы Сальвуса. С некоторых пор всё, что было связано с рабами Марка, вызывало у Юлия безотчетный страх. Особенно он боялся новостей.

– Слушай! – забыв поздороваться, заорал Нума. – Нет, ты послушай! Ты только сядь, а то упадешь…

Лицо Нумы уплыло в сторону. Его сменила другое лицо: выразительностью оно соперничало с дубовым чурбаном. Раб, понял Юлий. Нума что, хочет, чтобы я переговорил с рабом?

– На связи унтер-центурион Кнут, – мертвым голосом сказал раб. – Докладываю: «Дикарь» уничтожен при атаке чужого корабля. Кроме меня, в живых остались обер-декурион Ведьма и опцион Змей. Находимся в плену. Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев! Смертельно опасно! Повторяю: не стрелять на орбите…

Сперва Юлий не понял. Кнут? Ведьма? Змей?! Когда до него дошло, что все это значит, колени сделались ватными. Нума был прав: хорошо, что Юлий сидел в кресле. Грохнулся бы на пол, господин эксперт…

– Связь, – прохрипел Юлий. – Нума, это же связь…

– Трое! – ликовал Нума из-за спины живой батарейки. – Три раба долдонят: «Не стрелять на орбите!» Слово в слово! Ты только не раскатывай губу, да? Связь односторонняя, в наши ворота. Марку ты ничего не передашь…

Это Юлий знал не хуже Нумы. Хозяин может заставить раба передать сообщение: краткое, простое, доступное мозгу с подавленной свободой воли. Гипер дорогой – желая сэкономить деньжат, помпилианцы часто пользовались «почтовыми рабами» для межпланетных контактов, не требующих развернутых переговоров. Но никто, даже телепат экстра-класса, не в силах заставить чужого раба выйти на связь с хозяином. Раб, обращающийся к хозяину по собственной инициативе, пусть и навязанной извне – уже не вполне раб. Для этого нужна свобода воли – та, которой нет.

– Вези их ко мне, – чтобы Нума, буйный в радости, услышал, пришлось кричать. – Всю троицу. Адрес я тебе сброшу. Пропуск будет внизу, у дежурного. Я оформлю. Нума, он живой…

– Кто? – не сразу сообразил Нума.

А сообразив, заорал так, что коммуникатор чуть не взорвался:

– Да, живой! Юлька, Марк живой!

* * *

– Госпожа Зеро? У меня срочные новости.

– Слушаю.

– Готовьте самый быстрый корабль. Пусть сегодня же стартует вдогон спасэскадре. Сообщение для командующего: «Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев! Смертельно опасно!» Подробности сообщу лично, при встрече. Буду через двадцать минут.

– Это розыгрыш?

– Нет. Это чудо.

Выскакивая в коридор, Юлий Тумидус размышлял еще об одном чуде. Эмоции захлестывали его, когда он смотрел в лицо рабу. Радость, возбуждение, любовь… Опомнись, сказал себе Юлий, слетая вниз по лестнице. Ждать лифт было выше его сил. Опомнись, дурень. Это событие не из разряда чудес. Увидеть в рабе человека нереально для психически здорового помпилианца, а ты, конечно же, здоров. Но можно увидеть кое-что за лицом раба. Через всю Ойкумену, и дальше, в неизвестном, безумном запределье – лицо сына.

«Докладывает унтер-центурион Кнут…».

Глава девятая. У нас мало времени.

I.

– Нож, – сказал Олин. – У тебя в кармане нож.

– Что? – не понял Марк.

Грохот винтов заглушал слова.

– В юности мы с дружками поймали одного пижона. В тупичке, значит. Прижали к стене, потребовали кошелек. Он был такой… – Олин показал, какой был пижон. В смысле, никакой. – Я ему говорю: ну ты, доходяга! Мне шестнадцать, плечи ломовые… А он смеется: я, мол, с пеленок шклюцеватый. Снял часы, показывает мне. Надел браслет на кулак: видал? Дорогая вещь…

Внизу проплывал город. Вертолет шел над крышами. Иногда машина поднималась выше, чтобы не задеть трубчатую сеть, опутавшую дома сверху донизу.

– Что это? – Марк указал на паутину из металла.

Олин повернул голову к иллюминатору:

– Это? А-а, пневмодоставка. Впервые видишь?

– Да.

– Дикий ты человек, парень. Варвар. Так вот, о пижоне. Он полез в карман и вместо бумажника вынул нож. Когда он сунул в карман руку… У него было лицо, как у тебя сейчас. Вот я и говорю: у тебя в кармане нож.

Вскрытый арбуз, думал Марк о городе. Давленая вишня. Яичный желток. Кровь: венозная, артериальная. Свежая, запекшаяся; сукровица. Великий Космос, дай мне что-нибудь в пастельных тонах! А там хоть в гроб…

– Как он нас резал! – Олин причмокнул от восхищения. Чувствовалось, что это лучший экспонат в музее воспоминаний громилы. – Веришь, по сей день снится. Мне повезло: он меня в зубы кулаком. Часы – кастет. В зубы, в висок… Я поплыл, сел у стеночки. Сижу, отдыхаю, дышу воздухом. А он режет. Ребята орут, из них брызжет, а он трудится, красавец. Потом «скорую помощь» вызвал, полицию. Меня забрал с собой. Глянулся я ему. Сколько раз я у него спрашивал: Тиз, чем я тебе глянулся? Смеется…

Шеренги магнолий. Строй платанов.

Корпуса окраины.

– Где у тебя нож, парень? Где ты его прячешь?

– Отцепись, – сказал Марк. – Надоел.

Его пугала проницательность Олина. Нож? Это не нож, унтер-центурион Кнут. Это чудо. Дотянуться до рабов из-за края Ойкумены – чудо. Вбить в кисель, бывший когда-то мозгом живых батареек, сообщение – чудо из чудес. Всю ночь до утра Марк бормотал: «Не стрелять… Не клеймить! Смертельно опасно!..» Проваливался в сон, подрывался, белый от испуга. Губы дрожали: «Не клеймить…» Связь трепетала, готова оборваться в любой миг. Он надеялся, что рабы – трое? Четверо?! – «встанут на повтор». Сейчас Марку страстно хотелось повторить эксперимент. Удерживал страх. Страх дрался с желанием не на жизнь, а на смерть. А вдруг не получится? Так хочется оторвать струп с подживающей раны и полюбоваться багровой мякотью.

Голова разламывалась. Сказывались бессонница и напряжение. Которое утро подряд, приводя себя в порядок, Марк долго смывал кровь, натекшую из носа на щеку и подбородок. Подушки и простыни, наверное, можно было отстирать. Или сразу выбросить на помойку? Врач, приходя с осмотром, неодобрительно хмурился. Носовые кровотечения? Давление пошаливает? Сосудики?!

Он уже жалел, что дал разрешение на вывоз пациента к боту.

Час назад врач сцепился с Тизитлем. Великий аттракцион, схватка хорька и журавля: врач требовал взять на борт Ливию, а Тизитль возражал. Коротышка предпочел бы оставить Ведьму в центре. Не складывать все яйца в одну корзину, как образно выразился Тизитль. В ответ врач заорал, брызжа слюной, что он не в курсе насчет хорьковых яиц. А у него, журавля, яйца не железные. Без диагност-блока он снимает с себя ответственность. Чужая иммунная система, препараты, реакция организма… Тизитль разрешил взять диагност-блок, но без Ливии. Врач закатил истерику. Как ни странно, истерика дала результат: Тизитль сдался.

Вызвал второй геликоптер.

– Контакт? – Олин с хрустом потянулся. В тесноте салона это было подвигом. – Ага, такой же контакт, как у нас с пижоном в тупичке. Из тебя, парень, контактер, как из говна пуля. Не нравится? Хорошо, как из пули говно. Ты мне лапшу не вешай, я пирог тертый. На хрена тебе со мной контачить? Ты ведь такой же, как я, как Тиз… Только пушка круче и телефон навороченный. Раздень нас догола: одна порода, одна мама рожала. Ты вниз глянь, вниз! У вас что, иначе? Врешь, то же самое…

Обработанные поля. Шоссе.

Поселки.

Тень вертолета бежала по Острову Цапель.

– Иначе, – Марк отвернулся. – Заткнись, а?

– Ты не за контактом прилетел. Ты за ресурсом прилетел. Ваше солнышко старое, небось, голодное. Опять же, заводы кушать хотят, фабрики. Что, народу не хватает? Наши внекастовые плодятся, как кролики. Кастовые прошения шлют: надоело небо зря коптить, хочу в солнце. Больные, шушера тюремная, неудачники… Каждый год прирост – дерьмовая уйма процентов. А всё равно не хватает. Все ж не уйдем? Кому-то надо и здесь пахать…

У ног Олина свернулся клубком его нагуаль – матерый леопард. Гибкий, изящный зверь с точеной головой оттенял могучее телосложение громилы. Или намекал, что в случае необходимости Олин способен быть стремительным, как пятнистая кошка. Катилина, хитрец, забрался к Марку на колени. Помещался он там плохо, задница норовила свалиться вниз. Но Катилина стоически терпел; терпел и Марк, поглаживая ягуарчика по загривку.

– Сволочь ты, – бросил он Катилине.

Приняв оскорбление на свой счет, Олин довольно осклабился.

– Сволочь, говорю. Слопал мою селезенку? Ты морду не вороти, ты признавайся: слопал? Теперь хочешь до печенок достать? Шиш тебе, проглоту…

Катилина жмурился, урчал.

– Ты меня за дурака не держи, – сев на любимого конька, Олин слезать не собирался. – Сбили наш спутник? Сбили. Вы ж не знали, что оно рванёт… Мы и сами-то не знали. Вы бы и «Тонатуйох» сбили, да решили в плен взять. Допросили бы с пристрастием, под эйфорией, а потом экипаж – в солнышко. И экипажу радость, и вам аккумуляторы подзарядить. Опять взрыв помешал: наши первыми пальнули…

– Ага, – согласился Марк. – Вы на орбите по всем первыми стреляете?

Олин почесал нос:

– Не-а, это дебют. Очень уж вы, парень, глянулись. Ты мне лучше про Змея своего расскажи, да? Что, связи с планеты нет? Будь у вас связь с командованием, ты бы уже давно на меня сверху смотрел… Сквозь оптический прицел. Командиры, небось, ногти грызут? Где наши мальчики, почему обедать не идут?! Продвинутые умники, в солнце под гипнозом отправляют… Руки чистые, мытые? Ничего, если конфликт психик, так вы быстро к ножам вернетесь. Полезете в карман за бумажником, а достанете ножик…

Громила наклонился вперед:

– И учти, парень, заруби себе на носу… Я в университете не учился. Мне ученая чехарда – плюнуть и растереть. Я знаю главное: никакой ты не астланин. Ты – хрен с бугра. С далекого бугра, ну да ладно. Я это помню, выучил назубок. А ты запомни, что я – главный говнюк из кино. В смысле, самый быстрый пистолет в Мештли. Усёк?

– Усек, – Марк улыбнулся. – Никакой я не астланин. Спасибо, пистолет.

У Олина задергалось левое веко. Он не понял, за что его благодарят. А все, чего Олин не понимал, его нервировало. Тизитль говорил, что в такие минуты Олина следует бояться.

II.

– Докладывает 3-й навигационный пост. С орбиты 4-й планеты принят сигнал радиомаяка зонда «Стилус». Передал коды доступа, получил подтверждение. Отправил команду на пересылку всей собранной зондом информации в бортовой компьютер «Бешеного».

– Докладывает аналитический пост. В компьютер начала поступать информация с зонда «Стилус». Запустил сортировку и декодирование. Выставил приоритеты согласно полученной инструкции.

– Принято. Продолжайте.

Как выглядит эскадра, входящая в планетную систему?

Как галерная флотилия, могла бы сказать Рахиль Коэн – ангел из света, который числа, исполин, мерцающее облако, висящее в межзвездной пустоте на границе Крови. Впрочем, эскадра смотрелась необычно даже с точки зрения Рахили, повидавшей всякое. Разномастные корабли – монеры, биремы и триремы, быстроходные актуарии, тяжёлый флагман-пентера – были водружены на колёса и катки. Часть галер тащили через пропитанные кровью барханы, по колено увязая в песке, вереницы рабов. Другие шли под разноцветными парусами. Третьи передвигались при помощи лязгающих цепных приводов. Сотни пар натруженных ног налегали на педали внутри деревянных корпусов, их усилия посредством цепей и шестерёнок передавались на скрипящие оси колёс.

Картина плыла перед взором Рахили. Корабли окутывала туманная дымка, скрадывая очертания, искажая контуры. Так для лидер-антиса расы Гематр выглядел под шелухой режим невидимости. Но дело было не только в этом. Ангел моргнул – раз, другой, меняя спектр восприятия. В верхней части световой колонны промелькнула и исчезла призрачная радуга, уйдя в гамма-диапазон. Корабли шли по пустыне. Корабли шли по морю. Сухой шелест песчинок, прошитых кровавыми нитями. Плеск волн, отливающих пурпуром и золотом. Босые ступни рабов утопают в песке; натянутые канаты – как толстые чёрные жилы. Ряды вёсел взрезают бутылочно-зеленую, прохладную плоть воды. Лязг цепей, перестук шестерёнок. Гребные колёса вспенивают волны; с бесчисленных деревянных лопаток текут вниз сверкающие струйки.

Паруса и… паруса.

Твой взор туманится, Рахиль. Реальность двоится, троится, подёргивается рябью. Слабые люди в утлых скорлупках – они уходят туда, куда тебе путь заказан. В кровь, в зарево… Краткая вспышка. Россыпь одиночных квантов на пределе видимого спектра вспыхивает серебром.

Гаснет.

Ты плачешь, мой ангел?

– Докладывает аналитический пост. Срочное сообщение! Приоритет один! Зафиксирована передача с планеты по направленному лучу! Кто-то пытается связаться с зондом.

– Навигатор-2, определить координаты источника передачи!

– Есть определить координаты!

– Навигатор-1, время до выхода на орбиту планеты?

– Одиннадцать минут семнадцать секунд.

– Докладывает навигатор-2. Есть координаты источника! Передаю…

– Навигатор-2, принято. Навигатор-3, запустить детальное сканирование поверхности планеты по координатам…

– …На поверхности по указанным координатам обнаружен десантный бот с «Дикаря»! Отклик по стандарт-позывному выдаёт серийный номер… Бот продолжает попытки связаться с зондом в автоматическом режиме. Сигнал проходит с искажениями, зонд не принимает коды доступа.

– Произвести коррекцию курса. Выйти на стационарную орбиту над ботом. Пост связи, установить связь с ботом на поверхности по направленному лучу.

И, после короткой паузы:

– Внимание всем капитанам кораблей! Говорит командующий эскадрой военный трибун Красс. Объявляю начало второго этапа операции! Повторяю: второй этап! Всем занять позиции на стационарной орбите согласно плану «Волчья стая». Центр орбитального построения – флагманский крейсер «Бешеный». Десять минут на выполнение манёвра. Отсчёт пошёл!

К слезящимся глазам Змей привык. К постоянной рези под веками – притерпелся. Параграфы и пункты инструкции по пилотированию бота преследовали опциона даже во сне. Зазубрить наизусть. Повторить с любого места. Воспроизвести «вхолостую» на пульте последовательность действий. Еще раз. Еще. До автоматизма. Перейти к следующей операции. Повторить. Воспроизвести. Еще раз… Если бы в компьютере нашлась программа-имитатор!

Если бы…

Повторить. Воспроизвести.

До сведенных судорогой пальцев. До взгляда, залитого красной жижей. До звона в ушах. Всё! Десять минут отдыха. Откинуться в ложементе, расслабиться, закрыть глаза…

Пальцы отпускало. Зрение восстанавливалось. Звон в ушах…

Это не в ушах. Это не звон.

Это зуммер…

Зуммер системы связи!

В сфере, всплывшей над пультом, мела снеговая пурга видеопомех. Акуст-линзы бухтели, как старик-паралитик. Сквозь треск, шелест и свист в центральный пост прорвался хриплый, сорванный голос:

– Десантный бот FEB-1, серийный номер 185094, ответьте крейсеру «Бешеный»! Повторяю: десантный бот FEB-1…

Змей с трудом проглотил комок в горле.

– Говорит десантный бот FEB-1, серийный номер 185094! На связи опцион Змей!

Три секунды шипения. Три секунды на краю сердечного приступа. Что, если это всё?! Причуда заокраинного космоса, шутка искажённого континуума… Что, если голос исчез навсегда?

Змей боялся, что сошел с ума.

– FEB-1, вас не понял! Сильные помехи. Повторите.

– На связи опцион Змей! Вы меня слышите?!

– …повторите…

– Говорит десантный бот FEB-1…

Полтора часа юстировки радиолуча. Тест-пакеты. Программа автоматического сопровождения. Перебор всех возможных фильтров. Выведение передатчика на предельную мощность…

Они его слышали! Разбирая одно слово из пяти, переспрашивая по сто раз – плевать! Они его слышали! Передатчик на «Бешеном» был стократ мощнее, Змей слышал крейсер почти нормально. Ну, помехи. Скрежет, свист, вой. Голос оператора взлетает до пронзительного дисканта, уходя едва ли не в ультразвук, терзающий слух; секунда, и речь начинает плыть, растягиваться, как в замедленной записи, отдаваясь в животе гудящей басовой вибрацией.

Разве это проблема?!

И повторять всё по двадцать раз, рублеными, куцыми фразами – это нам раз плюнуть! Язык не отвалится…

– Мы над вами… Да, на орбите!.. Спасательная операция… Доложите обстановку… Сколько в боте… Сколько выживших…

Прилетели, сжимал кулаки Змей. А я, скотина, не верил.

Он готов был убить себя за неверие.

– В боте я один… Один!.. Да!..

– Сколько выживших…

– Центуриона Скока убили. Убили! Да, местные…

Что, если Змей и вправду один? Вдруг Кнута с Ведьмой больше нет? Им вырезали сердца, как Скоку? Уникомы молчат. Спасатели зря потратят время, разыскивая мертвецов. Будут оттягивать начало операции, надеясь вытащить всех разом…

А если они живы?! Живы?!

– Кроме меня, в живых оставались унтер-центурион Кнут и обер-декурион Ведьма. Повторяю: Кнут и Ведьма!.. Да! В городе… В городе! В научном центре… На окраине… Центр! Окраина!.. Да!.. Какой город? Какая окраина?.. Да, передавайте изображение! Жду!

Данные сканирования местности. Схематичные картинки.

– Номер третий – подробнее! Да, номер три!..

Нет, не то. Другой город…

– Пятый! Дайте пятый!..

Есть!

– Пятый! Увеличьте. Разбейте на сектора… Номера! Дайте секторам номера!..

И наконец:

– Сектор восемь!.. Да, восемь!

– …не покидать бота…

– Есть не покидать бота!..

– …ждать…

– Есть ждать!

Связь оборвалась. Сквозь всхлипы и шелест эфира Змей расслышал шум винтов и рокот моторов, принесенные внешними микрофонами. Проклятье! Он совсем забыл, что до сих пор находится на этой долбаной планете…

Вокруг заваривалась каша, начало которой Змей бездарно проморгал. В лагере царило суетливое оживление. На расчищенной гари разворачивались зенитные спарки, собранные на базе легких танков с усиленной броней, и передвижной ракетный комплекс. Тягач комплекса рычал на всю округу, утюжа землю жутковатыми колесами. Из-за уцелевших деревьев выползла влюбленная парочка: две самоходные артиллерийские установки. Длиннющие стволы, круто задранные вверх, стремились боднуть зазевавшееся облако. В небе над ботом барражировали три тяжёлых вертолёта. Под носовой частью фюзеляжа каждой вертушки грозно висела пушечная турель. Изменив угол обзора, Змей обнаружил курсирующие выше самолёты – явно не гражданского назначения.

Каша заваривалась нешуточная.

«Неужели, – подумал он, – эти сволочи засекли эскадру на орбите?!».

III.

– И вот он засовывает руку ей под юбку…

– Шанвури!

– …и что вы думаете, мои сладкие?

– Шанвури, чтоб вы скисли!

– Баас Шанвури! Я настаиваю: баас Шанвури! Или просто Папа…

– Баас Шанвури, немедленно покиньте рубку!

– И вот я засовываю руку вам под рубку…

– Легат Тумидус! Обеспечьте дисциплину на корабле!

– Папа, выйди вон. Я тебя умоляю…

Слепой карлик брел по коридорам «Бешеного» – высокоавтономного тяжелого крейсера, флагмана спасэскадры. Черные очки зажаты в кулаке, белый взгляд блуждает по сторонам. На сморщенном, как сушеная фига, лице Папы Лусэро играла ухмылка. Человек, хорошо знающий Папу, непременно отметил бы, что Папа раздосадован и даже – возможно ли?! – в смятении.

Впрочем, на «Бешеном» никто не знал Лусэро Шанвури в достаточной степени, кроме легата Тумидуса. А легат и без физиогномики отлично понимал, что творится с грозой хищных флуктуаций, лидер-антисом расы Вудун.

Впервые Папа Лусэро вновь стал тем, кем вышел из чрева матери – просто слепым карликом. Такого унижения он еще не испытывал. Наихудшим в сложившейся ситуации было то, что Папа не мог наказать обидчика – ни словом, ни делом.

Как накажешь самого себя?

Прилет эскадры застал антиса на границе Крови. Рахиль отошла к бархану, пригасив свечение, как делала при очень сложных расчетах. Коллант Тумидуса сбился в кучу, и старик-невропаст – легат звал его «маэстро Карл» – подводил базу под теорию слабости и силы. Мастерство невропаста заключалось в коррекции тонких пси-связей. Если мощный телепат мог прибегнуть к насилию над чужим рассудком, то невропаст, иначе контактный имперсонатор, без согласия клиента не сумел бы и пальцем шевельнуть – чужим пальцем, разумеется. С другой стороны, психическая мощь телепата не позволила бы ему корректировать связку колланта – мощь вступила бы в конфликт с природной агрессией помпилианца, на чьих поводках коллективный антис собирался в единое целое. Сила, слабость; преимущества и недостатки… Стариковская болтовня, зло думал Папа. Словесный понос развалины, впавшей в маразм. Вряд ли Папа был намного моложе маэстро, но сейчас речь не шла о справедливости. Какая, к бесу, справедливость, если вот антис, а вот Кровь, и первый не может войти во вторую?!

– Жил да был боевой звездолёт — Сам себе и подаст, и нальёт, Сам летит меж комет, Сам готовит обед, Сам стирает носки и бельё…

Папа орал во всю глотку. А что? Антис желает петь. Да, не ария Тартини. Да, баритон хрипит. Кому влом, заткните уши. Навигаторы, канониры, механики, офицеры – бедолаги, кого угораздило оказаться у карлика на пути, шарахались прочь. Делали вид, что ослепли (издеваются?), оглохли, утратили все пять чувств. Очень торопятся, не замечают ничего предосудительного… Не в первый раз знаменитый Папа Лусэро высаживался на борту чужого корабля, желая весело провести время. Слухи о его привычках распространялись быстрее света. И ни одна зараза даже не догадывалась, что сегодня происходит впервые…

– Жил да был нелюдской интеллект, Сколько зим, падла, жил, сколько лет, Травишь дустом его, Давишь с хрустом его — Он все мыслит, и сил уже нет…

«Что ты хочешь доказать?» – спросила Рахиль.

Ничего, ответил Папа. Он смотрел на приближающуюся эскадру. Он еще не произнес ни слова, а Рахиль уже знала, что он скажет. Умение считать заменяло гематрийке телепатию.

«Это самоубийство.».

Ерунда, возразил Папа. Я буду в безопасности. Если Кровь не принимает меня в большом теле, я зайду в малом. На борту корабля, как все приличные люди. Уверен, Кровь даже не обратит внимания на такое ничтожество, как слепой карлик.

«Это вариант, – кивнул легат Тумидус. – Я не учел…».

Нахмурившись, он добавил:

«Впрочем, я бы не советовал.».

Срать я хотел на твои советы, вежливо ответил Папа. Жидкой струйкой. Думаешь, твои драгоценные соотечественники выставят калеку на мороз, в открытый космос? От помпилианцев можно ждать любой гадости…

«Никто тебя не выставит. Я о другом…».

Вот-вот, перебил его Папа. Не рискнут связываться с вредным антисом. Мы же не станем рассказывать господам рабовладельцам, что антис… Ну, ты понял?

«Я понял. А ты, ты сумеешь удержаться от выхода наружу?».

Да легко, кивнул Папа.

«Пообещай мне…».

Гадом буду, бвана. Устраивает?

Спустя час крейсер «Бешеный» принял на борт коллант легата Тумидуса, а также Лусэро Шанвури, лидер-антиса расы Вудун. Спустя два часа военный трибун Красс, командующий сводной оперативной эскадрой «Гладиус», проклял тот миг, когда дал согласие на это вопиющее безобразие. Папа травил анекдоты, горланил кабацкие песни, сыпал байками, от которых покраснел бы и вышибала в борделе.

– Жил да был в гуманоиде чип, Был горяч он, как блин из печи — Как поймает волну, Да еще не одну — Не спасут ни семья, ни врачи…

Унижение, думал Папа. Невозможность выйти в большое тело, когда мне захочется – в кошмарном сне я бы не вообразил унижения сильнее. Вне корабля я не просто растворюсь в Крови – я растворюсь, мать его, с радостью. Краткое сопротивление, и счастливая улыбка наркомана, засадившего смертельную дозу. Великий Н'куйя, я задыхаюсь от зависти. Я завидую колланту Тумидуса, слабому, уступающему мне во всём, кроме сущего пустяка – Кровь светлеет, исчезает в этой маленькой Ойкумене.

– Жил да был уникальный геном, Похмелялся десертным вином…

Невеселая песня выходила у Папы.

Совсем невеселая.

IV.

– К ботику я вас не пущу, – сказал Тизитль. – Уж извините.

– Почему? – спросил Марк.

Он знал, почему.

– Вы только не подумайте, – Тизитль скорчил уморительную гримасу, – будто я вам не доверяю. Я вам действительно не доверяю. Это правда, чистая как спирт. Но вы не подумайте, ладно? Продолжим играть в простаков. Скажем иначе: я опасаюсь за ваше здоровье.

Марк огляделся. Вертолеты, отметил он. Штурмовики. Самоходки. Зенитные спарки. Ракетный комплекс. Клянусь мамой, Тизитль прав. В такой компании не остается ничего, кроме опасений за свое здоровье.

– Бот излучает? Там вредный микроклимат?

– Там вредный Змей. Боюсь, при виде вас он совершит ряд резких телодвижений. Это, конечно, если вы встанете слишком близко. Близость, как сказал поэт, ослепляет, лишает разума. А в вашем плачевном состоянии резкие телодвижения противопоказаны. Спросите хоть у доктора…

Ученый журавль кивнул. Крылья его тряслись. Врачу было не по себе. Концентрация оружия на квадратный метр сильно превышала норму, допустимую для журавлей. Поэт в исполнении Тизитля говорил правду: близость лишает разума, в особенности – близость огневого конфликта.

– Вот, держите, Марчкх…

– Что это? Электромагнитный пистолет?

Странный аппарат был красным. Ярко-красным, а раструб – бежевая спираль. Чудо техники напоминало фен для сушки волос, если сушить всю голову целиком. Марк взял «фен» за ручку, повертел, прицелился в Тизитля. Нет, не оружие.

А жаль.

– Мегафон, – неожиданно сухо ответил Тизитль. – Ручной мегафон для речевого оповещения. Сюда говорят, отсюда звучит. Вы полагали, мы дадим вам посекретничать? Пошептаться на ушко? Не считайте нас дураками, приятель. Обратили внимание на полосу?

Марк кивнул. Он сразу приметил белую полосу, выведенную метрах в сорока от бота, прямо на земле, влажной и каменистой. Судя по блеску краски, полосу регулярно подновляли.

– За нее не заходите. Не советую.

– А если зайду? Случайно…

– Во-первых, я буду рядом. Рядом со мной, дражайший Марчкх, все случайности работают против вас. Во-вторых… Видите спички?

Тизитль достал из кармана картонный коробок, открыл его, демонстрируя ряд тоненьких деревянных палочек – типа зубочисток, но с бурыми головками. Спички, подумал Марк. Маленькие спицы?

– Вижу. Что это такое?

У коротышки дернулась щека. Похоже, он счел вопрос издевательством. Не вдаваясь в подробности, Тизитль закрыл коробок, подбросил на ладони: раз, другой. И внезапно швырнул спички по крутой дуге, от себя к боту. Звука выстрела Марк не услышал. Только щелчок и треск, когда пуля разнесла коробок вдребезги, устроив мелкий фейерверк.

– Снайперы, Марчкх. Имейте в виду, у них слабые нервы.

– Воняет, – с чувством произнес Марк.

– А? – коротышка принюхался. – Это от болота.

Катилина жался к Марковой ноге. Нагуаль нервничал.

– Ну что, пошли? Держитесь поближе ко мне…

Прежде чем сделать первый шаг, Марк оглянулся. У вертолетов, севших у кромки джунглей – там, куда не дотянулся излучатель Змея – стояла Ведьма. Марк помахал ей рукой и направился к боту. Тизитль шел на полкорпуса впереди, мурлыча навязчивую мелодию.

Вот и полоса.

– Опцион Змей! Как слышите меня?

Мегафон разнес голос Марка по округе. Звук пришепетывал, шел с искажением. Усиливая, аппарат и гениального оратора превратил бы в человека с дефектами речи.

– Вас слышу, командир!

Внешняя акустика бота накрыла местность артналетом. Чувствовалось, что у Змея прекрасное настроение. Впору было поверить, что к болоту явился великан из сказки: посудачить с низкорослым дружком. Тизитль втянул голову в плечи, поморщился. Тонкий слух коротышки раздражала чрезмерная мощность переговоров.

– Что с глазом, командир? Издержки гостеприимства?

– Вроде того…

– Что еще не на месте? Ребра? Желчный пузырь?

– Сердце на месте! Остальное – пустяки…

– Во что они вас вырядили?

– Милитари-стайл, экспериментальная линейка. Эксклюзив от здешних Игги Добсов…

– Чей эксклюзив?!

Перед отлетом Марка вынудили переодеться. Не в пижаме же лететь? Взамен пижамы ему выдали новенький комбинезон, в некотором роде копию прежнего. Судя по намекам Тизитля, астланские психологи пришли к выводу, что так будет комфортнее Марку, а главное, Змею. Увидев командира в военном обмундировании, сшитом по лекалам далекой родины, Змей, как уверяли психологи, сразу примет ультиматум на ура. Астланские портные подошли к делу с душой, с творческой ноткой, обогатив флотскую моду Помпилии рядом приятных нюансов.

– Неважно!

– О чем вы болтаете? – вклинился коротышка.

Он был раздражен, если не разъярен.

– Спрашивает про глаз, – отчитался Марк. – Восхищается моими обновками. Интересуется, что за придурок стоит рядом со мной. Вы ему не нравитесь, Тиз.

– Хватит! Переходите к главной теме.

– Так точно! Есть перейти к главной теме!

Марк с трудом сдерживал возбуждение. Он и представить не мог, что попадет в такую выигрышную ситуацию: беседовать с соотечественником при свидетелях, по громкой связи, и не бояться, что окружающие поймут содержание беседы. Если астлане и выучили сотню слов на унилингве, то помпилианского они не знали от слова «совсем».

– Опцион Змей!

– Я!

– Примите вводную…

– Что вы ему сказали? – Тизитль толкнул Марка в бок.

– …я установил связь со своими рабами. Сообщение передано. Вся информация о безопасных нормах поведения на орбите Астлантиды и в отношении туземцев. Змей, в зонде больше нет нужды! И еще…

– С какими рабами? – возмутился коротышка. – Какой зонд?!

И могучим эхом откликнулся Змей:

– Что? Не понял вас, командир! На каком языке вы говорите?

Холодный пот прошиб Марка. Закружилась голова, намекая о блаженстве обморока. В единственном глазу потемнело, словно и его закрыли черной повязкой. Проклятье! «Вы не различаете языков, командир, – сказала Ливия Метелла, призрак трехдневной давности. – Вы машинально переключаетесь на тот, на котором к вам обратились. И даже не отдаёте себе в этом отчёта.».

– Рабы, – настаивал Тизитль. – Это вы о нас, что ли?

– Да. Фигура речи…

– Вы сукин сын, друг мой. Вы – наглый фанфарон. Однажды я поучу вас хорошим манерам. Что вы имели в виду под информацией о безопасных нормах поведения?

– Ваш ультиматум.

– Еще одна фигура речи?

– Хотите, чтобы я вывалил вашу идиотскую бомбу на голову Змею без моральной подготовки? Я захожу издалека. Безопасные нормы поведения в отношении туземцев. Безопасность на орбите. Это значит: запрет на взлет. Запрет на ведение огня. Запрет на агрессию, если угодно!

Коротышка сдался, вытер платком лицо:

– Продолжайте. И не слишком вертите хвостом.

– Командир?

– Они выдвинули ультиматум, Змей…

Если раньше Марк ходил по канату, то сейчас он шел по шелковой нити: тончайшей, готовой в любой момент оборваться. Допустим, подумал он, я переключаюсь с языка на язык не всякий раз, когда Тизитль вмешивается в переговоры. Хорошо, если так. Но все равно существует реальная опасность брякнуть что-нибудь, понятное не тому адресату.

– Ультиматум?

– Ты должен покинуть бот! – заорал Марк, отчаянно радуясь, что Змей его понял. Надо было спешить, пока язык вертелся в нужную сторону. – Иначе они сбросят бомбу! Змей, зонд больше не нужен! Я связался с рабами, я сообщил все, о чем мы договаривались…

– К бесу зонд, командир! Наши здесь! Наши на орбите!

– Наши?

– Спасэскадра! Крейсер «Бешеный»…

– Вы предъявили ультиматум? – рявкнул Тизитль.

– Крейсер?

– Что за крейсер? Вы издеваетесь надо мной, Марчкх?!

– Я сказал про бомбу, – Марк торопился, выкручиваясь наобум. Наши на орбите, стучало в мозгу. Тизитль не должен ничего заподозрить. – Что вы подготовили «летающую крепость». Ну, крейсер-бомбардировщик. Что вы сбросите бомбу, если он не выйдет…

– Почему крейсер? Что за бред?

– Потому что бомба! Если бомба способна уничтожить десантный бот, её должен нести борт соответствующего масштаба. Крейсерский тип, не меньше…

– Ерунда какая-то…

– Хорошо, оставим крейсер в покое. Я могу продолжать?

– Заканчивайте. И побыстрее! Если Змей чего-то не раскумекал, ему хуже.

– Командир! Никуда не улетайте!

– Что?

– Оставайтесь у бота! Любой ценой!

– Вас понял, опцион Змей!

– Ведьма с вами?

– Да!

– Все! – Тизитль решительно дернул Марка за рукав. – Уходим!

Им в спину неслось, заглушая рев ожившего тягача:

– Любой ценой, командир! Оставайтесь у бота…

V.

Гордость и злость – гремучая смесь. А если добавить к ним колоссальную ответственность, давящую на плечи хуже четырёх «g» при форсажной перегрузке, когда компенсаторы инерции не в силах до конца погасить чудовищное ускорение корабля…

Компенсаторы инерции в мозгу легата Ульпия третьи сутки работали в режиме форсажа – и дымились, грозя отказать. Самое идиотское задание за всю его военную карьеру. Самое серьезное задание. Самое… Отправить курьером в тартарары, за край Ойкумены, целого легата! И не просто легата, а легата службы внешней разведки! Да, ему всё объяснили. У вас высшая степень допуска, легат. Вы в курсе ситуации. У вас безупречный послужной список. Боевой опыт, должность и звание, личные качества… Это высочайшая степень доверия! Миссия секретная, сверхсрочная, вы получите в распоряжение быстрейший корабль сектора. Пойдёте по кратчайшей расчётной цепочке. Кроме того, вы лично знакомы с военным трибуном Крассом, а значит, лучше других сумеете донести до него всю важность…

Подсластили пилюлю, как могли.

Консуляр-трибун Рутилий не соврал Ульпию ни единым словом. А ведь мог бы просто приказать, и Ульпий бы ответил: «Есть!». Щёлкнул бы каблуками и отправился выполнять. Рутилий хотел, чтобы он осознал, проникся, заставил экипаж «Акселерандо» выжать из жестянки последнее масло. Масла в «Акселерандо», трансер-актуарии спецназначения, хватало с избытком, в чём Ульпий вскоре получил возможность убедиться.

Легат проникся до печенок.

Когда он узнал, какой груз ему придётся сопровождать в комплекте с бесценной информацией – едва не нарушил субординацию впервые за двадцать один год беспорочной службы. Чудом сдержался, не высказал консуляр-трибуну Рутилию всё, что думает о нём, о его приказе, о грузе и об унизительном задании! Он даже не послал Рутилия по адресу, хорошо известному всей Ойкумене, хотя праведный гнев бурлил у Ульпия в глотке, грозясь прорваться наружу потоком наичернейшей брани. Героическим усилием легат обуздал порыв ярости, а консуляр-трибун еще раз убедился, что не ошибся в выборе.

– Я понимаю ваши чувства, легат. Я уважаю их. Считайте, что везете важное оборудование. Ретрансляторы связи; индикаторы жизнедеятельности. В принципе, так оно и есть. Вам все ясно?

– Так точно!

– Выполнять!

Ретрансляторы связи – двое из трех рабов унтер-центуриона Кнута, бормочущих, как в трансе: «Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев!» Если от унтер-центуриона поступят новые сообщения, ретрансляторы должны быть под рукой у военного трибуна Красса, командующего оперативной эскадрой. Четыре индикатора жизнедеятельности – две пары рабов: опциона Змея и обер-декуриона Ведьмы. По прибытии в систему, в непосредственной близости от хозяев, по их поведению будет ясно, живы ли Змей и Ведьма. Если рабы освободятся, значит, хозяева погибли. Если же рабы останутся под клеймом – это возможность дополнительного канала связи, пускай и односторонней…

Умом Ульпий всё прекрасно понимал. Особая миссия. Наглядная демонстрация её весомости: легат службы внешней разведки мчится через всю Ойкумену. Легат в качестве курьера? Это он переживёт. Но легат в качестве сервус-экспедитора? Захудалый рабовоз? Задание для интенданта, тыловой крысы в звании опциона?! Смириться с унижением было труднее. Впрочем, скрепя сердце и поскрипев зубами, Ульпий проглотил бы и это. Начальству виднее, а приказы не обсуждаются.

Точка.

– …Не использовать прикомандированных рабов (Великий Космос! Рутилий так и сказал: «Прикомандированных»!) по прямому назначению. Держать под постоянным наблюдением. Следить за их здоровьем, как за своим собственным. Нет, лучше, чем за собственным! Пылинки сдувать! Головой за них отвечаете!

Ульпий был готов ответить головой за ценное оборудование. Но за рабов?! Он видел, что Рутилию тоже неприятен их разговор. Все существо урожденных помпилианцев сопротивлялось столь оригинальному приказу. Но консуляр-трибун не мог не приказать, а Ульпий не мог отказать Рутилию в повиновении. Он вспомнил, как выступил на злополучном совещании по поводу пропажи «Иглы»: «Считаю, что лучше послать вторую «Иглу». Разведчик доберется до системы быстрее…» Выходит, сам напросился. Хотел быстрее? Лети и не жалуйся!

Лечу, подумал Ульпий. Лечу так, что звездам тошно станет! Надо поскорее разделаться с отвратительной миссией и забыть её, как страшный сон.

Экипаж «Акселерандо» в подробности задания посвящать не стали. Шестёрка рабов на особом положении, приставленные к ним два сменных сервус-контролёра, отдельный врач и тонна аппаратуры говорили сами за себя. Экипажу тоже хотелось как можно скорее сдать нервирующий груз с рук на руки и выдохнуть с облегчением. Подгонять пилотов не потребовалось. Они постарались на славу: трансер-актуарий шёл в режиме безумного пунктира, не снижая скорости в реперных точках, прошивая космос крупными стежками. Уходил в РПТ-маневр, выныривал на считанные минуты, сверяя координаты по семи – пяти! трём!.. – точкам и вновь нырял в серую безвидную муть гипер-спатиума…

Они совершили чудо. «Акселерандо» вывалился в обычный континуум на окраине системы AP-738412 через трое суток после вылета с базы. Весьма вероятно, что корабль поставил рекорд Ойкумены по скоростному трассированию. Жаль, нельзя было сообщить эти данные составителям Книги Рекордов Чоймаха – секретность миссии не позволяла.

Расчёт траектории торможения. Поиск эскадры во всех возможных диапазонах. Результат – нулевой. Это не стало для Ульпия неожиданностью: он знал, что «Гладиус» действует в режиме невидимости. Проблема состояла в другом: после прохождения орбиты шестой планеты «Акселерандо» также должен был включить «невидимку» – во избежание обнаружения туземцами.

Как двум невидимкам вступить в контакт?

К счастью, военный трибун Красс отличался предусмотрительностью. За девятнадцать минут до расчётного включения «щита» на «Акселерандо» поступил сигнал по направленному лучу. Стандарт-запрос, кодовые позывные, отклик, подтверждение. Передача параметров траектории, установление устойчивого контакта, программа автоматического сопровождения и коррекции…

Связь через гипер жрала уйму энергии. Через пару часов «Акселерандо» должен был приблизиться к эскадре на расстояние, позволяющее прямой радиообмен без существенного запаздывания. Но легат Ульпий не хотел ждать. У него был срочный приказ, усиленный шилом в заднице – целой шестеркой острейших, ядовитейших шил!

Рамка засветилась матовой голубизной. Свет наполнился искрами, искры сложились в картинку: более или менее приличную, но плоскую. Объемная гипер-передача требовала совсем уж несуразных расходов. В рамке возникло лицо Красса: кусты бровей грозно сдвинуты к переносице, взгляд глубоко посаженных чёрных глаз сверлит собеседника двумя алмазными бурами, крючковатый нос навис на узкими, плотно сжатыми губами.

– Здравия желаю, господин военный трибун! Легат Ульпий, служба внешней разведки! У меня для вас срочная информация… И груз.

– Рад видеть вас, легат.

Радости в лице Красса было меньше, чем приветливости – в лязге затвора. Это ничего не значило: целуя собственную дочь, Красс выглядел точно так же. Какие чувства испытывал трибун на самом деле, определить было невозможно. Злые языки болтали, что матушка трибуна согрешила с гематром. Последнее, разумеется, являлось полной и абсолютной чушью: гематры отличались бесстрастием, а не склонностью к мизантропии.

– Докладывайте. Кратко и по существу. Я готовлю высадку десанта; мне, легат, не до вас.

– Есть по существу, – с нехорошим спокойствием кивнул Ульпий, играя желваками. – Получена информация с планеты от унтер-центуриона Кнута. Она же – приказ командования. Цитирую дословно: «Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев! Смертельно опасно!».

– Что значит «не стрелять»? Что за чушь?

– Осмелюсь доложить…

– Какой-то унтер-центурион, молокосос, не нюхавший плазмы… Чей приказ?! Источники информации?!

Ульпий вытянулся перед Крассом во фрунт.

– Совместный приказ консуляр-трибуна Рутилия и руководства службы имперской безопасности! – отчеканил легат. – Что же до источников… Извольте!

Сменный сервус-контролёр, повинуясь жесту Ульпия, подтолкнул раба к рамке. И Ульпий, и оба сервуса, и врач имели сомнительное удовольствие весь рейс раз за разом выслушивать тот набор слов, что сейчас был озвучен Крассу легатом. Пусть теперь и господин военный трибун послушает – напрямую от рестранслятора!

Раб шагнул к рамке. С тупым равнодушием уставился на быстро закипающего Красса:

– Не стрелять на орбите! Не клеймить…

Подбородок раба задрожал. По лицу скатилась одинокая капля пота: от виска вниз, к шее. Раб замолчал, вздрагивая, как от слабых ударов тока. И вдруг произнёс раздельно, отчетливо, словно механизм:

– Докладывает унтер-центурион Кнут. Срочное сообщение. Повторяю: срочное сообщение!..

VI.

– Что с вами? – забеспокоился Тизитль.

– Ничего, – ответил Марк. – Все нормально.

И споткнулся во второй раз.

Рука коротышки ухватила его под локоть. Крепкая, надежная рука. Громила Олин не сумел бы взять лучше. Тизитль шел со стороны слепого глаза; Марк резко повернул голову, чтобы увидеть спутника, и чуть не упал.

– Вам плохо?

– Ерунда. Сейчас пройдет.

Тизитль замедлил шаг. Голова его нырнула Марку подмышку: Тизитль решил выступить в роли костыля. В данном случае малый рост играл в пользу астланина.

– Вы не храбритесь, приятель. Переволновались?

– Есть немного, – согласился Марк.

Еле волоча ноги, он всем телом висел на Тизитле. Дыхание со свистом вырывалось из безвольно обмякшего рта. Марк часто-часто сглатывал, дергая кадыком. С нижней губы на подбородок тянулась ниточка слюны.

– Тошнит?

– Ерунда…

– Сейчас нам доктор укольчик…

– Не надо. Пройдет…

– Укольчик, говорю. И летим домой, баиньки…

– Ага, – кивнул Марк. – Домой…

Возле вертолета его ждал разборной топчан, застеленный тюфяком и свежайшей простыней. С помощью Тизитля и Ливии, отнюдь не лишней, Марку удалось сесть, а не рухнуть на импровизированное ложе. Ложился он долго, поддерживаемый Ведьмой. Рядом суетился ученый журавль, лопоча что-то про чуждый метаболизм.

– Что с тобой? – спросила Ведьма.

– Надо остаться здесь, – еле слышно прохрипел Марк. – Любой ценой…

Он был счастлив, что Тизитль с врачом не присоединились к вопросу Ливии со своими комментариями. Иначе Марк не поручился бы за язык, на котором говорит.

– Но…

– Обер-декурион Метелла!

Он нарочно назвал Ливию не по кличке, а по фамилии. Нельзя было повышать голос. Командный хрип давался Марку с трудом. Может, оно и к лучшему, подумал он. Сюда бы деда. Вот кто завернул бы клоунаду…

– Выполнять!

– Есть выполнять, – мрачно откликнулась Ведьма.

Марк возвел зрячий глаз к небу. Говорить он хотел как можно меньше, рассчитывая на быструю реакцию Ведьмы.

– Есть выполнять! – рявкнула Ливия, просияв.

Миг, и в предплечье Марка вонзилась игла инъектора. Марк не знал и, сказать по правде, не хотел знать, что за коктейль намешала эта убийственная женщина. Он лишь надеялся, что адская смесь не прикончит его раньше времени. В груди застучал отбойный молоток. Затылок превратился в хрустящее яблоко. Чужие, злые пальцы разломили яблоко пополам, вымазавшись в кислом соке. Весь пульс сосредоточился в висках: уроды-дятлы долбили прогнивший ствол. Поле зрения испятнал мушиный рой. Черные точки насекомых метались, скакали, накапливались копошащейся тучей.

Марк перегнулся с топчана, и его вырвало.

– Что с ним? – взволновался Тизитль.

Врач уже прилаживал к руке пациента манжету на липучке.

– Похоже на гипертонический криз, – журавль пристально следил за панелью тонометра. – Давление… Это не давление, это подъемный кран… Я же говорил: нельзя его везти!

– Немедленно летим обратно!

– Вы с ума сошли! Перелет убьет его!

– Купируйте криз!

– Идите вы в задницу! Делаю, что могу…

Коротышка упал рядом с топчаном на колени:

– Марчкх! Вы слышите меня?

– Слышу… – натужно каркнул Марк.

За грудиной сжимался и разжимался кулак. Губы пахли кислой желчью. Мучила одышка; казалось, Марк без отдыха взбежал на пятидесятый этаж. Его бросало в пот, его трясло от холода.

– Что вам сказал Змей?

– Я…

– Змей выйдет?!

– Я…

– Убирайтесь! – заорал врач. – Вы прикончите его!

– Змей выйдет, Марчкх?

– Сутки… через сутки…

– Почему не сейчас?!

– Тестировка… реактора…

– Какого реактора?

– Он запустил тесты… Если не контролировать…

– Ну?

– Взрыв… бот взорвется…

– Пусть отключит тестировку!

– Нельзя… он закончит и выйдет…

– Когда?

– Завтра… днем…

– Это точно?!

– Да…

В вену вонзилась игла. Плюнув на чуждость метаболизма, мало надеясь на помощь Ведьмы, журавль справлялся с ситуацией, как мог. Это не Тизитль, беззвучно сказал врачу Марк. Это ты меня прикончишь. Твои лекарства против Ведьминой провокации. Смотри, не убей меня слишком быстро.

Он зажмурился.

«Если врач купирует приступ, нас увезут отсюда. В центр, в больницу… Рабы! Это единственный способ…» Помня, каких сил, какой крови стоила ему связь с рабами, Марк потянулся вдоль ментальных поводков. Он искренне надеялся, что ужасное напряжение лишит его сознания. Сейчас он просто не выдержит…

Он и впрямь не выдержал.

Так проваливается человек, со всего маху ударив кулаком по стене и выяснив, что стена – голограмма. Так летят вниз головой по лестнице, когда ступенька уходит из-под ног. Рассчитывая на сопротивление колоссального расстояния, Марк едва не лишился чувств, нащупав два легкодоступных объекта где-то рядом, ближе близкого. Наши, шепнул Змей. Наши на орбите…

Рабы, ответил Марк. На орбите.

– Вы шепчете, Марчкх? Вы хотите что-то сказать?!

– Докладывает унтер-центурион Кнут…

Дрожали белые, отливающие синевой губы. Тяжко ворочался язык. Марк не боялся, что говорит по-астлански. Послание дублировалось мысленно, вне вербальной символики. Раб озвучит его, как надо. А Тизитль… А что Тизитль? Что бы ни услышал коротышка, он сочтет услышанное бредом тяжелобольного.

– Срочное сообщение. Повторяю: срочное сообщение!..

– Какое сообщение, Марчкх?!

– Мы возле бота. Мы втроем возле бота.

– Это я знаю, Марчкх! Вы бредите?

– Поторопитесь! У нас мало времени…

– Сутки! Вы же сами сказали: Змей выйдет через сутки…

– У нас мало времени…

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (здесь и сейчас). – Донни, – спросил я однажды Фуцельбаума. – Тебе снятся кошмары? – Да, – признался он. – Что именно? Он почесал в затылке: – Всегда одно и то же. Будто я выхожу на манеж, открываю рот, а в зале ни души. Представляешь? Представление началось, я твердо знаю, что билеты распроданы, должен быть аншлаг, приставные стулья в проходах… Никого. Пустые ряды. Луций, я не знаю ничего страшнее! – Ты не можешь жить без публики, – кивнул я. – Без публики? – старый шпрехшталмейстер расхохотался. – Да гори она огнем, твоя публика! Вот уж без кого я проживу тыщу лет… – Тогда в чем дело? Донни надвинул мне кепку на нос: – Ты еще слишком молод, дурачок. Ты не поймешь. Прошло время. Я давно не молод. По сей день я не знаю, что он хотел мне сказать. (из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

– Загрузка карт сектора высадки?

– Есть загрузка!

– Десантная группа! Готовность к старту две минуты!

– Есть готовность две минуты!

– Автономный генератор камуфляжного поля! Подтвердить синхрон!

– Есть синхрон!

– Каналы?

– Устойчивость каналов: 0,97, 0,98, 0,97.

– Докладывает навигатор-3. Огневые точки ПВО противника в секторе локализованы. Информация передана в компьютеры ботов.

– Докладывает навигатор-2. Схема и высоты курсирования авиации противника в секторе определены и переданы в компьютеры ботов.

– Докладывает навигатор-1. Точное местонахождение объектов эвакуации определить не удаётся. Продолжаю поиск.

– Предстартовый отсчёт! Десять… девять… восемь…

В борту бронированной громады крейсера открылась узкая чёрная щель. Из неё, как изо рта, искривленного презрением, в сторону планеты ударили три огненных плевка. Нет, не три – четыре. Автономный генератор камуфляжного поля – беспилотная капсула – шёл на силовых «арканах». Он лишь слегка корректировал траекторию маломощными ионными движками, чьи выхлопы терялись на фоне полыхания дюз десантных ботов.

Боты выстроились в равносторонний треугольник. Автоном завис в центре этой простейшей геометрической фигуры, удерживаемый каналами двустороннего энергообмена. Словно носильщики – паланкин, боты несли генератор, а тот по обратной связи одаривал десантное звено своими щедротами: камуфляжем, защищающим от любопытства наблюдателей. Строй завис в черноте космоса – последняя проверка синхронизации. А потом дюзы ботов вспыхнули гроздьями миниатюрных белых солнц, и звено, с места беря форсажный разгон, ринулось к планете.

Примитивные камеры и детекторы астланских спутников, равно как оптические и радиотелескопы наземного базирования, ничего не зафиксировали. Для них пространство вокруг планеты оставалось девственно чистым.

* * *

– FEB-1, операция «Прыжок» началась! Как слышите? Повторяю: операция «Прыжок» началась! Расчётное время до высадки – шестьдесят три минуты. Доложите…

– «Бешеный», вас понял! Вас понял!

– …шестьдесят три минуты…

– Вас понял! Готов поддержать огнём! Как слышите?..

– …поддержать с земли…

– Да, поддержать! Огнём!..

– FEB-1, до визуального контакта с ботами огонь не открывать! Как поняли?

– «Бешеный», вас понял!

– …по контакту поддержать высадку! Уничтожить наземные средства ПВО противника!

– Есть уничтожить! Есть! Вас понял!..

Дождался, сказал себе Змей. Активируя систему управления огнём, он изо всех сил старался унять ликующую дрожь. Никогда в жизни он так не радовался в предвкушении боя. Лицо опциона исказила ухмылка, больше похожая на волчий оскал. Сейчас Змей смахивал на серийного маньяка, дорвавшегося до любимого дела. Наверное, хорошо, что он не видел себя со стороны. «Дикарь», вспомнил Змей. Жгун. Скок. Сгоревший мозг. Вырванное сердце. Ничего еще не закончилось.

Ухмылка стерлась. Руки перестали дрожать.

Проверка систем. Боекомплект. Сектора. Цели. Приоритеты…

– FEB-1, запрос: Кнут и Ведьма рядом с вами?

После предъявления ультиматума ни один вертолёт из лагеря не взлетал. Автомобили? Вроде, тоже не уезжали. Кнут знает, что должен оставаться рядом, он наверняка нашёл способ убедить местных… Змей дал увеличение, повел камерой, переключённой на ручное управление, изучая лагерь во всех подробностях. Увы, ни Кнута, ни Ведьмы он не увидел. Это ничего не значило. Палатки, грузовики, временные постройки, зенитки, артиллерия – за ними можно укрыть полную центурию!

– «Бешеный», докладываю: Кнут и Ведьма находятся в лагере.

– Можете указать их точное местоположение?

– Никак нет! Они вне зоны видимости.

– …положение…

– Повторяю: вне зоны видимости!

– На каком расстоянии от бота они могут находиться?

Дальномер включать не потребовалось. Змей давно замерил расстояния до всего, что астлане возвели вокруг бота, в том числе и до дальней оконечности лагеря. Он помнил цифры наизусть.

– Не далее трехсот метров! Как слышите?

– FEB-1, вас понял… Что?! PEB-1, вас не понял! Доложите…

В первое мгновение Змей решил, что диспетчер-координатор с «Бешеного» обращается к нему. Опять помехи, чего-то не расслышал… Мигом позже до опциона дошло: PEB-1 – это не он! Это стандарт-позывной головного бота крейсера при высадке. Что-то случилось в сотнях километров над ним, там, где десантное звено входило в атмосферу планеты.

– «Бешеный»! Ответьте! – Змей захлебнулся собственным хрипом. – Что у вас происходит?! «Бешеный»! Ответьте!..

Ответом ему был треск и шелест помех.

* * *

– …Тридцать секунд до входа в атмосферу.

Обзорники залило опалесцирующим пурпуром. Никто из пилотов не обратил внимания на странный оптический феномен. У группы высадки были дела поважнее. Скоростной спуск. На подлёте и в процессе посадки – уничтожение туземной авиации и наземных средств ПВО. Посадка – не нарушая строя; точки приземления уже определены. Поврежденный бот с «Дикаря» и лагерь, где держат пленных, окажутся внутри треугольника. Захлопнуть карантин, не дать вывезти пленников! Огонь – только прицельный, чтобы не зацепить своих. Забираем либурнариев, на взлёте уничтожаем повреждённый бот, возвращаемся на орбиту.

Всё.

Спро́сите, зачем для этого слать целую эскадру?

Спроси́те у командования, им виднее.

Шестьдесят бойцов элитного подразделения «Молния». Все – с опытом участия в контртеррористических операциях на дюжине планет Ойкумены. На счету – десятки спасённых заложников. Три двойных декурии, спаянные корсетом, действующие, как единое целое. Силовая броня, не стесняющая движений. Импульсные карабины CIS-12-mini: легкие, сверхточные, с четырьмя режимами огня. Усиленный боекомплект; спецсредства…

Десантура.

Ювелиры десанта.

Чтобы эти, и не справились?!

На мониторах полыхнули ослепительные вспышки. Боты тряхнуло так, словно атмосфера планеты вдруг превратилась в жидкость. Дым. Искры. Вонь палёной изоляции. Надрывный вой аварийных алармов. Россыпь индикаторов зловеще налилась красным…

– Стабильность энергоканала падает!

73 %… 71 %… 69 %…

– Разбалансировка контуров управления!

– Строй! Держать строй!

– Сбой в работе двигуна! Падение мощности…

– Синхрон! Синхрон на критическом!

– Отставить панику, мать вашу!

И, секундой позже:

– «Бешеный», у нас нештатная ситуация.

Голос командира группы был спокоен, и диспетчер-координатор мгновенно вспотел. Это означало, что дело швах. Уж лучше б командир бранился на всю Галактику.

– PEB-1, вас не понял! Доложите…

– Нештатная ситуация. Разбалансировка контуров, падение мощности. Синхронизация энергоканала на критическом пределе. Атмосферная болтанка – 9 баллов.

– Включите атмосферную стабилизацию!

– Включена.

– Задействуйте антигравы!

– Пробуем…

В тоне командира звучал чёрный скепсис.

– …шеный! «Бешеный»! От… Что у… ходит?!

Настырный опцион всё орал с земли, добиваясь ответа. Диспетчер-координатор с трудом подавил желание отключить канал связи с FEB-1. Нет, нельзя! И так связь ни к чёрту: отключишь – потом восстанавливать замаешься. А он орёт и орёт… Диспетчер огляделся. С соседних терминалов двое опытных пилотов и техник уже вели переговоры с терпящим бедствие десантным звеном. Если кто и поможет десантникам, так это они. Специалисты. А у него, диспетчера, сейчас другая задача…

– …блемы? При… садке? Атмосфе…

– Да, проблемы! – взревел диспетчер, желая одного: чтобы придурок-опцион наконец заткнулся. – Атмосферная болтанка! Разбалансировка контуров!

– …оле! – прорвалось сквозь помехи. – Отклю… щитное… оле!

* * *

– …болтанка! Разбалансировка контуров!..

Это Змей запомнил, наверное, на всю жизнь. Атмосфера проклятой планеты. Пурпурная дымка…

«– Кнут! Ты рехнулся!».

При входе в атмосферу, вспомнил он, наш бот пошел в разнос. Мы бы долбанулись. Мама моя дорогая, мы бы точно долбанулись! Кнут отключил защитное поле. Кнут сумел посадить дохлый бот. На маневровых.

– Поле! – Змей чуть не откусил микрофон. – Отключите защитное поле!

– Опцион! Прекратите нести чушь! Что вы себе…

Голос диспетчера в акуст-линзах взлетел до фальцета. Кажется, это не были шутки сбоящей связи. Змей задохнулся от бешенства. Парни, которые летят им на выручку, гибнут, а эта визгливая крыса…

– Заткнись, идиот! Слушать меня! Отключить поле! Повторяю: отключить поле! Садиться на маневровых! Так сажал бот Кнут! Повторяю: унтер-центурион Кнут! Без поля! На маневровых! Как слышишь, твою декурию?!

Последнее, о чём сейчас думал опцион Змей – это субординация.

Штандарт-вексиллярий Папирий, диспетчер-координатор «Бешеного», просто онемел от возмущения. А когда открыл рот, желая поставить на место зарвавшегося солдафона, в голосфере перед Папирием возникло лицо военного трибуна Красса, мрачней ночи:

– Делайте, как он сказал.

Папирий окаменел.

– Связь с десантным звеном! Быстро!

Диспетчер не успел еще ничего осознать, обдумать, ответить, а руки уже сами переключили прямой канал связи с ботами на Красса:

– Есть связь…

– Говорит командующий эскадрой. Приказ: отключить защитное поле, садиться на маневровых. Как поняли?

– Вас понял. Выполняю.

И через тридцать секунд, долгих, как месяц:

– Есть выравнивание. Болтанка упала до 4-х. Корректируем курс. Задержки отклика контуров – до 0,25 секунды. Рыскание по курсу – до пяти градусов. Крен и тангаж – до четырех.

– Синхрон?

– Синхронизация энергоканала на критическом уровне и продолжает падать.

– Камуфляж?

– Мы утратим камуфляж через сорок секунд. Вместе с генератором.

– Есть возможность продолжить выполнение миссии?

– Так точно!

– Действуйте по плану! Мы отвлечём от вас внимание.

– Есть действовать по плану!

Лицо командующего вновь повернулось к Папирию. Взгляд военного трибуна не сулил добра штандарт-вексиллярию. Но Красс не стал комментировать действия диспетчера: экономил время.

– Держать постоянную связь с десантным звеном. Держать постоянную связь с ботом на планете. Все переговоры дублировать на мой личный запасной канал.

– Есть, господин военный…

Забыв о Папирии, Красс включил канал общего оповещения:

– Говорит командующий эскадрой! Переходим к фазе «Карты на стол». Повторяю: «Карты на стол»! Даю отсчёт…

– …два… один… ноль!

Космос над планетой мигнул. Словно ветер промчался по орбите, в один миг сдёрнув покровы невидимости с оперативной эскадры «Гладиус». Скромное по меркам Ойкумены соединение, для туземцев эскадра предстала армадой вторжения, готовой обрушиться на изумленную Астлантиду. Жаль, подумал Красс, нельзя устроить наглядную демонстрацию, превратив спутники и орбитальные станции в облака раскалённой плазмы. «Не стрелять на орбите!» – слова раба, верней, унтер-центуриона Кнута, обернулись приказом консуляр-трибуна Рутилия. Что ж, Красс привык не только отдавать, но и выполнять приказы.

Он не будет стрелять.

* * *

Семь секунд.

Ровно столько времени прошло от того момента, когда «Гладиус» предстал во всей своей грозной мощи перед телескопами, радарами и спутниковыми камерами слежения астлан. Семь секунд шока. Перепроверка данных, уточнение координат и параметров, звонки начальству, требования подтверждений, сигнал тревоги – хаос, на который рассчитывал Красс, готов был вскипеть и хлынуть через край.

Хаос просил еще огня.

Опасно искря, голубые «арканы» энергоканалов, связывавшие генератор и троицу снижающихся ботов, содрогнулись, истончаясь – и погасли. Силовой захват отключился. Обтекаемая капсула генератора камнем рухнула вниз, раскаляясь на лету. Огненный болид пронизал облака; внешние камеры ботов поймали отсвет далёкого взрыва.

Камуфляж исчез. Десантное звено открылось для радаров и оптики противника. Да, эскадра приковала к себе внимание наблюдателей. Да, плотный слой облаков скрывал боты от прямого визуального контакта. Но семь секунд истекли, а время идет быстро.

– До выхода в зону высадки – две минуты.

– Семнадцать воздушных целей…

– Принято.

– Высоты – от трехсот до пяти тысяч. Расстояние – от тридцати до сорока тысяч.

– К бою!

– Минута до зоны высадки. Высота – десять тысяч.

– Нас захватили радаром. Включаю подавление.

– Распределение целей… Общее наведение…

– Готовность пять… четыре… три…

Звено открыло огонь на опережение, когда до выхода из слоя облаков оставалось четыре секунды.

* * *

– FEB-1, двухминутная готовность!

Ну наконец-то!

– Есть двухминутная готовность! Повторяю…

Змей активировал шлем борт-стрелка. В двадцатый раз прогнал тест: всё работало, как атомные часы. Жаль, нельзя задействовать плазматоры. У бота они, конечно, хиленькие – по сравнению с корабельными. Но даже слабосильной батареи бота хватило бы, чтобы выжечь это осиное гнездо вместе со всеми огневыми точками в радиусе видимости. Не будь в гнезде, кроме кусачих ос, двух птенчиков – Кнута с Ведьмой… Ничего, обойдемся башенным излучателем. Аккуратно, с пониманием момента.

Аккуратность, подумал Змей, мое второе имя.

После показательных стрельб с выжиганием джунглей Змей так и не убрал боевую башню. Теперь он долго, со вкусом хвалил себя за предусмотрительность. Ну, или за лень и разгильдяйство – это как посмотреть. В любом случае, излучатель был готов к бою и смотрел туда, куда нужно. Вот уже полчаса опцион – медленно, плавно, по миллиметру, по угловой секунде, чтоб не заметили тузики – поворачивал ствол излучателя, наводя его на тягач с ракетной установкой.

Это – главное зло, сразу определил Змей. Ведь правда, что всё зло от баб? Две пятнадцатиметровые дуры в ребристых пусковых коробах, личные врагини десантных ботов. В особенности, когда защитное поле отключено – его, Змея, стараниями. Иначе боты навернулись бы безо всяких ракет с высоты в сотню километров. Тут уж, братцы, или – или…

«Хихоньки, боец? – знал, знал Змей за собой такой грешок накануне доброй свалки. – Хаханьки? Отставить чувство юмора! Главное – не зацепить ракеты. Если они долбанут на земле, прямо в лагере…».

Опцион на глазок прикинул мощность боевых зарядов и количество ракетного топлива. Даже если там обычный тринитротолуол и какая-нибудь углеводородная дрянь с окислителем… В радиусе ста метров вряд ли кто-нибудь уцелеет!

На мониторе камеры, устремлённой в зенит, возникла далекая вспышка. Ещё одна, ещё… Визуальный контакт, говорите? Это он и есть – чтоб мне пешком домой возвращаться!

– FEB-1, открыть огонь! Как слышите? Повторяю…

– Слышу, – мурлыкнул опцион: кот, дорвавшийся до сметаны. – Открываю…

Из пульта выехали чёрные рукоятки 3D-джойстиков. Сенсоры, «моргунчики», голосовые команды, нейроконтакты и прочий хай-тек опцион презирал. Оружие, как любовницу, надо держать в руках; и вставлять надо лично, без посредников, нажимая на спуск или гашетку. Стреляя из единственного излучателя, как откажешь себе в…

В лагере началась суматоха. Тягач утробно взревел, заурчал, и оба пусковых короба, подрагивая, стали подниматься в вертикальное положение. Но подняться больше, чем на двадцать градусов, им было не суждено. Ослепительный когерентный луч – аккуратно! аккуратно, итить вашу налево! – прошёлся по шести ближним колёсам тягача. Хлопки лопающихся баллонов, жаркое, чадное пламя горящей резины, плавящийся металл осей… Всей серо-желтой тушей охромевший тягач осел на левую сторону. Медленно, словно отказываясь верить фактам, он завалился набок, увлекаемый тяжестью пусковых коробов с ракетами.

Приоритет один – есть. Приоритеты два и три…

Разворачивая башню, опцион по дороге полоснул лучом зенитную спарку, угодившую в прицел. Танк-носитель превратился в вулкан, горящие обломки взлетели над верхушками деревьев. Змей завершил разворот, но выстрелить не успел. Орудие ближайшей самоходки злобно рявкнуло, сокрушительный удар сотряс корпус бота. Змей едва не вылетел из ложемента. На миг ему почудилось, что ярко-рыжее пламя вырвалось из обзорников и теперь гуляет внутри бота. В голове гудело, уши терзал звон колоколов. На пульте, словно пульсирующие волдыри, мигали три красных индикатора; две внешние камеры и один микрофон приказали долго жить.

– С-с-сука! – прошипел сквозь зубы Змей.

Он поправил сбившийся прицел и вдавил гашетку до упора.

Звук выстрела второй самоходки потонул в грохоте взрыва её сестры, взлетевшей на воздух. Бот вздрогнул от нового удара. Он показался Змею слабее первого, но вскоре опцион выяснил: эта беда вгрызлась глубже. Третья камера – не в счёт. Профиль башенного излучателя в контрольной сфере сделался пунцовым. Башню заклинило, механизмы больше не откликались на команды.

По обшивке лязгали и звенели тяжелые бронебойные пули. Одна из уцелевших зенитных спарок, развернув стволы горизонтально, открыла огонь по боту. Броню ей не пробить, подумал Змей. Самоходка опаснее: пять-шесть кучных попаданий, и я могу заказывать венок на могилу. Народная забава: стрельба по неподвижному объекту…

Выстрел был ему ответом.

* * *

В небе царила убийственная свистопляска.

Блекло-голубой, выцветший, как застиранная простыня, купол исчеркали стрелы ракет. За ними тянулись растрепанные ветром хвосты. Взрывы слились в громовую ораторию, словно там, в вышине, ярилась сухая гроза, озаряя горизонт вспышками молний, не в силах разродиться дождём.

О нет, дождь всё же шел – ливень из обломков исковерканного металла. Над джунглями, притихшими в ужасе, поднимались столбы дыма, грозя новыми пожарами. От зениток вверх тянулись трассы очередей, вонзаясь в десантные боты и бессильно расплёскиваясь снопами искр. Авиация астлан несла огромные потери, но из боя не выходила. Автоматические пушки – против лучевых батарей. Ракеты – против плазмы. Стрелки и пилоты – против пилотов и стрелков.

Астлантида против Помпилии.

– …Первый, я Второй! У нас два прямых попадания, теряю управление. Иду на вынужденную…

– Второй, вас понял. Прикрываем.

Строй ботов нарушился. Чадя и полыхая, дальняя вершина треугольника отвалила вправо. Подбитая машина раскачивалась, как пьяница в поисках ускользающего равновесия. К ней ринулась пара вертолётов – добить! – и вспыхнула багрово-алыми стрекозами от сдвоенного залпа плазматоров.

– Третий, подавить наземные огневые точки! Я держу воздух.

– Есть подавить!..

Взрывом у самоходки сорвало башню. Кувыркаясь, та улетела в джунгли, оставляя за собой просеку. На месте зенитной спарки вспух смоляной гриб с красными пятнами на шляпке. Рядом вырос новый гриб, поменьше. Из-под прикрытия зарослей стартовала ракета-одиночка; её поцелуй тряхнул головной бот, заставив сбиться с курса.

Бот-подранок дотянул почти до самой земли. На высоте десяти метров он не выдержал, рухнул в джунгли, с треском ломая стволы деревьев. Третий заходил на посадку по ломаной траектории – похоже, боролся с проблемами. Уцелевший штурмовик астлан, закладывая крутые виражи, спешил убраться прочь. То ли командир экипажа признал поражение, не желая гибнуть зря, то ли попросту расстрелял весь боекомплект. Первый бот шёл ровно, как на учениях, опускаясь в заданную точку, когда внизу, в центре района высадки, рванулся к небу особый гриб: бледно-голубая поганка.

* * *

– На носилки его! Живо!

Ливия не нуждалась в знании астланского, чтобы понять смысл приказа Тизитля. Она моргнула. Перед глазами плавали трепещущие круги. Глухой взрыв, прозвучав ближе, чем хотелось бы, на вид не сулил большой опасности. Впрочем, зрение Ведьмы до сих пор не восстановилось полностью. Она проводила взглядом бот, который ухнул в чащу. Земля под ногами содрогнулась. Нормально, оценила Ливия. Жесткая посадка, потерь нет. Надо ждать: пять, от силы семь минут.

Десантники вот-вот будут здесь.

В пятидесяти метрах от нее чадили жирной копотью остовы зениток. Лежал на боку серо-жёлтый тягач, придавив бесполезные ракеты. От гари першило в горле. Куда-то бежали солдаты, спешно занимая позиции. Броня бота, где прятался Змей, была изъязвлена глубокими оспинами. Торчал культей свернутый набок ствол излучателя…

– К вертолёту? Он не взлетит.

Олин махнул рукой в сторону замершего геликоптера. Машина выглядела целой, но мёртвой. Прав громила, не взлетит. После взрыва электромагнитной бомбы вся электрика в радиусе двухсот-трехсот метров вырубается наглухо. Ботам тоже потребуется время, чтобы перезапустить системы…

– Не заведётся! Ты что, не понимаешь?

В голосе Олина мелькнули нотки паники.

– Этот – заведётся.

Резким движением Тизитль указал на тупоносый грузовик, притаившийся на опушке, под кронами исполинской гуавы. Двое охранников, прилетевших сюда в одном вертолете с Ливией, уже развернули походные носилки. Еще двое, наскоро отсоединив датчики, перекладывали Марка с топчана на брезент. Когда носилки подняли, Марк застонал, неловко повернулся и вывалился наземь.

Не в счёт, подумала Ливия. После моего коктейля Кнут не в счёт.

– Обезьяны косорукие! Быстрее!

Охранники склонились над Марком. Тизитль мотнул головой в адрес Олина – проследи за тупицами! – и побежал к грузовику.

Пора, сказала себе Ведьма.

Кулаком она ломала стопку черепиц. Основание черепа охранника сломалось гораздо легче. Бить было удобно: возясь с Марком, астланин присел на корточки, и кулак прилетел ему точно под затылок, как манекену на тренировке. Напарник покойного поднял изумлённый взгляд на женщину, выпрямился и поймал жесткое, как подошва, ребро ладони в кадык.

Этой подлости Ливию обучил Змей.

Третий, самый шустрый, успел схватиться за автомат, подвешенный на грудь. Ливия чудом извернулась, уходя шустрику за спину. Левой рукой она обняла парня за шею, передавливая сонную артерию; правой – клещами вцепилась в запястье. Главным для нее было не запястье, а указательный палец автоматчика, лежавший на спуске. Рывок, судорога, и очередь в клочья разворотила живот последнего из охраны.

Оставался Олин, который пропал из поля зрения.

Не давая шустрику опомниться, Ведьма дернула его на себя, разворачивая – и пригнула голову, укрываясь за живым щитом. Содрогнувшись, парень обмяк в ее хватке. Кто стрелял, Ведьма не заметила. Продолжая удерживать труп, она попыталась сорвать с астланина автомат. Ничего не вышло: ремень зацепился за нагрудный знак. Ливия выругалась, и в нее, обнимавшуюся с мертвецом, с разгону врезался носорог, опрокидывая на землю.

К счастью, не на Марка.

Руку с пистолетом она успела перехватить. Стало ясно, кто стрелял, прикончив шустрика, но эта информация теперь была нужна Ливии, как прошлогодний снег. Большой палец воткнулся между взведенным курком и затворной рамой, не позволяя Олину спустить курок. Громила приподнялся, взмахнул свободной рукой; ему мешал мертвец, зажатый между ним и Ведьмой. Ливия отклонилась, как могла, кулак Олина скользнул по её скуле, ободрав кожу. Нож, вспомнила она. У шустрика на поясе висел штык-нож… Олин зарычал, стараясь отшвырнуть покойника: локоть Ливии едва не вывернулся из сустава от такого поворота событий. Но ладонь уже нашарила рукоять, и клинок, выскользнув из ножен со сломанной защёлкой, сделался законной добычей Ведьмы.

Кулак и нож ударили одновременно.

Хрустнул сломанный нос. Мозг Ливии пронзили ржавой спицей, строго между лобными долями. Сверху полилось горячее, липкое. Хрипя, напрягая все силы, чувствуя, как нос превращается в сплошной отёк, в хобот тапира, Ведьма сбросила с себя обоих мертвецов. Нож торчал у Олина в горле, глубоко уйдя под подбородок. Блестели пластмассовые щёчки рукояти. Шустрик смеялся: нижняя челюсть полуоторвана, рот разинут в припадке хохота. Это Олин, подумала Ливия. Я и не заметила, что он хватал шустрика за челюсть. Над головой свистели пули. С тупым чмоканьем одна впилась в землю рядом с Марком: командир, вздрагивающий от бесплодных попыток встать, был похож на жука-щелкуна, перевернутого на спину.

– Лежать! – яростно зашипела на него Ведьма.

Следовало отходить к боту. Пистолет Олина? Автомат шустрика? Ливия потянулась к пистолету. Перед глазами мелькнул высверк стали, запястье словно ожгло электрическим током. Рефлекторно, борясь с головокружением, Ведьма отдёрнула руку. Порез – тонкий, но глубокий и болезненный – набух капельками крови. Миг, и кровь полилась горячей струйкой. Богомол, притворявшийся астланином, метнулся вправо, влево. В пальцах коротышки плясала бритвенно острая полоска стали. Гадать, откуда взялся сукин сын Тизитль, было смерти подобно. Откуда бы ни взялся, он мешал отходу. Закрывая горло пострадавшей рукой, Ливия ударила с левой, навстречу движению, но кулак лишь слегка зацепил Тизитля по плечу. В ответ лезвие чиркнуло по бьющей руке, возле локтя, располосовав одежду и кожу.

Ливия отмахнулась, норовя попасть по глазам, и ладонь брызнула алыми каплями. Забудь о боли, приказала себе Ведьма. Это клоун, злой несмешной клоун. Да, верткий. Да, пляшет. Да, ты не видела никого быстрее, чем он. Ну и что? Сталь, отливающая багрянцем, двоилась, троилась. Казалось, нож грозил со всех сторон сразу.

Порез. Ещё порез.

Тизитль замешкался, споткнувшись о кочку. Зная, что второго шанса у неё не будет, Ливия целиком вложилась в решающий удар. Финт, поняла она в последний момент. Я нарвалась на финт. Кулак ухнул в пустоту, и нож Тизитля вошёл в грудь женщины. Будь Ведьма мужчиной, клинок достал бы до сердца. Она упала на колени, вцепившись в коротышку, не позволяя тому выдернуть нож, собственным весом вынуждая упасть напротив. Тизитль разжал пальцы, оставляя нож в теле Ливии, вскочил, как на пружинах – и бросился наутек, даже не пытаясь добить раненую, обессилевшую помпилианку.

«Почему?» – изумилась Ведьма.

Она изумилась еще больше, когда на ноге проклятого коротышки, хрипло рыча – как припекло, сразу научился! – повис чёрно-рыжий комок агрессии. Ягуарчик Марка вцепился в Тизитля всеми когтями, что были в его распоряжении. Где он прятался раньше, оставалось загадкой. Хищник уже собрался запустить во врага и клыки, но тут Тизитль опомнился, рыча от боли вдвое громче ягуара, ухватил Катилину за шкирку и отшвырнул прочь.

«Где остальные кошки? – запоздало спохватилась Ливия. – Удрали? Попрятались? Только их мне не хватало…» Ей слабо верилось, что Тизитля спугнул Марков котенок. Тизитль – не мышь, не птица. Без веской причины он бы не побежал… Грохнул выстрел: близко, считай, вплотную. Ага, ещё один. Тизитль захромал, но бега не умерил. Джунгли были рядом, и вскоре коротышка скрылся за деревьями.

– Ушёл, зар-р-раза…

Рядом с хохочущим мертвецом лежал Марк, перевернувшись на живот. Обеими руками командир сжимал пистолет Олина. А над Марком, Ливией, над местом рукопашной схватки – ядро в грохочущем орехе боя – возвышался двухметровый монстр в броне с головы до пят, с «Тайфуном» наперевес.

– Уходим, – громыхнул Змей. – Я прикрою.

И, умерив громкость динамиков:

– Я не стрелял. Боялся тебя зацепить…

– Ну и дурак, – выдохнула Ведьма, глупо улыбаясь.

По спине Змея защёлкали, зазвенели пули. Ливия видела, как бегут, отступая, астланские солдаты, как за ними движется редкая цепочка десантников, выбравшихся на оперативный простор. «Тайфун» полыхнул адской топкой, смерч огня смёл астлан, устлав поле боя обугленными телами. Сбоку ударила последняя уцелевшая спарка. Змей пошатнулся, ствол «Тайфуна» описал короткую дугу. Танк-носитель потерял гусеницу, стволы спарки оплавились.

– Унесу, – сказал Змей.

Забросив излучатель за спину, он схватил в охапку обоих – Ливию и Марка. Прижал, словно детей, к выпуклым пластинам на груди; сотрясая землю, побежал к боту. Усилители мускульной силы позволяли опциону нести до полутонны дополнительного веса. Пули, дурея от бессильной ненависти, клевали броню. Будь Змей в обычной полевой форме, из всей троицы давно бы сделали дуршлаг в крупную дырку.

Каждый шаг отдавался в теле Ливии толчком боли.

Следом, отстреливаясь на ходу, пристраивались в хвост десантники. Они с подбитого бота, догадалась Ведьма. Им не взлететь. Поставили бот на самоуничтожение, а лететь решили на нашем. Змей, наш бот исправен? Змей, ты скажи, да или нет… Внизу, в тени монстра, длинными прыжками мчался ягуарчик. Звериное чутье подсказывало хищнику: монстр – свой. Монстр спасает хозяина. Если сейчас не потеряться, потом все будет хорошо.

…аппарель опускалась нестерпимо медленно.

* * *

– Бегом, внутрь!

– Все загрузились? Закрываю!

– Там… Катилина…

– Кто?!

– Мой ягуар…

– Тьфу ты! Думал, раненого забыли!

– Тут он, твой ягуар! На!..

– Совсем крыша у парня поехала…

– Помогите ей!

– Нож…

– Осторожно…

– Держи аптечку…

– Система… Есть перезагрузка! Работает…

– Пилот! Среди вас есть пилот?!

– Пилот?..

– Ни одного пилота?! Вашу мать, парни!

– Погиб пилот…

– Придётся самому. Неделю инструкции зубрил…

– Есть пилот…

– Что? Кто – пилот?

– Змей, помоги мне сесть в ложемент…

– Командир, вы сошли с ума!

– Я в курсе. Тест… Прошёл. Ну что, поехали домой?

Они не знали, что еще ничего не закончилось.

* * *

– Докладывает навигатор-1. Зафиксирован старт орбитальной ракеты стратегического назначения! Характер старта позволяет утверждать…

– Стартовая масса?

– Сто восемьдесят тонн. Погрешность – семь процентов.

– Боевое оснащение?

– Ядерная боеголовка. Предположительная мощность…

– Старший офицер Унций! Ваши рекомендации?

– Сбить при выходе на низкую орбиту…

– Запрещаю. Никакой стрельбы на орбите!

– Жду ваших приказаний!

– Готовьте силовую ловушку.

– Есть готовить силовую ловушку!

Эпилог.

Мышление коллантариев в большом теле мало отличается от их мышления в малых телах. Разумеется, следует дать поправку на специфику восприятия реальности, на методы взаимодействия внутри колланта. И тем не менее, люди остаются людьми. Природные антисы, напротив, в больших телах уже не вполне люди. Это, кстати, подчеркивается относительной неантропоморфностью их облика под шелухой. Паук, ангел, сокол; избыток конечностей, цвет кожи, сложные топологические фигуры из света… Антисы – Сила, свободная сила, которая не терпит ограничений. Любое препятствие она воспринимает, как вызов для себя. У коллантариев подобное качество присутствует в зачаточном состоянии и обычно легко контролируется разумом. У антисов же работают базовые моральные ограничения, которые, замечу, у них гораздо мощнее, чем у нас с вами. В остальном они, включая гематров, действуют на эмоциях, инстинктах, мгновенных душевных порывах. Допустим, однажды мы встретим живую звезду. Звезду, наделенную специфическим разумом. Сказать по правде, я с большим скепсисом отношусь к возможности контакта между нами. Почему? Потому что в рассудке звезды будет минимум логики и максимум чувства. Простите за неуместный юмор, но я бы выразился так: «Как найти общий язык мозгу с сердцем?!». Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии – Жил да был синтезатор дерьма, Мозгокибер большого ума…

Папа Лусэро замолчал, не допев куплета.

Папа увидел ракету.

Глагол «видеть» так же соотносился с восприятием Папы, как существительное «ракета» – с той дрянью, что привлекла внимание Лусэро Шанвури. Хочется сказать: антис остается антисом даже в малом теле! Хочется, и это было бы правдой в ничтожно малой степени, но… Глубоко под шелухой, из города с башнями, олицетворения Астлантиды, вынеслось крупное веретенообразное насекомое – конь, не похожий на коня, и вросший в конский круп всадник, не похожий на человека – вырвалось на простор, зашлось истошным визгом, ринулось, ускоряя бег, к крупнейшей из галер эскадры.

Кровь, подумал Папа.

Я вижу эту дрянь, потому что Кровь.

Песок брызгал из-под мосластых лап. Налипал на колени, живот, грудь, спину. Густой бахромой свисал с плеч и головы. Украшал лишаями пятнистую шкуру. Кровавый песок, пурпур с золотыми прожилками. Кровавая вода с золочеными гребнями волн. Было трудно разобрать, какое пространство топчет хищная тварь: пустыню или море. Так закатывается мячик в снежный ком – слой за слоем, и только снег, ледяные искры, а про мяч напоминает лишь круглая форма. Кровь запекалась на ракете второй оболочкой, стократ грознее ядерной начинки. Если можно представить себе концентрат крови – чуждая группа, немыслимый резус! – сгусток прожорливых фагоцитов, разогнанный до космических скоростей, за миг до столкновения с вирусом, так это была ракета, насекомое, всадник на бледном коне.

Воплощенная смерть.

Она рванет, понял Папа. Рванет в силовой ловушке. Вопреки здравому смыслу. С мощью, не предусмотренной никакими расчетами. Это Кровь, тут своя физика. Мальчик был прав: на орбите не стрелять… Папа слышал монотонный доклад раба, повторяющего, как попугай, слова Марка. Слышал раба и военный трибун Красс. «Не стрелять!» – для профессионального военного, в особенности, военного-помпилианца, это вызов, оскорбление, плевок в лицо. К чести Красса, трибун сдержал эмоции. Ограничился ловушкой, даже не заподозрив, что уклончивое решение ничего не меняет – Кровь столкнется не с материей, но с полем, агрессия сработает детонатором, и этого хватит за глаза.

Темные очки упали на пол. Папа с хрустом раздавил их каблуком. Неприятная улыбка гуляла по его лицу. Карлик, запеченный в фольге? Достойный конец для шута горохового, лидер-антиса расы Вудун. Рахиль будет в восторге, она – знатный кулинар…

Цирк, подумал Папа. Натуральный цирк. Невпопад он вспомнил, как отец водил его, мелкого сопляка, на представление в шапито. Смотри, говорил отец, это акробаты. Это дрессировщики. Это эквилибристы. Смотри, говорил отец, прекрасно зная, что сын с рождения лишен возможности смотреть. Слепой карлик – отец не знал таких отвратительных слов. До самой смерти он вел себя с сыном на равных; даже когда сын узнал, что родился антисом, и знание навсегда провело черту между Папой Лусэро и остальными людьми, отец жил так, словно ничего не произошло. Это фокусник, говорил отец. Он достал цветок из кармана. Это наездники. Вон тот – лучший. Ты видишь, что он вытворяет? Вижу, кивал малыш Лусэро. Позже, спустя много лет, отец сказал ему, что наездник, которым они восхищались в шапито, стал клоуном.

«Я его понимаю,» – ответил Папа. Он третий день как вышел из тюрьмы, где сидел за хулиганство.

Тюрьма, подумал Папа. Я никогда не принимал тюрьму за тюрьму. Я лишь сейчас… Что ты имеешь в виду, спросил отец издалека, с той стороны жизни. Крейсер? Малое тело? Обстоятельства?!

«А черт его знает,» – ответил Папа Лусэро, выходя в большое тело. Вздыбливая песок смерчиками, вспенивая воду бурунами, расплескивая кипящую Кровь, гигантский паук несся навстречу гибельному всаднику – и молился, как могут молиться только пауки, слепцы и карлики, чтобы Кровь не превратила его в счастливого самоубийцу слишком рано.

Когда ракета взорвалась, он выпил из нее все соки.

* * *

– Папа! – закричал легат Тумидус. – Папа, чтоб тебя!..

На обзорниках «Бешеного» антис пожирал ядерный взрыв. Энергия впитывалась энергией, перерабатывалась, меняла структуру, из гибели делаясь пищей. Тумидус прекрасно знал, что взрыв не повредит Папе. Когда Нейрам Саманган, мощью равный Папе Лусэро, жег помпилианские эскадры под Хордадом – залпы плазматоров рассасывались в большом теле антиса, скорее придавая ему силы, чем причиняя вред. Но еще лучше Тумидус знал, что Кровь – это не Хордад, Китта или Октуберан.

Он помнил, что случилось с беднягой-гулем.

– Зачем? – бледный, вытирая лоб платком, спрашивал военный трибун Красс. – Зачем он это сделал? Легат, доложите: зачем, если ловушка…

– Время платить долги, – ответил Тумидус.

– Что? Что за бред?! Легат, рапортуйте по форме…

Тумидус не отрывал взгляда от обзорников. Взрыв, подпитав антиса, сослужил Папе добрую службу. Лусэро Шанвури барахтался в Крови, разъедавшей его дольше, чем можно было предположить. Бился, сопротивлялся, рвался к крейсеру, как пловец, задыхающийся в пенной кромке прибоя – к спасительному берегу. Не успеет, понял Тумидус. Захлебнется счастьем на половине пути.

– Время платить долги, – повторил легат.

Он встал. В наземной операции коллант Тумидуса участия не принимал: десантник с опытом, легат справедливо не доверял боевым качествам коллантариев. Но даже на борту «Бешеного», находясь в малом теле, Тумидус чувствовал свой коллант, как офицеров легиона в корсете. Это чувство отличалось от ощущений армейской координирующей сети, но в главном легат не сомневался. Если рожден приказывать, значит, рожден и подчиняться. Две ноты – приказ и подчинение – звучат в едином аккорде.

– За мной, – сказал он.

И пошутил, что с легатом Тумидусом случалось нечасто:

– С вещами на выход!

Копыта ударили в песок. Не оглядываясь, горяча жеребца, вытянувшегося в струну, легат слышал, как коллант за его спиной разворачивается дугой, словно в охоте на гуля. На миг он пожалел Красса: военному трибуну, запертому в крейсере, был доступен лишь реальный космос, где лучи и волны мчались сквозь вакуум к волнам и лучам. Скучища! То ли дело галлюцинативный комплекс, где и погибнуть – куда веселее, чем в мерзлой пустоте. Пригнувшись к гриве, круто беря влево, чтобы в последний момент замкнуть кольцо, Тумидус следил за пауком. Бьется ли? Дергается? Или, расслабившись, позволяет делать с собой все, что угодно?

Каждая конвульсия Папы была подарком судьбы.

– Окружаем!

Он на скаку осадил жеребца. Огляделся: тяжело дыша, коллантарии встали, как вкопанные. Строй – эллипс. В центре, слабея, паук дрался с Кровью за самого себя. Еще дрался: стряхивал черно-багровые сгустки, рыл лапами хищный песок, рвал жвалами налипшую пакость. В озверении схватки, боясь счастливой эйфории, как не боялся ничего на свете, Папа не видел, не успевал заметить главного: песок внутри колланта светлел, теряя красноту, пространство очищалось от пурпура с золотом, давая слепому карлику, исполину космоса, шанс, хрупкий как чайный фарфор.

Микро-Ойкумена обволокла своего антиса.

Слабость – силу.

Если Тумидус и молил провидение о чем-то, так лишь о том, чтобы Папа Лусэро подольше оставался измученным, вымотанным до предела, балансирующим на грани жизни и смерти. Будь Папа в полной мощи, он разнес бы коллант в клочья, уничтожил тонкие связи между коллантариями, сам того не желая. Слон в посудной лавке? Кабан в паутине? Любое сравнение хромало на четыре ноги.

– Веревки!

Легат сорвал аркан, висевший на луке седла.

Великий Космос, подумал он. Неужели дотащим?

* * *

– Мамерк, связь с Тишри! Немедленно!

– Да, госпожа Зеро. Адрес?

– Белый холм.

– Кого спросить?

– Гвидо.

– Гвидо Салюччи, действительный и полномочный председатель Совета Галактической Лиги… Позвольте вопрос?

– Не позволяю.

– Вы в курсе, сколько сейчас времени на Белом холме? Браслет подсказывает мне, что пять часов тридцать две минуты. Боюсь, его высокопревосходительство изволят спать без задних ног…

– Мамерк, уволю!

– Вы хотели сказать, отправите в отставку?

– Я хотела сказать: расстреляю!

– Перед тем, как сдать дела и встать к стенке, осмелюсь напомнить, что бухгалтерия отказывается принимать к оплате счета ваших переговоров по гиперу. Они злобно клевещут, будто вы плевать хотели на нормативы расходов, утвержденные…

– Мамерк!

– Тишри на связи, госпожа Зеро. Спрячьте вашу пушку. С вашего позволения, я оформил звонок за счет вызываемого абонента…

В рамке появилось лицо оперного тенора, разбуженного наутро после премьеры «Розалии». Щеки оливкового цвета, тонкая полоска усиков над верхней губой, рот опытного любовника. Волосы, уложенные в прическу, прижаты тончайшей сеточкой из сякконского шелка. Впечатление портили глаза: даже рассеянные, красные спросонья, они скорее принадлежали снайперу, чем скромному вокалисту.

Мамерк на всякий случай отошел в угол – туда, где председатель Совета Лиги не мог его видеть. Госпожа Зеро скорчила презрительную гримасу, низко ценя трусость во всех ее проявлениях, и без экивоков перешла в атаку:

– Привет, Гвидо! Готовь экстренное заседание Совета.

– Душечка, – у его высокопревосходительства и впрямь обнаружился тенор «ди-грация». Впрочем, люди, хорошо знакомые с Гвидо Салюччи, утверждали, что приказы о временной миротворческой оккупации он отдает драматическим баритоном. – Солнце мое дорогое… Нет, я привык к твоим закидонам. По молодости считал их милыми. Сейчас я мужчина в годах и считаю иначе. Все, конец связи.

– К вечеру к тебе зайдет полномочный представитель Помпилии, – если госпожа Зеро плевала на протесты собственной бухгалтерии, то на угрозы сильных мира сего она плевала с еще большим изяществом. – Он подаст представление на сбор Совета. Начинай сейчас, у нас времени в обрез. Да, имей в виду: на заседании будут присутствовать члены Совета антисов.

Лицо в рамке неуловимо изменилось. Гвидо Салюччи владел своей мимикой на зависть актерскому цеху. В интервью «Galaxy News» он заявил, что этому способствует его пост, вынуждающий к постоянному (каламбур, господа!) пребыванию на Тишри. Тот, кто научился различать мимические реакции гематров, автоматически становится королем лицедеев.

– Что такое? Конец света?!

– Мы придем с бомбой. Мало не покажется.

Его высокопревосходительство страдальчески вскинул брови:

– Я всю жизнь этого ждал, Зеро.

– Только не говори, что я тебе выпала, – фыркнула имперская безопасность. – Ты говорил это тысячу раз.

Книга третья. Вожак.

Пролог.

«Вся наша жизнь — приказы и подчинение. Даже когда мы полагаем, что руководствуемся исключительно порывом души — мы в плену самообмана. Желудок прикажет, и сломя голову несешься в сортир. Или терпишь до последнего, не в силах оторваться от увлекательной игры. Приказы явные и скрытые, простые и сложные, моральные и преступные. Подчинение добровольное и насильственное, полное и частичное, осознанное и неосознанное. Миллион градаций, оттенков, нюансов. В этом плане приказы богаче смыслами, чем философский трактат. В этом ключе подчинение разнообразнее всех соблазнов Ойкумены. Можно ли организовать бытие по-другому? Вряд ли. Можно лишь мечтать о каком-то ином Космосе, где благой Творец рискнет вывести нас из тупика опостылевших взаимоотношений… Такая мечта — иногда приказ, иногда подчинение». Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии

— Эй! — заорал Пак. — Давай сюда!

От возбуждения карлик вышел в стойку на одной руке — и, сотрясая перила, взвизгнул сиреной:

— Быстро!

Старик вылетел на веранду, как ядро из пушки. Сравнение было архаичным, можно сказать музейным. Внешность Луция — морщины и складки, бугры и впадины, увенчанные копной седых волос, жестких как мочало — подбрасывала и более древние метафоры: стрела из лука, камень из пращи. Левую щеку от скулы до подбородка украшал пышный бакенбард пены — Луций Тумидус брился, и вопль маленького акробата застал его на середине процесса. В пижамных штанах, голый по пояс, с пенными хлопьями, упавшими на безволосую грудь, Луций выглядел бы персонажем комедии-буфф, когда б не страх в его глазах.

— Что-то с Марком?!

— Смотри!

Пак вытянул свободную руку, указывая, куда именно надо смотреть. Голосферу визора карлик развернул на манер экрана допотопного кинематографа, широко-широко, и выгнул дугой. Изображение вписалось в окружающий пейзаж не «окном», а натуральной диорамой. Под далекое фырканье бегемотов, в мерцании, обозначавшем край кадра, пронзаемые насквозь шальными бабочками с мохнатыми усиками, по подиуму расхаживали модели — большей частью мужчины. Их как одна мама делала, а не мама, так инкубатор: рост, плечи, талия, грудная клетка…

Лица значения не имели.

— Ты идиот, — внятно сказал Луций. В голосе старика пробились интонации шпрехшталмейстера Донни Фуцельбаума: когда матерый шпрех был не в духе, от его шепота шарахались тигры и укротители. — Ты кретин. Жертва аборта. Я утоплю тебя в бочке яблочного сидра.

— Завтра, — отмахнулся Пак, не меняя позы. — Завтра утопишь.

— Сегодня. Сейчас.

— Смотри, говорю! Вот ведь старый дурак…

— На Китте, во Дворце Нгбене Чаа, состоялась Неделя мужской моды, — прервала дикторша намечающуюся ссору. Кукольное личико всплыло над моделями, дефилирующими туда-сюда; казалось, дикторша вот-вот плотоядно облизнется. — В ее рамках самые знаменитые стилисты продемонстрировали свои коллекции сезона. На семь дней подиум превратился в одно захватывающее шоу. Дебютный выход Пилаччи Стефани в качестве креативного директора «Gnozis Emergeny», богемная коллекция Hyuner & Rolladson, созданная по мотивам фресок монастыря Апперальо, модели госпожи Прюдон — гирлянды цветов в сочетании с травяной мини-юбкой. Завершала показ линейка стилей скандально известного элит-визажиста Игги Добса. Вниманию публики был предложен…

Прямо на Луция шел красавец-мужчина, одетый в комплект пеньковых веревок. Гроздья узлов, завязанных с матросским талантом, частично скрывали пах, соски и пупок. Это скорее привлекало внимание, чем служило данью скромности. Двигаться путы не мешали, но кое-где веревки обвивали тело слишком туго, вынуждая жилы вздуваться, а мускулы — проявляться рельефнее. Голову модели венчал берет, сбитый на затылок. Из-под берета вился роскошный льняной чуб.

— Стоп, — сказал Луций.

Он говорил самому себе. Вряд ли «стоп», озвученный в южной ночи Октуберана, мог задержать модель на подиуме сверх положенного. Взяв с перил тряпку, которой оказались запасные шорты Пака, старик вытер мыльную пену и бросил шорты обратно. Он не осознавал, что делает: взгляд Луция намертво прикипел к демонстрации.

Второй красавец-мужчина носил бриджи до колен и приталенную размахайку. На лацканах размахайки блестели значки: ромбы, круги, зигзаги. Бриджи удерживал пояс с крупной пряжкой из грубо обработанной латуни. Странным образом пряжка гармонировала с лицом модели: брутальная утонченность, симбиоз контрастов. В походке красавца-мужчины было что-то от строевого шага.

— Марк, — кивнул Луций. — Точно, Марк.

— То-то же, — откликнулся Пак. — Сам ты кретин и жертва аборта.

Вряд ли зрители, даже поверхностно знакомые с Марком Тумидусом, уловили бы прямое сходство. Пожелай законный правообладатель — или его представитель-юрист — подать на Добса в суд, материала с гарантией не хватило бы. Но дед не мог ошибиться, видя за каждой моделью призрак внука; в особенности такой дед, как клоун Луций. Впрочем, хитровану Паку потребовалось еще меньше времени на анализ ситуации, верный вывод и крик:

«Эй! Давай сюда!».

— Нам удалось, — тоном заговорщика, провоцирующего неофита на государственную измену, сообщила дикторша, — взять интервью у Игги Добса, известного в кругах высокой моды, как Оп-ди-ду-да. Вот что ответил господин Добс по поводу нынешнего пилотного показа…

Подиум сменился крупным планом: Игги Добс собственной неповторимой персоной. Стилист был под сильным кайфом. Расширенные зрачки, капли пота на лбу, жестикуляция, слабо связанная с речью. Интервью грозило стать бомбой.

— Это не линейка, — сказал он. — Это прибросочный эскиз. На идею меня вдохновил мой друг, курсант военного училища на Тренге. Встреча с ним стала незабываемым пятном в моей жизни…

Качнувшись, Игги с нажимом повторил:

— Да, пятном! Я планирую начать переговоры с человеком, которому я обязан жизнью, чтобы приобрести права на использование базовых элементов его личного имиджа. После этого я расширю милитари-линейку, присовокупив к ней…

— Тренг? — брови дикторши, как две птицы, вспорхнули на гладкий лобик. — Училище? Мне подсказывают, что на Тренге расположено всего одно училище: семнадцатое высшее военное училище либурнариев ВКС Помпилии. Вы не ошиблись?

— Я? — Игги Добс расхохотался. — Детка, в одном моем мизинце больше ума, чем в коллективном мозгу твоей языкатой братии! Ясен пень, речь о Марке Тумидусе из семнадцатого высшего! А ты что, решила, будто я шучу?

— Но ведь это, — дикторша брезгливо скривила рот, — абордажная пехота? Вы же должны понимать, чем занимается абордажная пехота Помпилии?

Игги встал по стойке «смирно»; вернее, предпринял такую попытку — и остался доволен результатом:

— Я? Я-то понимаю! Абордажная пехота — клевые парни! Они спасли нас: меня, Латомбу, девочек… Нас жрали живьем, крошка! Высасывали через соломинку! Оп-ди-ди! И кто нас вытащил из жопы?

— Господин Добс! Мы в эфире!

— Был бы я господин Добс, если бы не мой друг Марк! Новая линейка посвящена ему, и баста. Часть гонорара я намерен перечислить в благотворительный фонд помощи ветеранам ВКС Помпилии! Ты вообще улавливаешь, как это круто? А?! Или у тебя ловилку отшибло?!

— Мы возвращаемся на подиум, — дикторша повернулась к зрителям. Лик ее был безмятежен. После того, как финал интервью с Игги Добсом вырезали монтажеры, дикторше дали время восстановить душевное равновесие. — Свою коллекцию белья демонстрирует несравненная Влада Трури. Вашему вниманию…

Пак выключил звук.

— Скандал, — заметил карлик. — Он сечет фишку, этот Добс. Нас жрали живьем, слава абордажной пехоте… Популярность на скандалах пухнет, как на дрожжах. Надеюсь, Марк понимает, что такой контракт стоит денег? Серьезных денег: вкусных, хрустящих?

— Командование, — возразил Луций. — Не разрешат.

— За чужие бабки поднять реноме абордажников? Разрешат, еще и орден дадут…

— Убери. Видеть не могу…

Диорама схлопнулась. Стало темно, веранду освещал только ночничок над входом, да звезды в небе. Луций сел на ступеньки, ладонями сжал виски. Болела голова. Переволновался, подумал он. Вредно в моем возрасте. А что полезно?

— Юбилей, — сказал старый клоун. — Круглая дата.

— Скоро, — кивнул Пак. — Где гуляем?

Часть первая. Тишри.

Глава первая. Возвращение героя.

I.

— Кофе.

— Какой желаете?

— Любой. Покрепче.

— Хорошо, генерал.

Бармен вгляделся в знаки различия. Улыбнулся:

— Извините, военный трибун. Конечно же, трибун.

Гай Тумидус смотрел на бармена с тихой ненавистью. В сущности, бармен — рядовой боец из легиона обслуги, захватившей в плен космопорт Бен-Цанах — ни в чем не был виноват. Разве что улыбка… На ненависть Тумидусу отвели три месяца. Без малого сто дней, минувших после возвращения из Крови, изменник, легат, а ныне военный трибун ВКС Помпилии взращивал, холил и лелеял ядовитую змею, жалившую его в сердце. Он ненавидел новое воинское звание. Ненавидел семиконечные звезды на погонах. Ненавидел трибунский жезл. И ничего не мог с собой поделать.

«Есть ли что-нибудь, — думал он, барабаня пальцами по стойке, — хуже родины гневной? Родины отвергающей, изгоняющей? Разумеется, есть. Родина кающаяся, ползущая к тебе на коленях. О, это стократ хуже…».

— Ваш кофе, трибун.

— Благодарю.

Бармен улыбнулся еще раз. Тумидус содрогнулся. Невпопад он вспомнил улыбку отца: одну, другую, третью. У отца про запас имелась тысяча улыбок, усмешек, ухмылок. На любой вкус, под любую ситуацию. Среди них не было только такой, какую сейчас демонстрировал бармен.

Чучело улыбки; шедевр таксидермиста.

У гематров скверно с мимикой. Сотрудников космопорта, крупнейшего на Тишри, специально обучали верным мимическим реакциям при контакте с инорасцами. Это считалось психологически комфортным. Гипно-курсы, специальные тренировки у зеркала; раз в год — повышение квалификации за счет администрации Бен-Цанаха. Теория и практика, практика и теория. Мышца, наморщивающая бровь, при сокращении смещает брови вниз и внутрь, к переносице. Мышца, поднимающая верхнюю губу, сокращаясь, углубляет носогубную складку. Мышца смеха непостоянна, ее задача — растягивание уголков рта в стороны… Бармен в совершенстве владел мускулатурой лица. От этого совершенства хотелось биться в истерике.

— Сливки? Сахар?

— Спасибо, не надо.

Кофе был превосходен.

— Мама! Я видел этого дядю по визору!

— Не кричи, это неприлично.

— Я видел! Это не дядя! Это символ!

— Сулла, не мели чепухи…

— В визоре говорили, что он — символ!

— Символ чего?

— Каяния. Я точно…

— Покаяния?

— Ага! Символ нашего покаяния… Мама, я хочу автограф!

Мимо шла молодая семья: муж, жена, мальчишка пяти лет. За ними на поводке плыл антиграв с багажом. Помпилианцы, отметил Тумидус. Судя по наклейкам, украшавшим чемоданы, только что прилетели с Октуберана. Мальчишка приплясывал на ходу, стараясь вырвать руку из мертвой хватки матери. Мальчишка стремился в бар, туда, где пил кофе военный трибун.

— Хочу автограф!

Тумидус отвернулся. Уставился в чашку, словно в навигационную сферу на трудном участке трассы. Он боялся увидеть реакцию бармена на мелкого идиота. Три месяца, сказал он себе. Нет, не так. Тебе очень повезло, болван, что дома ты провел всего пять недель. Тридцать пять дней ада кромешного. Потом тебя вызвали на Тишри, где сплошные гематры, где улыбки — комплексная работа мышц… На память пришел Лентулл с его рассказами о неверных женах. Измена — пустяки, говорил Лентулл. Куда хуже, если она раскаялась, вернулась, а ты принял. Теперь думай: котлета — это просто котлета, или она так заглаживает вину? Секс — просто секс, или она, угадывая твои желания, просит прощения?

С ума можно сойти…

Родина угадывала желания. Меняла позу за позой, соглашалась на экстрим, лишь бы доставить удовольствие. Коллантариев-помпилианцев восстановили в расовом статусе. Присвоили звание почетных граждан империи, с правом бесплатного проезда в транспорте, включая звездолеты. В честь вчерашних изменников, ныне — героев, прошел с десяток факельных манифестаций, внушительных и многолюдных. Титулы, звания, награды и привилегии были возвращены с лихвой. Запрет посещения планет, принадлежащих Великой Помпилии либо находящихся под ее протекторатом, сняли. Земельные владения и иная недвижимость вернулись к прежним хозяевам. Налоговые льготы стали предметом зависти соседей. Если бы этим дело ограничилось, военный трибун Тумидус спал бы спокойно, не зная слово «ненависть». Ах, если бы…

Увы, родина начала каяться.

Увы дважды и трижды, родина каялась публично.

Великая Помпилия демонстрировала всей прогрессивной Ойкумене: ошиблась, виновата. Стою на коленях, бью поклоны. В документальных фильмах, транслируемых от Хиззаца до Кемчуги, освещалась личная жизнь коллантариев: неизменно моральная. В ток-шоу обсасывались поступки новоявленных любимцев публики: каждый чих превращался в подвиг. Журавли возвращались домой, во главе клина шел Гай Октавиан Тумидус. Ему достался тягчайший крест: на официальных приемах и в прямом эфире он выслушивал извинения сенаторов, наместников и первых секретарей имперской канцелярии. Слушал, кивал в особо драматических местах — и сорванным голосом хрипел, как он горд, как доволен, как страстно любит отечество.

Втайне он полагал, что легче было жить изменником.

Из архивов подняли записи триумфа, которого легат Тумидус был удостоен за высадку на Малой Туле. Эксцессы, проходящие под грифом «Особо секретно», вырезали, позорную драку с шептуном стерли. При монтаже оставили главное: гвардия в парадной форме, береты набекрень, золото шнуров. Ордена, медали — «За благородство помыслов», «За заслуги в обеспечении национальной безопасности»… В адаптированном виде триумф показывали ученикам средних школ и курсантам военных училищ. Выступать перед молодежью военный трибун Тумидус отказался наотрез. Его сняли в отдельной студии, по особому сценарию, убрали проклятья и грязную брань, наложили прочувствованный баритон диктора, подвесили название: «Символ покаяния империи» — и пустили душеподъемным роликом в дополнение к триумфу.

— Здравствуйте, офицер. Прошу прощения…

— Что?

— Вы не дадите ребенку автограф?

Сопляк победил. Смущенная — румянец во всю щеку — мамаша протягивала Тумидусу уником с развернутой сферой и лучевой стилус. У входа топтались мужчины: большой и мелкий. Они были похожи, как бывают похожи только дебилы в фазе возбуждения.

— Дам.

«Не ходи в армию, — написал Тумидус, с удовольствием глядя, как у мамаши, привлекательной женщины, отвисает челюсть. — Сиди дома, щенок. Понял?» И расписался:

«Гай Октавиан Тумидус, клоун».

— Почему клоун? — изумилась мамаша.

— Гены, — мрачно объяснил военный трибун. — Наследственность.

— Вы шутите? Шутите, да?!

— Еще кофе? — спросил бармен.

Он оставался бесстрастен, как и подобает урожденному гематру. Тумидус был искренне благодарен бармену за это.

II.

Крыша и борта мобиля растворились в воздухе.

— За три месяца не налюбовались? — сварливо поинтересовался лысый Мамерк.

— За эти месяцы, — закончив возиться с настройками, Юлий Тумидус погасил командную сферу пульта, — я всего пять раз выходил за территорию нашего представительства. Дважды меня экстренно хватали за шкирку и возвращали обратно. Нет, Мамерк, я не налюбовался.

Снаружи восьмиместный «Лендер» напоминал маринованную оливку, испещренную сизыми пятнами. Стекла Юлий затенил, прозрачность корпуса выставил одностороннюю. На таких машинах, прозванных в народе «летучими бегемотами», многодетные семейства выбираются на загородные пикники. Предположить, что громоздким рыдваном воспользуется госпожа имперская безопасность, мог только законченный параноик.

«Если у вас паранойя, — вспомнилась старая, как мир, шутка, — это еще не значит, что за вами не следят». Кстати, насчет слежки. Сильно ли потроха «бегемота» отличаются от начинки стандартного «Лендера»? Охрана, конспирация, шпионские игры — все это уже не вызывало у Юлия никаких чувств, в том числе и раздражения.

Привык.

Мобиль шел в первом воздушном эшелоне: сорок метров над серо-стальным полотном наземного хайвэя. Справа и слева проплывали шестигранники офисных зданий, облицованные золотистыми панелями солнечных батарей. Столбики старинных монет, сокровищница исполина.

«Нам следовало бы учиться у гематров. Предельная рациональность, учет множества факторов, комплексный подход. Покрытие из фотоэлементов — раз. Гематрицы — дело хорошее, но дополнительная энергия лишней не бывает. Система застройки — два. Здания не затеняют друг друга; создается ощущение простора, решается проблема парковок и транспортных магистралей. Имидж — три. Недаром в „золотых“ кварталах обосновались представительства крупнейших компаний и финансовых корпораций Ойкумены. Ой, не даром! И это ясно мне, инорасцу. А гематры наверняка просчитали и „четыре“, и „пять“, и „тридцать шесть“…».

Клинок хайвея рассекал пространство, уходя вдаль, к вырастающим на горизонте терминалам космопорта. За ними, над взлётно-посадочным полем, взмывали ввысь, растворяясь в темно-синих чернилах, или, напротив, спускались с небес корабли. Слух болезненно напрягался, воспринимая тишину, как глухоту — ни грохота, ни рёва. Взгляд искал вспышку плазменного факела, выхлоп планетарных химических движков — искал и не мог уловить. Глиссады, «косые старты», атмосферные манёвры — всё, кроме строгой «вертикали» на антигравах, было строжайше запрещено. Исключения — только в случае аварийной ситуации. Аварий на Бен-Цанахе не случалось более ста лет. В первую очередь, благодаря жестким правилам безопасности и знаменитым диспетчерам Тишри, рядом с которыми сгорали от зависти супер-компьютеры.

Лучи осеннего солнца пронизывали воздух, наполняя мир светом: мягким, прозрачным. Казалось, скройся солнце за облаком, и ничего не изменится: воздух продолжит светиться сам по себе. Город кончился, потянулись крыши ангаров, складов и энергостанций. Их вид навевал уныние: панельные фотоэлементы имели цвет мокрого асфальта. Контраст с «золотыми» кварталами, по всей видимости, спланировали сознательно. Прикинув суточный грузооборот космопорта, Юлий уверился: складской комплекс уходит под землю на семь-восемь уровней, не меньше.

Он глянул на браслет-татуировку — в сотый раз за сегодня.

— Не волнуйтесь, — госпожа Зеро пожала плечами. — Успеваем с запасом.

— Я не волнуюсь.

Юлий врал; старуха знала, что он врет. Да, с вызовом подумал Юлий, волнуюсь. Пытаюсь отвлечься, как могу: изучаю пейзаж, цепляюсь за любую малозначащую мысль, достраивая к ней логическую цепочку. Чтобы это заметить, не нужно быть имперской безопасностью.

— Ресурс рабов вашего сына по-прежнему не меняется?

Вопрос застал Юлия врасплох.

— Что?

— Вы слышали.

Конечно, слышал. Просто нуждался в паузе, чтобы собраться и переключиться. Они со старухой в одной лодке, но ухо стоит держать востро.

— Нет, не меняется. Предвосхищаю ваш следующий вопрос: рабов продолжают эксплуатировать в штатном режиме.

Это был тот редкий случай, когда Юлий терялся в догадках: действительно ли госпожа Зеро не интересовалась энергоресурсом рабов Марка, утонув в державных хлопотах, или всё ей, хитрой бестии, прекрасно известно, и вопрос — лишь подводка к чему-то более важному.

Старуха молчала, сосредоточенно глядя поверх левого плеча Юлия. Очень хотелось обернуться: кто там, за спиной? Нервы, гори они огнем…

— У меня к вам просьба, эксперт.

Просьба — это плохо. Очень плохо. Если имперская безопасность не приказывает, а просит…

— Не упоминайте вслух об этом факте. Молчите даже в разговоре с теми, кто будет настаивать, размахивая высочайшими допусками.

— Почему?

— Вы хотите, чтобы Марка перевели из консультантов в подопытные кролики?

— Не хочу, — согласился Юлий. — Я вас понял.

Официально «астланский вопрос» находился в компетенции Совета Лиги, чья штаб-квартира располагалась на Тишри. С того момента, как Великая Помпилия взорвала ситуацию, бросив бомбу Астлантиды на стол председателя Совета, карусель завертелась, ускоряясь с каждой минутой. К эскадре «Гладиус», дежурящей на дальней орбите Острова Цапель, присоединились две тактические бригады кораблей Лиги. Информация по злополучной планете и её обитателям без промедления предоставлялась узкому кругу вершителей судеб цивилизованного мира — и за пределы этого круга не выходила. За сохранением тайны бдительно следили цепные псы спецслужб; волкодавы госпожи Зеро — в первую очередь.

Три месяца лихорадочного сбора данных. Исследования, экспертные оценки, консультации. Обсуждения в кулуарах; приватные беседы. Со дня на день переносилось закрытое заседание Совета. Великая Помпилия готовилась выступить с шокирующим предложением, в формировании которого госпожа Зеро сыграла не последнюю роль.

Увы, неясностей оставалось больше, чем хотелось бы. В потоке уникальных данных, поступавших из системы AP-738412, затерялась мелочь, грошовый пустячок: энергоресурс рабов Марка Кая Тумидуса всё это время оставался стабильным. Сенаторы и светила науки, представитель империи в Совете и свора его личных экспертов, политики и академики — никто не придал этому значения, не обратил внимания, попросту забыл, занят решением проблем галактического масштаба.

Хвала Космосу: помпилианцы не привыкли думать о рабах — ни о своих, ни, тем более, о чужих. О них вспоминали лишь тогда, когда у «живой батарейки» заканчивался ресурс и назревала необходимость очередного клеймения. Но если кто-то выудит из кучи хлама странный феномен; если выяснится, что батарейку можно превратить в аккумулятор с подзарядкой в режиме реального времени…

В феномен вцепятся клыками и когтями!

Весьма вероятно, что имперский представитель получит распоряжение из метрополии: не озвучивать уже готовое предложение по треклятой Астлантиде. Напротив, его обяжут настаивать на изучении ситуации, длительном и скрупулёзном. Ибо решение «астланского вопроса», в чём бы оно ни заключалось, грозило поставить жирный крест на феномене, сулившем радужные перспективы для Великой Помпилии.

Бесплатный сыр — начинка мышеловки. Старуха чуяла угрозу за сто парсеков, на сотню лет вперед. Обостренная интуиция криком кричала: берегись! Приспосабливать энергетику астлан к нуждам империи — смертельно опасно! И если кто-то заинтересуется рабами Марка Тумидуса… Всего влияния и авторитета госпожи Зеро не хватит, чтобы подавить этот интерес в зародыше.

— И попросите своего сына, чтобы он тоже помалкивал.

— Марк не из болтливых. Я переговорю с ним.

— Надеюсь, сын пошел в отца. Я рада, что у нас с вами полное взаимопонимание.

Юлий усмехнулся:

— Мы, Тумидусы, все патриоты.

Госпожа Зеро с сомнением поджала губы, но промолчала. Терминалы космопорта уже нависли над «Лендером», словно чертоги фей из детских сказок — гигантские радужные купола из поляризованного плексанола.

Машина пошла на снижение.

III.

— …повторяю: в 16:42, в секторе А-шесть-прим совершила посадку частная яхта «Стриж», следовавшая по маршруту «Квинтилис — Борго — Тишри». Вниманию встречающих: экипаж и пассажиры яхты в настоящее время проходят паспортный и таможенный контроль на зеленой линии второго южного терминала. Повторяю: в 16:42, в секторе А-шесть-прим…

Пора, сказал себе Гай Тумидус. Пальцы тронули сенсоры коммуникатора, активируя «Замочную скважину». Запрос пароля; ввод пароля, полученного при въезде в космопорт. Программа индивидуального слежения, разрешенная в Бен-Цанахе, называлась как-то иначе, сухо и скучно, но все привыкли к фривольной «Скважине» и переучиваться не желали. В голосфере возник пропусной пункт: таможня, будки иммиграционной службы, скупой ручеек людей, прилетевших на яхте. Трансляция велась с камер, специально предназначенных для свободного наблюдения; при желании можно было включить звук. В случае, если пограничник или таможенник предполагал конфликтную ситуацию, камеры отключались; также они блокировались по первому требованию досматриваемого.

Последнее случалось редко: жаждешь конфиденциальности — распотрошат с тройным усердием.

Гости Тишри шли налегке. Багаж, включая ручную кладь, проверялся автоматически. Сразу после досмотра вещи отправлялись в грузовые такси-беспилотники, забронированные с борта. Первыми освободились капитан и двое пилотов. Традиция: с гибнущего корабля капитан уходит последним, а после благополучного рейса — наоборот. Следом из коридора, как пробки из бутылок с шипучкой, выскочила стайка хохочущих стюардесс. Что смешного нашли девицы в вопросах таможни, Тумидус не знал. С терпением, мало свойственным военному трибуну, он ждал; владелица яхты, по представлениям Тумидуса, должна была идти последней.

Есть женщины, которые никуда не торопятся, но везде успевают.

Он угадал: Юлия Руф замыкала процессию. Антоний, верный телохранитель, на шаг опережал Юлию, внимательно поглядывая по сторонам. Вежливость, требующая пропускать даму вперед, проигрывала схватку с профессиональными навыками. Рядом с помпилианкой шел еще один мужчина, при виде которого Тумидусу захотелось выпить стакан водки, лучше — тутовой, а еще лучше встать с табурета и сбежать на северный полюс планеты.

С Лючано Борготтой, мужем Юлии, у трибуна были общие воспоминания, и не сказать, чтоб приятные.

Поморщившись, он дал звук.

— …Антоний Дец Гракх?

— Да.

— Полтора года назад вы посещали Тишри как Антоний Гракх Дец. Какая фамилия у вас первая?

— Сейчас — Дец. В тот раз — Гракх.

— Причина?

— Это имеет значение для разрешения на въезд?

— Нет.

— В таком случае, не ваше дело, офицер.

— Вот ваш паспорт. Проходите.

Выйдя за желтую линию, Антоний остановился, поджидая Юлию. Лицо его бесстрастием могло соперничать с лицом контролера. В отличие от гематра, Тумидус знал, почему телохранитель менял порядок своего двойного номена. Когда Антоний последовал за Юлией в изгнание, старый лис постарался обезопасить многочисленное семейство Дец от лишних распросов. Верность гражданина изменнице родины — повод для сплетен и пересудов. По линии Гракхов у Антония родственников осталось мало: сводный брат, начальник военного училища на Тренге, не обремененный семьей, да двоюродная тетка, впавшая в маразм старуха-вдова.

Когда Юлии вернули расовый статус, маскировка потеряла смысл.

— …Юлия Руф?

— Да.

— Вот ваш паспорт. Проходите.

— Всего доброго, офицер.

— Нет, погодите. Задержитесь у линии.

— Проблемы?

— Ждите у линии. Лючано Борготта?

— Да.

— Вы, насколько мне известно, коллантарий?

— Ну? — голос мужа Юлии звенел от раздражения.

— Ваша жена — тоже коллантарий?

— Это что, преступление?

Вот так всегда, говорил весь вид Лючано Борготты. Стоит куда-нибудь прилететь, и начинается кавардак. Скоро уже по нужде нельзя будет сходить, чтобы из унитаза не грянул окрик: «Стоять! Ноги на ширине плеч!». С трудом удерживаясь от желания надерзить погранцу, Лючано засунул руки в карманы, выпятил грудь — и стал похож на драчливого петуха. Присутствие супруги лишь разжигало в нем боевой пыл.

— Почему вы прилетели на яхте?

— А как мы должны были попасть на Тишри? Пешком прийти, что ли?!

— Вы коллантарии. Вам не нужна яхта. Повторяю вопрос…

— Не надо, я понял. Офицер, коллант — это группа из шести-семи участников. Вдвоем мы с женой, как бы нам ни хотелось, не в состоянии образовать полноценный коллант. А тащить за собой с Китты на Квинтилис, с Квинтилиса на Борго, а потом — с Борго на Тишри еще пятерых человек…

— Ясно. Проходите.

— …у которых полным-полно своих собственных дел и забот…

— Господин Борготта, вы свободны.

— …и которым нет дела до причуд тишрийских сторожей…

— Повторяю: свободны. Вы тоже, госпожа Руф.

Продолжая бурчать, Лючано догнал жену. По мере удаления от ретивого контролера он повышал градус речи: упреки перерастали в оскорбления, а оскорбления — в откровенную брань. Чувствовалось, что сегодня не лучший день в жизни заведующего кафедрой инициирующей невропастии.

Жизнь налаживается, подумал Гай Тумидус, следя за взбешенным Борготтой. Если он не остынет в ближайшие полчаса, я соглашусь, что день прожит не зря. Набрав прямой индекс связи с Юлией, трибун повернулся к бармену:

— Как называется ваше заведение?

— «Золотой ключ».

— Спасибо.

В сфере было хорошо видно, как Юлия кивает. Имплантант за ухом позволял ей слышать диалог Тумидуса с барменом так же ясно, как если бы помпилианка находилась у стойки. Трибун не стал добавлять «Жду здесь!» или что-то в этом роде. Юлия терпеть не могла дополнительные разъяснения, полагая их пустой тратой времени. Хочешь увидеть разъяренную львицу? — начни нудить в беседе с госпожой Руф.

— Накройте столик на четверых, — велел Тумидус. — Там, в углу.

— Сделаете заказ?

— Графинчик водки. Тутовая есть?

— Есть, — бармен ничуть не удивился. — Выдержанную?

— Разумеется. Легкая закуска на ваше усмотрение.

— Кофе?

— Всем, кроме меня. Дальше — по обстоятельствам.

IV.

— Кофе?

В последнее время Юлий возненавидел кофе. Еще бы, если твой организм пропитался им насквозь! Работать приходилось сутки напролёт, а от синтетических стимуляторов Юлий отказался наотрез. Сейчас он и без кофеина был на взводе.

— Минеральной воды. Похолодней.

Мамерк фыркнул с осуждением: вопрос предназначался госпоже Зеро, а консультант беспардонно нарушил субординацию.

— И мне воды, — кивнула старуха.

Лысый набрал заказ в сервисной голосфере. Три высоких бокала — два с водой, один с ядовито-жёлтым апельсиновым фрешем — выехали из недр стола. Сделав глоток, Юлий оглядел зал ожидания. Бизнес-класс-II, автоматическое обслуживание. Строгий интерьер в стиле «хай-тек»: льдистые тона. Большинство столиков занято. Гул голосов время от времени перекрывало бархатное контральто информателлы:

— Рейс № 1274/2 «Тилон — Бисанда — Тишри» прибыл по расписанию. Встречающих, не имеющих программы индивидуального слежения по имущественным, религиозным или иным причинам, просим пройти в зал прибытия номер три первого восточного терминала…

Сейчас не стоило опасаться агентов бесчисленных разведок и контрразведок, которыми кишела Тишри. Шефы спецслужб получили недвусмысленные приказы из самых верхов, считай, из поднебесья: в дела Совета Лиги до особого распоряжения не лезть! Увы, независимым журналистам отдать такой приказ было некому. А прозрачные намёки поумерить пыл действовали на эту братию, как красная тряпка на быка. В итоге госпожа Зеро вместо VIP-зала ожидания облюбовала тихую заводь, многолюдную и непритязательную, где акулам гала-новостей не придет в голову искать жирную добычу.

Монету прячут среди других монет, человека — в толпе.

Полностью избежать утечки информации по Астлантиде не удалось. Кое-что просочилось на ранней стадии, во время отправки первых кораблей Лиги. Сплетни, домыслы, искаженные обрывки сведений, более или менее достоверных. Информационное пространство Ойкумены пришло в движение, подогреваемое запахом сенсации и воплями-заклинаниями о свободах граждан:

«Народ имеет право знать правду!».

Требовалось выпустить пар из котла, иначе варево выплеснулось бы мутным потоком, обжигая правых и виноватых. Коммюнике Совета Галактической Лиги было предельно лаконичным:

«На дальней границе Ойкумены найдена очередная обитаемая планета с цивилизацией ранне-технологического уровня развития. В настоящее время СГЛ рассматривает вопрос о включении планеты в Лигу. Ситуация осложняется рядом вялотекущих конфликтов между туземными государствами. В повестку заседания СГЛ включен вопрос о возможности высадки на планету ограниченного миротворческого контингента ВКС Лиги».

Прочитав коммюнике, Юлий восхитился. Ни слова лжи! Даже насчет «уровня развития» — чистая правда. О том, что астлане — энергеты, в коммюнике тактично забыли упомянуть. Опять же, акценты: «очередная обитаемая планета», «вялотекущие конфликты», «возможность высадки»… В итоге событие, грозящее потрясением основ, низвелось до малозначительной рутины. Открыли каких-то варваров! Их что ни год открывают. Туземцы грызутся между собой? Грызня в порядке вещей. Принимать новичков в Лигу или нет? Пусть у Совета голова болит: принимать, не принимать, на каких условиях…

Репортёры пытались узнать больше. Им скормили ряд несущественных подробностей, а также снимки астланских джунглей. Порция экзотики, от которой зрители увяли через пять минут. В финале пресс-атташе Совета дал краткое интервью, отделавшись обтекаемыми формулировками и ничего не сказав по существу.

По части демагогии атташе имел большой опыт.

Сенсация оказалась дутой, материал не стоил драгоценного внимания прессы. Лишь бойцы «жёлтых» — наижелтейших! — каналов с упорством шакалов кружили вокруг штаб-квартиры СГЛ. Они пытались разговорить всякого, кто имел доступ хоть к чему-нибудь. С назойливыми щелкоперами следовало быть настороже. Если уверятся, что от них скрывают что-то важное — зубами вцепятся, добудут информацию всеми правдами и неправдами.

А что не добудут, сами сочинят.

Из-за шакальих стай Юлию Тумидусу настоятельно рекомендовали не покидать территорию представительства Помпилии без крайней необходимости. Это была вторая причина, по которой он за три месяца не успел полюбоваться Сиккимом — городом, где располагалась штаб-квартира СГЛ.

Первая же и главная причина была — работа.

Ежедневные сводки по энергоресурсу рабов. Отдельно тех, что принадлежали погибшим либурнариям. Отдельно — по рабам уцелевших: Кнута, Змея и Ведьмы. Отдельно — по рабам декуриона Жгуна, погибшего при попытке клеймения. Рабов центуриона Скока, высосанных досуха, кремировали; эту графу статистики закрыли навсегда. Результаты экспериментов по установлению связи через рабов: как дальней, так и внутри системы. Отчёты военнослужащих…

Бесконечные вопросы без ответов.

— Результаты — мне, и только мне. В крайнем случае, Мамерку, — велела госпожа Зеро. — Представителю я буду сообщать сама.

«…то, что сочту нужным», — мысленно закончил за неё Юлий.

Когда косяком пошли данные по системе: параметры континуума, напряженности полей, коэффициенты искажения радиоволн в атмосфере — он взбеленился: сказались бессонные ночи.

— Я — энергетик! А тут нужен физик, ясно вам?! — змеёй шипел Юлий, стараясь не сорваться на крик. — Не знаю, какой! Астрофизик! Квантовый механик! Специалист по теории поля! Гений-универсал! Знаете такого? Нет? Ищите, чтоб вас!

Шипение произвело эффект. Мамерк опешил, обалдел, сдал назад. Не будь адъютант госпожи Зеро лысым, волосы его встали бы дыбом.

Физик прибыл на Тишри через три дня. Анк Эмилий Назик, доктор наук, профессор Института фундаментальной физики континуума — молодой человек застенчиво топтался на пороге. Серый, неприлично мятый костюм висел на докторе Назике, как на вешалке. Гений-универсал напоминал вчерашнего студента, в лучшем случае — аспиранта. На Мамерка он поглядывал, как заключенный — на конвоира.

— Вы тоже военный? — с подозрением осведомился физик у Юлия.

— Обер-манипулярий Тумидус! — Юлий щёлкнул каблуками, забыв, что он в мягких туфлях без задника. — Вообще-то я энергетик. Консультант…

— О! — Назик воздел палец к потолку. — Голубчик, вы-то мне и нужны! Вы составили динамическую диаграмму спонтанных освобождений? Есть безумная идейка. Если обнаружится корреляция с фрактальными возмущениями гипера…

Сработаемся, с удовлетворением подумал Юлий, раскрывая перед Назиком базы данных. Забыв о цербере, торчащем в дверях, физик и энергетик по плечи нырнули в сферу — комбинируя, переставляя, отыскивая соответствия, прочерчивая вторичные связи…

Мамерк покрутил пальцем у виска и вышел. Только лысина блеснула на прощанье.

Вдвоем работа пошла веселее. Назику выделили апартаменты по соседству, и он, игнорируя средства коммуникации, вламывался к Юлию по три раза на день — огорошить коллегу очередным безумством. Энтузиазма Назика хватало на десятерых. Он ухитрился заразить своей энергией и Юлия, но выздоровление наступило быстро.

Нет, Юлий Тумидус не бросил работу. Не разругался с Назиком. Просто ушёл азарт. Физик визжал от восторга: «Восхитительно! Полевой конфликт! Непроходимость гипера!» За всем этим для Назика стояли легионы формул, идуших на штурм законов мироздания.

А для Юлия…

Снедающее беспокойство. Синюшный раб-коматозник № 21 в медицинской капсуле. Страх, чувство омерзения при взгляде на заострившееся лицо. Без пяти минут мертвец был свободен. За краем Ойкумены погиб его хозяин, высосанный досуха вместе с сонмом своих рабов. Гибель соотечественников. Отчаянная надежда: Марк жив! Поединок слов и холодной логики, когда Марком готовы были пожертвовать, списав по графе «допустимые потери». Бессонные ночи. Звонки Валерии. И наконец — долгожданное: «Юлька, Марк живой!».

Живой…

Разве объяснишь это гениальному мальчишке, для которого не существует ничего, кроме уравнений? Юлий и не пытался. Зачем? Пусть человек делает своё дело. А он будет делать своё.

— …Вниманию встречающих. Рейс № 0916/1 «Магха — Тренг — Хордад — Тишри» прибыл по расписанию. Встречающих, не имеющих программы индивидуального слежения… просим пройти в зал прибытия… третьего западного терминала…

Вскочив, он едва не опрокинул кресло.

V.

— Задолбали, — бросила Юлия Руф.

Одним махом она опустошила свою рюмку и продолжила, не в силах остановиться:

— Могу по слогам: за-дол-ба-ли! Еще этот… «Почему вы прилетели на яхте?» Чтоб ты скис, придурок! Кто-нибудь видел любопытных гематров? Их, наверное, во всей Галактике три уникума! И конечно же, первый встречается мне…

Плохо выглядит, отметил Тумидус. Осунулась, стала раздражительной.

— Дети, — спросил он. — Вы оставили их на Квинтилисе?

— На Борго, — вместо Юлии ответил ее муж. — У тетушки Фелиции.

— Нам тебя не хватало, — Юлия вцепилась в рукав мундира Тумидуса, как утопающий в спасательный круг. Длинные ногти царапали, портили золотое шитье. — Где ты был, десантура? Нет, где ты был?! Мы прорывались с Квинтилиса с боем. Заградотряды, артиллерийский заслон, рукопашная… Мой отец сделал все, чтобы внуки остались с любимым дедушкой. Дедушка столько лет не видел шалопаев! Дедушка весь исстрадался! Он даже пытался симулировать инфаркт. Когда я его разоблачила, он подкупал внуков лошадками и личными конюхами…

— Тапир, — мрачней тучи, буркнул муж. — У тетушки есть тапир.

Юлия налила по второй: себе, потому что остальные выпить не успели. За маленьким круглым столиком четверым было тесно. Антоний отсел к дверям, вертясь на винтовом табурете. В разговоре телохранитель участия не принимал.

— Ненавижу, — Юлия тряслась в ледяном, опасном бешенстве. — Они заново вводили меня в имущественные права. Тебе хорошо, трибун. У тебя ничерта нет, кроме жалованья и орденов. А у меня недвижимость. У меня депозиты в банках. Акции, наконец. Земельные участки в курортной зоне. Цунами на них на всех! Я стерла пальцы в хлам, подписывая бумаги! Я стерла язык, давая интервью…

— Я тут тоже не развлекался, — обиделся Тумидус. — Ты в курсе, что я символ?

— В курсе. А ты в курсе, что мне восстановили ученые степени? Публично, под духовой оркестр? Это хуже, чем рвать зубы мудрости!

— Идиот ты, а не символ, — вмешался муж. Рюмку Лючано Борготта вертел в пальцах, будто раздумывал: выпить или выплеснуть трибуну в лицо. — Задницы кусок. Кто потащил в пекло маэстро Карла? Кто рисковал жизнью старого, больного человека? Я тебе этого никогда не прощу, символ. Там, где ты, там одни неприятности…

Тумидус аж закаменел от обиды.

— Там, где я? — начал было он. — Там, где я, Борготта? И это я слышу…

Юлия внезапно успокоилась.

— Хватит, — велела она. — Я женщина, меня истерики украшают. А вам, питекантропам, должно быть стыдно. Лючано, перестань: он не виноват, что Стёпа Оселков погиб в распавшемся колланте. И ты, трибун, угомонись. Лючано после гибели Степана сам не свой. Над всеми трясется, за всех боится. Когда он узнал, что маэстро Карл улетел с тобой…

— Я нервничал, — похоронным тоном откликнулся Лючано Борготта, словно это все объясняло. — У меня началась бессоница. Этот напыщенный…

— Хватит!

— Ладно, извини. Больше не буду.

Тумидус сперва не поверил своим ушам. Решил, что Борготта просит прощения у супруги. Но спустя минуту, до краев наполненную угрюмым сопением Лючано, военный трибун понял, что одержал главную победу в своей жизни. Потому что услышал еще раз:

— Извини, говорю. Устал, как собака…

— Твое здоровье, — согласился трибун. — Сладких тебе снов.

— Ты что, специально приехал встретить нас?

— В каком-то смысле.

— Нас, но не всех? Меня ты встречать не хочешь?

— Я имел в виду: не только вас. Я жду племянника…

— Она не хотела рассказывать, — теперь ораторский стих нашел на Лючано. Рюмку он опрокинул, не прерывая беседы. — Я знал про Стёпку, но не знал про эти гадские игры с недопомпилианцами. Пришлось вытягивать буквально по слову. По словечку…

— По жилочке, — уточнила Юлия. — Любимый супруг вгрызся в меня, как крыса в сыр. Железная Юлия? Он изъел мое железо насквозь, хуже ржавчины. Я отбивалась, молчала, пыталась врать. Но если Лючано Борготте что-то втемяшится в голову…

Тумидус кивнул. Он хорошо понимал госпожу Руф.

— Помпилия отыграла назад, — перебил жену Лючано. — Великая империя поджала хвост. Вы в расовом статусе, вы герои. На Октуберане восстанавливают головной офис «Грядущего». Идея коллантов опять пошла на взлёт. Если сейчас колланты начнут гибнуть, все успехи отправятся коту под хвост. А они начнут гибнуть, если киттянские эксперименты продолжатся. Недопомпилианец-коллантарий, выход в космос, распад группы. Лживые, надуманные причины; ледышки в вакууме. Духовой оркестр? — он с укором посмотрел на Юлию, жующую ломтик сыра. — Духовой оркестр, радость моя, будет играть на похоронах. Марш за маршем, и все траурные. Ты что думаешь, вудуны так легко остановятся?

Юлия кивнула:

— Ты прав. Они не остановятся.

Ледышки, подумал Тумидус. Ледышки в вакууме. Шесть тел в холодной мгле; мертвецкий хоровод. И слабая искра — челнок «Карттики», приближающийся к останкам колланта. Я видел эту трагедию в записи. Я вспомнил ее, когда первый раз вступил в Кровь. И вот сейчас, в уюте бара, в безопасности, под тутовую водку.

— Не остановятся, — подтвердил он. — Раз за разом вудуны будут убирать коренного помпилианца из группы, заменяя кем-то другим. Я согласен с тобой, Борготта. Это очень меня беспокоит. Пока мы грыземся, все нормально. Такой, знаешь ли, закон природы. Но если мы придерживаемся одной точки зрения… Этого я боюсь. Я сделаю все, чтобы исправить ошибку.

— Хочешь скандала? — окрысился Лючано.

— Нет. Раз вудуны не остановятся, я хочу их остановить. И знаю, как. Решение мне подсказал брат, перед моим отбытием в Кровь. Я обдумал его слова. Я зубы об них сточил, будь они неладны! «Я звал „десятинщиком“, — сказал он. — Я и сына так звал, поначалу. Я не хотел, чтобы он стал военным». А потом озвучил решение. Юлия, все лежит на поверхности… Мы ломимся в открытую дверь. Вудуны уже остановились. Просто они об этом еще не знают.

— Водочки? — поинтересовался бармен. — Повторить?

И улыбнулся.

— Мне бы этого бармена, — задумчиво произнес Лючано Борготта, когда заказ был принят и доставлен. Тот факт, что бармен прекрасно слышит его рассуждения, Борготту не беспокоил. — Я бы откорректировал его улыбку до естественной. Ну, до почти естественной. Вы бы и разницы не заметили. Гематры обращались к нам на кафедру за консультациями. Хотят разработать электронный аналог невропаста. Контактный имперсонатор в виде чипа — вшил за ухо, и мимика налаживается…

Бармен слушал с интересом.

VI.

— Нам к дипломатическому выходу, — сказал Мамерк.

Гибрид проводника с ледоколом, он вклинился в толпу, прокладывая дорогу. Старуха с Юлием двинулись за путеводной лысиной. Мамерк был приторно вежлив. Он не толкался, не ругался, но народ перед ним расступался сам собой. Вскоре они добрались до закутка в дальнем конце зала, остановившись напротив металлопластовой двери без таблички. Я, вспомнил Юлий, когда прибыл на Тишри, проходил через эту же дверь: без досмотра, без докучливых формальностей.

Приложил ладонь к сканеру — добро пожаловать.

Акустика зала не могла до конца погасить людской гомон. Вот-вот объявятся чьи-то родные, друзья, коллеги. Над головами висели «зонтики» с фамилиями прибывающих. Ожидание затягивалось. Последние минуты — самые долгие. Юлий представил, как оранжевая сигара модуля доставки лавирует меж громад кораблей. Или Марку выделили персональную скоростную капсулу?

Три месяца прошло с того момента, как Юлий увяз взглядом в сухой выдержке из доклада, чудом прошедшего через гипер с двадцатой попытки:

«…жив. Получил телесные повреждения. Жизнь вне опасности. Принимаются все необходимые меры для полного восстановления организма».

Он знал: спрашивать бесполезно. Больше ему ничего не скажут. Больше не знает никто — по эту сторону границы, на просторах обжитой, уютной Ойкумены. «Жизнь вне опасности?» Может ли жизнь сына быть вне опасности в сложившейся ситуации?!

Ждать — тяжелее всего. Теперь, когда от его усилий ничего не зависело, когда судьбой Марка занялись другие люди, и Юлий никак не мог на них повлиять, сердце ударилось в галоп. Врачи — профессионалы. Они знают своё дело. И что?! Логика помогала, как мертвому припарки.

Позже старуха сообщила: Марк на Тренге.

«Почему на Тренге?! Почему не в лучших клиниках Октуберана?!».

«Ваш сын нуждается в реабилитации. Тренг — это не только военное училище, джунгли и динозавры. Это еще и превосходный курорт. Не знали? Песчаный пляж, надежный силовой барьер от хищников. Тёплое море, целебный воздух. Фрукты, витамины, покой и уединение. Неужели Марк не заслужил отдыха?».

Заслужил, подумал Юлий. Покой и уединение — в закрытом санатории на острове Сколарис, арендованном Помпилией у Лиги на девяносто девять лет. У тёплого моря, куда не допускаются посторонние; в первую очередь — инорасцы. Фрукты в обмен на информацию, витамины в обмен на исследования. Что в наше время ценней информации?

«Я лечу к нему».

«Нет».

«Я хочу видеть сына! Я имею право!».

«Не сейчас. Вы нужны здесь в качестве консультанта. Мамерк сказал бы: вы нужны родине. И, в целом, был бы прав. Я скажу проще и понятнее: вы нужны мне».

«Моя жена? Валерия? Она может повидаться с Марком?».

«Не вижу препятствий. Почему бы матери не навестить сына? Я распоряжусь и сообщу вам, когда ей можно будет вылететь на Тренг».

Сеанс гиперсвязи ему позволили. Пять минут, плоская картинка.

«Привет, сын. Как ты?».

«Нормально. Залатали, даже шрамов не осталось. Знаешь, какая у нас медицина? Бездельничаю круглые сутки. Купаюсь, загораю, нагуливаю жирок. Ананасы ем, финики околачиваю. Потом — наоборот».

Пошутил, значит. Загорелым Марк не выглядел.

«К тебе мама летит. Прости, меня со службы не отпускают».

«Мама? Отлично, жду».

Вспомнив мать, Марк запнулся. Юлий ждал: сейчас сын спросит про деда. Нет, не спросил. Что с тобой сделали, парень? Через что ты прошёл? Реабилитация?! Да пропади оно всё пропадом, если мальчишек швыряют в пекло, как дрова в костер!

Сейчас в Юлии было больше мальчишества, чем в Марке.

«Я прилечу к тебе, как только отпустят».

«Скорее уж я к тебе! — сын впервые улыбнулся. — До встречи».

И после неловкой паузы, за миг до разрыва соединения:

«Спасибо, папа».

Знал? Догадался?!

Не важно.

…почему так долго? Из главного выхода повалил народ. Где Марк? Кто-то махал Юлию рукой. Юлий обернулся, отслеживая движение. Неужели сын воспользовался обычным путём? Нет, это был не сын — брат. Военный трибун Гай Тумидус проталкивался сквозь бурлящую толпу. Юлий шагнул навстречу, мельком бросив взгляд на дверь для дипломатов.

Вспыхнула зеленая полоска.

Створки разошлись в стороны.

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (Здесь и сейчас). Однажды я попал на творческий вечер Вениамина Золотого. Поэт, он впервые издал сборник прозы. — Я пишу для вас, — сказал он публике. Кажется, Венечка был пьян. — Я пишу для себя. Парадокс? Ничуть. И то, и другое в одном флаконе. То, что я написал для вас, вы прочтете. То, что я написал для себя, не ваше дело. Свое я спрятал. Оно вне строк и предложений. Вне физических действий героев, вне поступков и движений души. Вне рассуждений и философствований. Оно прячется не в балагане с вывеской «что написано», а в тихом чуланчике, где ножиком на стене выцарапали: «как написано». Хорошо? Плохо? Нет, просто всякий раз по-разному. Когда вы поймете, почему я сегодня пишу так, а завтра иначе, вы станете мной и вырвете мне сердце. А в противном случае… И он показал публике кукиш. Великий Космос, как же его освистали! (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Парадная форма сидела на нём, как вторая кожа. Казалось, он в ней родился. Сукно тонкое, из натуральной шерсти; тёмно-синее, как вечер над Октубераном. Золото пуговиц и знаков отличия — россыпь созвездий. Двубортный, прилегающий в талии китель; бритвенно-острые стрелки брюк. Гагат, похожий на каплю смолы в серебряной оправе — «Глаз Бури» II степени скреплял тугой воротник. Орлы в петлицах, по три в каждой. Седьмой орёл флагманом вознёсся над вверенной ему эскадрильей — кокарда на фуражке с высокой тульей.

Хоть сейчас на парад. В столицу, в метрополию!

Глаза — две льдинки. Левая блестела ярче правой, дробясь еле заметными фасетками. На таком взгляде оскальзываешься, будто на «зеркальце», отполированном сотней ног. Падаешь, проламываешь лёд, до крови режешься об острые края, прежде чем ухнуть в стылую воду — и понимаешь, что офицер прибыл не для парадов.

— Марк…

Юлий Тумидус шагнул к сыну. Хотел обнять; не решился, замер в неловкой позе.

— Здравствуй, папа, — Марк пришел к отцу на помощь.

Юлий вцепился в протянутую руку, как упавший с обрыва — в спасительную веревку. Ладонь у Марка была твердая, жесткая. Похоже, он сдерживал силу, боясь причинить отцу боль. Чужой, взрослый; всё видит, всё контролирует…

Свободной рукой Юлий хлопнул сына по плечу:

— Ну наконец-то! Ты был прав…

— В чём?

— Ты прилетел ко мне раньше, чем я к тебе.

Улыбайся, велел Юлий себе. Улыбайся, болван. Сумеем ли мы с Валерией растопить этот лёд? Надеюсь, что да. Надеюсь, у нас для этого будет время.

— Дела, — согласился Марк. — Я в курсе, как тебя загрузили. Зато теперь хоть каждый день…

— Скажи это моему начальству. Будь их воля, я бы…

— Извини, папа.

Марк сделал шаг в сторону. Щёлкнув каблуками, вытянулся во фрунт:

— Здравия желаю, господин военный трибун!

— Вольно, обер-центурион.

Рукопожатие дяди и племянника вышло крепче, чем у отца и сына. Военный трибун отстранился, изучая молодого офицера.

— Похож, — кивнул он.

В голосе Гая Тумидуса звучала странная печаль.

* * *

— Навигация — хорошо.

Расчеты по семи точкам, вспомнил Марк. Шесть, пять, три. Серебро игл в зрачках. Слизь улитки в раковине черепа. Коррекция курса. Искушение, морок; звезды. Какое там хорошо! С натяжкой, удовлетворительно. Если бы не Кий с Тарара, мир их праху…

Мир.

Прах.

Огненное погребение на орбите Острова Цапель.

— Пилотирование — отлично.

Вой, вспомнил Марк. Рёв. Хрип двигуна. Болтанка. Слой облаков. Я тормозил маневровыми. Они, по крайней мере, слушались. Глиссада превратилась в ломаную линию. Треск сучьев. Визг металлопласта. Полная мощность на движки. Режим обратной тяги. Взлетать было легче. Мы летели домой, это всегда легче.

Отлично.

Мы выжили, значит, отлично.

— Физическая подготовка — хорошо.

Чикчан, содрогнулся Марк. Он атаковал стремительным, змеиным броском. Кими отогнал меня к колонне, не оставив пространства для манёвра. Киб бил размашисто, мощно; крылья и клюв — одно целое. Иик несся, как ветер. Минус глаз. Минус селезенка. Плюс знание языка и мигрень.

— Вы меня слышите?

— Так точно!

— Мне показалось…

— Я вас слушаю, господин дисциплинар-легат!

Начальник училища отошел к окну. Заложив руки за спину, Гракх с минуту молчал. Ему было неуютно в санаторском коттедже. Ему было дважды неуютно наедине с Марком Тумидусом. Гракх настаивал на личной встрече, писал рапорт за рапортом. Сейчас он понимал: зря. Между курсантом, которого он знал, и офицером, с которым он встретился, лежала пропасть.

Дисциплинар-легат не в первый раз стоял у края этой пропасти. Когда-то она отделила его самого от курсанта, каким Гракх был тысячу лет назад.

— Огневая подготовка — хорошо.

— Я промахнулся, — возразил Марк.

— Что?

— Я стрелял из положения лёжа. Чужой пистолет… Это меня не извиняет. Я промахнулся. Тизитль ушёл. Я ранил его в бедро, но он всё равно ушёл.

— Расстояние?

— Шестьдесят метров. Может, больше.

Поразмыслив, Гракх решил не заострять внимания на бегстве какого-то Тизитля. Зачёт сдавался не в тире, стрелок одной ногой был в реанимации… Балл выставлялся комиссией сообразно прежним достижениям курсанта Тумидуса. Учитывай комиссия экстремальную стрельбу в положении лёжа — оценку бы, скорее всего, повысили.

— Психология поведения ботвы — отлично.

— Благодарю.

Гракха покоробила ирония ответа. Он не видел причин иронизировать.

— Координация действий в корсете — отлично.

— Пятнадцать против пятерых.

— Что?

— Тройной перевес. Доспехи. Мы сбросили их с пирамиды.

Скорей бы это кончилось, подумал дисциплинар-легат. Ничего не произойдёт, если я не озвучу остальные оценки. Ничего не сталось бы, если бы я вообще сюда не приехал. Старею, делаюсь сентиментальным. Пора в отставку.

— Поздравляю, — хмуро подвел он итог. — Ваш диплом об окончании училища будет отослан к месту прохождения вашей службы. Запрос от командования лежит в канцелярии. Если хотите, копию мы вышлем по указанному вами адресу.

— Деду, — кивнул Марк. — Вышлите копию моему деду, Луцию Тумидусу, на Октуберан. Адрес дать?

— У меня есть.

У меня нет, подумал Гракх. Но это неважно. Копией займется та контора, откуда я получил приказ: экстренно оформить диплом. У них отыщется любой адрес в Ойкумене. А я хочу побыстрее закончить наш разговор.

И всё-таки он не удержался.

— Катилина, — сказал Гракх. — У него проблемы. Вы в курсе?

— Что?!

Марк сорвался с места. Вихрем он подлетел к окну, толкнув дисциплинар-легата. Уставился вниз, на крыльцо, где дремал молоденький ягуар: сытый, ленивый. Руки дрожат, отметил Гракх. У парня дрожат руки. А вот уже не дрожат.

— Всё в порядке, — улыбнулся Марк. — Никаких проблем.

— Катилина, ваш сокурсник. Вы дрались на дуэли. Ресурс его клейма не восстановился полностью. Катилина нуждается в регулярных инъекциях сервостиламина. Иначе поводки истончаются…

— Да? — равнодушно спросил Марк. — Сочувствую.

* * *

Сочувствую, подумал Гай Тумидус.

Военный трибун знал этот взгляд. Он видел его в зеркале по утрам — с тех пор, как звено штурмовиков под командованием обер-центуриона Тумидуса сожгло пять вехденских «каребов» в созвездии Дикого Жеребца. Первая настоящая битва. День, когда он не дал ударить во фланг помпилианской флотилии. Звено порвали в клочья, Гай выжил чудом. После боя капсулу с обожжённым, потерявшим сознание командиром звена подобрала спасательная бирема медицинской службы.

— Как здоровье?

— К строевой службе годен!

В зале космопорта Бен-Цанах перед военным трибуном стоял он сам, обер-центурион Тумидус тридцатилетней давности. Какое чувство испытываешь при встрече с молодостью? Гордость? Сожаление? Желание предостеречь? Слова разбегаются: как ни назови, все мимо «яблочка»…

— Разрешите обратиться?

— Разрешаю.

«Только не вздумай поздравлять меня с возвращением расового статуса! С новым званием, и прочая, прочая, прочая! На гауптвахте сгною!» Военный трибун не был телепатом. Но Гай очень надеялся, что эта мысль достаточно ясно отразилась на его лице.

— Спасибо. И вы, и отец… Вы сделали всё, чтобы нас вытащить.

— Почему ты говоришь это мне?

— А кому надо?

— Почему не отцу?!

— Вытаскивали меня, — Марк смутился. Повернулся так, чтобы видеть обоих мужчин. — А вытащили всех. Спасибо.

В битве у Дикого Жеребца среди погибших был Ицилий Отон Руга, однокашник Гая по училищу. Друг; ведо́мый. Ведомые потом у Гая были, а друзья — нет.

— Похож, — повторил Гай.

И добавил чуть слышно, для одного Марка:

— Не вздумай повторить мою судьбу, балбес!

— Так точно! — козырнул наглец. — Разрешите быть свободным?

Марк едва заметно мотнул головой, скосив глаза в сторону бюро справок. Трибун даже не стал туда смотреть. Он и так знал, кто там стоит. Н’доли Шанвури, дочь Папы Лусэро, терпеливо ждала, пока родственники получат своё.

— Свободен.

* * *

— Унтер-центурион Тумидус!

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть!

Чеканный шаг. Плац насквозь продут ветром.

— Унтер-центурион Тумидус! Вам присваивается внеочередное звание обер-центуриона! Благодарю за службу!

— Служу Отечеству!

Плещется орёл на знамени. Машет крыльями.

— За личную храбрость в бою обер-центурион Тумидус награждается орденом «Глаз Бури» II степени. От имени командования…

— Служу Отечеству!

— Встать в строй!

— Есть!

Ничего этого не было. Плац, знамя, орёл — ничего. Орден с наградными документами Марк нашел в коттедже — утром, после прогулки у моря. Бархатная коробочка лежала на перилах. Рядом — удостоверение в обложке из натуральной кожи. Копия указа о присвоении внеочередного воинского звания, придавленная галькой. Кто принес орден, Марк не знал. Кто-то, кому был хорошо известен распорядок дня новоиспеченного обер-центуриона.

Знали, что мимо не пройдёт.

Двоилось в глазах. Фасеточный имплантант приживался трудно. На днях Марка ждала вторая операция на зрительном нерве. С селезенкой было проще. Правда, неистово чесался бок. Хотелось взломать ребра, залезть внутрь и скрести там. Врачи уверяли, что чесотка угомонится к концу месяца. Куда больше врачей смущали мигрени. Марк даже заподозрил, что из-за мигреней его могут признать негодным к строевой. Он перестал говорить эскулапам о головной боли. Когда интересовались, отвечал, что всё в порядке. Поверили врачи или нет, а мигрень поверила — сделалась мягче, терпимей. На свежем воздухе, в особенности по жаре, она отпускала, едва начавшись. Даже под крышей, в ветреный или дождливый день, стоило Марку представить себя на солнцепёке, где-нибудь высоко в горах — и мигрень растворялась, как сахар в воде.

По утрам, умываясь, он долго смотрел на себя в зеркало. В фас, в профиль… Боялся, что меняется форма черепа. Врачей не спрашивал, чтобы не привлекать лишнего внимания. Раз помалкивают, не лезут с измерениями, значит, норма.

Однажды не выдержал — спросил. Между делом, как бы из праздного интереса.

— В вашем возрасте? — уточнил врач. Он торопился, но без возражений задержался на пару минут. — Вас интересует лицевой череп или мозговой?

— Мозговой, — наобум брякнул Марк.

— В целом, пустяки. Увеличивается основание в поперечном и переднезадном направлениях. Оформляются воздухоносные пазухи… Что-то с глазом? Беспокоит?

— Не очень.

— Ну и славно. Насчет черепа поройтесь в вирте, там есть…

* * *

К Н’доли шёл чужак. Офицер с душой, затянутой в мундир. Либурнарий, охотник за рабами, снабженец своей треклятой родины. Фокусник, превращающий свободу в электричество. Олицетворение всего того, за что дочь Папы Лусэро ненавидела Великую Помпилию.

К Н’доли шёл человек, с которым она лежала в одной постели. Давно, в прошлой жизни. Из-за неё молоденького курсанта исключили из училища. Его она отправилась спасать, без колебаний ринувшись за край Ойкумены, в пурпурно-золотые пески Крови.

«Завидую, — так думала Н’доли когда-то, — крошке, которая разбудит его сердце». Теперь, в зале Бен-Цанаха, она думала иначе. Не завидовала; нет, не завидовала ни капельки.

Еще вчера она была старше Марка. Это осталось в клетке слова «вчера». Обер-центурион Тумидус был гораздо старше Н’доли Шанвури. Проклятье! — он ей в прадеды годился. Старше на войну; на сгоревшую галеру, на погибших сослуживцев. Старше на плен; на жизнь и на смерть.

…из-за этого сукина сына едва не погиб Папа…

Будь справедливой, велела себе Н’доли. Марк тут ни при чём. Думаешь, Папа вышел в Кровь из-за него? Ерунда! Папа вышел бы в Кровь в любом случае. Папа — антис, упрямый болван, вот и все причины. Полудохлый, он валяется на Китте в малом теле, давится овсяной кашей, запивает жиденьким чаем и улыбается во сне. Папе снится, как он раз за разом выходит в Кровь — драться и умирать. Смертельный номер: на манеже — глотатель ядерных боеголовок. Отличный сон; временами кажется, что Папе не хочется просыпаться.

— Здравствуй.

Сейчас, поняла Н’доли, Марк поблагодарит меня за участие в спасательной экспедиции. Потом развернется и уйдет: прямая спина, армейская выправка. Будь рядом телепат, он бы прочел мысли Марка и сказал мне: «Ты права, дурочка».

— Привет. Я тебе признательна.

Все-таки ей удалось его удивить. Сбить с толку.

— За что?! Я ничего…

— Без тебя я никогда бы не вышла в большое тело.

Цинично, прямо. Не ожидал?

— Рад, что у тебя получилось.

Взгляд Марка изменился. В льдистом прищуре мелькнула тень лукавства. Нет, померещилось. Никакой тени. Просто у него глаза разные.

— Хочу тебя кое с кем познакомить.

Марк обернулся к «дипломатическому» выходу. Там ждали трое сопровождающих: помпилианцы из службы безопасности и пожилой, седой как лунь уроженец Ларгитаса. Учёный, за парсек видно. Граф или маркиз жутких тамошних наук с зубодробительными названиями. Что делает ларгитасец в этой компании?

Марк махнул рукой:

— Катилина!

* * *

Пляж в этом месте был галечный. Приходилось выбирать, куда ставишь ногу: иначе поскользнешься, грохнешься вверх тормашками. Спуск от коттеджа в бухту славился высотой и крутым нравом. Марк мерял его трижды на день: сперва шагом, подолгу отдыхая на куцых, заросших травой площадках, приноравливаясь к ёканью под ребрами, затем — быстрее, и наконец — бегом. Лечащий врач хмурил брови, но помалкивал.

Сейчас Марк, выбравшись из воды, стоял у топчана. Рядом, в охотничьей стойке, замер Катилина. К ним по пляжу шел человек, которому здесь было не место, и это не нравилось ни Марку, ни ягуару.

— Что вы делаете на Тренге? — спросил Марк, едва гость приблизился.

— И вам доброго утра, — рассмеялся Белый Страус.

Якоб Ван дер Меер, маркиз этнодицеи, был одет по-походному. Дорожный костюм со множеством карманов, ботинки с высокими шнурованными голенищами. Голову маркиза защищал полотняный шлем с назатыльником. Казалось, Белый Страус минутой раньше вынырнул из джунглей.

— Как вы сюда проникли?

— С боем. Перестрелка, поножовщина, рукопашная. Гора трупов у ворот, — ларгитасец наслаждался ситуацией. — Велите, чтобы прибрали, а то протухнут. Жарища…

Марк шагнул вперед:

— Я вынужден вас задержать.

— Очень на это рассчитываю, — маркиз поклонился, сняв шлем. — Задержите меня на месяц, лучше — на два. Нам есть о чем поговорить. Вернее, вам есть о чем поговорить, а мне есть что послушать.

Он кивнул на ягуара:

— Тотем? Покровитель? Йе-кыла?

— Тиран, — вздохнул Марк. — Диктатор. Кто такой йе-кыла?

— Перевоплощение шамана в зверя.

— Вы верите в эту чушь?

Вместо ответа Белый Страус протянул руку и почесал Катилину за ухом. Ягуар мурлыкнул басом. Марк с изумлением взирал на идиллию, подозревая, что он здесь — третий лишний.

— Я доверчив, — кончиками пальцев Ван дер Меер щекотал рокочущего хищника под челюстью. — Я и вам поверю. Вы, главное, рассказывайте. Когда детенышам исполняется шесть месяцев, самка ягуара впервые выводит потомство на охоту. Вашему есть полгода?

— Не знаю, — честно ответил Марк. — Наверное, есть.

— Ему надо охотиться.

— Не надо. Он всю дичь распугает. Катилина — паникёр.

— Трус?

— Инфразвуковый биоизлучатель. Сеет панику вокруг себя. Захочет — будете бежать дальше, чем видите. Сталкивались с таким убоищем?

— Не доводилось. Расскажете?

— Государственная тайна.

— Да ладно вам! Вы ведь сразу поняли: я на Тренге с разрешения начальства. Будь я одержим идеей расового превосходства, я бы сказал: с разрешения моего и по нижайшей просьбе вашего начальства. Сорвать меня из экспедиции — это надо очень попросить… Вас выжали, как тряпку, офицер Тумидус. И не спорьте со мной! Вас опросили, допросили и расспросили. Человек? Личность?! Нет, вы теперь ходячий интерес — козырный, международный. Я вас намочу и выкручу по-новой. Помните, на Ломбеджи вы спрашивали у меня, что такое этнодицея? И я ответил: это наука о правах народов. Что вам показалось удивительней всего на Астлантиде?

— Конфликт устремлений, — не задумываясь, ответил Марк.

— Я читал отчёты тех, с кем вы беседовали на эту тему. Повторите для меня, вкратце. Астлане должны сопротивляться пленению? Бежать, драться?

— Кастовые астлане — нет. Дикари — да.

— Почему?

— Плен должен быть честным. Иначе у дикарей не стимулируется теменная чакра. Соответственно, не наступает эйфория, мощное желание «уйти в солнце». Падает энергетичность…

— У всех астлан яйцевидные черепа?

— Только у кастовых. В смысле, цивилизованных.

— Что происходит, если кастового астланина хочет пленить кастовый астланин, гражданин вражеского государства? Десант с корабля инопланетян?

— Не знаю.

— Кастовый обязан бежать, драться до последнего? В этом случае система работает, как с дикарем? Яйцом череп или нет, а вопрос, как я понимаю, упирается в статус «пленник-свободный»?

— Вы что, анализируете этот бред?

Белый Страус присел на топчан:

— Вы даже представить не можете, какой бред я способен подвергнуть анализу. Троюродный брат вашего конфликта: Мондонг, племена овакуруа. Речь даже не об энергопространственном феномене, имеющем место в обоих случаях. Целый народ, одержимый идеей-фикс: не позволить чужакам вторгнуться в мозги аборигенов; не уважающий предков, допустивших такое вторжение… Когда же запрет нарушается во второй раз, у всего населения летит крыша. Вы видели фильм «Мондонг»? Ричард Монтелье снял прекрасную картину. Не без художественного вымысла, и всё же…

— Не видел, — Марк взял полотенце. — Чем у них дело кончилось?

Он видел другое: причину, по которой начальство, рискуя потерять лицо, пригласило на Тренг язвительного маркиза-ларгитасца. Имперские эксперты, кому Марк, едва восстановив силы, месяц напролет ездил по ушам, блестяще накапливали информацию. Складировали, вешали ярлычки. Но выводы — новые башенки из старых кирпичиков — у них получались не в пример хуже. Во всяком случае, никто из экспертов не усмотрел аналогий, какие провел Ван дер Меер. Для этого маркизу понадобилась минута разговора и пара ключевых слов: конфликт устремлений.

— Где?

— На Мондонге.

— Резнёй, молодой человек. Чем обычно заканчиваются фильмы? Большой резнёй…

* * *

О Марке Кае Тумидусе госпоже Зеро было известно больше, чем новоиспечённый обер-центурион знал о себе сам. Тем не менее, информация, полученная из третьих рук — это одно, а личный контакт — совсем иное. Контакт уже начался, хотя Марк и старуха не обменялись и парой слов. Имперская безопасность наблюдала за молодым офицером, ни во что не вмешиваясь.

Мимические реакции. Манера держаться. Походка. Пластика движений. Интонации. Смысл произнесенных слов имел значение в последнюю очередь. Отец. Дядя. Молодая вудуни. Реакции разные, в пределах ожидаемых. Всё укладывалось в составленный специалистами психопрофиль. Госпожа Зеро терпеть не могла сюрпризов. Возможно, потому, что по роду службы сталкивалась с ними чаще, чем хотелось бы. Если б еще хоть один из сотни сюрпризов оказывался приятным!

Ну да, как же…

Психопрофиль Марка являл собой серьезную аномалию: он больше подходил мужчине в возрасте тридцати пяти лет, плюс ряд оригинальных нюансов. Нуждаясь в Тумидусе-младшем, старуха желала знать, чего следует ожидать от особого консультанта по Астлантиде. Знать «до восьмого знака после запятой», как выражаются господа яйцеголовые, и речь идет не об астланах с их вытянутыми черепами.

В вопросах имперской безопасности любая мелочь — крупней слона.

Прогноз психоаналитиков был благоприятным: Марк станет сотрудничать и по долгу службы, и по личным мотивам. Оптимальное сочетание. Соответствуй психопрофиль биологическому возрасту обер-центуриона, стоило бы опасаться вспышек энтузиазма — непредсказуемых, зачастую вредящих делу. Но аналитики хором заверяли: психологически Марку под сорок, и пору юношеского задора он перерос.

Когда на сцене объявился новый персонаж — ягуар Катилина — госпожа Зеро удвоила внимание. Психофизиологическая связь парня с ягуаром подтверждалась трёхмесячными наблюдениями. Катилина для Марка значил больше, чем просто ручной зверь. Рычаг влияния? Если понадобится, давления? Старуха еле заметно усмехнулась, видя, как хищник убирает голову из-под руки вудуни. Чуть не цапнул, стервец. Вудуны умеют ладить с животными, да видать, нашла коса на камень.

Ключик. Зверь — ключик к парню. Интересно, передастся ли Марку часть неприязни Катилины к темнокожей красотке? Надо взять на контроль. Военнослужащий обязан выполнять приказы, но приказы можно выполнять по-разному. Ниточка эмоционального контакта не повредит. Такие «ниточки» крепче нанопластовых тросов.

Ну что, со всеми поздоровался?

На родственные посиделки в ближайшем кафе старуха отвела Тумидусам полтора часа. Выше крыши для встречи после долгой разлуки. Пусть знают: начальство уважает семейные чувства. Здесь, на Тишри, господа Тумидусы, вы ещё успеете друг другу надоесть…

Она засекла время.

* * *

— Достаточно. Отдыхайте.

Лингвистка, сухонькая женщина в звании манипулярия, вышла из комнаты. Глядя ей вслед, Марк вспоминал болото, увязший бот — и ультиматум, который он выдвигал Змею в присутствии Тизитля. Когда языковеды Помпилии узнали, что обер-центурион Тумидус владеет астланским, как родным, их охватила эйфория, едва ли не более сильная, чем эйфория тузиков, «уходящих в солнце». Тем ужасней было разочарование: очень скоро выяснилось, что по своей воле Марк не в состоянии произнести по-астлански ни слова. Если к нему обращались на языке Острова Цапель, он отвечал соответственно, но если вопрос ставился на помпилианском или на унилингве…

Надежды рухнули. Мучаясь от разочарования, Марковы собеседники предполагали, что их жертва врет, прикидываясь, будто не различает языков, подозревали заговор, злой умысел, шизофрению. Они бы разорвали Марка в клочья, сумей каждый клочок обратиться в глагол, местоимение или имя существительное. Понадобилось время и приказ свыше, чтобы эта братия угомонилась.

Теперь практиковалась иная метода. Раз в день к Марку являлась дама-полиглот, изучавшая астланский по аудиозаписям, накопленным в компьютере бота и подвергнутым программному анализу. Она говорила с Марком только по-астлански, провоцируя ответную реакцию. Спрашивала одно и то же по триста раз, прыгала с темы на тему. С каждым новым уроком лингвистка разговаривала всё чище, усложняя предложения, увеличивая словарный запас. Марк восхищался талантом гостьи и мучился собственной неполноценностью, мешавшей ускорить процесс.

— Марк?

— Да?

— Тебе надо прилечь. Днем ты должен спать минимум час.

В дверях стояла мама. Она прилетела вчера, на рассвете, и с порога развернула бурную деятельность. Перед маминым напором спасоперация, осуществленная силами эскадры «Гладиус», выглядела жалкой клоунадой. Лингвистке крепко досталось на крыльце: та затянула урок на целых две минуты.

— Я была на вашей кухне, — сурово сказала Валерия. — Говорила с шеф-поваром. Он разрешил мне готовить для тебя.

Марк представил повара, распятого на разделочной доске. Ножи в нервных узлах, зубочистки, загнанные под ногти. Кухонный комбайн, урча, дожёвывает причинное место.

Картина отдавала жутковатым натурализмом.

— Меня нормально кормят, — он боролся с желанием встать по стойке «смирно». — Вкусно и полезно. Ты зря беспокоишься.

— Ты будешь есть домашнее, — отрезала Валерия. — Это не обсуждается.

В голосе мамы звенел металл.

* * *

— Здравия желаю!

— Добрый день, — кивнула старуха.

Посиделки отменялись. Их, ни минуты не колеблясь, отменил этот парень, чей психопрофиль госпожа Зеро выучила, как таблицу умножения. Вместо того, чтобы идти с отцом и дядей в ближайшее кафе, он быстрым шагом приблизился к имперской безопасности и вскинул ладонь к козырьку. Светлые глаза внимательно изучали лицо старухи: так подтверждают самому себе, что видишь человека, знакомого по рассказам других людей. Ему показывали мою голограмму, уверилась госпожа Зеро. Он запомнил.

— Прибыл в ваше распоряжение!

— Хотите отдохнуть с дороги?

— Никак нет!

— Хорошо. Моя машина ждет снаружи.

— Разрешите вопрос?

— Спрашивайте.

— Куда мы летим?

— Куда? — старуха улыбнулась. — Разумеется, к астланам.

Отличная реакция, отметила она. Решил, что я тащу его в космос, но проглотил изумление. Готов подчиняться, значит, готов приказывать.

— К астланам, — повторила госпожа Зеро. И уточнила: — К пленникам. Вы в курсе, что десант, спасая вас, прихватил в суматохе теплую компанию туземцев?

— Никак нет!

Старуха прекрасно знала, что о пленных Марку ничего не известно. Это она личным распоряжением запретила говорить ему об астланах, захваченных десантом. Сейчас госпожу Зеро интересовало другое: как Марк воспримет известие о пленниках. Имперская безопасность держала паузу — мощную, театральную — приглашая Марка заговорить первым. Старуха хотела слышать, что скажет обер-центурион Тумидус.

— У нас проблемы? — вполголоса спросил Марк.

— У них проблемы, — уточнила госпожа Зеро. Голос старухи потеплел: вопрос ей понравился. — И, замечу, дело не терпит отлагательств. Это вы, мой герой, дома. А астлане, мягко говоря, в гостях…

Я дома, подумал Марк. Тренг, Тишри; да хоть Ломбеджи! Какая разница? Я дома, в Ойкумене. Я видел маму; вот — отец, дядя… «Дом? — насмешливо спросил кто-то из недр пирамиды. — Уверен?» Астлантида отпускала с неохотой. Безумный Остров Цапель маячил на горизонте: в тени его Марк отвечал на вопросы, ел, пил, купался в море. Ночью, когда тело и мозг требовали отдыха, над ним распахивалась чернота чужого космоса. Во тьме полыхало бьющееся сердце. Из протуберанцев живой звезды рождались пятеро: чикчан, кими, киб, иик, кан.

Звали к себе.

Он просыпался в холодном поту. Долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Пытался заснуть; рано или поздно проваливался в забытье. К счастью, сердце являлось не каждую ночь.

Глава вторая. Сезон охоты на цапель.

I.

Рыжий коротышка с нескрываемым скепсисом оглядел Марка с головы до ног. «Особый консультант? — читалось в его взгляде. — Прислали вояку-десятинщика, он мне тут наконсультирует!» На маркиза Ван дер Меера руководитель группы контактёров отреагировал ещё хуже. Инорасцам доктор Тиберий Фабиус Лепид не доверял с детства. Увы, приходилось терпеть: по факту контактами с пленниками занимались помпилианцы, но проект находился в юрисдикции Совета Лиги.

— Доктор Лепид, будьте добры, опишите нам ситуацию.

Госпожа Зеро была сама вежливость, но коротышку тон старухи ничуть не смягчил. Что это за консультанты, которых надо за ручку водить?!

— Объекты номер один и два: Мекатль Куолли и Яотль Чикахуа. Рядовые спецподразделения. Имена и звания — всё, чего мы смогли от них добиться. Любуйтесь…

В обзорной сфере развернулась просторная комната с широченным окном в полстены. Жильё походило на апартаменты комфортабельного отеля. Две кровати, мягкие кресла, стол; встроенные шкафы, сервисная автоматика. Двери в душевую и санузел — раздвижные, как принято у астлан. Интерьер и мебель — в охристо-золотистых тонах.

Ну и, конечно, скрытые камеры наблюдения.

Картину портило одно: рядовые спецподразделения нисколько не напоминали постояльцев отеля. Скорее уж пациенты психиатрической клиники: стандартные, цвета толченого кирпича, штаны и робы, кожаные сандалии на босу ногу. Мекатль, если верить нашивке на рукаве, сидел на кровати, уставясь в окно. Он едва заметно покачивался, словно в такт неслышимой музыке. Яотль бродил из угла в угол. Останавливался, утыкался взглядом в стену, пялился на неё в недоумении. Казалось, астланин силился понять: откуда на его пути возникла преграда? Затем Яотль разворачивался и нога за ногу брёл обратно.

Лица обоих коверкала одинаковая гримаса: ожидание счастья, сладостная пауза. Было жутковато видеть преддверие оргазма, застывшее на минуты, часы, дни.

— …экстремально высокий уровень нейромедиаторов: дофамина, серотонина, эндорфинов, — вещал доктор Лепид. — Объекты пребывают в состоянии постоянной эйфории. Попытки медикаментозной и волновой нейтрализации эффекта дали слабовыраженный и кратковременный результат. При попытках вербального контакта наблюдались приступы гиперактивности объектов. Просьбы, требования… Я бы сказал, мольбы. С переходом в истерические припадки, которые с трудом удавалось купировать. Постепенно приступы становились реже. Около недели назад они прекратились полностью. Объекты замкнулись в себе, на контакт не идут.

— Чего они требовали?

— Боюсь, хромает программа перевода. Они настаивали, чтобы их немедленно «отправили в солнце». Возможно, какая-то метафора. Идиома? Я склоняюсь к эйфорическому бреду. При такой концентрации нейромедиаторов в крови…

— Это не бред, — вздохнул Марк. — И не метафора.

— У вас есть предположения, господин консультант?

Вопрос доктора сочился ядом сарказма.

— Предположения? У меня есть ответ.

— Не поделитесь ли со мной своими знаниями?

— Сперва вы ответите на мои вопросы. Как долго объекты пребывают в состоянии эйфории?

— Около трёх месяцев. Всё время, что находятся под нашим наблюдением. Их сюда такими доставили.

— А до того, как попасть к вам?

— Нам сообщили, что объекты впали в эйфорическое состояние с момента… — Лепид покосился на ларгитасца и закончил, тщательно подбирая слова: — С момента изъятия их из привычной среды.

— Это все пленники? Если нет, я хотел бы взглянуть на поведение других.

— О-о-о, поведение других! Желаете полюбоваться? Прошу!

Сфера мигнула, картинка сменилась новой.

— Знакомьтесь: Манойя Илхикамина, лейтенант зенитно-ракетных войск ПВО.

Манойя Илхикамина, одетый так же, как и рядовые, лежал лицом вверх на круглом, гладко отполированном столе, широко раскинув руки и ноги. Кисти и стопы безвольно свесились со столешницы; голова запрокинута, глаза закрыты. На губах лейтенанта мерцала блаженная улыбка идиота. Из уголка рта текла вязкая слюна. Рядом воздвиглась стойка с медицинским оборудованием. Под одежду астланина уходило множество серебристых паутинок, ведущих к датчикам.

— Давно он так?

— Вторые сутки. Прерывистая эндокринная кома.

— Прерывистая? — спросил Якоб Ван дер Меер.

Обычно говорливый сверх меры, Белый Страус впервые нарушил молчание.

— Мы пытались переложить его на кровать. Он приходил в себя, вскакивал, бежал к столу и укладывался на нём, как сейчас. На столе объект снова впадал в кому. Решено было больше не перемещать его. Следить за состоянием объекта и обеспечивать ему принудительное питание можно и в таком положении.

— Оставили на столе в порядке эксперимента, — усмехнулся Белый Страус. Реплика маркиза была пропитана желчью. — Захотели посмотреть, вернется ли он в сознание, лёжа на вожделенном столе, и если да — как себя поведёт. Верно? И что? Больше он в себя не приходил?

— Нет, — отрезал Лепид. — Этому у вас тоже есть объяснение?

— Есть. Стол.

— Что?!

— Круглый стол, — ларгитасец сложил в кольцо большой и указательный пальцы. Таким жестом показывают, что всё в порядке. — В культуре астлан круг — символ. Образ солнца, куда они стремятся уйти, а угодив в плен — особенно. Просто спят и видят, как на этом кругу им взламывают грудную клетку. Сердце — в энергоприёмник, солярную сущность — в жизнь вечную. Манойю заклинило на круглом столе. Вы замеряли уровень нейромедитаторов?

— Нейромедиаторов, — брюзгливо поправил доктор.

— Вы замеряли их уровень в крови лейтенанта? Перед тем, как он впал в кому?

— Разумеется.

— Он оказался выше, чем у остальных?

— На одиннадцать с половиной процентов.

— Вот вам и ответ.

— Это не ответ! Это вздор! Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что, находясь в плену, астлане впадают в эйфорию. Предвкушают отправку в солнце — в прямом смысле слова, без метафор и идиом. У них на родине в плен берут исключительно для этого праздника жизни.

— Ерунда! — доктор Лепид стоял на своём. — Астлане — энергеты, и используют жизненную энергию жертв. Допускаю, что пропаганда капитально промыла мозги населению. Эти кретины всерьёз верят…

— Они не верят. Они знают. Как мы знаем, что если подбросить вверх камень, он упадет на землю. У вас, доктор, есть сомнения на сей счёт?

— На какой счёт?!

— Я о камне.

Рыжий эскулап с возмущением фыркнул.

— Вот и у них нет, — вмешался Марк, кивнув на изображение в сфере. — Ни малейших. Они не притворяются, доктор. Да вы и сами могли убедиться. Так притворяться невозможно.

— Это физиология, молодой человек! Одной убежденностью нельзя добиться…

— Вы уверены? — по части сарказма Белый Страус мог дать доктору Лепиду приличную фору. — А может быть, всё-таки психофизиология? Напомнить вам о стигматах у истово верующих фанатиков? О священном трансе шейхов секты Аль-Зубаб? Я лично шесть месяцев просидел на Фихштри, наблюдая танцы зубабитов…

— Ладно, пусть транс, — сдал назад доктор. — Но кома?!

— Усиление психологического эффекта плена за счёт круглого стола, имеющего для астлан ритуально-символическое значение. Могу предположить, что в скором времени господа рядовые впадут в аналогичную кому. Без всякого стола. Столько времени на сплошных эндорфинах — это вам не шутка…

— Ну хорошо, — доктор прищурился. Хитреца, мелькнувшая во взгляде Лепида, наводила на скверные подозрения. — Эффект плена, суицидальные стремления… Согласно вашей концепции, все астлане реагируют на плен сходным образом.

Указующий перст ткнул в Манойю, распластанного на столе.

— Кратко и по существу, доктор. Мы поняли друг друга.

— Ещё бы! — плотоядно ухмыльнулся Лепид. — Тогда как вы объясните вот такой факт? Объект номер четыре!

Сфера переключилась на другое изображение. Черноволосая женщина в робе сидела за столом, уронив голову на руки. Лицо, скрытое в ладонях, не позволяло увидеть: плачет ли она? заснула в неудобной позе? размышляет?!

— …снижение двигательной активности. Заторможенность реакций, подавленное настроение — классическая реактивная депрессия! Уровень серотонина и дофамина в крови понижен, то есть, наблюдаем состояние, прямо противоположное состоянию трех других объектов! Ни единого признака эйфории! Надеюсь, господа консультанты, вы подыщете мне прелестное, только что из печки, объяснение?

Женщина медленно подняла голову.

— Изэль! — выдохнул Марк.

II.

— Я должен с ней поговорить.

Доктор Лепид зыркнул исподлобья на госпожу Зеро. У рыжего коротышки имелась разработанная программа психологической адаптации астланки, и контакт объекта с консультантом-солдафоном в его планы не входил. К своему неудовольствию, он получил в ответ разрешительный кивок. Возразить старухе доктор не посмел. «Под вашу ответственность!» — хотел заявить он, и промолчал. Госпожа Зеро и так отвечала здесь за всё.

— Я вас провожу.

Пять минут они шли по коридорам представительства, спускались по коротким лестничным маршам — в противоположное крыло корпуса, на два этажа ниже. Всю дорогу доктор не умолкал: спешил дать вводные, снабдить хотя бы минимумом информации, необходимой для контакта с объектом номер четыре.

— …ступор, растерянность, подавленное состояние… Но не так, как сейчас! На вопросы отвечает, но кратко и через силу… Нет, мер принуждения мы к ней не применяли! Мы же контактёры, а не экзекуторы!.. Разговор не поддерживает, сразу умолкает… Да, поначалу задавала вопросы. Позже перестала. С какого момента? Мы хотели её немного встряхнуть, продемонстрировать нашу добрую волю… Она всё твердила, что она — «нечестная пленница». Наверное, ошибка программы: имелась в виду «несчастная». Мы ей устроили воздушную экскурсию по Тишри. Мол, никто вас взаперти не держит: спрашивайте, мы ответим…

— Да, — невпопад сказал Марк.

— В депрессию она впала после экскурсии. Признаю, наша вина, не учли. Мы рассчитывали, что она — учёный, руководитель программы по контактам… Не какой-нибудь дремучий дикарь! В итоге — цивилизационный шок, отягчённый побочными факторами, ряд которых нам не вполне ясен. Со временем состояние улучшилось, но прогресс идет крайне медленно…

У двери скучал охранник: одет в штатское, без оружия. Впечатления «топтун» не производил: ни двухметрового роста, ни мускулов, бугрящихся под рубашкой, ни хищного блеска в глазах. Лицо скорее доцента, чем кулачного бойца. Марк подумал, что он бы поостерёгся сталкиваться с этим доцентом на узкой дорожке. Мельком он оценил предусмотрительность старухи: к чему пугать Изэль мордоворотом со злобной рожей?

Двери раскрылись без звука и сомкнулись за его спиной. Госпожа Зеро, Белый Страус, доктор Лепид, осознавая деликатность ситуации, остались снаружи. Текучим движением, как в замедленной съёмке, женщина за столом обернулась к вошедшему. В лице, во всей позе — апатия и бесконечная усталость.

— Изэль…

Астланка моргнула, будто ей в глаз попала соринка. За три месяца Марк успел забыть, как быстро меняется у Изэли выражение лица, отражая эмоции, вскипающие в душе. Недоверие. Удивление. Узнавание. Радость: безумная, хлещущая через край! К последнему Марк оказался не готов. Когда Изэль вскочила, опрокинув кресло, и бросилась к нему, он рефлекторно вскинул руки, защищаясь. В памяти мелькнул моментальный снимок из прошлого: кулак, ломая челюсть, опрокидывает женщину в беспамятство. Это уже было; это повторится сейчас…

В последний миг он заставил себя развести руки в стороны.

— Марчкх! Живой…

Налетела, вцепилась, прижалась.

— Живой…

Уткнулась лицом в шею:

— Марчкх…

По шее текло горячее, мокрое. Хотелось провалиться сквозь землю. Изэль самозабвенно рыдала у него на плече, и Марку ничего не осталось, кроме как обнять её в ответ, и гладить по волосам, и шептать успокаивающую ерунду:

— Всё хорошо, успокойся. Я жив, и ты жива. Всё в порядке, не надо плакать…

Ему никогда в жизни не доводилось утешать плачущих женщин. Великий Космос! В пирамиде, с копьем в руках, одному против пятерых было легче! На Тренге он даже не предполагал, что снова увидит Изэль Китлали. В астланском аду Марк не раз мечтал, как они с Изэлью поменяются местами. Представлял, как черноволосую захватывают в плен, и он допрашивает её. О, унтер-центурион Кнут не стал бы миндальничать и церемониться! Свернуть шею — слишком просто, слишком гуманно; подвергнуть мучениям, выбить всё, что она знает и чего не знает… И что же? «Успокойся, не надо плакать…» Это кошмар, ужасный сон; разбудите меня кто-нибудь!

Рыдания сделались глуше, тише. Изэль замерла, вздрагивая. Отстранилась, смущённо посмотрела Марку в лицо — снизу вверх:

— Я думала, тебя убили. Я ужасно выгляжу, да?

Женщина, вздохнул Марк. Как я выгляжу, и гори огнем галактика…

— Отлично выглядишь, не переживай…

— Ой, мамочка… Ты!.. ты…

Изэль побледнела, что с ее цветом кожи было непросто. Астланка попятилась, в испуге прикрыв рот ладошкой. Марк и не предполагал, что люди могут так себя вести не в фильмах, а на самом деле.

— Что?

Он поискал зеркало. Рога у него выросли, что ли? Фуражку задом наперёд надел?

— Глаза… У тебя их два!

— Ну, два…

— Они смотрят! Оба! Левый блестит…

С большим трудом Марк подавил желание перевести имплантант в фасеточный режим. Хватит с нашей цапли сюрпризов. Ещё в обморок грохнется.

— У меня и селезёнка есть, — буркнул он. — Новая. Старую-то Катилина сожрал… Показать?

— Не надо. Погоди, я сейчас…

И черноволосая умчалась в ванную.

— Только не уходи! — донеслось из-за двери.

— Не уйду, — громко пообещал Марк.

Он включил уником, ткнув в сенсор блиц-номера госпожи Зеро. Старуха откликнулась сразу, в режиме голосовой связи:

— Слушаю.

— У нас в представительстве есть какой-нибудь парк?

Марк нарочно дождался, пока старуха первой скажет хоть слово. Иначе у него, не контролирующего переход на язык собеседника, был шанс удивить госпожу Зеро, заговорив с ней по-астлански.

— Парк? Зачем?

— Для прогулок!

— Парк есть, — согласилась имперская безопасность. — Это вы хорошо придумали. Я скажу доктору, что все путём, да? А то он уже на мыло изошел… Кстати, вы тут упомянули имя: Катилина. О чем речь-то шла, а? О дуэли?

— О селезёнке. Я сказал: Катилина сожрал мою прежнюю селезёнку.

— Да? — вяло удивилась старуха. — Как интересно…

III.

Парк разбили в классическом стиле метрополии. Аккуратно подстриженные кусты лавра были высажены вдоль дорожек; сосны и белые акации, пинии и пробковые дубы чередовались в тщательно продуманном беспорядке; заросли лавровишни скрывали ажур беседок; на лужайках тянулись ряды каменных портиков, увитых плющом; блестел пруд в форме кляксы, за ним начиналась платановая аллея…

Каким образом парк уместился на ограниченной территории представительства, оставалось загадкой. Разве что имперские архитекторы, на зависть физикам Ойкумены, изобрели способ локального свёртывания пространства.

Гравий дорожки поскрипывал в такт шагам. С деревьев, кружась в прозрачном до звона воздухе, летели первые жёлтые листья. Их золото пятнало зелень травы. Аллея упиралась в фонтан: крылатые кони несли на спинах мраморную чашу. Точная копия музейной древности: оригинал Марку довелось видеть в какой-то передаче. В чаше плыл одинокий листок, вызывающе-алый. Черенок гордо вознёсся над гладью воды, уподобясь бушприту парусника.

Корабль цвета крови шел на закат.

Из-за деревьев бесшумно выскользнул Катилина. Окинув Изэль оценивающим взором, нагуаль что-то решил для себя — и, подойдя вразвалочку, потёрся о ногу Марка. В виде особой милости он мазнул хвостом по щиколоткам астланки.

— Он с тобой? Моя Тепин — дома, на Астлантиде…

Глаза Изэли остались сухими. Голос не дрогнул, лицо сохраняло спокойствие. Так говорят о покойнике, когда-то — родном, любимом, сейчас же — прахе, тени, памяти. Так калеки вспоминают о давно утраченной ноге. Умом Марк не до конца понимал, что значат нагуали для астлан. Чего греха таить, он и сам привязался к Катилине. Марк представил, что Катилину забрали и перевезли, к примеру, на Квинтилис. Космос, огромное расстояние, невозможность быть рядом… Ничего особенного он не почувствовал. Жаль, наверное. Потом он представил, что глаз и селезёнка потеряны навсегда. И снова — скорее логика, чем чувства: жаль, наверное.

Есть вещи, о разлуке с которыми не получается размышлять. Вещи, люди, животные. Части тела, наконец. Ты выстраиваешь модель отношений: за́мок на песке. Малейший ветер, и за́мку конец. Страдать от воображаемой разлуки — невозможно. Пока вы вместе, никакое воображение не способно сконструировать реальный разрыв. Значит, нет и страдания. Так, блеклый призрак.

— Тебе нужен новый нагуаль?

Они присели на скамейку. Из кустов явилась кошка — пушистая, сытая, трехцветная. Храбро игнорируя ягуара, нахалка вспрыгнула женщине на колени. Под ладонью Изэли кошка блаженно жмурилась, урчала маленьким трактором.

Катилина с презрением фыркнул.

— Бери её. Сама к тебе пришла.

— Шутишь? — вздохнула Изэль. — Тепин жива, я чувствую. У астланина не может быть двух нагуалей. И разве дело в Тепин…

— А в чём?

«Психоаналитик доморощенный!» Марка охватило раздражение. Он злился на самого себя. Встать? Уйти? Это работа. Твоя работа, господин консультант. Тут на маневровых не сядешь, тут всё сложнее. Ошибёшься — Изэль найдёт круглый стол, ляжет на него и закроет глаза. Вот пользы-то отечеству будет…

— Когда высадились ваши, началась стрельба, — ладонь астланки механически, как манипулятор, ласкала мягкий мех. — Я испугалась. Растерялась. Ступор, шок. Я не бежала, не сопротивлялась…

— И что?

— Это не был честный плен! Я тупо шла, куда велели. Им даже подталкивать меня не пришлось!

— Ты в курсе, что кроме тебя, наши прихватили еще троих? Военных?

— Да. Они честно сопротивлялись…

— И теперь ждут отправки в солнце, так? Три месяца эйфории! Похоже, скоро они устанут ждать. Просто загнутся от такой радости.

— А меня солнце не примет.

— Глупости! Ты сама говорила: кастовый астланин уходит в солнце, как бы он ни умер! «Великий Космос! — мысленно застонал Марк. — Что я несу?!».

— Ты видел наших? — спросила Изэль. — Пленников?

— Видел.

— Они ведут себя в точности как дикари. Честный плен, эйфория, задержка на пути в солнце. Раньше на Острове Цапель были мы, кастовые, и дикари. А теперь появились вы. Раз кастовые ведут себя по-дикарски… Марчкх, для вас мы — то же самое, что дикари — для нас. Понимаешь?!

«Но мы никого не отправляем в солнце! — едва не выпалил Марк. К счастью, он вовремя прикусил язык. — Стоп! Этой темы лучше не касаться. По крайней мере, до выяснения, что ей наговорил доктор Лепид…».

— Ну какие же вы дикари? — его голос был голосом медсестры, беседующей с умирающим о погоде; голосом психоаналитика, обсуждающего с клиентом сексуальную тягу к пылесосу. — В любом случае, ты ведь не собираешься сию минуту…

— Уйти в солнце? Нет.

— Отлично! — оптимизм подступил к горлу, Марка едва не стошнило. — Это всегда успеется. Идем, мне нужно переговорить со своим начальством.

— Хорошо. Спасибо за прогулку.

— А кошку всё-таки возьми. Ты ей понравилась.

— Мне не разрешат держать кошку.

— Разрешат. Хоть целую стаю.

— Кошки не живут стаями…

Алый кораблик добрался до края каменной чаши, перевалил через него — и, увлекаемый потоком, бесстрашно скользнул вниз, в неизвестность.

* * *

— Разблокировать двери. Снять охрану.

— Вы! Вы соображаете…

— Предоставить свободу перемещений. Полную свободу! Всем четверым. Наблюдать мягко, со стороны. Захотят выйти в город — сопровождать без давления. Вмешиваться только в крайнем случае. Обставлять дело так, чтобы они сами обращались за помощью.

— Вы с ума сошли! По какому праву…

— Принести искренние извинения. Это могу сделать я сам. Я лучше вас владею астланским языком.

— Вы забываетесь! Щенок! Я готов выслушивать твои идиотские советы, но приказывать ты не имеешь…

Забыв о докторе Лепиде, обер-центурион Тумидус по-уставному, через левое плечо, развернулся к госпоже Зеро, молча наблюдавшей за драматической сценой:

— Астлан надо освободить.

— В смысле?! — возопил доктор.

— В прямом.

Старуха молчала.

— Зачем? — бесновался доктор. — Ну скажите мне: зачем?!

— Вы слышали наш разговор в парке? Разумеется, слышали. Требуется дополнительный перевод?

— Чушь! Чушь собачья! Религиозное мракобесие! Она, видите ли, решила, что превратилась в дикарку! И на этом основании…

— Гордитесь, — заметил Белый Страус, покусывая кончик ногтя. — Изэль включила нас в свою систему мироздания. В системе появился третий, более высокий ярус. И прекрасно, замечу, вписался в конструкцию.

— И вы? — Лепид стал рвать на себе волосы. — И вы туда же?!

Маркиз пожал плечами:

— Главное, убедить астлан, что они больше не пленники. Убедить любым способом. Иначе все труды пойдут насмарку.

— Иначе они умрут?! Покончат с собой? Из-за дурацких предрассудков?!

— Если можно убить человека, — сказал Марк, не оборачиваясь, — лишив его рабов, почему нельзя убить человека, лишив его солнца?

— Вам всё ясно, доктор? — спросила старуха. — Выполняйте.

IV.

— Душечка! — позвала Юлия Руф. — Присаживайтесь!

— Мне пора на регистрацию, — возразила Н'доли.

Время и место были выбраны идеально. Бар Юлия облюбовала еще по прилёту на Тишри, коротая здесь время с трибуном Тумидусом. Уют, тишина, безлюдье; располагает к откровенности, как ни один из закутков величественного Бен-Цанаха. Антоний гарантировал, что дочь Папы Лусэро пройдет мимо бара. Он дал отмашку, едва Н'доли объявилась в поле зрения.

— Кофе, душечка. «Kopi Luwak», мягкой обжарки.

— Я тороплюсь.

— Со взбитым яичным желтком. С ликером «Курумаа».

— Я…

— Без сахара. Регистрация на рейс «Тишри — Хиззац — Китта» начнется через тридцать две минуты. Мы сможем накачаться хорошим кофе, как грузчики хиззацких верфей — чесночным самогоном. Вы когда-нибудь проходили мимо верфей? Задыхаешься через тридцать секунд…

Н'доли топталась возле столика. Девочка, подумала Юлия, когда ты ещё била сверстников портфелем по голове, я уже знала эту хитрость. Говори с человеком, перескакивай с темы на тему, удерживай доброжелательный тон, избегай пауз — и кто угодно превратится в собеседника, мало-помалу сокращая расстояние.

— Присаживайтесь, — повторила она. — Я сделала заказ на двоих.

Н'доли опустилась на табурет:

— Почему вы…

— Одна? — закончила за неё Юлия. — У мужа дела. Во-первых, гипер с тетушкой, а это полтора часа, не меньше. Вы бы знали, как Лючано беспокоится за детей! Он будет мучить тетушку, пока не выяснит, кто как спал, ел и ходил на горшок. Иногда мне кажется, что мать — это он, а не я…

— Я не это имела в виду…

— Не мужа? А кого, простите?

Юлия не отказала себе в удовольствии полюбоваться смущением девочки. К счастью Н'доли, бармен принес заказ и позволил молодой вудуни утопить неловкость в глотке кофе.

— Телохранитель, — вернув самообладание, сказала Н'доли. — Я о телохранителе.

В её словах звучал вызов, плохо понятный самой вудуни.

— Ах я, дурочка! — Юлия хлопнула себя по лбу, стараясь не испортить макияж. — Ну конечно же! Антоний где-то рядом, душечка. Возможно, сидит с нами за столом. Не верите? Зря, между прочим. Мне приходится пинками выгонять его из спальни, когда на Лючано находит игривый стих. И то я не убеждена, что Антоний ушёл до конца. Такие, как он, прячутся в стенах между молекулами… Оставим его в покое, поговорим о вас. Почему вы летите этим рейсом?

— А что? — во взгляде Н'доли читалось подозрение. — Какие-то проблемы?

— Пограничники Тишри считают, что да. Вы же коллантарий? Меня на контроле допрашивали, почему я не пришла пешком. Разве им понять, что коллантарий без группы — обычный человек? Что мы большей частью летаем, как все — в каюте яхты?

— Лайнера, — поправила Н'доли. — У меня нет яхты.

— Ваше счастье. С этой яхтой одни хлопоты! Как вам первый опыт хождения в колланте? Трибун о вас прекрасно отзывался. Говорил: всем бы такую выдержку…

— Врёте. Ничего он вам не говорил.

— Душечка…

— Милочка. В прошлый раз вы звали меня милочкой. Эта перемена статуса — она неспроста, да?

— Пейте кофе, — Юлия указала на чашку. — Остынет. Перемена статуса всегда неспроста. Уж я-то знаю… Вы ходили в колланте, душечка. Позвольте, я продолжу звать вас так? Милочка осталась на Китте. Хорошо, трибун Тумидус ничего не говорил мне про вас. Что вы скажете о трибуне Тумидусе? О его качествах коллантария?

— Мне не с чем сравнивать…

— А вы не сравнивайте. Вы размышляйте вслух.

Н'доли задумалась.

— Кулак, — наконец произнесла вудуни. — Он держал нас в кулаке.

— И вы не задохнулись? У трибуна крепкий кулак.

— Он знает, с какой силой надо сжимать пальцы.

— Отлично! Лучший ответ, который мне доводилось слышать. Помнится, вы загоняли гуля? Спасали вашего отца? Что вы скажете о кулаке в моменты кризисов?

— В кризисных ситуациях мы были кулаком. Если раньше нас держали в кулаке, то теперь мы превращались в пальцы. Части сливались в целое, не теряя самих себя. Вряд ли вы…

Н'доли осеклась, сообразив, с кем имеет дело.

— Пустяки! — Юлия засмеялась. — Я не в обиде. Еще вопрос: как вы оцениваете шансы кулака разжаться в критической ситуации? На вас нападает флуктуация, трибун Тумидус ослабляет хватку, коллант в испуге рвет связи…

— Мы спасли Папу, — Н'доли поджала губы, став старше лет на десять. — Полагаю, это было труднее, чем отбиться от хищной флуктуации. Я оцениваю шансы кулака стать беззащитной ладонью… Ноль; близко к нулю. Шансы погибнуть в драке гораздо выше. Почему вы спрашиваете?

Юлия качнулась к вудуни, словно хотела укусить:

— Потому что коллант, где невропастом шёл Степан Оселков, развалился при нападении. Теперь слушайте внимательно и не перебивайте. На Китте я обратила ваше внимание на то, что все помпилианцы-коллантарии так или иначе служили в армии. Сейчас я добавлю главное: они служили в частях первого эшелона. Они имели опыт действий в корсете. Их готовили к корсету, ломали и перестраивали заново. Вакцины, регулярные инъекции… Вам известно про вакцины?

— Известно, — быстрей, чем следовало бы, ответила Н'доли. — Переходите к делу. Я опоздаю на регистрацию.

Нервничает, отметила Юлия. Когда я упомянула вакцины, она разволновалась, как если бы я выдвинула обвинение. Учтем на будущее.

— Резюмирую, душечка. Без армейской спецподготовки, цель которой — умение взаимодействовать в корсете, помпилианцу не стать коллантарием. Ни уроженцу Помпилии, ни недопомпилианцу, созданному искусственно в лабораториях Китты. Не перебивайте! Это не только инъекции особых препаратов. Это еще и служба. Опыт пси-координации подразделения; опыт приказов и подчинения. Физиологический опыт, душечка. Дозировка работы клейма в пределах десяти процентов. Для нас, рабовладельцев, это включает частичное изменение рефлекторных функций.

— Вывод? — тихо спросила Н'доли.

— Для полноценного колланта нужен помпилианец, служивший в корсете. Замените его — коллант развалится. Если не сразу, то при первом же кризисе. Погибнут люди, дискредитируется идея. Получить опыт службы в корсете можно лишь в армии Великой Помпилии. А в армию не возьмут кого попало, хоть вывернись все лаборатории наизнанку… Вам пора, душечка. Обдумайте мои слова по дороге на Китту. И передайте привет координатору Умсле. Если он не дурак, он поймёт.

— А если… — начала Н'доли.

— Значит, дурак, — Юлия встала. — И колланты продолжат гибнуть. А мне придется искать более жесткие способы, чтобы остановить эксперименты Умслы. Счастливого пути, душечка! У моих предков было принято убивать гонцов, принесших дурную весть. У ваших пращуров не практиковалась такая психотерапия? Если да, то я надеюсь на выдержку координатора Умслы. На его месте я бы выписала вам премию. Некоторые дурные вести могут сэкономить кучу времени и средств.

— Кофе, — вудуни отставила пустую чашку. Рассказ о печальной судьбе гонцов не слишком взволновал её. По лицу дочери Папы Лусэро ясно читалось, что рассказ Юлии запустил в мозгу Н'доли маховик сложных размышлений. — Это Марк рассказал вам, какой кофе я люблю?

— Марк? Мы не виделись. Просто я предпочитаю «Kopi Luwak» с желтком и ликером.

— Без сахара?

— Без сахара. Мне казалось, вам должно понравиться… Я ошиблась?

— Нет. Вы никогда не ошибаетесь.

V.

— Слово предоставляется…

Амфитеатр круто уходил вверх. Ряд за рядом — дубовые, обитые кожей скамьи. Для пожилых людей, кому хуже пытки сидеть на твердом дереве — подушки в бархатных, расшитых золотом наволочках, туго набитые шерстью и лузгой гречихи.

— …Кфиру Бриллю, ответственному члену комитета по санкциям…

В проходе между рядами центрального и западного секторов возникла фигура высокого сухопарого гематра. К трибуне, Кфир Брилль спускался не торопясь, собирая внимание зала на себя. Ступень за ступенью: ропот смолкал, лица поворачивались к идущему. Ширина прохода, как и вся обстановка зала заседаний Совета Лиги, в точности соответствовала древним традициям — разгневанные политики из разных секторов не могли достать друг друга шпагами. Клинки давно отправились в музеи на покой, для лучевика или парализатора это расстояние было пустячным, но Кфир шел так, словно каждую минуту ждал выпада.

— …по итогам изучения астланского вопроса…

Тенор Гвидо Салюччи, действительного и полномочного председателя Совета Галактической Лиги, плыл над головами. Гвидо обходился без микрофона и усиливающих акуст-линз — зал был спроектирован таким образом, что председатель, не повышая голоса, мог перекрыть самый бурный скандал. Панель, вмонтированная в стол перед Салюччи, позволяла «свести в ноль» глотку наигорластейшего представителя. Палец касается сенсора, и крикун может изойти на мыло — никто, даже ближайший сосед по скамье, не услышит ни звука.

Кфир Брилль воздвигся на трибуне.

— Буду краток, — сказал он. — Мой доклад касается сложившейся ситуации. С вытекающими из нее проблемами вас ознакомит Бруно Трааверн, член делегации Ларгитаса. Итак, ситуация…

Начались факты, цифры, резюме.

— Сухо, — отметила госпожа Зеро, вертя в пальцах лучевой стилус. — Точно. Доступно. Ты слушай, мой мальчик. Тонкий слух нужен не только скрипачу. Это ничего, что я на «ты»?

— Ничего, — кивнул Марк.

Они сидели на балконе, в ложе для прессы. Заседание было закрытым, ложа пустовала. Старуха уже третий раз вставала, опираясь о перила. Переждав боли в спине, госпожа Зеро вновь опускалась в кресло. Сзади, во втором ряду маялся лысый Мамерк. Ему строго-настрого велели не сопеть, и Мамерк не знал, как ещё выразить своё сочувствие имперской безопасности.

— Ничего, — повторил Марк. — Он скажет что-то новое?

— Нет. Ты всё знаешь.

— Тогда почему я должен слушать?

— Главное звучит между слов. Не будь Кфир гематром, мы бы сделали кое-какие выводы из интонаций, мимики и жестов. Ладно, обойдемся и так. О чем он, по-твоему, говорит?

Марк пожал плечами:

— Гибель «Иглы». Гибель «Дикаря». Спасательная операция. Данные по системе. Антисы и коллантарии. Я достаточно краток?

— Вполне, — улыбнулась старуха. — Не хуже Кфира. Ты уверен, что ты не гематр?

— Уверен. О чем же он говорит, по-вашему?

Старуха опять встала. Марк изучал ее профиль: морщины, впадины, острые углы. Между слов, вспомнил он. Выводы из мимики. Он не знал, какие выводы можно сделать из мимики госпожи Зеро.

— Он говорит о Шадруване, — сказала старуха.

— Что?

— Он говорит: однажды случилось так, что Ойкумена столкнулась с чудом. С феноменом, не имеющим объяснений. С планетой по имени Шадруван. Мы, гематры, приняли решение: бомбардировка. Заявляю во всеуслышанье: решение было ошибочным. Мы не желаем повторить свою ошибку во второй раз. Опрометчивость — порок; для гематров опрометчивость — порок, возведенный в степень. Вот вам ситуация по Астлантиде, но будьте осторожны. Бомбы — крайний вариант. Когда дойдёт до голосования, раса Гематр учтёт свой промах по Шадрувану.

Марк повернул голову к трибуне. Кфир Брилль докладывал о спасении Папы Лусэро. В устах докладчика подвиг превращался в страницу из учебника по физике.

— Вы уверены? — осторожно спросил он.

— Разумеется, — отмахнулась госпожа Зеро. — Ты что, оглох?

Внизу шушукались представители рас и планет. Три месяца не прошли для Совета даром. Вопрос Астлантиды в кулуарах обглодали до косточек, выступление Кфира являлось чистой формальностью. Взгляд Марка выхватил смуглого детину в юбочке из листьев и перьев. Не считая юбки и ожерелья из ракушек, детина был голым. Мышцам его мог позавидовать профессиональный борец. Словно почуяв внимание к своей особе, богатырь вскочил на ноги:

— В черной бездне небес Шадруван — злая опухоль мира, В черной бездне небес Астлантида — открытая рана, Глупый склонен к ошибкам, мудрец переплавит их в опыт, Мы всё поняли, Кфир, дорого́й, хватит пудрить мозги нам!

Гул переплавился в хохот.

— Гыргын Лявтылевал, планета Кемчуга, — представила старуха богатыря. — Варвар. Член специального комитета по отправлению правосудия. Лучшая в Ойкумене коллекция старинных пресс-папье. Двадцать лет в Совете Лиги. Народ аримов имеет нездоровую склонность к стихоплётству…

Варвар, подумал Марк. Это я здесь варвар.

— Слово предоставляется…

Гематр сошёл с трибуны. Насмешка могучего Лявтылевала никак не отразилась на его поведении. Лишь подбородок задрался выше обычного, как если бы Кфир высматривал что-то на галёрке. Он доволен, предположил Марк. Он хотел, чтобы кто-нибудь озвучил подтекст его доклада. Еще лучше, если это произойдёт не в официальной, а в шутовской, дружеской форме. Он хотел, а представитель Кемчуги увидел желание коллеги и воплотил в жизнь. Или просто я, уязвлён манерами госпожи Зеро, ищу скрытые мотивы там, где их отродясь не было?

— …Бруно Трааверну, ответственному члену комитета по санкциям…

В отличие от гематра с его сухим телосложением, ларгитасец напоминал колобок. Семеня коротенькими ножками, он скатился по проходу, чудом увернулся от Кфира и буквально вспрыгнул на трибуну. Макушка Бруно едва возвышалась над краями. Председатель Совета шепнул женщине, сидевшей рядом, пару слов, та махнула рукой — и служитель принёс скамеечку для малорослого докладчика. Теперь румяная, щекастая физиономия ларгитасца была выставлена на всеобщее обозрение.

— Проблемы, — громыхнул он мощным басом, так не вязавшимся с внешностью Бруно. — Вытекающие проблемы. Сразу замечу, что они не вытекают. Они, драть их веником, хлещут такой струёй, что хрен утрёшься…

— Нельзя ли без эмоций? — вмешался председатель.

— Нельзя, — отрезал колобок.

— Тогда подбирайте слова. Вы не в пивной.

— В пивной, — мечтательно протянул Бруно. — Хотел бы я сейчас быть в пивной! Но раз уж мне не повезло, слушайте. Энергетическая эволюция населения Астлантиды пошла известным нам путём, но доведенным до опасной крайности…

— Что скажете? — спросила госпожа Зеро у Марка.

— Начал с выпада в адрес Помпилии, — отметил Марк. — Известный путь, доведение до крайности. Вряд ли это просто так…

— Отлично, — поощрила старуха. — Причины такой эскапады?

— Желает уязвить? Нет, слишком просто. Намекает, что при голосовании выступит против мнения Помпилии, каким бы оно ни было? Не думаю: для намека толстовато. Опять же, крайность. Хочет сказать, что у астлан — крайность, требующая оперативного вмешательства? Что к нам, помпилианцам, Совет привык и не намерен раскачивать лодку? Пожалуй… Можно вопрос?

— Да.

— Почему о проблемах докладывает Ларгитас, а не мы? Согласитесь, доклад Помпилии, как первооткрывательницы Острова Цапель, был бы логичней…

Старуха нахмурилась, словно услышала вопиющую чушь:

— Логичней? Наши проблемы, связанные с астланами, в первую очередь рождены нашей потребностью в притоке новых рабов. Иначе «Дикарь» никогда не залетел бы в Кровь. Для Помпилии заговорить с трибуны о проблематике — значит, ткнуть рабством в лицо Совету. Что бы мы ни озвучили после этого, нам придется иметь дело со злым, агрессивным залом. Дипломатам империи стоило больших усилий договориться с Ларгитасом и сбросить оглашение проблем на их представителя.

Мамерк перегнулся через спинку кресла:

— Даю вводную. Ларгитасцы терпеть не могут энергетов. Считают такую эволюцию порочной, свойственной животным, в отличие от цивилизованного, технологического пути развития. Мы для них — единственное исключение. Мы — энергеты с большой долей условности, мы пользуемся рабами, а не ресурсами собственных организмов.

— Ларгитас при голосовании поддержит Помпилию, — сказал Марк. — Поддержит привычное зло против чужой крайности.

— Браво! — госпожа Зеро беззвучно хлопнула в ладоши.

Марк наклонился вперед:

— Разрешите обратиться?

И, не дождавшись разрешения, продолжил:

— Я — ваш консультант, а не вы — мой. Почему вы взялись учить меня политике?

— Этот вопрос, — старуха улыбнулась, — мы оставим без ответа. С кем вы всё время треплетесь, Мамерк? Секс по уникому?!

— Секс, — подтвердил лысый. — Меня имеет доктор Лепид.

Начиная с того момента, как гематр покинул трибуну, адъютант госпожи Зеро вел по коммуникатору оживленную беседу «в одни ворота»: слушал, кивал, в нужных местах хмыкал. Вводную про Ларгитас он дал Марку, пользуясь особо длинным монологом собеседника-невидимки. Изображение Мамерк отключил, боясь отвлечь начальство; звук перевел в конфидент-режим. Если бы не гнев старухи, конфиденциальностью можно было пренебречь: ложу прессы обустроили так, что хоть танцы устраивай — вниз, в зал заседаний, без разрешения Гвидо Салюччи не слетел бы и комариный писк.

— Что ему надо?

— Извините, доктор, труба зовёт. Да, я вас понял. Всех благ, — Мамерк прервал разговор. — Кнут, ваша идея сработала. У астлан наблюдается улучшение. Манойя слез со стола. Далеко не уходит, сидит рядом, на полу, но сидит. Яотль выбрался из комнаты в коридор. Вызвал лифт, ехать никуда не стал, вернулся обратно. Сейчас ест тыквенную кашу с молоком. Мекатль без изменений. Нормализовалось кровяное давление, и всё. Где ж вы раньше были, Кнут…

— Какой я вам Кнут? — ледяным тоном осведомился Марк. — Вам я обер-центурион Тумидус. В крайнем случае, господин консультант. Был я, кстати, на Тренге. А перед Тренгом — на Астлантиде.

VI.

— Кто там?

— Я.

— Кто — я?

— Доктор Лепид.

— Входите, доктор! Не заперто… Я в ванной!

Переговорное устройство искажало голос, отчего у доктора Лепида прорезалась трагическая хрипотца. А может, просто мешал шум воды. Марк понятия не имел, с какой целью доктор явился в отель на ночь глядя. Что-то стряслось с астланами? Нет, в случае проблем Лепид звонил бы госпоже Зеро — жаловаться на дурака-консультанта…

— А ваш хищник?

Судя по реплике, Лепид всё еще торчал за дверью.

— Входите, говорю! Не бойтесь…

— Ага, входите… Он не кусается?

— Катилины нет в номере! Он в ресторане!

— Где?!

— В ресторане! Ужинает!

— Клиентами? Ладно, под вашу ответственность…

Насчет ягуара Марк сказал чистую правду. Уверенный, что мир создан для него, по прибытии в отель Катилина удрал в ресторан, откуда пахло едой, не дожидаясь хозяина. Спустя десять минут Марку перезвонили в номер. Умилённым тоном шеф-повар доложил, что «ваша кошечка» явилась на кухню, затребовала кусок телячьей вырезки и демонстрирует чудесный аппетит. Если что, пусть не стесняется — здесь ей всегда рады. «Ему, — буркнул Марк, озадаченный ситуацией. — Это самец». После паузы — проверял, что ли? — повар добавил: «Тем более!».

Марк не знал, что имелось в виду.

Стараясь двигаться без суеты, он закончил бриться. Доктор Лепид подождёт, а навык необходимо совершенствовать. На Тренге, в санатории, Марк увидел, как бреется Белый Страус — опасной бритвой, густо намылив щёки. Убийственное сочетание — беззащитная кожа, под которой проступали вены, и острейшая полоска стали — привело Марка в восторг, причины которого крылись, наверное, в каких-то темных чуланах психики. Видя реакцию молодого человека, Ван дер Меер похвастался, что бритву приобрел на Террафиме, у знаменитого антиквара, и что в багаже маркиза есть ещё одна, попроще. Её Белый Страус и подарил Марку в знак расположения, а также провел ряд практических уроков по борьбе со щетиной. Забросив депиляционный крем в утилизатор, Марк с удовольствием предался новому, истинно мужскому увлечению.

Смазав лицо бальзамом и накинув халат, он вернулся в комнату. Доктор Лепид сидел в кресле, забросив ногу за ногу. На столике перед доктором высились три литровые банки с пивом. Рядом лежали упаковка плавленого сыра и коммуникатор в бледно-желтом корпусе. Похоже, Лепид ждал вызова. Рыжий эскулап переоделся, став похож на туриста: шорты, туфли «в сеточку», рубашка навыпуск. Как ни странно, в этом наряде доктор смотрелся внушительней и…

Человечней, что ли?

— Стаканы есть? — спросил доктор. — Или из банок?

Вместо ответа Марк выдернул из банки язычок:

— Чем обязан?

Доктор поддержал компанию, открыв вторую банку:

— Я вел себя не лучшим образом. Извините.

Марк кивнул: всё, мол, проехали.

— У меня к вам вопрос, как к консультанту. Вы обратили внимание на форму астланских черепов? Не отвечайте, не надо. Конечно же, обратили. Спрошу иначе: вы в курсе, что у них это врожденное?

— Нет. Врожденное?

В пиве сквозила приятная горечь.

— Да. Естественное формирование черепа астланина с возрастом приводит к таким результатам. Вот уж точно, что цапли… Добавлю, что у всех народов Ойкумены черепа́ практически одинаковы, с поправкой на расовые особенности. Теперь второй вопрос: вам известно, что череп, подобный астланскому, можно сформировать искусственно? Тугая бинтовка головы во младенчестве… Виноват, с двух до пяти лет.

— Кто-нибудь это делает? — спросил Марк.

— В основном, дикари. Ныряльщики с Гамбитару, часть племён на Мондонге… Они называют это «головой-башней».

Мондонг, отметил Марк. Белый Страус рассказывал про Мондонг. Проводил параллели с Астлантидой, говорил, что дело кончилось резнёй. Предложить доктору пригласить маркиза в номер? Нет, не надо. Доктор расположен говорить с глазу на глаз. В присутствии третьего он замкнётся, прикончит пиво и уйдёт.

— Как медик, — продолжил Лепид, мало заботясь колебаниями собеседника, — отмечу, что изменение формы черепа не приводит к серьёзным последствиям для мозга. Те же, извините, яйца, только в профиль. Но я знаком с измышлениями буйных эзотериков. Хотите, просвещу?

— Буду признателен, — кивнул Марк.

— Господа шарлатаны воспринимают полусферную форму черепа, как линзу, фокусирующую энергию космоса в нашем мозгу. При деформации черепа изменяется размерность подачи этой энергии. Если у вас «голова-башня», у вас активизируется работа участка в середине лобной части мозга, а также у затылка перед мозжечком. Растет интуиция и способность творить чудеса. Астлане творят чудеса?

Забросив пустую банку в утилизатор, доктор вскрыл упаковку с сыром. Сжевал тонкую, остро пахнущую пластинку, глянул на Марка и, не дождавшись ответа, продолжил:

— Не буду терзать вас сказками. Эфирное тело над поверхностью головы, энергополе надчерепных мышц… Есть специальные пособия по самомассажу этих мышц. Рекомендуется делать ежедневно, перед утренней гимнастикой. Речь о другом…

Он тронул коммуникатор. В сфере, всплывшей над аппаратом, медленно поворачивался череп — контурный, полупрозрачный. Нижняя челюсть свешивалась вниз, приоткрывая рот. Складывалось впечатление, что череп сейчас потребует пива.

— Это мой череп, — уточнил доктор Лепид. — Прошу любить и жаловать. Смотрите… Вот здесь, — он ткнул пальцем в область затылка, — якобы фокусируется энергия космоса. Связь со Вселенной, и прочие танцы. Замечу, что у меня, как у любого нормального человека, тут и впрямь наблюдается зона повышенной активности. Брамайны называют эту зону чакрой. Полагают, что в ней кроется абстрактное мышление высочайшего уровня. Формы исчезают, остается голое содержание; философы счастливы и писают кипятком… Хотите подробностей?

— Нет, — отмахнулся Марк.

— Ну и славно, — череп в сфере сменился другим, более вытянутым. — А это череп астланина. Если быть точным, рядового Яотля. У него активный участок смещен выше, ближе к темени. Какие из этого выводы? Понятия не имею. И наконец… Это ваш череп, господин консультант. Узнаёте?

Вот ведь, подумал Марк. Как интересно.

— Подозреваете во мне астланина? — спросил он. — Шпиона?

— Остроумно, — согласился Лепид. — Ваш череп в принципе идентичен моему. До астланина вам расти и расти. В смысле черепа, разумеется. Я о другом…

Доктор сделал вид, что царапает голограмму ногтем:

— У вас гиперактивный участок мозга ниже, чем у Яотля. И выше, чем у меня. Судя по результатам обследования, смещение продолжается. Очень медленно, но факт остается фактом. Как у вас с интуицией? Чудес не творите?

— Откуда, — Марк встал, — у вас результаты моего обследования?

— Ну вот, — рассмеялся Лепид, — теперь в шпионы рядят меня! Вы, конечно, боевой офицер, гордость родины… Но вы еще и объект наблюдения. Удивлены? А я — врач с допуском высшей категории. Все материалы, накопленные на Тренге, в моём распоряжении. И нет разницы, что Яотль ест тыквенную кашу, Манойя влюбился в стол, а вы живёте в первоклассном отеле за счёт государства. Я не желаю вам зла, господин Тумидус. Я просто отмечаю странный момент. Вас мучают мигрени?

— Да.

Ещё миг назад Марк хотел ответить: нет.

— Я так и думал. Над вами ставились эксперименты? Я имею в виду плен.

— Да.

— Какие, если не секрет?

— Меня загнали в древнюю пирамиду. Дали копьё в руки. И вынудили драться с пятеркой астлан. Там я потерял глаз и селезёнку.

— Боевик, — фыркнул доктор Лепид. — Мечта продюсера. Продайте сюжет Монтелье, он снимет блокбастер. Раз вы живы, полагаю, что астлане утратили больше, чем просто глаз. Это всё?

— Всё.

— Тогда можете быть спокойны. Драка на копьях не влияет на структурные особенности мозга. Это, конечно, если не воткнуть копье в голову…

КОНТРАПУНКТ. СУДЬБА АСТЛАНТИДЫ. (Здесь и сейчас). Пиаффе — крайне укороченная, высокая и ритмичная рысь на месте. Выполняется в сборе. Задние ноги подведены под корпус, подвисание дольше, чем при пассаже. Серпантин — движение по синусоиде. Проехав угол, делаем полувольт и направляемся к длинной стенке манежа. Стандарт на длине в шестьдесят метров — пять поворотов-букле. Балансе́ — передние ноги лошади на каждом шагу ступают в сторону, передняя часть корпуса раскачивается. При балансе́ на месте задние ноги работают, как на пиаффе. Работа в пилярах — … …и так далее. Адская морока, доложу я вам. В труппе «Гаранди» наездниками руководил Вим Церель с Каутли. Слабый энергет, он обладал способностью брать под контроль — фактически, в рабство — животных. Его лошади потрясали воображение. Любой захудалый конёк спустя неделю творил в манеже чудеса. Мне на ту же выездку требовалась уйма времени, если начинать с нуля. Я не зря сказал: «захудалый конёк». Вим Церель не тратился на дорогих коней. Это было бы расточительством. У таланта каутлийца имелся побочный эффект — его лошади через год выступлений дохли, как мухи. На породистых скакунах Вим бы разорился. Гильдия цирковых наездников объявила Виму бойкот. Формально обвинить его было не в чем, но Виму начали отказывать в контрактах. Те цирки, которые соглашались принять каутлийца, быстро понимали, что ошиблись. Гильдию поддержали другие профсоюзы: дрессировщиков, клоунов, эквилибристов. Давление усиливалось, Вим запил, и вскоре мы потеряли его из виду. Нет, инициатором бойкота был не я. Но я поддержал идею. Я боялся, что меня обвинят в протежировании своих. Я не хотел иметь с Вимом ничего общего. Думаете, мне было жалко его лошадей? Я — помпилианец, мне даже людей не жалко, если они рабы. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— …президент Республики Науатль, король Единого Зипактонала и верховный канцлер Содружества Тлазопилли откликнулись на Ваше предложение о создании Комитета Обороны планеты. Их полномочные представители прибудут в Микталь послезавтра. Проект международного пакта разослан всем для предварительного изучения. От Сына Солнца ответ пока не поступил. Милинтикийский Союз всегда тянет до последнего.

— Обстановка на границах?

Сегодня генеральный вождь Верховного Совета Астлантиды был лаконичен. Время речей кончилось. Время? — его вообще не осталось. Это генвождь чуял печёнкой, насквозь проеденной политическими баталиями. Матерь Омесиуатль! Неужели пришёл Конец Дней, о котором кричат фанатики?! Далёк от фанатизма, в глубине души генвождь понимал: усилия тщетны. Даже объединённому Острову Цапель — ещё вчера утопия, мечта идеалистов! — не выстоять против чужаков. Если те ударят всерьёз — раздавят, как муху.

Делай, что можешь, говорил в таких случаях Акамапичтли Первый.

— Пограничные конфликты прекращены по соглашению сторон. На сегодняшний день они не возобновлялись.

Генвождь молча прохаживался перед окном. За стеклом полыхал закат. Кровавый нимб светился вокруг головы руководителя ВСА, избранного пожизненно. На фоне алого сияния фигура, облаченная в строгий сюртук без регалий, казалась высеченной из куска антрацита. В движении генвождю лучше думалось.

— Мобилизация?

Не дожидаясь ответа, он возвысил голос:

— Программа модернизации вооружений и средств обнаружения?

Встал министр обороны:

— Мобилизация проходит с опережением графика на четырнадцать процентов! Отмечен большой энтузиазм населения, особенно в среде молодёжи. Программа модернизации вооружений — в первую очередь, средств ПВО и ракетно-космических войск — разворачивается строго по плану. Первые шестнадцать термитно-энергетических ракет «Тоноак» класса «земля — воздух», с повышенными скоростными характеристиками и радиусом действия, поставлены на боевое дежурство. Новые средства обнаружения, действующие в нетрадиционных волновых диапазонах, в состоянии разработки. Полностью готов один экспериментальный образец. Сейчас он проходит испытания.

— Ясно. Что по проекту «Ксиухкоатль»?..

…изображение, поступающее с нанокамер, напылённых на мундир министра обороны, сбоило и дёргалось. Силуэт генвождя расплывался туманным ореолом, чтобы миг спустя «навестись на резкость». Впору было поверить, что генеральный колеблется: перейти ему в дисперсное состояние и бегом отправиться в солнце — или остаться в материальном мире.

Звук камеры давали превосходный.

«Люблю военных! — усмехнулся дежурный оператор „Бешеного“. — Докладывают чётко и ясно. Ничего лишнего! „Толмач“ отлично справляется с переводом».

* * *

— Слово предоставляется…

Не прибегая к «глушилке», председатель Совета Лиги дождался, пока шум в зале стихнет. Ждать пришлось недолго: всем хотелось быстрее перейти от анализа ситуации к обсуждению вариантов решения проблемы. Выступления Брилля и Трааверна были данью регламенту: за три месяца, пока шла работа в комитетах, а эксперты-помощники готовили резюме для представителей, вопрос успели обсосать до зеркального блеска.

— …достопочтенному Ачарье Мохан Прасаду, представителю расы Брамайн. Шри Ачарья, прошу вас…

На трибуну поднялся брамайн в белых одеждах, украшенных гирляндами живых цветов, по виду — уроженец Чайтры, колыбели цивилизации аскетов. Цвет его кожи был не просто смуглый, а с лёгкой синевой. Обводя взглядом зал, докладчик медлил: не ради тишины, но для концентрации внимания. Когда момент показался Ачарье выгодным, он сдвинул густые брови на переносице:

— От имени расы Брамайн я предлагаю консервацию Астлантиды. Нельзя позволить астланам выйти в космос. С целью минимизации жертв о решении Совета жителям Астлантиды будет объявлено заранее, таким образом, чтобы оповестить население в максимально полном объёме. После оповещения военные корабли Лиги, вставшие на дежурство, получат недвусмысленный приказ: расстреливать все искусственные объекты, выходящие на орбиту планеты. Помня о феномене конфликта энергий, вследствие чего стрельба в пределах системы влечет за собой непредсказуемые последствия…

Он взял паузу, давая Совету время вспомнить о гибели «Дикаря».

— Корабли Лиги должны вести огонь с безопасного расстояния. Несложные расчёты дадут командованию ясное представление о том, на какой дистанции взрыв при накрытии цели не зацепит стрелявшего. Рекомендую использовать двойную или даже тройную безопасную дистанцию. Современное оружие позволяет без затруднений решить проблему дальности…

Брови сошлись теснее:

— Мы, брамайны, привыкли терпеть. В терпеливости лежит корень нашей силы, как энергетов. Мы готовы терпеть и в данном случае. Возможно, со временем энергия нашего терпения по отношению к Астлантиде переродится в определенную пользу. Благодарю Совет за внимание.

Председатель наклонился вперед:

— Кто поддерживает предложение достопочтенного шри Ачарьи?

— Мы.

Встал долговязый Кфир Брилль:

— От имени расы Гематр, как член комитета по санкциям, я поддерживаю идею консервации планеты. Ко всему вышесказанному я бы добавил следующее: необходимо точечное уничтожение лабораторий, научно-исследовательских институтов и заводов, где ведутся работы, целью которых является освоение космического пространства. Астлане должны чётко понимать, какие отрасли запрещены к развитию. К консервации я рекомендую добавить системный карантин. Система AP-738412 должна быть категорически закрыта для посещения официальными организациями и частными лицами без специального разрешения Совета Лиги.

— Спасибо, мар Брилль.

Консервация, подумал Марк. Системный карантин. Дом, и в нём — Изэль. Сидя в ложе для прессы, он ясней ясного увидел пустующий дом: множество комнат и коридоров, удобства и места для отдыха, запасы пищи, которых хватит на всю жизнь, и даже больше, если вести не слишком расточительный образ существования. Изэль одна-одинёшенька бродила по гулким пространствам здания, переходя с этажа на этаж, из столовой в гостиную, из спальни в туалет. Когда она приближалась к окну, берясь обеими руками за подоконник, пуля откалывала щепку от рамы, намекая: стоп! Женщина спускалась к двери, слушала, как за хрупкими створками рокочет канонада. «Выйди за порог, — говорил далёкий гром, — угодишь под снаряд!» Временами в доме взрывался тот или иной чулан: по всей видимости, там изыскивался способ покинуть дом без позволения. Марк понятия не имел, почему карантин видится ему таким старомодным: пуля, снаряд, чуланы… Образ Изэли, запертой в доме, не вызывал у обер-центуриона Тумидуса особых чувств. Сострадание, жалость, возмущение несправедливостью — нет, скорее оценка ситуации, поиск плюсов и минусов.

— Журналисты, — сказала госпожа Зеро. Похоже, ход ее мыслей был сродни размышлениям Марка. — Политики-конкуренты. Пронюхают, поднимут вой. Зверские методы, попрание гуманности и всё такое. Ладно, глотки можно заткнуть. Обывателей можно отвлечь. Но консервация — это бомба типа Шадрувана. Неизвестно, когда консервы рванут. Если астлане найдут выход в гипер…

— Расходы, — добавил лысый. — Содержание контингента в течение очень долгого времени. Считай, бессрочный вариант. Придется раскошелиться…

Судя по лицу Мамерка, он уже считал деньги.

* * *

— Ну что, золотце? Есть успехи?

Доктор Сакнайт вздрогнула. Инспектор службы безопасности имел привычку возникать в помещении бесшумно, как призрак. Инспектором этот мелкорослый живчик с ухватками записного сердцееда представился в свой первый визит. Сакнайт подозревала, что на самом деле господин Тизитль занимает в иерархии рыцарей «плаща и кинжала» куда более высокую должность. Но это её не касалось: желает скромничать — пожалуйста.

Тизитль, обычно — щёголь, сегодня был облачён в экранирующий комбинезон цвета беж, обязательный при входе в лабораторию. Подходящего размера для коротышки не нашлось, спецодежда висела на Тизитле клоунским балахоном. «Блоха в скафандре!» — рассмеялся в соседней комнате лаборант Кусома.

Кусома был дурак. Надо понимать, над кем смеешься.

— Кое-чего мы добились, — доктор Сакнайт подбирала слова с величайшей осторожностью. Она не в первый раз имела дело с такими, как Тизитль. — Главное, нам удалось выяснить принцип преобразования энергии, который используют чужаки в своём оружии. Отчасти он сходен с принципом работы наших энергоприёмников. Но они нашли более эффективное, я бы сказала — универсальное решение. Трансформация происходит путем регулируемого изменения базовых характеристик энергопотока в высокочастотном…

— Золотце! — с укоризной прервал её Тизитль. — Я — скромный невежда, меня от ваших монологов в сон клонит. Когда стрелять будем? Скоро?!

— У нас нет соответствующих материалов и технологий…

— Что же у нас есть? Гроб с бахромой?

— Опытный образец. Его мощность и энергоресурс, не говоря уже о надежности…

— Постреляем? Я сгораю от нетерпения.

— Прошу за мной, в испытательный ангар.

Скорой на ногу Сакнайт пришлось умерить шаг: Тизитль заметно прихрамывал, опираясь на трость из чёрного дерева, с набалдашником в виде головы разъяренной змеи. В прошлый раз, припомнила доктор, он хромал сильнее. Боевое ранение? Пока мы тут выводим формулы…

— Наша гордость. «Ксиухкоатль», первая модель.

«Ксиухкоатль» напоминал крупнокалиберный пулемёт с ребристым кожухом охлаждения, смонтированный на лафете передвижного зенитного комплекса. Сбоку, вместо короба с лентой, крепился стандартный энергоприёмник — обвешанный соленоидами, обвитый паутиной кабелей и волноводов.

— Иуитль! — окликнула Сакнайт техника в лиловой спецовке. — Инспектор желает увидеть стрельбы.

— Сию минуту, док! Добрый день, инспектор! Я…

Наткнувшись на ласковый взгляд Тизитля, техник поперхнулся и исчез за дверцей, ведущей в топливное хранилище. Не прошло и пяти минут, как он возник снова. Вложив в энергоприёмник сочащееся кровью, ещё содрогающееся сердце, Иуитль стянул и швырнул в корзину для мусора испачканную резиновую перчатку; захлопнул крышку приёмника и щёлкнул тумблером. Вспыхнула россыпь контрольных лампочек, возвестив о том, что «Ксиухкоатль» полностью заряжен и готов к стрельбе.

— Расстояние семьдесят пять метров. Плита из легированной стали. Толщина пять сантиметров. Длительность импульса — три секунды. Господин инспектор? Иуитль? Огонь!

«Ксиухкоатль» басовито загудел — точь-в-точь высоковольтный трансформатор. Из ствола ударил ослепительно-белый луч. Стальная плита взорвалась фейерверком искр. Секунда, другая — и в центре образовалось сквозное отверстие с оплавленными, раскаленными докрасна краями.

— Ваше мнение?

В вопросе доктора Сакнайт звучала гордость.

— Дерьмо, — ответил Тизитль. — У нас нет никаких шансов.

Он играл с тростью, дёргая змею за клыки.

* * *

— Слово предоставляется…

В теноре Гвидо Салюччи стелился не просто бархат — целая ковровая дорожка. Председатель Совета был похож на доброго дедушку, приглашающего любимого внука влезть на табурет: прочесть стишок, получить конфету.

— …уважаемому Гыргыну Лявтылевалу, представителю свободной Кемчуги. Любезный Гыргын, прошу вас…

Богатырь в юбке занял место на трибуне:

— Злобный Анахо гуляет морским побережьем, Зарится, дьявол, на жизнь мою, жён моих жаждет, Лань боязливая прячется в чаще от волка, Храбрый охотник покончит со злобным Анахо!

— Удачная аллитерация, — кивнул председатель. — Все эти «ж-ж-ж» создают фон. Опять же, стилизация под фольклор. Продолжайте, уважаемый Гыргын!

Марк ожидал смеха в зале, но его не было. На этот раз Совет увидел в поэзии кемчугийца нечто большее, чем заметил сам Марк.

— От лица племён свободной Кемчуги, предварительно выразив своё уважение высокочтимому Совету Лиги в целом и господину председателю лично, понимая возложенную на меня ответственность, как член спецкомитета по отправлению правосудия…

Казённой прозой представитель Кемчуги изъяснялся не менее свободно, чем стихом, с изяществом, демонстрирующим превосходное владение канцеляритом. Чувствовалось, что образование Гыргын Лявтылевал получил не в тростниковой хижине на диком острове.

— …считаю консервативные меры половинчатыми и не дающими долговременных гарантий. Фактически шри Ачарья при поддержке мар Брилля советует нам отложить проблему Астлантиды до лучших времён. Резервация с вышками по периметру? Блокирование выхода в космос? Карантин? И всё потому, что мы не готовы называть вещи своими именами?! Предвидя упреки в предательстве идеалов гуманизма, я, варвар из варваров, дикарь и потомок дикарей, настаиваю на радикальном решении. Астлантида должна быть уничтожена! Да, уничтожена со всем населением планеты! Это, дамы и господа, не просто кровожадная, а значит, тупиковая ветвь эволюции. Это ошибка природы. Угроза, касающаяся всех нас в равной мере, от вехдена до ларгитасца. Есть проблемы, которые надо выжигать в зародыше, так, чтобы и следа не осталось…

Кемчугиец взмахнул могучей рукой:

— Предвосхищая закономерный вопрос председателя, хочу отметить, что я не одинок в своем видении ситуации. Ещё до голосования, в частных обсуждениях, позицию Кемчуги поддержали Террафима и Хиззац. Представитель расы Вехден, благородный Магуй Шабаханг, также склоняется к моему предложению, о чём он позволил мне заявить с трибуны Совета…

Уничтожение, подумал Марк. Залп кварковых торпед с безопасного расстояния. Облако кварк-глюонной плазмы, конец биологической плесени. Руины дома, где жила Изэль. Ясней ясного он увидел пылающее здание: ракета за ракетой, снаряд за снарядом, брызги плавящейся черепицы летят фейерверком, осыпь уродует стены, выбитая рама свисает вниз, будто глаз, вытекший на щеку. Вход завален грудами кирпича, из окон вырываются языки пламени: багровые, охристые, пурпурные, в лучших традициях Острова Цапель. Где-то там, в доме, Изэль: женщина, обезумевшая от ужаса, зверь, визжащий от безысходности, горящий факел, скелет, обглоданный огнем дочиста, кучка обугленных костей, раздавленных тяжестью упавших перекрытий. Даже сейчас, наблюдая за игрой собственного воображения, Марк был далёк от острых эмоций: скорее он понимал, что́ должен чувствовать, чем чувствовал на самом деле. Сострадание, возникающее при виде чужих мучений, и равнодушие, свойственное природе Марка в отношении рабов, отсутствовали в равной мере.

Их место заняло нечто третье, плохо объяснимое.

Это война, сформулировал он вариант ответа. Это война, а я — солдат. «Alles!» — щелкает кнут, и конь бежит по кругу, потому что так надо.

— Вехдены, — сказала старуха. — Нет, я не удивлена. Меня скорее удивляет Хиззац. А вехдены… Они всегда ненавидели Помпилию.

— Астлантиду, — поправил Марк. — Вы хотели сказать: Астлантиду.

— Молокосос, — в голосе старухи не было раздражения. — Щенок сопливый. Вехдены ненавидят нас. Им, гордецам, невыносимо представить себя в рабстве. И вот: юная, не набравшая взрослой мощи Помпилия за краем Ойкумены. Её зовут Астлантидой? Она ещё не Великая? Тем хуже для неё. Как не уничтожить такой подарок судьбы? В зародыше, пока не встала на крыло… Это намёк. Учись понимать намёки, мой мальчик. Или лучше: мой герой?

Марк молчал.

— Граждане не поймут, — Мамерк громко высморкался в платок. Лысого мучил насморк. Мамерк был сопливый, но вряд ли щенок. — Не одобрят. Щелкопёры пронюхают, растрезвонят; Совет Лиги отправят в отставку. Именно потому что намёк, прецедент с прицелом на будущее. Если можно один разик, почему нельзя другой разик? Первый же залп по Острову Цапель спровоцирует гонку вооружений в Ойкумене. Плюс комплексы: трудно жить, зная, что уничтожил целую расу. Гыргыну хорошо, у него шкура — броня…

«Нельзя оставить вас без рабов, — Марк так явственно услышал Белого Страуса, словно Якоб Ван дер Меер сидел рядом. — Утвердить закон силой означает геноцид, войну на полное уничтожение. Помпилианцев — к ногтю, всех до единого? Для Ойкумены это станет кровавой баней. Даже в случае победы Лига окажется в яме, полной гноя и мертвечины. Выкарабкаемся ли? Гибель целой расы… Чьи плечи выдержат такую ответственность? Давний, привычный конфликт грозит меньшим злом, чем радикальное решение конфликта…».

— Реплика с места, — объявил Гвидо Салюччи.

Внизу поднялась толстая женщина с невыразительным лицом гематрийки. Поведение толстухи удивило Марка: от расы Гематр выступал Кфир Брилль, и тот уже озвучил свою позицию, поддержав брамайна.

— От имени Совета антисов, — толстуха говорила чётко и ясно, словно боясь, что её поймут неправильно, — я, Рахиль Коэн, заявляю: мы поддерживаем уничтожение Астлантиды. Спасибо за внимание.

Кфир Брилль шевельнулся. Будь на месте гематра кто другой, он бы вскочил и разразился оскорблениями, о которых позже горько бы сожалел.

— Ещё бы, — заметила госпожа Зеро. — Не ожидал, да?

* * *

— Готовность две минуты!

— Есть готовность две минуты.

— Статус мишени?

— Стационарный. Координаты подтверждены.

— Наведение?

— Есть наведение!

— Спутниковое окно?

— Район испытаний будет находиться вне зоны наблюдения туземцев в течение тридцати семи минут.

— Даю отсчёт. Десять, девять…

Корабельный излучатель главного калибра ударил с дальней орбиты. После гибели «Дикаря» дистанцию при испытательных стрельбах сохраняли с большим запасом. Старались беречься, даже поражая цели не в открытом космосе, а на поверхности планеты. Пурпурная оторочка вокруг Астлантиды, едва видимая на обзорниках, в кратчайший миг налилась злым, колючим багрянцем. Иссиня-черная воронка промялась над полярной шапкой планеты, и луч ушёл в её жерло. Внизу, среди ледяных торосов, в кипени снежных вихрей покоилась мишень: титанопластовая плита с датчиками. Какой-то шутник с «Бешеного» вырезал в центре плиты забавную мордочку: волосы дыбом, рот разинут в истошном крике.

Ни живой души на тысячу километров вокруг. Ни единого спутника в зоне наблюдения. Группировка кораблей Лиги имела чёткий приказ: не обнаруживать своего присутствия.

Над плитой взметнулось облако пара. Наблюдение велось не только с орбиты, но и с атмосферных зондов, защищённых камуфляж-полем. Все передачи проходили сквозь атмосферу с помехами и искажениями; далёкие предки говорили в таких случаях: «через пень-колоду». Но интегральный сигнал с трёх зондов, пропущенный через фильтры и программу-интерполятор, давал приемлемую картинку.

— На поверхности мишени зафиксировано повышение температуры на девяносто три градуса. Коэффициент рассеяния луча в атмосфере составляет…

— Статус мишени?

— Мишень не поражена.

— Повтор.

— Есть повтор!

Вспышка. Вспухает навстречу киноварный глянец. Облако пара над торосами. Плавится тысячелетний лёд.

— Мишень не поражена.

— Готовьте плазменный удар.

На сей раз пурпур отреагировал бурно. Расплылся, засветился радужными кляксами — плёнка бензина на воде в поляризованном свете. Искра, и полыхнёт. В пасмурной вышине над ледяным континентом заиграли, переливаясь, сполохи внеурочного полярного сияния.

Улеглось. Погасло.

— Мишень не поражена. Прикажете повторить?

— Отставить повтор! Время до входа спутника в зону наблюдения?

— Семнадцать минут тридцать секунд.

— Перейти к атмосферным испытаниям. Задействовать когерентный излучатель зонда номер один.

Разработчики операции были предусмотрительны. Да, корабельный излучатель на полутонный беспилотник не поставишь. Но, как говорится, чем богаты… Короткий и толстый, похожий на фаллос, ствол выдвинулся из корпуса зонда, уставился вертикально вниз.

— …два, один, ноль!

Над торосами воссияло мертвенное бело-зелёное зарево. Казалось, подземное солнце мира мёртвых решило взойти, восстать после тысяч лет спячки, прожигая кору планеты. С диким шипением лёд превращался в пар, не успевая стать водой. Забавная рожица — рот-крик, волосы дыбом — ушла в небытие вместе с плитой из титанопласта, так и не докричав до конца.

— Докладываю: мишень поражена.

* * *

— Слово предоставляется…

Марк не слушал. Он и не представлял, насколько потрясен заявлением Рахиль Коэн. Гематрийка от имени Совета антисов пошла против мнения представителя расы Гематр — в случившемся был привкус безумия, катастрофы, вселенского обмана. Ненависть, подумал он. Ненависть — область знания, где я, безусловно, специалист. Совет антисов поддержал идею уничтожения Астлантиды из ненависти. Они бы поддержали любые карательные меры; радикальные — в первую очередь. В этом — в искусстве ненавидеть — мы, помпилианцы, и они едины. Наша ненависть природна, естественна. Антисы ненавидят Остров Цапель, потому что не в силах войти в Кровь, как они называют систему AP-738412. Путь закрыт, в этот дом они могут заглянуть лишь в унизительной для антисов форме малого тела — значит, уничтожаем, и хватит разговоров. Мы, рабовладельцы, ненавидим астлан, потому что не в состоянии их заклеймить, оставшись при этом в живых. Еще одно унижение; тайный позор. Просто мы лучше владеем собой, умеем сдерживать ненависть до поры, загоняем ее в рамки целесообразности. Надо же! — оказывается, в чем-то мы сильнее антисов…

— Титу Флацию, представителю Великой Помпилии…

Дом, увидел Марк ещё до того, как помпилианец, одетый в мундир имперского наместника, с погонами, сплошь «зашитыми» листьями дуба, взошёл на трибуну. Дом в лесах глобальной перестройки, и в доме — Изэль. Как старомодным был артналёт при разрушении, так и стройка выглядела гостьей из прошлого. В ней жировали динозавры: диплодоки кранов, трицератопсы бетономешалок. Крушились стены, возводились новые; укреплялся фундамент. Три этажа надстраивались, выпятившись скелетами балочных конструкций; левое крыло сносили подчистую. Марк, сколько ни вглядывался, не мог заметить Изэли, но понимал, что она там — в белом дыму известки, в тучах кирпичной крошки, в грохоте и лязге. Оглохшая, ослепшая, на шаг от безумия, на два от гибели, Изэль пряталась в здании, стремительно меняющем облик, как червяк в яблоке, угодившем в соковыжималку.

Над домом висело солнце — багровый ком шерсти.

— Ждёте, что Великая Помпилия обеими руками вцепится в идею уничтожения Астлантиды? — надменно спросил Тит Флаций. Крючковатый нос его нацелился в зал, словно клюв орла. Пальцы-когти сжались на краю трибуны, как на горле жертвы. — Что мы поставим эмоции выше целесообразности? Выше принципов гуманности? Ну да, проклятые рабовладельцы… Перед тем, как озвучить наше предложение, заранее уведомляю, что просвещенный Ларгитас, а также раса Вудун в лице ее представителя поддерживает нас целиком и полностью. Итак, Великая Помпилия предлагает…

Глава третья. Старик Тит дурного не посоветует.

I.

На входе в «научную часть» скучал охранник: лопоухий, веснушчатый парень. Жестом он указал Марку на панель папиллярного сканера и продолжил грызть ногти. Марк не двинулся с места. Моргнув, парень виновато развел руками: «Инструкция. Сами понимаете…». Всё более раздражаясь, Марк шагнул к сканеру. Охрана? Бардак! Руками они, понимаешь, разводят. В лицо они меня, понимаешь, знают… Молокосос! При современных технологиях подделать внешность — раз плюнуть. Окажись консультант Тумидус, к примеру, вехденским террористом — свернул бы олуху шею, или пронес бы в здание, спрятав под мундиром, пластинчатую гравимину. Установил бы в энергоблоке…

Едва заметно охранник покачал головой: нет, мол. И не думай. Расслабленность парня превратилась в дрёму кота, готового единым взмахом лапы насадить на коготь зазевавшуюся муху. Веснушки побледнели, уши плотно, как у зверя, прижались к черепу. Возраст, написанный у молокососа на лбу, превратился в фальшивку, в отвлекающий манёвр: при современных-то технологиях… Марка аж пот прошиб, так вокруг завоняло опасностью. Стараясь не делать резких движений, консультант Тумидус приложил к сканеру ладонь. Загорелся зеленый индикатор: гость был опознан, как человек с допуском класса «А».

— Доктор Лепид у себя?

Охранник пожал плечами. Наверное, ему запрещалось разговаривать на посту. А может, парень от природы был молчалив.

В комнате дист-контроля сидел сменный оператор. Голову и плечи его вместе с подголовником кресла окутывал «капюшон» рабочей сферы. Оставалось загадкой, чем занят лаборант: наблюдает за вчерашними пленниками, тешит душу оргазмами вирт-порно или спит, гадёныш, пользуясь моментом. Расслабленная поза намекала на последний вариант. Памятуя конфуз с охраной, Марк не стал делать скоропалительных выводов. Ему пришлось повысить голос: на приветствие лаборант среагировал со второго раза. Вздрогнув, он крест-накрест махнул рукой, и сфера погасла, истаяла клочьями тумана. Отчаянно моргая, на Марка уставились честные-честные голубые глаза:

— Ага, здрасте!

Лицо мятое, шевелюра дыбом. Спал, бездельник! Даже притворяться как следует не умеет. Цивил, одним словом.

— Где доктор Лепид?

— В кабинете…

Поразмыслив, лаборант отрекся от показаний:

— Н-не знаю…

Кабинет оказался заперт. Марк давил на кнопку вызова так, словно хотел выжать из кнопки сок, стучал в дверь костяшками пальцев, жахнул кулаком — никто не отозвался. Плюнуть и уйти? Не то чтоб доктор был срочно необходим… Хотелось узнать из первых рук, а не от лукавого Мамерка, как подействовали рекомендации. Всё-таки до вмешательства консультанта один астланин готовился отбросить копыта, а двое других выглядели немногим лучше. Как они сейчас? Вчера вечером Марк забыл расспросить доктора о подробностях, пребывая под впечатлением от игр дипломатов, а позже вовлечённый в сеанс сравнительного анализа черепов, включая собственный.

— Доктор? — удивился шустрый сотрудник, отловленный за шкирку. — Ну, точно не скажу. Где-то здесь… Посмотрите у астлан.

Вторая дверь. Третья. Заперто. Открыто, но в комнате — пусто. Снова заперто. С опозданием Марк понял: надо было узнать у оператора личный номер неуловимого Лепида и связаться с доктором по уникому. Ладно, если его нет у астлан — вернемся. Охрану из коридора убрали, а камеры наблюдения и раньше маскировались так, что хоть с собаками ищи. Полная свобода — или, по крайней мере, её иллюзия. Иди, куда хочешь, делай, что вздумается…

Створки очередной двери разъехались в стороны. На кровати в углу комнаты сидел, скрестив ноги, лейтенант Манойя Илхикамина. С вялым интересом он наблюдал за припавшей к полу женщиной — статуя брамайнского божества, взирающего на фанатичку из венчика лотоса.

Храмовые записи Марку показывали в училище: курс «Психология поведения ботвы».

Спросить Манойю, не видел ли он доктора Лепида? Да ну, глупости. Женщина, в бирюзовом халате и косынке технического персонала, елозила по полу мокрой тряпкой. Рядом стояло ведро из зеленого пластика, на две трети наполненное водой. Захоти Марк отыскать такой раритет в представительстве — остался бы ни с чем. А эта, гляди, раздобыла…

Уборщица мыла пол.

С точки зрения обер-центуриона Тумидуса, пол был стерилен. Но Марк еще в детстве выяснил: представления мужчин и женщин о чистоте отличаются радикально. Его поразило другое: женщина мыла пол тряпкой. Он перевел взгляд на санитарную панель: система самоочистки помещений дремала в режиме ожидания. Психологический эксперимент Лепида? Доктор решил создать астланам привычные для них условия, боясь травмировать хрупкую варварскую психику?

Что ж, здравое зерно в этом есть.

— Где доктор Лепид?

Уборщица замерла, словно пытаясь сообразить, что ей сказали. Миг, другой, и женщина неопределённо махнула рукой:

— Там.

— Где — там?

— Там…

Она обернулась через плечо:

— Марчкх?

— Изэль?! Что ты здесь делаешь?

— Пол мою, — разъяснила очевидное астланка. — Манойя сок разлил…

— Какого беса?! Сам разлил, пусть сам и моет. Ему, бездельнику, полезно. И вообще, тут система самоочистки есть.

— Система?

— Погоди… На каком языке мы с тобой разговариваем?

— На нашем.

— На каком ещё нашем?!

— На астланском. Ты когда вошел, я тебя не поняла. Только и разобрала: «Лепид». Думала, кто-то доктора ищет.

— Ты же мне ответила!

— Ничего я тебе не ответила. Слово «там» простое, я его в первые дни выучила. Скажешь: «там» — они и отстанут, или уйдут искать…

Она наконец поднялась с пола и теперь мялась перед Марком, не зная, куда деть мокрую тряпку.

— Брось, — велел Марк. — Да, на пол. Брось немедленно!

Шагнув к панели управления, он тронул сенсор.

— Ой! — Изэль подпрыгнула. — Пол шевелится!

— Так надо, — Марк с трудом удержался от улыбки. — Это и есть система самоочистки. Умоляю, не спрашивай, как она работает. Лично я знаю три умных слова: «диффузное», «микро» и «там».

— Я чувствую себя дикаркой…

— Как наши пленники? — перебил её Марк.

Он вздрогнул, сообразив, как опасно прозвучало сейчас слово «пленники», вздрогнул ещё раз от двусмысленности слова «наши» — и заторопился, зачастил, пытаясь сгладить натянутость ситуации:

— Им лучше? Манойя буянит, соком полы поливает?

Астланка не поддержала иронию:

— Это ты придумал?

— Что?

— Освободить нас?

Она наморщила лоб, вздохнула и поправилась:

— Освободить их?

— Я, — не стал отпираться Марк. — Но ведь подействовало?

— Да…

Изэль кивнула с таким видом, словно сомневалась: подействовало или нет? Она хотела продолжить расспросы, но Марк опередил астланку:

— Отставить разговорчики! Ты сегодня обедала? Моя мама утверждает, что уборка нагоняет волчий аппетит. Я приглашаю тебя в ресторан.

Он окинул взглядом Изэль: Великий Космос! Халат, косынка… И запоздало поинтересовался:

— Тебе есть во что переодеться?

Покидая комнату лейтенанта, Марк обернулся на пороге. Молодцы, отметил он. Вняли Белому Страусу.

Круглый стол исчез, заменён квадратным.

II.

Маркиз Ван дер Меер улыбнулся:

— Славный мальчик. Однажды Помпилия получит удачного генерала.

— Удачливого?

— Я сказал то, что сказал. Игра словами — не мой конёк.

Пальцы Белого Страуса резко сжались на высоком стакане с водой, выказывая недюжинную силу. Будь стакан менее прочным, разлетелся бы на осколки, забрызгав летний костюм маркиза. Жест, в котором сквозила нервозность, противоречил улыбке: задумчивой, безмятежной. Белому Страусу не нравилось, что его, эксперта, используют в качестве осведомителя, и он не стеснялся демонстрировать своё раздражение Бруно Трааверну, представителю Ларгитаса в Совете Лиги.

— Ну и хватит о нём, — Бруно оказался понятлив. Доклад маркиза был выслушан в молчании, теперь настало время беседы. — Говорите, пирамида и бой на копьях? Чёртовы энергеты! Самый идиотский фарс у них может иметь самые фатальные последствия… Итак, Марк Тумидус покидает сцену, мы же остаемся. Акт второй, явление третье. Как вам наша маленькая интрижка с Великой Помпилией? По-моему, разыграно с блеском…

Парк, разбитый на территории ларгитасского представительства, был выдержан в сякконском стиле. Пруды, беседки, россыпи камней. Мостики дугой, узловатые деревца на вершинах рукотворных скал. Впрочем, истинный сякконец при виде этого шедевра ландшафтных дизайнеров и бровью бы не повёл — что на Сякко, как известно, означало высшую степень насмешки. Копия страдала болезненной симметрией там, где в оригинале царила элегантная асимметричность; копия блестела вечной, технологически обоснованной юностью, тогда как оригинал, выказывая приметы возраста, дышал грустью увядания; в копии процветала ясность, ответ на любой вопрос, в оригинале же царствовал дух «тёмной прелести» — намек, умолчание, тайна.

— Вы заранее договорились с Титом Флацием? — спросил маркиз. Он бывал на Сякко и полагал, что дизайнеры не зря ели свой хлеб с маслом. Реформа сякконской эстетики, проведеная на уровне принципов, много говорила гостям представительства об основах политики Ларгитаса. — Я знаком с ним. Флаций — солдафон лишь тогда, когда это ему выгодно. Едва он начал злить Совет, я понял, что это ваша подсказка.

— Моя, — согласился Бруно. — Я рекомендовал Титу сперва хорошенько плюнуть в зал. Из всех, знаете ли, бортовых орудий. Тит согласился, и согласился с удовольствием.

— О да, с преогромным…

Маркиз вспомнил доклад помпилианца. Имперский наместник топтался на обоих предложениях — консервации и уничтожения Астлантиды — с грацией штурмового танка, утюжащего руины хибары, где засели стрелки-смертники. Под гусеницами Флация камень превращался в щебень, живые люди — в мясной фарш, а доводы и аргументы — в ерунду, не заслуживающую внимания. Доведя слушателей до точки кипения, выбрав до миллисекунды грандиозную паузу, в течение которой «проклятого рабовладельца» расстреливали бешеными взглядами и возмущенными репликами, Тит Флаций расхохотался, чем привел Совет в восторг — дипломаты умели ценить чужую игру — и перешёл к главному.

— Технологизация, — Бруно сделал глоток вина: густого, красного, как закат над бухтами Герендика. — В наших устах эта идея прозвучала бы вызовом. Её отвергли бы с порога, без должного анализа. Ларгитас хочет перевести Остров Цапель на технологические рельсы? Жаждет изменить природу астлан, покуситься на итог многовековой эволюции? Ату его! Учёная братия ненавидит энергетов, ларгитасцам дай волю — они и до брамайнов доберутся, и до вехденов… Такое заявление, озвучь мы его первыми, было бы равносильно демаршу Помпилии, желающей взять всё население Астлантиды в рабство. Дразнить гусей — привилегия дураков! А так интрига завершилась идеально. Флаций превзошел сам себя: минусы в его изложении выглядели жалкими, плюсы — грандиозными…

Минусы, подумал Белый Страус. Затратность, время, деликатность оперативного вмешательства. Трехглавый дракон пал в битве с имперским наместником: финансы возникли, будто кролик из шляпы фокусника, время ужалось до разумных сроков, операция была расписана, как по нотам, вплоть до победного финала. Карантин? Брамайнам, выдвинувшим идею карантина, а также гематрам, поддержавшим шри Ачарью, Флаций бросил сахарную кость: Помпилия за карантин, но в качестве вспомогательной меры. Система закрывается для посещений до тех пор, пока переход астлан на технологические рельсы не станет необратимым. Таким образом, удастся отсечь репортёров, политиков-радикалов, миссионеров и ротозеев. Три-пять поколений — ну хорошо, десять! — и Ойкумена получит на блюдечке окончательное решение астланского вопроса. Ещё одна пауза, и Тит Флаций вознес над залом главный, сверкающий благородным золотом плюс:

«Мы нашли расу, которую безжалостная эволюция вынудила убивать друг друга. Это вызов гуманизму Ойкумены, перчатка, брошенная в лицо нашей способности объединяться для решения глобальных проблем. Оставить несчастных на произвол судьбы, закрыв их в планетарном гетто, как крыс в вольере? Уничтожить братьев по разуму, которых извилистый путь природы завел в кровавый тупик? Нет! Мы спасем астлан от них самих! Минимум крови, максимум пользы! И еще один народ вольётся в братскую семью… Смеётесь? Шепчетесь? Старик Тит заговорил на манер проповедника? Записывайте, судари мои, запоминайте, делайте конспекты: завтра вам пригодятся мои слова. Как полагаете, такая версия понравится средствам массовой информации? Избирателям? Вашим правительствам? То-то же! Старик Тит дурного не посоветует…».

Председатель Совета объявил, что ждёт всех желающих у себя для консультаций, и закрыл заседание.

— Понравилось?

Бруно отсалютовал маркизу бокалом, словно произнеся тост.

— Нет, — вздохнул Белый Страус.

— Почему?

Спросил не Бруно. Вопрос был задан третьим участником совещания: Яном Бреслау, экспертом при представителе Ларгитаса. Ранее маркиз Ван дер Меер не сталкивался с Бреслау лично и почти ничего не знал об этом человеке. Бреслау, если верить слухам, носил прозвище Тиран и в своё время курировал проект «Шадруван» — величайший провал внешней, а вернее сказать, секретной политики Ларгитаса. Белый Страус не спрашивал у Бруно Трааверна, в какой области помогает ему этот своеобразный эксперт. Опыт подсказывал маркизу: в густой траве прячутся змеи.

— Мне не нравятся все три предложения, — вежливо ответил Белый Страус, хотя ему гораздо больше не нравился сам Тиран. — А вам, господин Бреслау, придётся не по вкусу моё мнение.

— Я бы хотел его услышать, — Тиран вертел в пальцах сухое печенье, превращая лакомство в крошки. — Прошу вас, маркиз.

— Астлантида — печенье…

Гримаса, исказившая породистое лицо Тирана, подняла маркизу настроение.

— Да, печенье, которое не восстановишь из крошек. Нам не нужно ничего решать. Нам надо отойти на приличную дистанцию и начать исследования. Долгие, тщательные, руководствующиеся принципом: «Не навреди!». Это займёт десятилетия, может быть, века. Консервация, уничтожение, технологизация — от любого радикального вмешательства, как по мне, будет только хуже. Я высказался, господин Бреслау. И я знаю, что сильные мира сего не послушают скромного маркиза этнодицеи. Для этого вывода не надо иметь высшее образование и научный титул…

— Не послушаем, — Бруно мотнул головой. — Во-первых, у нас нет времени. Во-вторых, сейчас, как никогда, нужны решительные действия. Это успокоит публику, создаст правильное впечатление: дипломаты знают, что делают. И в-третьих… Перевод грязных, воняющих мертвечиной энергетов к технологиям, чистым продуктам разума. Да еще и с разрешения Совета Лиги! Энергетика астлан, конечно, завязана на их физиологию, но не в такой кошмарной степени, как у помпилианцев или брамайнов. Значит, перевод осуществится гуманно, без геноцида, мягкими средствами. Судьба подбрасывает нам исключительный козырь, маркиз. Можем ли мы его упустить? Напротив, мы вцепимся в него зубами и когтями…

— Зубами, — кивнул Якоб Ван дер Меер. — Когтями.

— Чистыми продуктами разума, — закончил за него Тиран. — Вы же это хотели сказать, правда? Вы — умный человек, маркиз. Опытный, а значит, циничный. Вам ли не знать, как эволюционируют клыки на путях цивилизации?

III.

— Ты не вегетарианка?

— Что?

Вопрос застал Изэль врасплох: астланка любовалась окружающим интерьером, и это занятие поглотило её целиком. Ресторан представительства был оформлен с помпезной роскошью имперского ампира. Полукруглые арки нефов, колонны, пилястры; бесчисленные барельефы, золото орлов, тяжелый бархат портьер. На балюстраде второго этажа — копии скульптур древности, хранящихся в музеях метрополии. К голографиям здесь относились с презрением: всё материальное, хоть и не всё — из мрамора и гранита. Пластимитатор на ощупь отличали от натурального камня лишь специалисты-тактильщики.

Изэль зачарованно разглядывала пышное великолепие, а Марк в свою очередь разглядывал Изэль. Я впервые вижу ее в платье, признался он себе. Фаг меня заешь! Если это подарок доктора Лепида, доктор ошибся в выборе профессии. Игги Добс ночами не спит, рыдает: где Лепид?! Боргосский шёлк облил фигуру астланки морской волной. Сапфир, изумруд — сполохи переливались в приглушенном свете плазменных «солнышек». Проходя с Изэлью к выбранному нефу, Марк ловил на себе завистливые взгляды мужчин.

— Ты не вегетарианка?

— Нет.

— Я закажу свинину, тушёную с черносливом.

— Хорошо.

— О, она ещё и с орехами, — притворяясь гурманом, Марк изучал меню в голосфере. — Отлично! Гарнир из спаржевой фасоли… Ты любишь фасоль?

— На твой вкус.

— Что будешь пить? К мясу рекомендуют красное вино.

— Нет-нет!

Изэль выставила перед собой ладони, словно защищаясь.

— Белое? Розовое?

— Я не пью вина!

— Что, совсем? Ладно, тогда и я не буду. Тем более я на службе. Вишнёвый фреш устроит?

Названия блюд были Марку в большинстве своём незнакомы. Он выбирал то, в чём не сомневался, основываясь на прочном фундаменте — маминой кухне. Заказ, подтверждение, и меню растаяло в воздухе. Спустя минуту из стола, как пара гейзеров в хрустальной оболочке, восстали два бокала с пенящимся фрешем.

Изэль вздрогнула от неожиданности:

— Я ждала, что ты позовёшь официанта…

Марк мысленно обругал себя за тупость: в ресторане имелась VIP-зона с живой обслугой, а он недавно получил наградные. Система самоочистки, ресторанная автоматика — так прослывёшь столичным фанфароном, которому только дай распустить хвост перед барышней из провинции…

— У вас есть линия пневмодоставки, — он старался говорить как можно беззаботнее. — Считай, это её младшая сестра.

Изэль взяла бокал. Медля сделать глоток, она с неприятной настороженностью уставилась на круглое блюдце. По краю блюдца шла тонкая золотисто-голубая каёмка.

— Нет, — повторила она.

И резко сменила тему:

— Вы не уходите в солнце.

— С чего бы такие выводы?

Она не меняла темы, вдруг понял Марк. Еще ничего в своей жизни он не понимал так ясно, так обречённо и беспощадно. Она ведет одну-единственную тему, будто сошедший с ума музыкант. Всё остальное — мокрая тряпка, спаржевая фасоль, платье из шелка — не имеет для астланки ровным счётом никакого значения. Пустяки, цепочка случайностей, способ убить время. Ища, что сказать, и не находя слов, Марк следил, как Изэль осторожно, едва ли не с благоговением, касается тонкого края блюдца. Простой фаянс под её пальцами облагораживался до уровня священной реликвии.

— Круг — символ Солнца. Его нельзя использовать где попало. Только для солярной связи, и ещё кое-где, где без него не обойтись.

— Колесо?

— В первую очередь, колесо. Основа, фундамент прогресса. У вас круг — везде. Он как мусор, он для вас ничего не значит. Геометрическая фигура… Я даже представить не могла, что люди способны жить так! Не дикари, погрязшие в каменном веке, а цивилизация, обогнавшая нас на века!

— Ну, знаешь ли…

«Не обижайся!» — беззвучно шепнули губы Изэли. Лишь сейчас — щенок, которого ткнули носом в собственную лужу — Марк осознал, что обиделся. Это была странная, чуть-чуть клоунская обида: напоказ, почти как настоящая, больше, чем настоящая. Клоунада выписывала обиде особый, двойной сертификат подлинности.

— Мне тоже, — он справился с голосом, как с десантным ботом, вышедшим из повиновения, — трудно было представить, что люди могут с радостью идти под нож! И впадать в кому, если их лишить этой радости.

— Ты умница, Марчкх, — с опаской, словно прикасаясь к лапе дикого зверя, Изэль дотронулась до его ладони. Марк с трудом заставил себя не убрать руку. Больше доверия — больше откровенности. — Ты решился на очень рискованный эксперимент. Освободить честных пленников! Такого еще никто не делал.

— Так уж и никто?

— По крайней мере, я о таком не слышала. Когда я поняла, что ты предложил доктору Лепиду… Матерь Омесиуатль! Я места себе не находила! С пленными могло произойти что угодно! Если честно, я просто сгорала от страха…

— С пленными? А с тобой?

— Я? — усмешка Изэли явственно горчила. — Ты зря беспокоишься за меня, Марчкх. Я не была в честном плену. Я отслеживаю своё состояние. Со мной всё в порядке.

— Стоп!

Резким движением Марк прервал астланку. Перед вылетом на Тишри ему позволили изучить отчёты эмиссаров Лиги с орбиты Острова Цапель. Логические проколы в объяснениях Изэли заметил бы и ребёнок.

— На Астлантиде идут войны; случаются пограничные конфликты. В них никого не берут в плен? Всех пленных отправляют в солнце? Никого не отпускают? Не обменивают на своих?

— Отпускают и обменивают. Твой аналог некорректен. Во-первых, воюют только кастовые астлане: равные с равными. Во-вторых, у нас действует Конвенция Коатликуэ. На войне солдата берут в «малый плен». Плен не для солнца, для людей. Военнопленные тоже испытывают эйфорию, но в ослабленной, некритической форме. Как показывают замеры уровня нейромедиаторов в крови — не более десяти процентов от эйфории честного плена. Согласно гипотезе академика Тесосомока, это связано с мотивацией поведения. В армии все, от солдата до офицера, выполняют приказы вышестоящих, связанные присягой и уставом, а для честного плена нужна самостоятельная инициатива сопротивления…

Десять процентов? «Малый плен»? Марк не сдержался, хмыкнул: «Оказывается, у астлан есть свои „десятинщики“! Мы похожи больше, чем я думал!» Изэль подняла на него удивлённый взгляд: «Что забавного я сказала?» — и Марк сбился с мысли. Что-то крылось в этом дурацком сходстве; кажется, что-то важное. Но мысль ускользнула, и выудить её из глубин рассудка не сумел бы самый ловкий рыбак.

— Извини. Продолжай, я слушаю.

«Не верю своим ушам! — рявкнул обер-центурион Кнут, прямой, как гриф от штанги, и злой, как свора псов. — Ты перед ней извинился?!» Ну да, ответил Марк. Почему бы офицеру не извиниться перед женщиной? Должен я расположить её к себе? Втереться в доверие? «В постель к ней вотрись! — подмигнул Кнут. — Раз-два, аты-баты…» И вотрусь, согласился Марк. Если надо будет для дела…

Не найдя, чем возразить, альтер-эго посрамленно заткнулось.

— По окончании конфликта военнопленных отпускают или обменивают. Последствия «малого плена» минимальны: неделя реабилитации, и солдат опять в строю. Но чтобы кого-то освобождали из честного плена… Знаешь, Марчкх, — Изэль наклонилась к нему, понизив голос, — мне очень стыдно!

— Стыдно?

«Заказ готов!» — мелодичным перезвоном возвестила линия доставки. Из недр стола выехало блюдо с кисло-сладкой свининой, оформленной в банкетном варианте, и корзинка с ломтями свежего хлеба.

— Во мне проснулся учёный, — Изэль без аппетита смотрела на еду. — Мне было интересно. Я хотела знать… И ничего не могла с собой поделать!

— Знать, что произойдёт с освобождёнными?

Кивнув, Изэль опустила голову, словно маленькая девочка. Сейчас она была старше Марка; она была младше Марка. Это соединение противоречило всей биохимии Ойкумены, а может, обер-центурион Кнут плохо разбирался в биохимии — и в природе женщин. Он поймал себя на возбуждении, которое не назвал бы сексуальным. Словно запах, источник и характер которого остался тайной — в воздухе прибавилась горстка молекул, и ноздри трепещут, пульс учащается, а ты стараешься понять, что происходит.

— Ты всё равно не могла ничего изменить, — пожал плечами Марк. Ему было трудно сосредоточиться. «Феномен припоминания запахов, — сказал из дальнего далека легат Квинт, специалист по психологии ботвы, глава Особого отдела училища, — уникален. Он похож на то, как некоторые люди вспоминают пережитый ими опыт. Какой? Ну, к примеру, такой, как война…» — Так почему бы не удовлетворить свой интерес? Для учёного это нормально.

— Это недостойно моей касты!

— Отставить истерику! Ты — научный работник, я — солдат. Я любого профессора отправлю сортиры драить. Ешь мясо, тебе понравится. Успокоишься, тогда и продолжим.

За столом воцарилась тишина.

«Солдат? — мясо показалось жестковатым, волокнистым. В подливе раздражал избыток специй. — Тут хочешь — не хочешь, психологом станешь. Или психопатом. Это она от голода такая нервная? Пообедает — угомонится?».

— Вкусно, — Изэль отставила тарелку с аккуратностью первой ученицы. — Спасибо.

И продолжила с прерванного места, как если бы выполнила домашнее задание и теперь имела право вернуться к конфетнице, полной ирисок:

— Интерес учёного — это нормально. Но он не должен вытеснять всё остальное. В первую очередь я — человек. Астланка. И лишь потом — учёная. А ты в первую очередь солдат?

Марк чуть не подавился.

— Во мне учёный победил человека, — Изэль говорила сухо, с демонстративной отстраненностью. Похоже, это был её способ бороться с эмоциями. — На время? Да, но мне от этого не легче…

— Конфликт устремлений? — наобум спросил Марк, и через секунду выяснил, что попал в яблочко.

— Я знала! — просияла Изэль. — Знала, что ты поймёшь!

«Как у вас с интуицией? — ехидно осведомился призрак доктора Лепида, дыша пивным перегаром. — Чудес не творите?».

— Конфликт устремлений — он во всём. Не только в желании уйти в солнце и в необходимости продолжать жизнь в материальном теле. Конфликт устремлений — двигатель развития личности! Если одна из сторон конфликта начинает побеждать, нарушается баланс. А значит, человек испытывает страдания.

— У освобождённых астлан нарушился баланс?

— Они потеряли надежду уйти в солнце. Эйфорию сменила тяжелейшая депрессия. Я боялась, что они покончат с собой. Особенно Манойя. Я боялась, наблюдала и анализировала! Ведь теперь я могу навещать их, когда захочу…

Пальцы Изэли нервно мяли рукав платья. Шёлк мяться не желал.

— Освобождённых из «малого плена» реабилитируют за неделю? Если «малый плен» — это десять процентов от «честного»…

— Полагаешь, они придут в себя через десять недель? Если бы всё было так просто! Ваше появление на орбите Астлантиды изменило правила игры. Прости, Марчкх, но это так.

— Я и не спорю.

— Доктор Лепид разрешил мне помочь с их реабилитацией. Я пытаюсь достучаться, выяснить, чего им хочется. Заставляю умываться по утрам, чистить зубы, выходить на прогулку. По часу в день смотреть этот ваш визор. Убираю в комнатах… Марчкх, они ничего не хотят!

«Рабы. Роботы с нулевым ресурсом. Безвольные овощи. Снова — сходство. И какой из этого сделать вывод?».

Марк не знал, какой.

— Я пытаюсь их расшевелить. Вернуть интерес к жизни. Я очень стараюсь, — Изэль подняла взгляд на Марка. — Я должна это делать, понимаешь? Не только ради них.

— Это — твой наряд вне очереди?

Шутка не удалась.

— Это — моё искупление, — ответила Изэль.

IV.

— …предложение Великой Помпилии ставится на голосование. Кто за принудительную технологизацию, прошу поднять руки.

Сегодня всё вывернулось наизнанку, поменялось местами. Зал Совета, где голосовали представители рас и планет, превратился в сцену, на две трети живописно заполненную артистами, игравшими роли политиков. Зато ложа прессы обернулась площадкой для публики, банкой консервов, плотно забитой копчёными рыбёшками. Аншлаг, оценил Марк. Такие представления, когда в цирке яблоку было негде упасть, дед называл «битковыми». Рыба без звука разевала рты, пучила глаза, белесые от любопытства. Хорошо ещё, что Мамерк зубами выгрыз три кресла у перил, откуда был хорошо виден зал. Им дышали в затылок, сопели над ухом; у Марка только что на голове не сидели.

В ложе для прессы не было ни одного журналиста. Здесь собрались консультанты представителей, эксперты, помощники, секретари — «вся шваль», как метко заметила госпожа Зеро, не смущаясь присутствием Марка. На время голосования их выгнали из зала, оставив лишь тех, чьё движение руки решало судьбы Ойкумены.

Дань традициям: в Совете Лиги голосовали поднятием рук.

Опершись о дубовый брус, обитый красным бархатом, Марк внимательно следил за этими властительными руками. Люди исчезли, остались конечности, увенчанные пятернёй. Куклы, управляемые ловким кукловодом — каждая имела свой характер, норов, манеру поведения. Локоть разогнут, рука тянется к потолку. Локоть согнут, предплечье держит строгую вертикаль; пальцы собраны в наконечник копья. Вялый, скучающий взмах, застывший на середине. Пальцы в нетерпении щелкают на манер кастаньет. Кисть провисла, как если бы её обладатель колебался: «за» он или «против».

— Кто против?

Пауза.

— Кто воздержался?

Кемчуга, отметил Марк. Хиззац. Сохраняют лицо?

— Квалифицированным большинством голосов принимается решение о технологизации…

— Вето!

Впервые в жизни Марк видел кричащего гематра.

— Вето! — повторил Кфир Брилль, вставая. — Раса Гематр ветирует решение!

По залу прошелся гомон. Закулисные переговоры, судя по итогам голосования, увенчались победой Великой Помпилии и ситуативных союзников империи. Заранее зная о том, какое решение будет принято, Совет не ждал сюрпризов. Квалифицированное большинство — свыше двух третей голосов. Заявление Брилля было для собравшихся громом с ясного неба.

— У вас есть расчёты, мар Брилль? — спросил Гвидо Салюччи.

— Нет.

Гомон усилился. Все полагали, что если Кфир Брилль решился на вето, то его действия строятся на точных, убедительных расчётах. Гематр, признающий, что его решение от имени расы диктуется не числами, а порывом — о, это был подрыв основ!

— Мы видим проблему, — уточнил Кфир. — Мы просчитали её развитие. Если бы мы не сомневались в своих расчётах, мы бы озвучили результаты. К сожалению, нам не хватает исходных данных.

— И тем не менее… — мягко начал председатель.

Кфир прервал его на полуслове:

— Тем не менее, раса Гематр ветирует решение.

— Согласно Уставу, для накладывания вето требуется минимум два голоса. Кто поддерживает вас, мар Брилль?

Гематр обвёл зал ледяным взглядом. Проклятье, беззвучно выругался Марк. Он же просит, этот ходячий компьютер! Он умоляет! Можно биться об заклад, что во время переговоров Кфиру не удалось найти поддержки, и сейчас мар Брилль надеется на чудо.

— Нас поддерживает Совет антисов, — сказал Кфир.

Воцарилась тишина. Заявление было подобно грохоту разорвавшейся бомбы. Формально Совет антисов имел в Совете Лиги статус наблюдателя, а значит, не имел права голоса. Представители рас и планет, говорящие от лица миллиардов — и представитель исполинов космоса, выступающий от лица едва ли трех с половиной сотен. Соразмеримо ли? Если мерить числами — нет. Если мерить силой…

— Это всё меняет, — еле слышно произнесла госпожа Зеро. — Это совсем другой расклад.

В другом конце зала поднялась Рахиль Коэн. Они комично смотрелись: высокий и приземистая, сухопарый и толстуха — двое гематров. Марк почему-то представил, как Рахиль выходит в большое тело, не утруждая себя лишним контролем, и Ойкумена остается без Совета Лиги.

— Это не так, — возразила Рахиль.

— Уточните, — попросил Гвидо Салюччи. — Вы не поддерживаете вето, наложенное от лица вашей расы?

— Я — гематрийка. Но я — антис. Нет, Совет антисов не поддерживает вето. Мы согласны с решением большинства. Тем более что наше согласие или несогласие никак не влияет на конечный результат. Мы — наблюдатели, этим всё сказано.

— Насколько я помню, вы поддерживали идею уничтожения Астлантиды? Во всяком случае, так заявил уважаемый Гыргын…

— Да. Мы и сейчас — сторонники уничтожения. Но я заверяю вас, господин председатель, что антисы Ойкумены умеют обуздывать себя. Мы не сделаем ничего, что противоречило бы решению, принятому Советом Лиги.

Задышали, зашумели, задвигались. Зал ожил, возвращаясь к привычным, давно расписанным правилам поведения. Кфир ещё ждал, в надежде обрести второго, решающего союзника, но уже было понятно, что вето провалилось.

— Она пошла против своих, — буркнул Мамерк.

— Эмоции, — прошептала старуха. — Её ослепили эмоции. Я и не знала, что доживу до такого: Рахиль Коэн идёт против природы гематров.

Женщина-антис продолжала стоять. Сколько Марк ни вглядывался в Рахиль, он не видел никаких эмоций. Оставалось признать, что у госпожи Зеро, несмотря на возраст, более острое зрение.

V.

— Ты подал рапорт?

— Да.

Бармен протирал стаканы. У бармена была асолютная память. Военного трибуна он запомнил еще по первому разу, когда назвал его генералом, а потом извинился. Бармен допустил ошибку сознательно, желая сделать клиенту приятное. Помпилианцы, отдавшие жизнь армии, любят, чтобы окружающие отдавали дань внимания их знакам различия. Молодого обер-центуриона бармен не помнил: если тот и появлялся в космопорте Бен-Цанах, то не заходил в «Золотой ключ».

— Рвёшься на фронт?

— Это не фронт. Раз нет войны, значит, нет и фронта.

— Ерунда. Пустая игра слов. Для тебя это фронт. И не спорь со мной! Я старше и по возрасту, и по званию. Я вижу тебя насквозь…

— Так точно, господин военный трибун!

— Ты жаждешь мести. Тебя унизили, теперь ты хочешь вернуть должок астланам.

— Так точно, господин военный трибун!

— Вольно, боец. Вернемся к внеуставным отношениям.

— К дедовщине?

— К дядевщине. Ты еще не забыл, что стал моим племянником раньше, чем офицером? Твой рапорт ляжет под сукно. Не жди, не надейся. Ты останешься при старухе: чесать ей пятки на ночь. А я улечу на Китту, повидаюсь с Папой Лусэро; потом слетаю на Октуберан, встречусь с дедом. На всё про всё — две недели…

— С отцом. Не с дедом, с отцом.

— Что?

— Луций — мой дед и твой отец.

— Учить меня вздумал? Эх ты, враг цапель… Подрастёшь — узнаешь.

— Что?

— Что отец называет свою жену мамой, когда говорит о ней с сыном. Что дядя называет своего отца дедом, когда говорит с племянником. Высшая субординация, тебе она сейчас недоступна…

Бармен включил музыку. Хрипловатый саксофон побрёл между столиками, нигде надолго не задерживаясь. Ему вослед шептали клавиши и усталый, хмурый спросонья бас. Подождав, бармен убедился, что клиенты не возражают, и сунул в ухо горошину личного плеера. К музыке бармен был равнодушен, как любой гематр — за исключением органных фуг Дитриха Волена. Когда он анализировал Хроматическую фантазию ре минор (размер 4/4, семьдесят девять тактов, триста шестнадцать четвертных долей), то вычислял теоретическую длину прелюдии с помощью коэффициента золотого сечения, наслаждаясь стройностью формулы.

— Отца не отпустили?

— Нет. Он хотел проводить меня, но у него совещание. Позвонил, пожелал счастливой дороги. Таким тоном… Ну, ты знаешь его тон.

— Знаю. Иначе он не умеет.

— Будто мы с тобой умеем…

— Что за совещание?

— Изучают конфликт энергий. Стрельба на орбите, причины и следствия… У старухи есть физик — гений, золотая голова. Вне физики — кретин кретином. Так он сразу сказал: ничерта не ясно, и ясно не будет. Зовите всех, у кого котелок варит, хоть повара, хоть шофёра. Устроим мозговой штурм! Вот, штурмуют…

— Результаты?

— Только у доктора Лепида.

— У доктора?

— Ага. Лепид доложил, что при вирусной инфекции повышается температура.

— Великое открытие. Надеюсь, ему выписали премию?

— Ему выписали пилюлю. А он упёрся. Твердит, что систему, чьё солнце — сердце, надо рассматривать, как живой организм. Стрельба в системе — противоестественный процесс, отягощенный агрессией. Организм воспринимает стрельбу, как вирус, и задействует солярные лейкоциты. Температура повышается, мощность взрыва растёт в разы.

— Бред… Будто астлане на планете не стреляют!

— Стреляют. По мнению доктора, это систему не колышет. Планета в коконе, то есть в пурпурной дымке, разумная слизь на планете всегда агрессивна, это нормально. Это выделяет правильную энергию, кто бы ни стрелял. Гибнущие астлане «уходят в солнце»… Как тебе?

— Доктора надо показать психиатру. Ещё один сгорел на работе.

— Вот и подскажи старухе. Кто у нас консультант?

— Я консультант. И я вижу, что мы громоздим нелепость на нелепость. Есть аналоги и нет теорий. Вместо четких, обоснованных рекомендаций — имеем в виду, учитываем и приспосабливаемся по ситуации. Есть конфликт при стрельбе с орбиты по наземным целям? Ах, нет? Стреляем, господа! Но луч плывёт, рассеивается; плазма отклоняется… Караул! Хорошо, пускаем ракеты с наведением на цель уже после прохождения стратосферы. Это армия? Это тактические решения? Бардак это, господин военный трибун…

— Парень, ты не помпилианец.

— А кто? Астланин?!

— Ты ларгитасец. Глухарь-технарь, мозги-шестерёнки. Ларгитас тоже против любых параллелей с биологией. Уж кто-кто, а они аж вскипают от перевода физики в область медицины. Кричат, что аналогия «звездная система — организм» слишком опасна. Так, мол, мы доразрабатываемся до полной толерантности…

— В смысле?

— В смысле, что в Крови шагу нельзя будет ступить из высоких соображений гуманизма. Сперва прикажут выйти на контакт с солнышком, запросить мнение его сиятельства, выстроить общую этическую платформу… Нравится, консультант?

— Хватит издеваться. Мой рапорт под сукном. Мой отец на совещании. Мой дядя улетает на Китту. А я остаюсь: вытирать сопли пленным астланам, учиться хитростям дипломатии. Ну да, ещё ходить хвостом за язвой по имени Зеро!

— Твой драгоценный дед мог бы много поведать об этой язве. Глубина, влажность, частота сокращений… Ладно, не будем тревожить семейные тайны. Удачи, обер-центурион…

В углу, под декоративным фикусом, дремал молодой ягуар. Шею его украшал ошейник из кожи, прошитой металлическими нитями. Каждая нить излучала на особой частоте; сочетание частот мало беспокоило ягуара, зато коммуникаторы полиции, охраны, как, впрочем, и уникомы добропорядочных граждан мгновенно информировали своих владельцев: стоп! Не будить, не гладить, не кормить по собственной инициативе. Пальцем не трогать! Пропускать, куда идёт, вплоть до государственных учреждений высшего уровня. При необходимости оказывать любую посильную помощь; если потребуется, целовать в задницу, осторожно приподняв хвост. Ягуар не знал, что его ошейник — двоюродный брат медальонов, которые носят страшно сказать кто на страшно сказать каких постах.

— Чуваки!

— Кто вы такой?

— Чуваки, оп-ди-ду-да! Я нашел вас!

Марк узнал придурка не сразу. Сначала сознание взорвалось ассоциациями — фрагментарными, яркими, как осколки кошмара. Раковина на паучьих ногах, розовая плоть течёт наружу; толстяк хромает к лесу, кто-то карабкается на скалу, вопль: «Бдить за мной, идиот!»; удар с левой в печень…

— Добс? Игги Добс?!

— Мой герой! Мой спаситель!

Еще миг, и Марк не выдержал бы — повторил свой коронный с левой, науку обер-декуриона Горация. Знаменитый элит-визажист, чтоб он скис, был весь в пурпуре. Марк не знал, где заканчиваются штаны (юбка? рейтузы?!) и начинается плащ (сюртук? пиджак?!), но ткань, драпировавшая тело Игги Добса, переливалась оттенками в диапазоне от багряного до красно-фиолетового. В пурпуре вызывающе блестели золотые ручейки: галуны, кайма, бахрома.

Военный трибун Тумидус тоже сжал кулак, поразмыслил — и с сожалением разжал.

— Контракт! — голос стилиста набрал пронзительность трубы, возвещающей о конце времен. — Я пришел дать вам контракт! Трибун, вас это тоже касается! Умоляю!

Он повалился Марку в ноги.

— На любых условиях! Развяжите мне руки! Две линейки: для молодёжи и для зрелых клиентов! Трибун, миллионеры старше сорока клюнут на ваш имидж, как караси на опарыша! Два героя: дядя и племянник… Мои рекламщики уже разработали блиц-компанию! Оп-ди-ди! Оп-ду-да! Двадцать процентов в благотворительный фонд «Орёл Помпилии», на реабилитацию солдат после ранения…

Подошёл Катилина. Брезгливо обнюхав элит-визажиста, ягуар чихнул и вернулся под фикус. «Экая дрянь, — читалось в желтых глазах. — Кожа да кости. А визгу-то — до небес…».

— Свяжитесь с моим агентом, — Гай Тумидус отодвинул табурет подальше. — Запишите координаты.

Марк ждал от дяди всего, что угодно, но только не этого. С каменным лицом военный трибун смотрел, как Игги Добс выхватывает уником, словно лучевик из наплечной кобуры, и включает звукозапись.

— Готовы? Лючано Борготта, заведующий кафедрой в центре «Грядущее». Уроженец Борго, сейчас на Тишри. Скоро улетит, так что поторопитесь…

— Завкафедрой? — с презрением бросил Игги.

— Раньше он был директором «Вертепа». Театр контактной имперсонации — слышали о таком?

У Игги отвисла челюсть:

— Любимчик Карла Эмериха? Маэстро?!

— Вы знакомы?

— Да он меня на завтрак съест!

— И без соли, — уточнил Тумидус-старший. — Марк, предложить тебе моего агента?

КОНТРАПУНКТ. ФАЗА НОЛЬ. (В Крови; сейчас). Коммерческий успех — аншлаги на концертах, очереди за билетами, уровень продаж записей с выступлений. В конечном итоге — банковский счёт. Творческая состоятельность — звания, награды, премии. В конечном итоге — длина и пышность некролога. Популярность — востребованность зрителем: если угодно, любовь публики. При этом, как показывает практика, может не быть ни денег, ни званий. В конечном итоге — тёмные очки и низко надвинутая шляпа, иначе по улице не пройти. Признание — высокая оценка экспертов, коллег, знатоков. В конечном итоге — отдельная глава в чужих мемуарах. Творческая самореализация — собственная оценка своей работы. В конечном итоге — возможность отличить гения от бездарности. Спросите, как? Очень просто: гений собой недоволен. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Космос рвался вдребезги.

От одного вида глянцевых бутонов, раздирающих континуум, у слабонервного человека волосы встали бы дыбом. Впрочем, здесь никто на нервы не жаловался. Спецфлотилия ВКС Галактической Лиги выходила из РПТ-манёвра, спеша присоединиться к кораблям, дежурящим на дальней орбите Острова Цапель. На борту флагмана в систему был доставлен приказ.

— …Пятьдесят один час до начала операции?!

Военный трибун Красс был в бешенстве. По внешнему виду трибуна это не определялось: даже в хорошем настроении Красс выглядел мрачнее черной дыры.

— И за это время я должен натаскать ваших головорезов на гуманные, мать их, операции?! Обучить работе с «паникёрами»? Установке паралич-куполов?! Координировать действия? Без корсета?! Что?! Помпилианские инструкторы? Консультанты? Тренажёры? Имитаторы? Боевой опыт? Засуньте ваш опыт… Да, вместе с тренажёрами! Не лезет? А вы потрудитесь! Это у наших людей — опыт! Дайте мне полноценных либурнариев и десантно-штурмовую эскадру гвардейских орлов… Что?! Войсковые квоты?! Межрасовый паритет?! Драть ваш паритет на плацу! Драть квоты! Вам нужна гуманная, мать её, операция? С минимальными потерями? Я вам обеспечу! Приказ? Чей приказ? Начштаба ВКС Лиги? Я ему не мальчик… Да, вижу. Вижу подтверждение. И бланк вижу, и печать, и подпись. Не слепой! Начальник генерального штаба ВКС Помпилии, первый консул Аппий Рекс Тавр… Есть принять командование над помпилианским контингентом группировки! Есть обеспечить координацию действий с контингентами других рас! Так точно! Инструкторы будут распределены по подразделениям в течение трёх часов.

Отключив связь, военный трибун разразился такой заковыристой бранью, что видавший виды адъютант разинул рот, залившись краской до корней волос.

…Их срывали с привычных мест службы: срочно! Их гнали через всю Галактику к пункту сбора, откуда спецфлотилия должна была выдвинуться в Кровь — так теперь называли систему AP-738412 даже в официальных сводках. Из военных училищ, учебок и академий они прибывали на боевые корабли Лиги, зависшие в реперной точке вдали от оживленных трасс — кляня на чём свет стоит чиновничий произвол. Легат Квинт и примипил Лар с Тренга, обер-манипулярий Назон и центурион Плиний с Сеченя, центурион Май, манипулярий Реститут, обер-декурион Саллюстий… Полторы сотни инструкторов, матёрых волков абордажной пехоты.

И один вопрос на всех: какого фага?!

В кои-то веки судьба подкинула возможность использовать навыки ненавистных сборщиков ботвы во благо: провести операцию без лишней крови. Но бюрократы Лиги встали стеной — из плазматора не прошибёшь! Обучить за двое суток межрасовый контингент; обучить тому, на что у самих помпилианцев уходят месяцы и годы…

Хуже нет, когда боевые приказы отдают политики!

* * *

Тёплый ветер гонял пыль по улице, пустынной в этот ранний час. На углу, возле музыкальной школы, у водонапорной колонки, у дверей магазина, где красовалась табличка «Закрыто» — всюду возникали миниатюрные смерчики. Вставали, опадали; возрождались в десяти шагах. Те же самые? Другие? Какая разница?

Золину не было дела до смерчиков. Скоро ему уже ни до чего не будет дела. Он глянул на небо — смурное, непроспавшееся, сплошь затянутое тучами из слоистого свинца. Вспомнились пластины аккумуляторов: в детстве они с приятелями курочили старые аккумуляторы и плавили свинец на костре, чтобы отлить себе какую-нибудь прикольную штуковину. Детство кончилось, а свинец остался. Вон, полные небеса. Из-под нижней пластины, накрывшей горизонт, вынырнул алый краешек. Солнце подмигнуло Золину, и губы паренька тронула невольная улыбка. Порыв ветра швырнул в лицо горсть пыли, запорошил глаза. Проморгавшись, Золин вытер слёзы рукавом и вновь посмотрел на солнце.

Ничего, уже скоро.

У запертых дверей военкомата переминалась с ноги на ногу жиденькая очередь. Многие курили. Семнадцать человек, Золин — пятый от начала. Скорей бы открыли! Оставалось семь минут. Это если откроют вовремя. Нет, военные — они пунктуальные. Дисциплина и всё такое… По идее.

— Ты в какие войска проситься будешь?

Качок в короткой, по пояс, спортивной куртке обернулся к Золину. В ожидании ответа он глубоко затянулся сигаретой и выпустил облако густого, едкого дыма. Решив, что образ лихого парня сформирован не в полной мере, качок ещё и залихватски сплюнул, едва не забрызгав себе обувь.

— Всё равно, — пожал плечами Золин.

— Врёшь!

— Да ну, куда возьмут. Главное, чтоб в боевую часть. Не хочу при штабе…

— Во, это по-нашему! — качок хлопнул Золина по плечу. Было бы дело в сказке, вошёл бы Золин в землю до колен. — Лично я в мотострелки! А чё? Стрелять умею, водить тоже. Хоть мотык, хоть тачку… Точняк, возьмут! Вломим ханыгам?

— Вломим, — без энтузиазма согласился Золин.

Ему было плевать, кто кому вломит. Он не знал, почему качок зовёт пришельцев ханыгами. Пил он с ними вместе, что ли? Спорить не хотелось, разговаривать тоже. Плевать, кто кому вломит. Даже на победу плевать. Жизнь протухла, надо уходить. Солнце не принимает самоубийц, значит, пойдём другим путём.

— Никто никому не вломит, — лениво бросили сзади.

Золин хотел обернуться, чтобы посмотреть, кто это сказал, и передумал.

— Это ещё почему?! — взвился качок.

— Не будет никакой войны. На хрен мы нужны, нас завоёвывать…

— Да ты гонишь! И по радио, и по телеку было! В Шипетлале ханыги народу пожгли — мрак! Ну и наши им вломили. Даже военное положение объявить хотели!

— Хотели. И не объявили. Ни повода нет, ни причины. Инцидент имел место, проглотили и утёрлись. Три месяца — тишина, и на орбите чисто. Военное положение — это комендантский час, чрезвычайные меры, ограничение прав и свобод… Народ бы не понял.

— А сам тогда чё пришёл? В военкомат?

— Мобилизация…

— Так войны ж не будет?

— Не будет. Но я, как гражданин и патриот…

— Хавальник закрой, патриот! Воняет…

— Ерунда всё это, — вклинился в разговор патлатый очкарик, стоявший за Золином. — Детский сад, штаны на лямках. Не поможет.

— Кому не поможет?

— Нам. Здесь они, на орбите. Захотят — мы их увидим. Ох, увидим…

— Во! Я ж говорю — быть войне!

— Ага, войне. Воевали овцы с мясником… Утопят нас, как котят, в напалме. И мявкнуть не успеем…

Очкарик с презрением фыркнул:

— Мобилизация! Вот мой дядька говорит: жили мы на планете, поживали, а теперь живём в запертой комнате…

— Чего?

К очереди прибился мужичок средних лет. Он был весь средний: росту казённого, в плечах ни узок, ни широк, плащ двубортный, брюки глаженые. Интересоваться, кто крайний, мужичок не стал: привалился плечом к кирпичной стене, зевнул, заслонив рот ладошкой.

— Комната, — повторил очкарик. Ему редко доводилось быть центром внимания, и он выжимал из ситуации максимум удовольствия. — В окно высунуться можем, типа спутник запустить. Дальше — руки коротки. Не нашли, значит, ключ от двери. Сидим, в окна-телескопы выглядываем. Что там? Кто там? А снаружи — темно, страшно. И ходит кто-то, не пойми кто. Здоровенный, зубами клацает. И ничем мы ему, здоровенному, угрозить не можем. Можем только к дверям-окнам шкафы придвигать. Доски из стен можем выламывать…

— Доски-то зачем? — не понял качок.

— Отбиваться, если дверь нам вынесут. Поцарапаем здоровенного, шишку набьём. Вот тогда он разозлится по-настоящему…

— Панику сеешь, гад?! Дядька у него… Кто он, твой дядька? Генерал? Министр обороны?

— Философ он.

— Философ?! — качок харкнул очкарику под ноги. — Развелось, понимаешь, швали… Ты чего сюда пришёл? Чего пришёл, если мы тебе — котята?!

— Не хочу видеть, как всё закончится. Пусть шлют на передовую. Хотя скоро везде передовая будет… Лучше в бою, чем сидеть и ждать. Тут больше ловить нечего…

В груди у Золина потеплело, словно там зажглось маленькое солнышко. Было приятно сознавать, что он не один такой. Вот, единомышленник. Золин повернул голову и увидел, как мужичок у стены сделал пометку в блокнотике.

— Ты это… — растерялся качок. — Боевой дух подрываешь, да?! Это ханыги дохнуть должны, а не мы, понял?! Ах ты, тля…

Набычившись, сжав кулаки, он шагнул к очкарику. Неожиданно для самого себя Золин заступил качку дорогу.

— Остынь! — голос сорвался, «пустил петуха», но это было не важно. — Досками, чем угодно… Он всё правильно сказал. А ты… А ты хоть до старости воюй!

Мужичок спрятал блокнот.

— Ты и ты, — он указал на Золина с очкариком. — Следуйте за мной.

— А очередь? — возмутился очкарик. — Потом опять занимать?

— Следуйте за мной.

Мужичок извлёк из кармана пластиковую карточку удостоверения — алую, как восходящее солнце.

* * *

— Говорю тебе: здесь они. Над нами висят.

— Где?

— Здесь.

— «Армия призраков на орбите!» «Гипнотизёры-убийцы из открытого космоса!» Наймись к киношникам — озолотят…

Хохотнув басом, старшина Эхекатль приложился к фольгированному пакету с октилем. На боевом дежурстве разрешалось пить только безалкогольный октиль. Этот, кстати, ещё ничего — на вкус почти как правильный, восьмиградусный. И всё равно — дерьмо…

— Забыл, как оно свалилось? — упорствовал напарник. — Общая тревога, боевая готовность, дым до небес… Ничего ведь не было! Ничего и никого. И вдруг — р-р-раз! — вся орбита в засечках! Поле у них маскировочное…

— Поле-шмоле… Хрена им на орбите три месяца киснуть? Энергию на своё поле жечь? Хотели бы напасть — давно напали бы. Умотали, точно тебе говорю!

— Разведка, — капрал Тенок стоял на своём. — Информацию собирают…

— Ни хрена себе, разведка! Целый флот!

— Это для нас — флот. А для них, может…

Запищал звуковой сигнализатор. Дежурные уткнулись в экраны локаторов, лихорадочно переключая диапазоны:

— Есть засечка! Координаты 2-7-14, высота семнадцать пятьсот!

— Подтверждаю!

— Дать запрос на стандартной частоте!

— Есть дать запрос!

— Что за…

— Ишкуина мать его! Объект пропал!

— Подтверждаю… Нет, вот он!

— Запрос!

— Не отвечает…

— Докладываю по команде!

Эхекатль сорвал с рычага трубку прямой связи:

— Докладывает старшина Эхекатль! В зоне слежения обнаружен неопознанный объект! На запрос не ответил. Передаю координаты…

Ракетный комплекс успел захватить цель. Звено перехватчиков, стремительно набирая высоту, уже выходило в заданный квадрат. Пальцы бортстрелков легли на гашетки и пусковые кнопки. В этот решающий миг неопознанный объект — гадюка долбаная! — вновь исчез с экранов радаров.

Навсегда.

— Здесь они! — Тенок вытер вспотевший лоб.

— Иди ты…

Спорить с капралом старшине расхотелось. Старшина предвкушал увольнение: бар «Пейотль», где он наконец-то хлебнёт от души. Четыреста пьяных кроликов Сенцон Тоточтин тому свидетели!

Техники «Бешеного» получили жёсткий нагоняй. Их сочли виновными в том, что у атмосферного зонда временно отказало камуфляжное поле. Техники промолчали, твёрдо зная, что они тут ни при чём. Остров Цапель преподносил кораблям Лиги сюрприз за сюрпризом.

Этот был из мелких и безобидных.

* * *

Слепой карлик дремал на лавочке.

Над карликом цвело тюльпанное дерево. Фонтан, взрыв, фейерверк темной зелени и кипящего огня — на Китте тюльпанные деревья цвели, почитай, круглый год. Венчики, собранные в пышные соцветия, ближе к вершине были оранжевыми и красными, но в большинстве своём раскидистые ветви усыпал густой пурпур, отороченный по краю зубчатой каймой из золота. Облетая, лепестки дождём сыпались на забор, тротуар, лавочку, карлика.

Пурпур и золото.

Чтоб вы сдохли, золото и пурпур…

— Так и будешь стоять? — спросил Папа Лусэро.

— Насиделся, — трибун Тумидус шагнул ближе. — Отдыхаешь?

— Ты думаешь, я их ненавижу?

— Кого?

— Астлан. Ненавижу, да?

Казалось, Папа Лусэро продолжает разговор, случайно прерванный минуту назад. Он ждал меня, подумал Тумидус. Он нарочно сел под деревом, где всё напоминает мне, как мой коллант вытаскивал Папу из Крови. Старый хитрец. Несчастный старый хитрец…

— Это ты их ненавидишь, — не дождавшись ответа, Папа вернул инициативу, как мяч, на свою сторону поля. — Хорошо, не ты лично. Вы, помпилианцы, все скопом. Месть — шило в вашей заднице. А я ненавижу Кровь.

— Как можно ненавидеть звёздную систему?

— Ты прав. Не Кровь — солнце. Сердце, качающее эту кровь. Ненависть к солнцу — такой вариант ты одобряешь?

Тумидус присел рядом. Взял лепесток, растер в пальцах:

— Папа, ты устал. Давай о другом.

— Не давай. Солнце Астлантиды — гигантский коллант. Ненависть к колланту — теперь мы ближе к правильному ответу? Обычные колланты, вроде твоего, мобильны. Огромные, если верить астланам, стационарны. Но суть-то не меняется… Еще недавно мы, антисы, считали вас, коллантариев, младшими братьями. Слабыми, нуждающимися в опеке, защите. Мы любили вас, любили и жалели. И вот — коллант-великан, способный стереть меня в порошок, сожрать, растворить в себе. И вот — коллант-малютка, способный заключить меня в объятья, вытащить из Крови, верней, из желудочного сока. Ты не поверишь, но в первые дни я ненавидел вас одинаково: твой коллант и солнце Астлантиды. Знаешь, почему?

— Ну?

Тумидус задал вопрос из уважения к Папе. Он и так знал, почему.

— Мы, антисы — сила. Больно узнать, что ты — не вполне сила. Что сила бывает разной. Умники называют это: крах мировоззрения. Я скажу проще: пуп надорвался.

— Мне уехать? — Тумидус встал.

Карлик долго молчал. Из-под лавочки высунулась лохматая голова, зевнула, демонстрируя зубастую пасть. Опустив руку, Папа погладил собаку. Влажный язык с благодарностью тронул Папину ладонь, и животное вернулось к блаженному сну.

— Я тебя обожаю, — сказал карлик. — Тебя и твой коллант. Вы и под шелухой похожи на людей, а я не могу ненавидеть людей. Лишен, знаешь ли, такого ослепительного счастья. У меня даже с астланами не срастается. Только с солнцем: мания величия в острой форме. Я, который под шелухой — паук. Я — паук, солнце Астлантиды — сердце. Ненавидеть сердце — это можно. Это мне позволено. Тихо сгорать от ненависти, сидя на лавке под забором… Ты в курсе, что я боюсь выходить в большое тело?

Лишь сейчас военный трибун Тумидус понял, что по ту сторону забора царит мёртвая тишина. Смолк гвалт жён, галдёж детей. Прислушавшись, он уловил слабое шарканье: так ходят в комнате смертельно больного, стараясь не нарушить хрупкий покой. Калитка открылась, наружу выглянула старшая жена Папы Лусэро. Увидев трибуна, она мелкими шажками приблизилась к лавочке.

— Ой, беда, — без выражения сказала женщина. — Ой, бвана, беда…

— Иди в дом, — велел ей карлик.

— Ой, бвана… Папа ушёл, нет с нами Папы…

— Иди в дом, дура.

— Нету, который месяц нету совсем…

Цвет лица Папы стал пепельным. Это из-за меня, понял Тумидус. Наверняка он слышит плач жены не в первый раз. Но впервые — при мне. Сожалея, что стал лишним в скользкой ситуации, немым свидетелем семейной сцены, Тумидус наблюдал, как карлик тянется рукой под лавочку — и вместо того, чтобы ещё раз погладить собаку, вытаскивает наружу белую трость. Ставит перед собой, кладёт руки на набалдашник, выточенный в виде атакующего паука; опускает щетинистый подбородок на тыльную сторону ладони…

Десантура, трибун проморгал главное. Он сообразил, что происходит, когда трость уже рассекла воздух. Жена завизжала: удар пришелся ей в филейную часть тела. Визг взлетел в зенит, рухнул, сменился истошным воем. Крашеный бамбук охаживал несчастную, демонстрируя отличное знание анатомии.

— Сяду! — орал Папа. — Сяду за хулиганство!

Трость свистела, плясала бледной молнией.

— За побои средней степени! За тяжкий вред, причиненный здоровью!

— Ой, бвана!.. ой, спаситель наш…

— За неизгладимое обезображивание лица!

— Ой, бвана!.. ой, радость…

— Сяду! Но тебя, говна кусок…

— Сестры! — женщина бегом кинулась во двор. — Ой, счастье!

И поверх забора разнеслось ликующее:

— Папа вернулся!

* * *

— …Внимание! Десять минут до начала фазы ноль! Повторяю: десять минут до начала фазы ноль. Отсчёт пошёл.

— Есть десять минут до начала фазы ноль.

Как бы ни крыл военный трибун Красс тупоголовых политиков и штаб ВКС Лиги, даже он вынужден был признать: планетарную операцию лигачи спланировали с чёткостью метронома и скрупулёзностью педантов в третьем поколении. Конечно, когда дойдёт до дела, не обойдётся без сюрпризов. Астлантида на них горазда — в этом Красс успел убедиться на собственном опыте. Но в теории план заслуживал одобрения.

Фаза ноль — запуск в атмосферу Острова Цапель армады беспилотников. Разведчики, корректировщики, боевые ударные модули — под прикрытием камуфляжного поля, невидимые для астлан, они должны будут опуститься в нижние слои стратосферы и занять исходные позиции. Задачи: уточнение и распределение первоочередных целей — объекты ПВО, центры связи, командные пункты, скопления техники, аэродромы… Передача окончательных координат целей в бортовые компьютеры ударных модулей. После чего настанет время фазы один: уничтожение зафиксированных объектов, а также всех астланских спутников и станций на орбите.

Потери среди туземцев? Лес рубят, щепки летят. По расчётам лигачей, потери намечались в пределах разумного. Такими можно и пренебречь. В трюмах кораблей, металлическими борзыми на силовых сворках, замерли ряды беспилотников. Ждали команду «ату его!», что в переводе с охотничьего на общепонятный значит «взять!»…

— …пять минут до начала фазы ноль.

— Есть пять минут до начала фазы ноль!

— Господин военный трибун! Господин…

— Что у вас?

Морщины собрали лоб Красса в тугую гармошку. На скулах заиграли желваки. Срочный вызов, волнение, звенящее в голосе штандарт-вексиллярия Папирия — всё ясно говорило о проблемах, явившихся незваными гостями.

— Связь! Гипер!

— Что — связь? Докладывайте по существу.

— Есть по существу! Гиперсвязь заработала! Есть устойчивый контакт со штабом ВКС Лиги на Тишри! И с нашим Генеральным штабом на Октуберане! И ещё…

Красс не был бы Крассом, если бы при этом известии дрогнул хоть бровью. Он и не дрогнул. Вечная мрачность военного трибуна никуда не делась. Коснувшись сенсора на пульте, Красс активировал рамку.

— Кто сейчас на связи?

— Начальник штаба ВКС Лиги маршал Шарион!

— Переключить на меня.

— Есть переключить!

Из дюжины голосфер на Красса, затаив дыхание, смотрели командиры подразделений. Все хорошо знали, что творится с настройками гиперсвязи на таких расстояниях. Рамка мигнула, налилась искрящейся синевой. В ней проступило бесстрастное лицо гематра. Так от теплого дыхания возникает «окошко» на стекле, заиндевевшем от мороза. Изображение едва заметно подергивалось, придавая лицу начальника штаба нервозность, которой не было, и мимику, которой быть не могло. Казалось, хитроумный Лючано Борготта уже разработал экспериментальную модель контактного псевдоимперсонатора и вживил чип за ухо маршалу Шариону.

— Аве, маршал!

— Шолом, военный трибун.

— Докладываю: до начала фазы ноль операции «Умиротворение» осталось… — Красс скосил взгляд на таймер. — Три минуты одиннадцать секунд.

— Техника и личный состав?

— В полной боевой готовности. Все действия проводятся в точном соответствии с утвержденным графиком. Серьёзных сбоев и происшествий нет.

— Действуйте, — маршал отключился.

Десять секунд в командной рубке «Бешеного» висела благоговейная тишина. Наконец Красс встряхнулся, повел затёкшими плечами и обернулся к офицерам в голосферах.

— Итак, господа, гиперсвязь налажена. Уверен, вы все понимаете, что это означает. Мы больше не за пределами Ойкумены. Кровь — отныне и навеки часть Ойкумены. Можно сказать, провинция.

Он помолчал, давая всем осознать историчность момента, и закончил:

— Господа, я не верю в приметы. Но сейчас особый случай. Надеюсь, это хороший знак.

Часть вторая. Остров цапель.

Глава четвертая. С игристым наперевес.

I.

Наливное яблочко планеты каталось по черному блюдечку. В сказке так катаются от желания увидеть дальние края. В жизни, если ты не яблоко, а человек, так катаются от боли. Пурпурную кожицу испещрили сотни миниатюрных золотистых язвочек. Казалось, в яблоко вгрызается армада мушек, терзаемых неутолимым голодом.

Первая волна беспилотников вошла в атмосферу Острова Цапель.

Десятки сфер мерцали и перемигивались в командной рубке крейсера «Миротворец», флагмана группировки ВКС Лиги. Координаторы, накрытые конфидент-полем, по-рыбьи разевали рты, беззвучно шевелили губами. Руки их порхали стаей воробьев, делая стремительные и точные пассы. Из одной сферы слышался голос, механический настолько, что он мог принадлежать лишь человеку:

— Вход первой волны точно по графику. Потери техники от атмосферных аномалий — четыре процента. Боевые потери — ноль. Три процента аппаратов — сбои программного обеспечения. Два с половиной процента — отказ камуфляжного поля. Стабильность каналов связи — в пределах расчётной нормы. Средний коэффициент вынужденного дублирования — две целых, семь десятых.

Голос умолк. Центральный координатор — гематрийский капитан-лейтенант — ожидал распоряжений командующего. Но контр-адмирал Ван дер Вейден слыл молчуном. По уверениям генштабистов Ларгитаса, во младенчестве он смущал мать тем, что категорически отказывался плакать. К чему болтать попусту? Операция развивается по плану. Потери — в пределах прогнозируемых. Все инструкции по отзыву и замене вышедших из строя беспилотников и перераспределению целей разработаны заранее. Дист-операторы действуют слаженно, четко, не нуждаясь в указаниях начальства.

Вмешиваться контр-адмирал считал лишним.

Зонды-разведчики и боевые модули миновали верхний слой облаков, достигнув нижних слоев стратосферы. В слепящей пене «камуфляжа», незримые для астлан, они тормозили маневровыми, меняли траектории, рассредоточивались и выходили в заданные квадраты, зависая над намеченными целями. Уточненные координаты потоками цифр стекались в бортовые компьютеры кораблей, зависших на дальних орбитах. Обратно они возвращались скупыми пакетами подтверждений и последних корректировок.

— До завершения фазы ноль и перехода к фазе один — две минуты тридцать секунд. Все цели подтверждены. Сохранение скрытности выдвижения — 100 %. Изменения уровня готовности сил противника не зафиксированы…

Краткая пауза. И вдруг, с прежней бесстрастностью:

— Огневой контакт с противником на объекте C-01.

— Уточните!

— Повторяю: огневой контакт на объекте C-01.

— Наши потери?

— Один боевой модуль вышел из строя.

В перечне целей буквой «C» обозначались космодромы. На планете их было четыре. Великий Космос, целых четыре космодрома! — «великолепная четверка», как без устали шутил младший командный состав. Пожалуй, вышедшим из строя модулем тоже командовал кто-то с отменным чувством юмора.

Изображение с зонда-разведчика возникло в сфере раньше, чем контр-адмирал успел отдать распоряжение. Координатор свое дело знал. Взлётное поле, уходя к горизонту, напоминало исполинский ледяной каток. Лиловая глазурь термостойкого покрытия, лимонно-жёлтые линии разметки… Картину портили громоздкие станины стартовых комплексов с решетчатыми фермами, уродливыми механизмами и примитивной автоматикой. Скрученные пучки силовых кабелей — толстых, черных, лоснящихся — напоминали змей, свившихся в любовном экстазе. На трех станинах возвышались угловатые остроносые короба с непропорционально широкими хвостовыми стабилизаторами — орбитальные ракеты-носители. К ним лепились утлые гробики кораблей. Ещё четыре станины пустовали. В сотне метров от последней чадила и искрила искореженная груда металлопласта — останки боевого модуля.

Который, по идее, был скрыт от астлан «камуфляжем».

Из-за края глазури в небо неслись пунктиры убийственных трасс — огонь вели три зенитные батареи. Миг, и на изображение наложилась светящаяся схема, показывая расположение беспилотников, зависших над космодромом. Трассы упирались точнёхонько в два снижающихся модуля, тщетно силясь пробиться через защитные поля.

Рыжий лисий хвост наискось мазнул по сфере. На месте ближнего модуля вспух багрово-чёрный клубок. Схема в этом месте вспыхнула красным, замерцала — и сквозь мерцание, означавшее сбой защиты, прорвалась гроздь кумулятивных снарядов, куроча броню, вгрызаясь в биоэлектронные потроха машины. Мигнув, «камуфляж» отключился. Полыхнул второй взрыв; дымя и разваливаясь в воздухе, модуль рухнул на фермы старткомплекса.

К чести контр-адмирала, Ван дер Вейден не колебался ни секунды. Ларгитасец, по части хладнокровия он не мог тягаться с гематрами. Но когда командующий отдавал приказ, голос его не дрогнул ни на йоту. С чего бы? Противник сбил пару машин? Что это меняет в стратегии высадки?!

— Приказываю немедленно перейти к фазе один.

— Есть перейти к фазе один!

Надо же, удивился Ван дер Вейден. Кординатор исхитрился обозначить в конце фразы восклицательный знак, что для уроженца Элула равнялось подвигу. Похоже, капитан-лейтенант прошел разнообразную подготовку, включая армейский набор интонаций.

— Поразить заданные цели. Всем боевым модулям — огонь!

Без команды операторов модули не ответят на огонь зениток: так и будут висеть в воздухе раздражающими мишенями. За оставшиеся две минуты с космодрома успеют передать сигнал тревоги, и преимущество неожиданности ухнет коту под хвост. Не то чтобы это имело принципиальное значение… Но опыт подсказывал Ван дер Вейдену: ответный удар в данной ситуации — оптимальное решение.

Втайне контр-адмирал был даже рад. Он служил в ВКС Лиги двенадцать лет и усвоил по самые гланды: бюрократам из Совета проще откусить себе яйца, чем атаковать первыми. В особенности когда есть шанс, что факт агрессии будет предан огласке. А такой шанс, господа хорошие, есть всегда. Хочешь принудить упрямца к миру, а достаточный повод ускользает? — устрой провокацию. Пусть объект умиротворения первым полезет на рожон, пусть он, дикарь кровожадный, выглядит агрессором в глазах возмущенной общественности. С этого момента ты — сама оправданность и целесообразность, и белое перо в заднице. Да, Ван дер Вейден имел на руках письменный приказ Совета, дающий контр-адмиралу чертову уйму полномочий. Да, адмиральскую фуражку этот документ в случае разбирательств прикрывал лучше, чем слой термосила. И фуражку, и голову, которая фуражку носила, знаете ли, с большим достоинством. Но все-таки кирпичики очень удачно сложились в штабелёк: астлане открыли огонь первыми — и это было зафиксировано аппаратурой слежения.

Теперь живём. Теперь любите нас грязненькими.

Контр-адмирал усмехнулся. Он не сомневался: чрезвычайным и полномочным, в гроб их через кабину, лигачам из Совета понравятся его выводы. Политика! Фаг её заешь…

— Снять «камуфляж» с кораблей группировки.

— Есть снять «камуфляж»!

— Уничтожить все орбитальные объекты противника.

— Есть уничтожить…

С удовлетворением ребенка, любующегося новогодней иллюминацией, Ван дер Вейден смотрел, как в космосе, тут и там, вспыхивают россыпи плазменных «солнышек». К счастью, пилотируемые объекты на орбите Астлантиды в данный момент отсутствовали. Меньше жертв — лучше имидж. А если подать гуманизм под нужным соусом, да с мочёной брусничкой, то это уже не имидж, а репутация. На планете без потерь не обойтись… «Без потерь со стороны местных, — поправил себя командующий. — Ничего, сведем к разумному минимуму. Тут мы с госпожой политикой в одном окопе…» Родной матери Ван дер Вейден не признался бы, что в последние годы стал плохо понимать, кто он: солдафон, дипломат или хитровыгнутый монстр, сшитый из обоих уродов сразу.

«Солнышки» выцвели, поблекли, погасли.

— Орбитальное пространство зачищено полностью.

— Принято. В дальнейшем докладывать только о внештатных ситуациях.

— Есть докладывать…

— И о завершении этапных фаз операции!

— Есть…

Не дослушав, Ван дер Вейден вернул в сферу изображение объекта C-01. Как там идут дела? Дела шли бодрым маршем, в ногу, радуя военный глаз. Пелена жирной копоти заволокла небеса, день обернулся поздними сумерками. Ближайший стартовый комплекс превратился в вулкан. Ввысь на сотню метров взлетели горящие обломки; гигантский факел ударил в зенит — это взорвались топливные баки ракеты-носителя. Соседний комплекс оплывал сугробом под лучами летнего солнца; из блестящего горба металла, расплавившегося быстрей, чем мороженое в июльский зной, сиротливо торчал, медленно заваливаясь набок, кусок раскаленной докрасна фермы. Горело взлетное поле, уступало жару термостойкое покрытие, растекаясь фиолетовыми лужицами. Из трех батарей лишь одна продолжала вести огонь. Жить ей осталось считаные секунды: залпы плазматоров и тяжелых излучателей методично накрывали объект за объектом, превращая космодром со всеми его сооружениями и защитной периферией в полыхающие руины.

На взлетном поле, в стороне от гибнущих старт-комплексов, разверзся широкий черный провал — дыра в преисподнюю. Великий Космос! Контр-адмирал Ван дер Вейден порадовался, что еще способен удивляться, а значит, молод душой. Он точно знал: вооружение ударных модулей неспособно проломить в покрытии такую дырищу. Да и не было у модулей дурацкой задачи дырявить взлетное поле…

Из провала, усиливая сходство с дверью в ад, вырвались клубы дыма и языки пламени. Клювом птенца, взламывающего скорлупу, выметнулся острый металлический нос — и наружу, быстро набирая разгон, поползла блестящая граненая конструкция. Вместо птенца рождался карандаш исполина: сам дьявол решил взять происходящее на заметку.

— На объекте C-01 зафиксирован старт космического корабля.

— Вижу.

«Корабль пилотируемый, — отметил контр-адмирал. — Что ж, парни, вам не повезло. На орбите висит табличка „Астланам вход воспрещен!“ и большой амбарный замок. А иначе зачем бы мне лупить по космодромам?».

— Уничтожить.

— Есть — уничтожить!

Словно услышав приказ Ван дер Вейдена и вознамерясь ему помешать, в голосфере зашевелилась поверхность планеты. За границами взлетного поля дрогнули и раскрылись, обнажая сверкающее нутро, земляные бутоны — холмики, поросшие щетиной жухлой травы. Окутываясь дымом, взрываясь смерчами пыли, они извергали из себя убийственные плевки ракет. Одна за другой ракеты, словно гвозди под молотком умелого плотника, вколачивались в защиту модулей — сбивая прицел, ослепляя, не позволяя сделать точный выстрел по стартующему кораблю. Карандаш восходил на небо, зажат в пальцах из огня. Его очертания в сфере плыли и искажались, словно у птицы, окунувшейся в полуденное марево. Изображение выцвело, поблекло, мигнуло… Исчезло, возникло снова, размазавшись на дюжину фантомов — будь системы видеонаблюдения способны напиться вдрабадан, эффект выглядел бы именно так.

— Корабль противника ставит массированные помехи во всех диапазонах. Природа помех неясна. Точное наведение невозможно…

Огненные пальцы сомкнулись, превратились в узкий фонарный столб. Размытый силуэт прянул ввысь, пронзил облака. Земля под ним расцвела сияющими шарами плазменных взрывов. Когда они угасли, на месте «бутонов» дымились оплавленные по краям воронки — выжженные змеиные гнезда.

— Докладываю: объект C-01 полностью уничтожен. Глубокое сканирование не обнаружило под поверхностью других кораблей противника. Стартовавший корабль выходит в верхние слои стратосферы. Возможное вооружение: ракета с ядерной или термоядерной боеголовкой. Приблизительный расчетный курс… Вероятность…

Прорвались, улыбнулся командующий. Люблю героев.

— Всем кораблям первой линии: боевая готовность номер один, — контр-адмирал сверился с расчетным курсом астлан. — Координатор, прямую линию с фрегатом «Махаратха».

— Фрегат «Махаратха» на связи.

— Каперанг Бхимасена?

Ван дер Вейден не стал ждать, пока капитан «Махаратхи» отрапортует. Зря, что ли, Бхимасена, старый лис, еще на этапе планирования операции мечтал о таком раскладе?

— Герои на подходе. Сделайте мне красиво, каперанг. Я на вас рассчитываю.

II.

Сигнал тревоги застал полковника Нопалцина в офицерской столовой. «Не успели!» — единственная мысль билась в голове полковника, словно камень в калебасе, когда он живым снарядом несся по коридору в центральный пост космодрома. Казалось, еще чуть-чуть, и полковник взлетит, выйдет на орбиту без корабля и скафандра, в одном мундире с орденскими ромбами. На столе сиротливо остался стоять поднос с любимым лакомством Нопалцина: жарким из мяса зеленой игуаны, в бобовой подливе с перцем.

— На нас идут семь неопознанных объектов. На запросы не отвечают. Высота одиннадцать пятьсот, скорость четыре триста, азимут шесть-три-одиннадцать, — не оборачиваясь, доложил дежурный. — Расчетное время подлета…

Наметанный взгляд Нопалцина скользнул по экранам радаров.

— Засечек нет! — хрипло выдохнул полковник.

На миг он почувствовал облегчение: ложная тревога!

— Обычные радары их не берут. Спасибо этой штуке… — дежурный подвинулся, освобождая полковнику место рядом с собой. По трапециевидному экрану с двойной координатной сеткой ползла компания размытых кровавых клякс: четыре крупных, жирных твари и три гадины поменьше. Экспериментальная система слежения «Уецкэйотль», установку которой закончили неделю назад, себя оправдала полностью.

«Не успели!» — в последний раз стукнул камень о калебас. Заткнись, велел паникеру Нопалцин. «Тлапетлантли» не прошел финальную предстартовую диагностику? Демон Тзитзимитль сожри всех диагностов! Экипаж всё десять раз перепроверил: системы в норме, баки носителя заправлены топливом под завязку…

— Связь с командованием!

— Связи нет, господин полковник.

— Срочно! Мне нужно разрешение на взлет!

— Связи нет.

Каждая секунда была на вес золота. Нет, значит, нет.

— Предстартовая готовность «Тлапетлантли» — пять минут! Запуск всех систем — немедленно!

— Господин полковник, это трибунал…

— Трибунал? Да я расцелую судей, если вернусь! Я встану к стенке, распевая «Крошку Чу»! Хотите, чтобы они сожгли «Тлапетлантли» на старте?!

— Вы думаете…

— Я уверен!

Лицо дежурного отвердело. Встав, он поклонился Нопалцину:

— Счастлив был служить с вами.

— Я тоже. Дай мне эти пять минут, лейтенант. Задержи их. Они считают себя невидимками? Разочаруй их, бей на опережение. Тогда у меня будет шанс.

— Я понял, господин полковник.

Щелкнув переключателем, лейтенант забубнил в микрофон:

— Дежурный вызывает начальника ПВО космодрома. Повторяю…

Уже выскакивая в коридор, Нопалцин активировал «тревожный браслет» на запястье. Сигнал экстренного сбора ушел к членам экипажа. Контрольное время до точки сбора — шлюз-тамбура номер один — три минуты. Успеют, куда они денутся…

Он бежал, как в последний раз.

Капитан Кипактли влетел в шлюз-тамбур за семнадцать секунд до контрольного срока. На ходу, бранясь хуже грузчика, капитан застегивал полетный комбинезон. Щеки Кипактли пылали бешеным румянцем. «Еще и ругается, — с восторгом отметил Нопалцин. Под ребром кололо сапожницкое шило. — Вот это дыхалка…».

— Экипаж, слушай меня! К космодрому приближаются летательные аппараты противника. Связи с командованием нет. Как старший по званию, я принял командование на себя. У нас две минуты, чтобы занять места в корабле и загерметизироваться перед стартом. Вопросы?

— Боевая задача?

Майор Чимолли и глазом не моргнул. Экстренный вылет? Под огнем превосходящих сил противника? Да ну, пустяки. Вы бы схлестнулись со старухой Чимолли — узнали бы, почем фунт лиха…

— Выйти на орбиту, обнаружить группировку сил вторжения и произвести ракетный пуск на поражение. Задача ясна?

— Так точно!

Шансов нет, хотел сказать Нопалцин. Ноль целых, ноль десятых. Ни на взлет, ни на выстрел. Возвращение? Полковник всегда был честен со своими людьми. Он стоял и молчал, и читал несказанное на лицах экипажа. Кипактли и Чимолли улыбались. Придуркам, намеревающимся жить вечно, не место в Космических войсках. Сверху ахнуло, сквозь многометровую толщу бетона и стали долетел низкий гул. Стены тамбура завибрировали — мелко, противно, как зубоврачебное сверло.

— Они атакуют космодром. За мной!

И, откинув защитную крышку, Нопалцин всей ладонью ударил по кнопке открытия шлюз-тамбура. Тяжелые створки из вольфрамового сплава с шипением поползли в стороны.

— Бегом!

Он первым протиснулся между створками, не дав им разойтись до конца, и, гулко грохоча магнитными ботинками по соединительному мостику, ринулся к кораблю. В шахте выла сирена, багровыми сполохами мигали лампы сигнализации. От натужного гудения компрессоров пневмоприводов закладывало уши. Внизу, в сумрачной глубине, хвостовую часть носителя окутывали облака пара. «Жидкий азот, — поправил себя Нопалцин, поднимая рычаг запорного механизма. — Сброс излишков из систем охлаждения». Крышка мягко отошла в сторону; дыша друг другу в затылок, трое космонавтов нырнули в люк. Капитан Кипактли, забравшийся последним, с усилием опустил рычаг, задвинул фиксатор; бросил взгляд на датчик герметичности.

— Порядок. Герметизация есть.

— По местам! Пристегнуться. Предстартовая готовность — тридцать секунд.

— Есть предстартовая тридцать, — откликнулся в шлемофонах голос дежурного.

— Обстановка на поле?

— Ведем бой. Стартовые комплексы, ангары и две батареи ПВО уничтожены. У нас остался последний резерв — двенадцать гнезд СРК по периметру. Задействуем их, когда вы будете взлетать.

И после звенящей паузы:

— Удачи, полковник.

— Удачи, лейтенант.

— Предстартовая готовность десять. Даю обратный отсчет. Девять… восемь…

На пульте один за другим загорались мягким светом ряды клавиш. Теплилось под потолком созвездие индикаторов: жизнеобеспечение, заряд аккумуляторов, топливо, маршевые и маневровые…

— …два…

Щелкнул тумблер — Нопалцин переключился на внутреннее управление системами корабля при отходе ферм.

— …один… ноль!

— Поехали!

«Оглянись! — никому и никогда полковник не молился так истово, как сегодня, врываясь в небеса верхом на бешеном коне, взывал к Мишкоатлю Копьерукому. Словно в детстве, когда, пав ниц перед статуей бога звёзд и войны, выпрашивал благословения на военную карьеру, он бормотал запекшимися губами: — Оглянись! Дай ударить, Белый Змей Облаков! А там хоть что…».

III.

— …Прорвались, командир! — всхлипнул Кипактли.

В целом, он хорошо переносил перегрузки. Но голосовые связки в такие моменты не слушались капитана, и речь делалась похожей на плач.

— Идем по расчетной траектории, — без напряжения доложил майор Чимолли, тот еще битюг. — До выхода на низкую орбиту — семь минут двадцать секунд. Генератор помех включен на полную мощность.

— Уровень заряда в аккумуляторах?

— Восемьдесят семь процентов. При работе на форсаже хватит на двадцать одну минуту.

— Держать полную мощность. По выходу на орбиту включить систему обнаружения «Икстелолотль» и приступить к поиску кораблей противника.

— Есть, командир!

Семь минут четырехкратной тяжести — ерунда. У Нопалцина это был девятый выход на орбиту. Привык. Семь минут бездействия — вот что нужно перетерпеть, стиснув зубы. Сейчас полетом целиком и полностью управляла автоматика. От экипажа требовался разве что контроль систем, да и тот — чистая формальность. Если что-то пойдет не так, если патрон, как говаривал отец Нопалцина, профессиональный снайпер-диверсант, перекосит — об этом возвестят тревожный зуммер, мигание аварийных индикаторов и сообщение на центральном дисплее.

«Тлапетлантли» был уникален. Эксперимент, первый и единственный боевой корабль, он вобрал в себя последние достижения астланских технологий — и кое-что, позаимствованное учеными у пришельцев. Усиленный корпус с новейшим жаропрочным покрытием. Полуторная — в сравнении с предшественником — мощность двигателей. Двойной запас хода. Лучевая пушка «Ксиухкоатль». Мультидиапазонный генератор помех — полковник был уверен: именно он спас «Тлапетлантли» при взлете, не позволив чужакам захватить корабль в прицел. Система обнаружения «Икстелолотль» — младшая сестра «Уецкэйотля», установленного на космодроме. И, конечно же, «Миквицтли-9» — ракета орбитального базирования с разделяющимися термоядерными боеголовками.

Дитя-монстр, которого «Тлапетлантли» нёс в своем чреве.

У Нопалцина было всё, что мог предоставить Остров Цапель; всё, кроме надежды. Полковник боялся, что выбрал свой запас удачи, взлетев с горящего космодрома. Если их не собьют, если они выйдут на орбиту; если засекут противника и произведут запуск… Слишком много «если» для благоволения Белого Змея Облаков! И даже при таком невероятном фарте самое большее, на что мог рассчитывать Нопалцин — это участь комара, успевшего куснуть десантника на марш-броске, прежде чем попасть под небрежный удар ладони.

Да, боеголовок у «Миквицтли» девять. Да, при прямом попадании они уничтожат даже инопланетного колосса. Удалось же это экипажу «Тонатуйоха-3» — из обычной баллистической пушки! Но пришельцы — солдаты, как и сам Нопалцин. Преступно считать их глупее себя. На месте чужаков, обладая столь совершенным оружием, полковник просто расстрелял бы боеголовки с безопасного расстояния — и «Тлапетлантли» за компанию. Лучевой залп, и вместо единственного боевого корабля Острова Цапель, вершины астланских технологий, поплывут в космосе, медленно остывая, облака ионизированного газа.

— …отделение второй ступени…

— …выходим на орбиту.

Гул двигателей резко смолк. Тяжесть исчезла рывком, как всегда. Невесомость; тишина. Словно люди оказались в открытом космосе без скафандров, но волей богов остались живы. Черный снег бездны за иллюминатором, колючие искры-звезды…

— Приступить к поиску…

— Командир, есть засечки!

«Икстелолотль» не понадобился. Обычный радар выдавал десятки засечек — корабли противника отключили маскирующее поле. В камуфляже больше не было необходимости: вторжение началось! Генератор помех работал на полную мощность. Видят ли их пришельцы? Возможно, как раз в эту секунду «Тлапетлантли» захватывают прицелы орудий, перед которыми вся военная мощь Астлантиды — меч из пластика, щит из картона…

— Даю координаты главной цели: 27-43-15400.

— Координаты введены.

— Даю координаты сопутствующих целей…

— К приему готов.

— Цель номер два… цель номер три…

— Координаты введены.

Почему они не стреляют? Не двигаются с места? Не предпринимают ответных действий?! Ждут? Чего? Сейчас они дождутся…

— Захват целей.

— Есть захват целей.

— Коды запуска.

— Введены.

— Синхрон после счета «три»…

— Есть синхрон…

— …два… три… Пуск!

«Тлапетлантли» едва ощутимо качнуло. С подвыванием сервомоторов, неслышным в рубке, раскрылось брюхо корабля. Вытолкнутая пневмоприводами из материнской утробы, гигантская акула «Миквицтли-9» поплыла во тьму космоса, отдаляясь от корабля. А потом из маршевых сопел ударили факелы ослепительно-белого пламени, и ракета ринулась вперед, набирая крейсерскую скорость.

Противник по-прежнему не стрелял.

— Время до цели? — Нопалцин вытер ладонью вспотевший лоб.

— Шесть минут сорок пять секунд.

Все, подумал Нопалцин. Я сделал все, что мог. Теперь — курорт, отпуск, обзор достопримечательностей. Термоядерные взрывы, многократно усиленные неадекватной реакцией континуума — и ответный убийственный залп. Полковник позволил себе маленькую толику надежды. В конце концов, он славно потрудился, прежде чем лечь на этом пляже с биноклем в руках. Пусть боеголовки сработают первыми!

Он очень хотел это увидеть.

— Две минуты до цели…

Ну же!

— Одна минута до цели…

Засечки на экране радара дрогнули. Брызнули в стороны, прочь от светлячка астланской ракеты. Слишком быстро! Полковник бросил взгляд на колонку параметров, ползущую по краю дисплея, и скрипнул зубами. Корабли пришельцев с места развили такую скорость, какую ракете не набрать даже на пи́ке форсажного разгона.

— Принудительный отстрел боеголовок!

Он понимал: бесполезно. Но ничего не делать было выше его сил.

— Есть принудительный…

И через пять секунд, долгих, как пять веков:

— Отстрел не произведен. Ракета на команду не реагирует.

— Повтор!

Время тянулось, горчило. Не время — жевательная смола с хиной.

— Отстрел не произведен. Сигнал не проходит.

— Причина?

— Причина неизвестна. Мы не можем передать команду ракете.

Светлячок «Миквицтли» тускнел на экране. Ракета уходила в бездны космоса, потеряв цели, ослепшая и оглохшая.

— Курс на объект номер один. Координаты: 31-09-16100. Полная крейсерская скорость.

— Ввожу курс…

— Лучевую пушку к бою!

— Есть пушку к бою!

Майор успел ввести координаты, а капитан — активировать боевой пульт, когда рядом с «Тлапетлантли» из темноты материализовалась, тускло блестя, туша вражеского звездолета.

— Огонь!

Если верно то, что говорил консультант из ЦЭКИ на экспресс-курсе по огневым контактам в космосе, сейчас оба корабля исчезнут в плазменной вспышке. По крайней мере, хоть кого-то удастся забрать с собой. Повинуясь рукоятке разворота, ствол лучевой пушки описал дугу, и Кипактли без колебаний вдавил гашетку до упора. Полковник знал: в космическом вакууме когерентный луч невидим. И все же он подсознательно ожидал какого-нибудь эффекта, прежде чем милионноградусная вспышка испарит металл и плоть.

Ничего не произошло.

За миг до выстрела неуклюжий на вид противник плавно скользнул «вниз», под днище «Тлапетлантли», уходя в мёртвую зону. Пушка сработала штатно, но луч пронзил пустоту. Со стороны днища послышался лязг, «Тлапетлантли» тряхнуло.

— Принудительная стыковка, — оскалился Нопалцин. — Взяли на абордаж, как древний парусник.

— Живьем берут, — кивнул Чимолли.

Не сговариваясь, все трое впервые пожалели, что космонавтам не положено личного оружия. В кого стрелять в маленьком орбитальном корабле? Друг в друга? Уставы пишутся кровью, но устав Космических войск Астлантиды, похоже, никогда не будет написан. Скоро писать его станет не для кого, а главное, некому.

Навалилась тяжесть, невозможная в открытом космосе. Искусственная гравитация на Острове Цапель оставалась фантастикой даже для самых смелых физиков-теоретиков. «На что я надеялся? — задохнулся полковник. — Они обогнали нас на сотни, на тысячи лет! Какой тебе шанс, придурок…».

Сила тяжести была такой же, как на земле. Полковник начал отстегиваться. Он деловито осматривал рубку в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в рукопашной. Ящик с инструментом! Там должен быть гаечный ключ. И длинная отвертка. Это смешно только поначалу, когда представляешь свою клоунаду, а потом, когда отвертка входит под ребро, становится несмешно…

Рядом, бормоча проклятия, отстегивались майор с капитаном.

Тонкий, как игла, рубиновый луч прорезал пол рубки. Едва не задев ноги майора Чимолли, луч мышью побежал по полу, описывая замкнутую кривую. Кусок металла тяжко ухнул вниз, в технический отсек. Послышался гулкий удар. Секунда, и из проема, рдеющего по краям раскаленным металлом, выпрыгнул чужак — чистый тебе демон Тзитзимитль из «табакерки с сюрпризом». На госте не было ни скафандра, ни шлема — только облегающий комбинезон, красно-желтый с серебристыми вставками, украшенный множеством карманов и клапанов. В едва заметном мареве, которое окружало чужака, одетого клоуном, плясали голубые искры.

На бедре — закрытая кобура с пистолетом.

В правой руке…

«Живыми? — полковник судорожно сглотнул. Добраться до отвертки он так и не успел. — На кой мы им сдались, живыми-то?» В руке клоун сжимал темно-зеленый цилиндр. Горловина, сужаясь к концу, оканчивалась черной нашлепкой взрывателя с предохранительной сеткой и металлическим кольцом.

Ручная граната.

Стоило прятаться под маскполем, брать «Тлапетлантли» на абордаж, проникать внутрь — чтобы покончить с экипажем таким варварским способом? Не проще ли было расстрелять корабль Нопалцина с безопасного расстояния? Полковник едва не расхохотался. Хорошо, логика чужаков извращена. Тебе-то какая забота, офицер? Из дыры в полу возник второй клоун; за ним — третий. Что они делают? Решили погибнуть вместе с астланами? Или для них взрыв безопасен?! Чужак с гранатой ухмылялся во всю пасть. Издевался, тянул резину, гад, вместо того, чтобы честно дернуть за кольцо. Броситься на него? Попытаться завладеть гранатой?

А смысл?!

Клоун шагнул к Нопалцину:

— Ну давать ты, коллега!

Улыбка его стала еще шире, хотя это казалось невозможным. Слова мало соответствовали движениям губ. «Переводчик? — подумал Нопалцин, отступая. — Скрытое устройство?».

— Молодец есть!

От избытка чувств клоун свободной рукой хлопнул Нопалцина по плечу. Двое других сунулись к Чимолли и Кипактли: руки крутить? вязать? Нет, обниматься!

— Здорово наш модули «глаз отвести»!

— Уважать!

— Все воин братья!

— За братство воин!

Клоун дернул кольцо гранаты. Вот и все, понял Нопалцин. Сейчас «Тлапетлантли» превратится в братскую могилу…

Из горлышка «гранаты» ударила струя шипучей пены.

— Бокал! Бокал давать!

Откуда-то взялись шесть бокалов. В них плеснуло игристое вино, стреляя колкими пузырьками. Граната оказалась бутылкой. Полковника ввела в заблуждение форма изделия — на Острове Цапель не делали бутылок «солярной» формы. Только боеприпасы!

— За встреча!

— За дружба воин!

— За братство!

— До дна!

Вино щипало язык. Вкус был непривычным. Нопалцин не назвал бы его неприятным. Скорее — странным. На Острове Цапель не росло похожих фруктов. О чем он думает?! Какая ерунда… Или это чужое вино так на него действует? Клоуны расположились на полу рубки, вынудив астлан присесть рядом. Тыкали кулаками в грудь, в бока, жали руки, ухмылялись, болтали без умолку. Взорвалась пеной вторая бутылка.

— Вы взяли нас в плен? — выдавил полковник.

— Зачем плен? Гости есть вы!

— На наш корабль лететь!

— Все показать мы вам!

— Банкет гулять!

— Банкет?

— Да! Не воевать хотеть!

— Помогать!

— Корабль сохранить!

— В музей ставить, да!

«В музей», — горько вздохнул полковник. Колючее вино шибануло в нос. Выпитое, усталость, пережитое потрясение — все слилось в оглушающий коктейль. Перед глазами роились блестящие мушки. Полковник тряхнул головой. Мушек поубавилось, но до конца рой не исчез. «Они хлопают нас по плечам. Восторгаются. Зовут на банкет… Взрослый дядя зашел в песочницу. Малыш бросился на дядю с игрушечным мечом. Дядя умилился: „Какой храбрый мальчик! Молодец!“ И вручил герою конфету. От чистого сердца…».

Хотелось застрелиться.

* * *

— Отлично!

Ван дер Вейден был скуп на похвалу, но сейчас он готов был расцеловать даже стаю тыловых крыс, принеси крысы такие новости. Контр-адмирал не мог оторвать взгляда от интегральной записи, снятой с микро-камер абордажной команды. В демонстрационной сфере десантники «Махаратхи» пили «Шарма́ Мускат Роже» с астланскими космонавтами, провозглашая тост за тостом.

Каперанг Бхимасена отличался редкой исполнительностью. Просили сделать красиво? Получите и распишитесь. Сам Бхимасена в эту минуту расписывался в платежной ведомости, зачисляя на свой банковский счет кругленькую сумму от «Шарма́ Блие» за рекламу их продукции. Как для Бхимасены, гипер заработал очень вовремя.

— Просто замечательно. Минимум монтажа, и можно отправлять в штаб-квартиру Совета. Уверен, им понравится. Сандерсон, займитесь.

IV.

Когда разверзлись небеса, в специализированном кабинете, расположенном на третьем этаже 107-й школы — бывшей 8-й, на окраине Козтика — шел урок начальной военной подготовки. Иолотли сидел за предпоследней партой у окна. Военрук, майор в отставке по прозвищу Равняйсь, как раз завершал показ неполной разборки-сборки малокалиберной винтовки ТИК-12. С масляным щелчком он вставил затвор на место и зафиксировал. Передернув, отвел назад «стебель», демонстрируя пустой патронник. Коробка патронов, отблескивающих золотистой латунью, с темно-серыми головками пуль, лежала у учителя под рукой. Он уже потянулся к коробке, чтобы продемонстрировать заряжание-разряжание, и тут с небом случился малоприятный казус.

За окном полыхнуло так, словно из-за гаражей воинской части № 108, расположенной метрах в трехстах от школы, вдруг вынырнуло солнце. «Там что-то взорвалось!» — Иолотли сунулся к окну. Осыпаясь с облаков, будто новогодняя канитель, вниз падали молнии. Нет, не молнии — слепящие, ровные как ниточки лучи вперемешку с мохнатыми сгустками огня. Гаражи, и казармы, и ангары с БТРами — их было хорошо видно из окна кабинета — весело горели. А небесное пламя все рушилось и рушилось на землю. Словно там, встав в полный рост на сизой туче, грозный бог огня Шиутекутли гневался на нерадивых армейцев…

— Отойти от окон! Быстро! — рявкнул военрук.

В прокуренном, хриплом голосе майора прорезалась внезапная сила. Иолотли подчинился раньше, чем успел что-либо сообразить.

— Класс, слушай меня! Сейчас мы спокойно и организованно покидаем здание. Действуем по плану пожарной эвакуации. Спускаемся по ближней лестнице, выходим через главный вход. Идем быстро, ворон не ловим, но и не бежим. Никакой паники. Всем ясно? Первый ряд — на выход!

Когда к двери потянулись ученики со второго ряда, снаружи грохнуло так, что просто ужас. Здание школы подпрыгнуло, будто жаба, дребезжа старыми перекрытиями. Зазвенели разбитые стекла, осколки брызнули на пол. Иолотли и сам не понял, как оказался под партой. «Склад боеприпасов, — запоздало сообразил он. — Ох и рвануло…».

— Третий ряд — на выход!

«Пришельцы! Про них и по телеку, и по радио долдонят. Вторжение! Сейчас Равняйсь погонит нас в бомбоубежище. Всю войну там и просидим, как горох в стручке…».

Беззвучно хихикая, Иолотли остался под партой. Куда все, туда и я, дисциплина, встать в строй — это было не для него. Классный час? Ага, как же! Только его и видели; в киношке показывали «Бойцов Космоса». Классное кино — не классный час. Ну, влетело. В первый раз, что ли? Иолотли привык. За драку с Матлалом ему тоже влетело. И за петарду в кабинете физики, и за игуану на школьной дискотеке…

— Все вышли?

Иолотли затаил дыхание. Пауза. Скрип половиц. Быстрые шаги — дальше, тише… За окном опять рвануло. Иолотли обождал еще пару секунд и выбрался из-под парты. Выглянул в окно: рама скалилась клыками осколков. Не порезаться бы! Военчасть накрыла туча черного, жирного дыма — как от горящей смолы. В брюхе тучи мелькали оранжевые сполохи пламени. Огненный ливень с небес утих, лишь вспышки, редкие и короткие, время от времени прицельно били по каким-то невидимым из-за дыма объектам.

В «Бойцах Космоса» горело круче. В кино пришельцы сразу после бомбардировки высадили десант. Значит, скоро и тут объявятся. В фильме Тлотль Румли подобрал автомат убитого солдата — и такого жару этим уродам задал! Первого завалил из засады, а потом из его лучевой пушки…

Иолотли окинул взглядом опустевший класс. На столе военрука скучала забытая винтовка. Рядом лежала полная коробка патронов — пятьдесят штук. Вот растяпа! А еще майор; правда, в отставке… «Мелкашка», конечно, не автомат. Зато из ТИКа Иолотли уже стрелял. Три раза, в школьном тире. Сдал норматив на «отлично»: шестьдесят пять из семидесяти! Тут главное, по-тихому завалить первого, как Тлотль Румли. Добраться до лучевой пушки… Школьный чердак! В школе Иолотли знал все входы-выходы. И обзор с чердака — зашибись! Самое то для засады. Главное, чтоб никто из учителей не засек раньше времени. Погонят в бомбоубежище, винтовку отберут…

С осторожностью мышкующего лиса Иолотли выглянул в приоткрытую дверь. В коридоре было пусто. Вдоль стен гулял ветер, на досках пола, натертых воском до глянцевого блеска, блестели россыпи стекла. Отлично! С винтовкой в одной руке и коробкой патронов в другой Иолотли выскользнул из кабинета, нырнул за угол, вихрем взлетел вверх по лестнице. Откуда-то тянуло дымом и гарью. Наверное, от горящей части — через выбитые окна принесло.

Чердачную площадку перегораживала решетка. Замок на ней был — одно название. Его открывали все, кому не лень: ключом от квартиры, гвоздем, отверткой, разогнутой скрепкой. Сгрузив оружие у решетки, Иолотли достал перочинный ножик. Десять секунд — и замок сдался. Пыльные сумерки чердака. Косая полоса света из слухового окна. Распахнуть створки. Выглянуть. Улица; ближние дома — старые, двухэтажные. Пылает военчасть. Огороды вдали сменяются полями. Убегает к горизонту серо-желтая лента шоссе.

Все как на ладони.

Десант пришельцев запаздывал. Иолотли подтащил к окну пару старых ящиков и продавленное кресло. Когда пацаны курили на чердаке, кресло каждый стремился занять первым. Сейчас конкурентов не было. Иолотли расположился с комфортом, как настоящий снайпер на позиции. Зарядил винтовку, положил ее на ящик слева от себя; коробку с патронами — на ящик справа. Проверил, легко ли дотянуться до оружия, как делал это Тлотль Румли, карауля уродов.

Порядок.

Еще бы оптический прицел! Хотя бы бинокль…

Сильнее потянуло гарью. Иолотли вгляделся в чердачный сумрак. Под низкими сводами клубилась не пыль, как он решил вначале. Дым. Откуда столько? Неужели школа горит? Вот зараза! Менять такую хорошую позицию?

Снаружи, нарастая, послышался басовитый гул. Иолотли выглянул в окно: менять позицию было поздно. С неба спускалось десятка полтора летающих тарелок. Больше всего Иолотли поразили их обтекаемые «солярные» обводы. Ничего подобного он не видел даже в кино. Ни винтов, ни реактивных струй — без видимой причины тарелки плыли по воздуху, снижаясь. Воздух вокруг них дрожал, как над разогретым асфальтом в летний день.

Антигравитация!

Тарелка поменьше приземлилась напротив школы, на пустыре между сапожной мастерской дяди Цильцина и нотариальной конторой. Иолотли схватил винтовку. Прикинул расстояние — метров сто пятьдесят — выставил прицельную планку и крепко, как учили, прижал приклад к плечу. Сердце заполошно бухало в груди, в животе ворочался, подтаивая, снежный ком. Ладони вспотели, Иолотли по очереди вытер их о рубашку, стараясь успокоить дыхание.

Опустился трап-аппарель, в борту тарелки открылся темный проем. Из него вереницей потекли десантники в камуфляжных комбезах и шлемах, с лучевыми — а какими еще?! — пушками наперевес. Вот такая нам и нужна! Главное, дождаться, чтобы один урод откололся от остальных.

Снизу, от входа в школу, неслись крики. Иолотли слышал их давно, просто не сразу обратил внимание.

— Выводите, выводите их скорее!

— Осторожно!

— Пожарную! Вызовите пожарную!

— Не могу дозвониться! Связи нет!

— Назад! Кому я сказал!

— Отошли! Все отошли…

В лицо пахнуло уже не гарью — крепким жаром, едким дымом. Иолотли заперхал, мазнул ладонью по слезящимся глазам. Проморгавшись, он увидел, как к школе бегут трусцой четверо вражеских десантников. На вид они были совсем как люди. Но это были не люди: пришельцы. Захватчики. Враги.

А под школой — люди. Свои. И оружие — только у него одного.

Иолотли прильнул к прицелу, старательно совместил мушку с прорезью. Поймал в прицел ближайшего урода. Затаил дыхание, едва не зашелся в кашле, но сдержался — и плавно, как учил Равняйсь, надавил на спуск. Кажется, пришелец слегка дернулся. По груди его рассыпался веер блекло-голубых искр. Иолотли был уверен, что не промахнулся. Или все-таки?.. Прицел! Враги близко, а он забыл перевести планку! Он лихорадочно передернул затвор, выбрасывая пустую гильзу, вставил новый патрон. Пальцы дрожали, когда Иолотли передвинул планку на пятьдесят метров и снова прильнул к винтовке. Пришельцы, считай, добрались до мертвой зоны, следовало поторопиться.

Иолотли выстрелил.

Урод однозначно вздрогнул. Взгляд его уперся в чердачное окно. Иолотли отшатнулся: засекли? Сейчас как шарахнет из лучевика! Урод медлил — может, все-таки не заметил? — и Иолотли, пригибаясь, чтобы не засветиться по-глупому, перезарядил винтовку. Пули не ранили врагов. Броня? Надо стрелять в голову, как в фильме про оживших мертвецов. Пришельцы — не мертвецы; у них шлемы…

Мысли путались. В горле застрял колючий ёж. В клубах дыма, заполнившего чердак, мелькнули охристые сполохи пламени. Ничего, успеем. Лестница рядом. Завалим хоть кого-нибудь, и ноги в руки…

— Вниз скорей! — громыхнул снизу жутковатый, искаженный мощным усилением голос. — В дом-здание пожар! Вниз! Стрелять не будет мы!

Ага, как же! Так Иолотли и поверил. Вскинув винтовку, он отшвырнул ногой кресло и распрямился. Макушка со всего маху въехала в ребро балки; Иолотли зашипел разъяренным котом и забыл про боль, потому что напротив него — рукой подать! — в воздухе висела открытая платформа. Низенький урод сидел за пультом управления, а урод высоченный, подавшись к борту, смотрел прямо на Иолотли.

— Спускаться! — махнул рукой чужак.

И улыбнулся сквозь прозрачный щиток шлема.

— Умри-и-и! — отчаянно взвизгнул Иолотли.

Выстрел прозвучал жалко и нелепо. Иолотли целился в лицо уроду; он не сомневался, что попал, но умирать пришелец и не думал. Он лишь нахмурил брови, да еще погрозил Иолотли пальцем — точь-в-точь как завуч Ночехуатль.

— Глупый есть ты? Лезть сюда скорей!

Иолотли бросился к чердачной двери. Навстречу дохнуло таким пеклом, что он попятился. Путь к отступлению был отрезан. Бегом, подумал Иолотли. Прорвусь. Ноги не слушались. Ноги знали, что их обгорелые кости не добегут и до второго этажа. Сзади, перекрыв свет, льющийся из окна, мелькнула страшная тень. В уши ударил звон стекол, треск рам, отрываемых с мясом. Забыв обо всем, Иолотли метнулся в дым и гарь, споткнулся, упал, рассадив локоть. Руки-клещи ухватили его поперек туловища, вознесли над захламленным, горячим полом. Иолотли не сопротивлялся, обмякнув в хватке пришельца. Силы кончились, будто патроны. Он проиграл. У него была винтовка и отличная позиция. Он ничего не смог.

Ничего.

Горло рвалось от надсадного кашля. Было унизительно содрогаться всем телом, словно девчонка-плакса, в надежной хватке пришельца. Но Иолотли не мог с собой совладать: он наглотался дыма. Перед глазами мелькнуло небо. Могучим прыжком урод взлетел в воздух, придерживая Иолотли, и ловчей акробата приземлился на платформу. Кивнул напарнику: летим, мол. Платформа заложила вираж; у Иолотли аж дух захватило — он никогда не летал даже на самолете!

К сожалению, полет оказался недолгим. Платформа мягко приземлилась перед главным входом в школу, и пришелец с рук на руки сдал Иолотли… военруку! Равняйсь торчал здесь — живой и здоровый. И учитель труда, и географичка, и завуч Ночехуатль, и весь их класс, и куча малышни… Иолотли растерянно огляделся. Он искал и не находил убитых. Ну хотя бы раненых! — нет, лишь над парочкой чумазых от сажи старшеклассников, усаженных рядком, хлопотали двое уродов и школьная медсестра Теуикуи.

Под веками поселился жгучий зуд. Мир расплылся в кляксу. Иолотли потер глаза кулаком и глянул в сторону воинской части. Там дымились оплавленные руины. Не уцелела ни одна постройка. Даже забор с колючей проволокой исчез напрочь.

Так выжигают осиные гнезда.

Слезы высохли. Иолотли скрипнул зубами и отвернулся.

* * *

…На записи бравый десантник ВКС Лиги с мальчишкой-тузиком на руках лихо прыгал с крыши горящего здания на платформу. Отличный материал! На заднем плане чадили развалины уничтоженного объекта. Это лишнее. Капитан Сандерсон изменил ракурс, и развалины пропали из кадра.

Так гораздо лучше.

КОНТРАПУНКТ. Н'ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО. (На днях). Помнится, я хотел умереть на манеже, во время представления. Я был молод, энергичен и если думал о смерти, то оценивал ее в категориях прекрасного. Оркестр играет марш, звенит медь труб, я сползаю в опилки, под копыта коню, друзья закрывают меня от публики — и клоуны, верные друзья-клоуны, отвлекают зрителя остроумными репризами, пока униформа тащит мой бездыханный труп за кулисы. От таких мыслей мне становилось хорошо. Я жёг жизнь, что называется, с двух концов, и завершение виделось мне в бравурных тонах. Я не заметил, когда стал думать иначе. Мысли о смерти начали раздражать. Марш смолк, гримасы клоунов сделались предметом профессионального сравнения. Умереть если и хотелось, то дома, в глубокой старости, в кресле, с ногами, укрытыми шерстяным пледом. Стаканчик бренди, скрипучая веранда; вид на закат. Не скажу, что от таких мыслей мне становилось хорошо — скорее, уютно. Так засыпаешь под шум дождя. Сейчас я стар. Я вообще не хочу умирать. Ни в опилках, под марш, ни в кресле, со стаканчиком в руке. Какой вариант ни предложи — да хоть генералом Ойкуменой в бою с помидорами-убийцами! — я, пожалуй, откажусь. Этот отказ будет самой смешной выходкой в моей клоунской, в моей потешной жизни. Кто бы ни пришел за мной, он зааплодирует. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Ваш пропуск, биби?

— Как всегда, Ангола…

С улыбкой, характерной скорее для возбужденного подростка, чем для мужчины с седыми висками, охранник протянул ручной сканер к Н'доли. Если быть точным, к груди Н'доли, отчетливо выделявшейся под тонкой блузкой. Пропуск, пластиковая «таблетка» с чипом, лежал в кармашке, но охранник не торопился. Он начал движение снизу, оттуда, где грудь поддерживали чашки бюстгальтера — и, причмокивая, медленно вел сканер вплотную к телу дочери Папы Лусэро, словно любовник, исследующий губами вожделенную плоть. Даже когда тихий зуммер уведомил, что с пропуском все в порядке, охранник остановился не сразу.

— Ты доволен, Ангола?

— В лучшем виде, биби!

Это была их обычная игра. Н'доли уже не помнила, как все началось. Ангола пошутил, не удержавшись на грани приличий? Она поддержала шутку, будучи в хорошем настроении? В любом случае, игра доставляла обоим одинаковое удовольствие. Сходить к психоаналитику? Пусть докопается до глубин, вскроет детские комплексы…

— Тихого дежурства, Ангола!

— Великих открытий, биби!

Не торопясь, Н'доли зашагала по аллее к главному корпусу. Центр «Грядущее», куда входил и филиал института межрасовой генетики, располагался в тихом парке. Часть зданий была памятниками архитектуры: ажурный кирпич, бледно-желтый и красный, стрельчатые окна, входные двери из черного дерева. Раньше Н'доли любила здесь гулять, если выпадала свободная минутка. Сейчас…

Ее все раздражало. Это началось еще в звездолете: приходилось сдерживаться, следить за собой, чтобы не нахамить стюарду без видимой причины. Н'доли надеялась, что раздражение исчезнет, едва ее нога ступит на землю Китты, но родина не принесла успокоения. За время отсутствия молодой вудуни кто-то злой и мстительный украл у Китты сердце, превратив родину в бессмысленный камень, несущийся в пространстве. А может, сердце украли у Н'доли, и мужчины — обычные виновники таких краж — были тут ни при чем.

«Это коллант. Это ломка после выхода в большое тело…».

Путешествовать в железной лоханке после того, как ходила по космосу пешком? Ну хорошо, верхом — Н'доли не знала, почему под шелухой видела себя всадницей. Есть, пить, испражняться, словом, вспомнить, что ты — заложница физиологии? Неужели Папа испытывает такое же чувство, из антиса становясь слепым карликом?!

По возвращении с Тишри, выбрав свободное время, Н'доли дважды посещала отца. В первый раз Папа был никакой, гнил на скамеечке под забором, но потом к отцу заехал полковник, вернее, военный трибун Тумидус, и Папа воспрял. Избил старшую маму, расколотил вдребезги любимый сервиз мамы средней, сделал с мамой младшей такое, что она до сих пор счастливо стонет во сне — и удрал к соседям, где заснул в будке цепного барбоса Куруруми. Свято блюдя законы гостеприимства, барбос никого к Папе не подпускал, рычал даже на хозяина, живого бога, и скалил клыки в неприятной ухмылке. Сейчас Папа сидел в «обезьяннике», обыгрывая дежурных полисменов в «шиш-хош», а мамы, соседи и Куруруми писали заявления, отказываясь от всех мыслимых и немыслимых претензий.

Н'доли ловила себя на мысли, что ей хочется того же. Выйти за рамки, пускай всего лишь за рамки социальных норм. Жалкое подобие выхода из тела малого в большое, иллюзия, стакан безалкогольного пива в руках запойного пьяницы, но все-таки… Трибун Тумидус говорил, что это пройдет. Стабилизируется, мутирует в привычку. Врал, наверняка врал, хитрый рабовладелец, успокаивал новенькую дуру…

— Доброе утро, солнце мое!

— Майомберо Зикимо? Рада вас видеть…

— А уж я как рад! — орангутан всплеснул руками, густо заросшими рыжим волосом. — Каждый ваш отъезд, солнце мое, я воспринимаю, как мировую катастрофу. Каждый приезд…

— Как мировую катастрофу, — подсказала Н'доли.

Она ждала, что Зикимо обидится, как минимум, изобразит обиду. И огорчилась, когда ожидания не сбылись.

— В определенной степени, — согласился орангутан. — Вы на кафедру?

— Нет. Меня ждет Умсла.

— Это судьба, — Зикимо смахнул пылинку с белоснежного рукава. — Меня тоже ждет Умсла. Мы войдем к нему, солнце мое, плечом к плечу. Как герои в пещеру дракона…

— Вынуждена вас разочаровать, коллега. Я войду первой, потому что вы, как истинный джентльмен, пропустите даму вперед. И, как истинный джентльмен, обождете в приемной, пока я не оставлю кабинет. У нас с координатором Умслой предполагается разговор с глазу на глаз.

— Пустяки, — странным голосом, так не похожим на его обычную скороговорку, откликнулся Зикимо. — Предлагаю компромисс, солнце мое. Я зажмурюсь, чтобы не мешать интимному «с глазу на глаз», и войду, держась за вашу юбку. Это придаст мне отваги. А там уж пусть дракон решает, жрать нас вместе или порознь…

Удивлена и тоном, и словами, Н'доли повернулась к орангутану. Майомберо Зикимо жевал нижнюю губу — так, словно в жизни не едал ничего слаще. В остальном он был спокоен: впервые за все те разы, когда Зикимо встречался с дочерью Папы Лусэро наедине, без посторонних, орангутан не увещевал, не давал советы и не взывал к осторожности.

От этого спокойствия веяло льдистым холодком.

— Солнце, — повторила Н'доли. Как коллантарий, она была вправе ждать от Зикимо взрыва эмоций, и сейчас была разочарована. Оставалось верить, что намек на космические похождения объекта страсти вернет орангутану в белом халате хоть часть его обычной заботливости. — Вы в курсе, что солнце Астлантиды — сердце? Я сперва не могла поверить…

Зикимо рассеянно отмахнулся:

— Да хоть печень…

— Печень?

— В последней стадии цирроза, солнце мое…

Нет, сегодня он был сам не свой.

* * *

— Вы беседовали с госпожой Руф. О чём?

«Позвольте спросить» — мысленно добавила Н'доли. Пауза длилась, и вудуни добавила обязательное для вежливых людей: «Здравствуйте…» Умсла молчал, глядя на Н'доли исподлобья. Дочь Папы Лусэро переставила «Здравствуйте…» в начало вопроса, заданного координатором, а «Позвольте спросить» — в конец. Ничего не изменилось: Умсла молчал, требуя ответа. В молчании — невозможное дело! — отчетливо слышался звон металла; если угодно, кандалов. Стало ясно, что никаких дополнений к сказанному не прозвучит. В напряженной позе координатора даже слепой прочел бы категорический отказ желать здоровья, а уж тем более спрашивать позволения.

Умсла не просил — приказывал.

— Я дважды беседовала с госпожой Руф.

Без приглашения Н'доли прошла вперед, цокая каблучками, и уселась в кресло, стоящее напротив стола Умслы. За спиной вудуни топтался смущенный Зикимо, чье присутствие уже ничего не меняло. Да хоть хор певчих кастратов! Умсла позволил себе больше, чем следовало, не стесняясь в средствах; теперь настала очередь Н'доли.

— Мы встречались в ресторане на Китте, до моего отлета в Кровь. Затем мы виделись на Тишри, в баре космодрома Бен-Цанах. Вы что, следите за мной? Тогда почему бы вам не подслушать наш разговор, записать его — и избавить меня от прямого хамства?

Она ждала, что координатор отвергнет упрек в слежке. Станет извиняться, громоздить одно объяснение на другое; короче, вернется к привычной роли зануды. В конце концов, она сама записалась к Умсле на прием, искренне собираясь передать координатору слова Юлии Руф. Она летела на Китту, сто раз прокручивая в мозгу беседу с этой язвой, как Н'доли окрестила помпилианку, обсасывала каждое слово, будто леденец, делала сокрушительные выводы, перетряхивая истины, как залежавшееся белье, и проклинала себя за детскую наивность…

Унылый верблюд за столом кивнул без малейшего оттенка сожаления. Да, следили, читалось в кивке. И что? Кивнув еще раз, словно общался с умственно неполноценной, Умсла объяснился совсем не так, как предполагала Н'доли:

— «У дядюшки Марция» запрещено вести несанкционированную запись.

— А санкционированную?

— К сожалению, тоже. Аналогично в барах Бен-Цанаха. Там такие «бормотуны», что не проломишься. Повторяю вопрос: о чем вы говорили с госпожой Руф? Она спрашивала о ваших исследованиях?

— О наших исследованиях, — поправил Зикимо. — О наших, солнце мое.

Орангутан шагнул к стене и опустился на свободный стул. Зикимо разительно отличался от того человека, которого Н'доли себе вообразила, стоя к орангутану спиной. Бес его дери, от влюбленного майомберо не осталось и следа! Смущение, какое испытывает мирный служитель науки, став свидетелем конфликта близких людей, оказалось фикцией, плодом фантазии оскорбленной женщины.

— Хорошо, — Умсла вздохнул. Брови его встали домиком, тройная складка кожи подперла конек крыши. Чувствовалось, что отступление далось координатору большой кровью. — Начнем иначе. Чем вы занимаетесь, биби Шанвури?

— Это прелюдия к увольнению?

— Ни в малейшей степени. Я имею в виду вашу научную работу…

— Вакциной, — отрезала Н'доли. — Я работаю над вакциной, и вы это прекрасно знаете.

— Цель вакцинации?

— Возможность противостоять клейму помпилианцев. Иммунитет к рабству. Сопротивление на физиологическом и психическом уровнях. Я имею в виду сопротивление успешное, выше стандартного порога. Этим занимались и до меня…

— Занимались, — вмешался Зикимо. — В частности, ваш покорный слуга. Вы умница, солнце мое. Когда разработки единоразовой вакцинации зашли в тупик, это вы предложили курс прививок с коррекцией Лоа объекта…

— С модификацией.

— Извините, с модификацией. Я помню ваш доклад по динамике изменения Лоа помпилианцев: от цивильного гражданина к военному, от военного — к обученному службе в корсете, от корсетника — к коллантарию. От максимума силы клейма к минимуму; от мощи подавления к тонкости взаимодействий. Насколько я помню, вы предлагали встречную модификацию Лоа вудунов: от минимального сопротивления к максимальному…

Брови Н'доли поползли на лоб. Впору было поверить, что дочь Папы Лусэро передразнивает координатора.

— Вудунов? — изумилась она. — Почему только вудунов? Мои разработки предполагают модификацию любого жителя Ойкумены, от брамайна до варвара. Вы что, хотите сказать…

— Не отвлекайтесь, — велел Умсла. — Проблемы галактического альтруизма, равно как долг истинного патриота расы Вудун, мы обсудим позже. Мы признательны вам, биби Шанвури. И за превосходные разработки, и за личный героизм. Изучение Лоа помпилианцев, что называется, на живом материале, добыча имперской военной вакцины с риском для жизни, прямые контакты особого рода…

Пощечина не слишком изменила внешность Умслы. Уныние возвелось в степень, на гладко выбритой щеке остался слабый отпечаток пятерни. Хвала темной коже, след исчез быстрее, чем возник.

— Это лишнее, — поморщился координатор. — Хотите воды?

— Чтоб ты сдох, паскуда…

— Ваш отец выразился бы крепче. И бил Папа не в пример вашему… Удивлены? Напрасно. Я не всю жизнь просидел в мягких креслах. Присаживайтесь, биби Шанвури, в ногах правды нет. Или вы хотите ударить меня еще разок? Бейте, не стесняйтесь. Времени у нас много, хватит и на побои, и на мирные переговоры. Напомнить вам, что я — ваше непосредственное начальство? Это значит, что я готов подставить лицо под вашу ручку, если оплеуха даст ощутимый результат. Итак, мы определили цель ваших научных изысканий. Теперь другой вопрос: как вы полагаете, чем занимается Юлия Руф? И чем она занималась раньше, до того, как утратила расовый статус?

Монолог Умслы выдавал координатора с головой: координатор обиделся больше, чем хотел показать.

— Вела светскую жизнь, — мрачно отрезала Н'доли.

К ней возвращалась ясность мышления. Вспомнились слова Юлии, произнесенные в ресторане: «Через голову начальства — это значит, минуя Умслу, обратиться к его шефу в планбезе. Полагаю, вы еще не чиф-вождь Департамента планетарной безопасности Китты? Если да, то я сильно рисковала…» Н'доли и раньше осознавала, что книжных червей не назначают координаторами закрытых проектов, но комический вид Умслы, его занудность бюрократа и болезненное пристрастие к регламенту превращали знание в абстракцию.

— В определенной степени, — подтвердил Зикимо. Глаза орангутана влажно блестели. Зикимо был огорчен случившимся рукоприкладством куда больше Умслы. — Дочь имперского наместника обязана выходить в свет. А с такой внешностью, как у Юлии… Но в свободное от балов время госпожа Руф руководила специальными лабораториями.

Н'доли устало прикрыла глаза:

— Я в курсе. Доктор социостратегии… Тот же пост, что и у вас, баас Умсла?

— Выше, — уточнил Зикимо. Если бы у Н'доли оставались силы, орангутан удостоился бы и своей пощечины. — И результаты, не в обиду будь сказано, ощутимей. Вы слышали, солнце мое, как лидер-антиса расы Вехден превратили в робота? Авантюрный боевик, мечта продюсера! Доказать ничего не удалось, но все знают, что это работа госпожи Руф…

В космос, подумала Н'доли. Сейчас же в космос. Из кресла, снося крышу здания, сжигая «Грядущее» дотла, к долбаной матери. Туда, где нет Умслы — удава в маскарадном костюме верблюда, где не ждет тебя Зикимо — собакоголовый орангутан, нонсенс, не существующий в природе, зато хорошо известный цивилизованному миру. Великий Н'куйя, почему я не антис? Почему не природный антис?!

— Я работала над вакциной, — сказала она в мертвой тишине. — Я разрабатывала щит против клейма. Против рабства! Для этого я согласилась измазаться в грязи с ног до головы. Проклятье! Замените грязь на дерьмо, и я соглашусь во второй раз! Назовите меня шлюхой, беспринципной стервой; впишите это в мой паспорт, красной строкой! Но знать, что моя вакцина — лишь предлог для создания недопомпилианца… Я не представляла, что есть грязь хуже грязи — и дерьмо вонючей дерьма.

* * *

Умсла взял графин, налил себе воды и опустошил стакан залпом. Разговор складывался неприятным образом, а в таких случаях координатор всегда хотел пить.

— Грязь? — переспросил он дребезжащим голосом. Лицо координатора цветом напоминало холодный пепел. — Дерьмо? Лучше бы вы ударили меня во второй раз, биби Шанвури. Ненавижу женские истерики… Хотите воды? Ну, как хотите. Значит, недопомпилианец вам не нравится. А мне нравится! Я сплю и вижу, как идея коллантов освободится от этой сучьей зависимости! Как коллективный антис выйдет в космос без участия выблядков Великой Помпилии!

— Спокойно, — предостерег Зикимо. — Вы увлеклись, баас Умсла.

— Да срать я на нее хотел! — Умсла ткнул в Н'доли пальцем, чтобы у орангутана не осталось сомнений, на кого именно хотел срать координатор. — Сучка моральная! Раздвинула ноги во имя науки, и думает, что орден заслужила! У меня этих орденов — хоть на брюки вешай! Я шестой год раздвигаю ноги! Я раком встану, лишь бы поднять коллант без помпилианцев!

Н'доли слышала от отца, как смертельно опасны верблюды-самцы во время гона, опасны и неуправляемы. Папа говорил, что разъяренный верблюд хватает человека зубами за голову, опрокидывает на землю, бьет ногами, давит всей массой. Пена изо рта, оглушительный рев… Вудуни и не предполагала, что станет свидетельницей верблюжьей ярости — в тиши звукоизолированного кабинета.

В бешенстве Умслы было что-то сексуальное.

— Это военный проект, дура! — ревел координатор, нависая над столом. Глаза Умслы налились кровью, изо рта брызгала слюна. — Это безопасность расы! Колланты должны патрулировать наши планеты! Должны защищать корабли! Не трассы, а корабли! Защищать от абордажников твоей драгоценной Помпилии…

Н'доли аж задохнулась от такой обиды.

— Колланты должны участвовать в войнах! В боевых действиях против рабовладельцев! Если антисы отказываются воевать, мы обязаны поставить в строй коллантариев! А как их поставишь, если коллант скреплен помпилианцем? Как?!

— Никак, — согласилась Н'доли. Она плохо понимала, что движет ей сейчас: злорадство или сочувствие. — Вот и Юлия Руф просила вам передать: никак, и не пытайтесь. Кстати, мужские истерики мне нравятся еще меньше, чем вам женские…

— Что она сказала? — прохрипел Умсла.

И Н'доли заговорила. Сухо, сжато, перемежая слова Юлии собственными выводами. Душа выгорела: пепел — лицо координатора, пепел — честь и совесть, мечты и надежды. Все громоздилось кучками золы, рассыпа́лось, летело по ветру: истерики, ссоры, хамелеонство Зикимо… Я посмотрела в зеркало, думала Н'доли, не прекращая рассказа. Моя одержимость — отражение одержимости Умслы; если я полагала, что все средства хороши, с чего бы ему быть чистоплюем? На войне, как на войне…

Умсла слушал, не перебивая. Сбоку, вертясь на стуле, громко вздыхал Зикимо. Оба мужчины, судя по их поведению, чувствовали себя гораздо хуже, чем раньше, в сладкий час скандалов. Стоило Н'доли уступить, оставить сопротивление, не чинясь, ответить на заданный вопрос — и она выиграла приз, который вряд ли смогла бы назвать по имени.

— Это провал, — сказал Умсла, когда вудуни замолчала. — Я пишу рапорт о закрытии проекта.

— Ерунда, — возразил Зикимо.

— Не спорь со мной. Даже если вакцинация и перестройка Лоа позволит нам выйти за рамки единичных прорывов, если мы поставим добровольцев на конвейер… Им никогда не пройти службу в армии Помпилии.

— В частях первого эшелона, — напомнила Н'доли.

— В частях первого эшелона, — обреченно повторил Умсла. — Корсет — не для них. А значит, такие колланты будут гибнуть. Хорошо, они взлетят. Ведь взлетел же коллант Степана Оселкова? Но в критической ситуации, при первой опасности, реальной или мнимой… Чш-ш-ш! — он руками изобразил нечто, рассыпающееся на части. — И трупы в космосе. Тема закрыта, я пишу рапорт.

Он встал:

— Благодарю вас, биби Шанвури. Вы спасли много жизней. Если у вас будет такая возможность, передайте мою благодарность госпоже Руф. Без её инициативы мы попусту губили бы наших людей…

Н'доли осталась сидеть.

— А вам не любопытно, — спросила вудуни, — почему Юлия решила остановить ваши эксперименты? Из гуманности? Не верю. На её месте я бы…

— Не любопытно, — вместо координатора ответил Зикимо.

Он без перерыва закатывал левый рукав своего халата выше локтя. Завершив процесс, Зикимо начинал откатывать рукав обратно. Пальцы орангутана работали, как манипуляторы кибер-хирурга: точность, ритм, аккуратность. Лишь по жилке, бьющейся под глазом, можно было определить, что Зикимо нервничает.

— Ничуть не любопытно, солнце мое. Как раз тут все понятно. У нас хорошая разведка, нам шепчут в оба уха. Мы в курсе, что лаборатории госпожи Руф начали разработку методик, следуя которым любой помпилианец сможет стать коллантарием. Понимаете? Любой желающий! Вакцинация, солдатская и офицерская. Краткие курсы службы в корсете; привлечение армейских специалистов… В самом скором времени власти Помпилии объявят о новой политике в отношении коллантариев. Возвращение блудных сыновей мутирует в призыв сыновей любимых. В мобилизацию! Или я ничего не смыслю в имперцах… Теперь, когда красотка Юлия опрокинула наш карточный домик, стало ясно, откуда дует ветер.

— Коллантарии обезрабливаются, — буркнул Умсла. — И Помпилия это проглотит?

— Проглотит? Да она добавки попросит, твоя Помпилия! Империя примет обезрабленных добровольцев-коллантариев, как родных. Как почётных граждан, героев, решившихся на святой подвиг ради Отечества! Новые времена, солнце мое! Главное, захватить лидерство в создании коллантов. Получить золотую акцию: без нас Ойкумене не обойтись! Если раньше они думали: «В колланте, конечно, наши, но ведь обезрабленные…», то сейчас вся мощь пропаганды вызолотит новый лозунг: «В колланте обезрабленные, зато наши!» Мир меняется, баас Умсла, надо приспосабливаться…

— Надо приспосабливаться, — уныло повторил Умсла, возвращаясь к привычному облику. И повернулся к Н'доли: — Вы отлично поработали, биби Шанвури. Желаете отпуск? В бухгалтерии уже предупреждены насчет отпускных и премиальных.

Н'доли закинула ногу за ногу:

— Отпуск? Ни в коем случае.

— Почему? Вы не устали?

— Мир меняется, — улыбнулась дочь Папы Лусэро. — Надо приспосабливаться.

Странное дело: несмотря на разницу в возрасте и происхождении, сейчас Н'доли была копией Юлии Руф. Орангутан Зикимо хотел сказать своему солнцу об этом, даже раскрыл рот, но в последний момент передумал.

Глава пятая. Качели.

I.

Изэль раскладывала пасьянс.

Камеры слежения располагались так, что Марку, стоящему в коридоре, за запертой дверью, не были видны разложенные карты. Только спина Изэли, затянутая в тоненькую блузку из темно-синего шелка, да медленные движения рук, да колода ещё не снятых карт, рубашками кверху. Сойдется, подумал Марк. Или нет? «Для тебя это важно?» — спросил чей-то голос с офицерскими интонациями. Да, согласился Марк. Он не знал, почему для него имеет значение: сойдется у Изели пасьянс или рассыплется бессистемным набором мастей. Хотелось загадать желание. Скажем, если пасьянс сойдется, Марка отправят на фронт. Ту границу, что проходила через Остров Цапель, обер-центурион Кнут полагал фронтом. И женщина, чью спину он видел на обзорнике, была единственной помехой, не позволявшей Марку оставить Тишри.

Там, далеко, Ойкумена билась с Астлантидой за Астлантиду.

Здесь же…

День за днем, прежде чем встретиться с Изэлью лицом к лицу, он сидел в кабинете доктора Лепида и просматривал архивные записи: астланка ест, астланка спит, астланка моется, астланка учит унилингву или гуляет в парке. Поначалу Марк стеснялся. Казалось, он, согнувшись в три погибели, подглядывает за женщиной в замочную скважину. Это занятие будило низменные рефлексы, где стыд мешался с тёмным, извращенным удовольствием. Марк вертелся, отворачивался, краснел и сам не заметил, как привык. Он завидовал доктору: Лепид в самые интимные моменты оставался равнодушен — не человек, а широкоугольный объектив. Его вопросы были точны и остры, будто скальпель хирурга. Поведение Лепида граничило с отношением либурнария к ботве, а может, доктор изначально воспринимал Изэль, как подопытного кролика, отсекая всё личное.

Бунт на корабле — яростная попытка отказаться от совместного просмотра — вызвала сперва недоумение доктора, а потом такой оглушительный хохот, что Марк зарекся вступать с Лепидом в этические споры.

— Вот, — однажды сказал доктор Лепид, задержав Марка возле двери, ведущей в новые апартаменты Изэли. — Тут включаются обзорники. Столовая, гостиная, спальня. Ванная, туалет. Прежде чем войти к нашей дражайшей цапельке, посмотрите одним глазком, что она делает. Весела ли, грустна; короче, в каком настроении. И не надо есть меня взглядом! Желаете морализаторствовать? — возьмите пива, придите ко мне в нерабочее время и чешите язык сколько влезет. А сейчас слушайтесь опытного расчленителя. Женщина — инструмент тонкий, ранимый. Прежде чем играть, надо подготовиться. Размять пальчики…

На следующий день, кроя себя на все корки, Марк включил обзорник. Изэль читала книгу. Для нее специально изготовили комплект бумажных книг с картинками и минимумом текста. Лицо астланки выражало задумчивость и скуку. Марк понял, что не ошибся, когда пригласил Изэль на прогулку в город и увидел, как просияла астланка.

Позже он сверялся с обзорником всякий раз, чувствуя, как на смену неловкости приходит новое, более чем странное чувство. Так, наверное, живут супруги после многих лет брака: ничего не стесняясь, ничего не пряча. Правда, этот брак напоминал игру в одни ворота.

Телепат, вспомнил Марк. Эксперт.

Он тоже говорил про замочную скважину.

Телепатов пригласили по настоянию госпожи Зеро. Еще до прилета Марка на Тишри, когда пленники-мужчины захлебывались эйфорией, было принято решение начать сканирование мозга астлан с целью получения информации. Идея, вначале сулившая массу преимуществ, едва не закончилась трагедией. Спустя три минуты от начала сканирования — ровно три минуты во всех трех случаях, сказочное совпадение! — телепаты стали кричать. Врачи, слышавшие их крики, поседели. Двое лаборантов упали в обморок. Так воет человек, привязанный к столбу, вокруг которого разожгли костер. В госпитале телепаты замолчали, как по команде, свернулись в позе зародыша, сунули в рот большой палец и замерли без движения. Ночь прошла наихудшим образом. К утру бедняг удалось привести в сознание, но на вопрос «Что случилось?» они отвечали мелкой дрожью и скрежетом зубовным.

Через неделю, восстановив душевное равновесие, телепаты рассказали, что горели. Солнце, твердили они в один голос. Вершина пирамиды и солнце над головой. У каждого ментала, прошедшего спецподготовку, имелось под шелухой персональное укромное местечко, иными словами, операционная, куда он вываливался во время работы. Но привычный алгоритм дал сбой. Пирамида, солнце. Хоть наизнанку вывернись: солнце, пирамида. Поначалу — ничего, просто жарко. Любые попытки удрать с пирамиды в другие области мозга терпели крах. Стараясь разорвать блокаду, полностью поглощены собственными усилиями, телепаты не заметили, что солнце опускается прямо на них. Ниже, еще ниже! Зной превратился в ад. Вспыхнула одежда, тело, разум. Разорвать контакт не получалось, языки огня вязали по рукам и ногам, обугливая иллюзорную плоть до кости. Связь оборвалась сама: солнце, как ком жёваной бумаги, пущенный из рогатки, ринулось в зенит, отпуская свои жертвы, и до угасающего сознания телепатов донеслась удивительная эмоция: разочарование. Впору было поверить, что пленники, чей мозг подвергся сканированию, ужасно страдают, потому что не сгорели до конца.

Эксперимент хотели повторить. Нашлись добровольцы, согласные рискнуть. Но госпожа Зеро категорически запретила копаться у астлан в мозгах без особого на то дозволения. По прилету Марка старуха заставила молодого человека трижды пересказать ей историю гибели декуриона Жгуна. В подробностях, не упуская ничего. Слушала, кусая губы; вертела стилус в тонких, неприятно подвижных пальцах.

— Хорошо, — наконец сказал она. — Клеймить нельзя. Сканировать тоже нельзя. Добровольцы — идиоты. Они не понимают, что будет только хуже. Попробуем с Изэлью, у нее нет эйфории…

— Попробуем, — согласился Марк.

Старуха прищурилась:

— Думаешь, получится?

— Почему нет? Важно, чтобы Изэль ничего не знала о сканировании. Телепат должен быть предельно осторожен. Если Изэль почувствует момент насилия, начнет сопротивляться, потерпит поражение…

— Что тогда?

— Ее рассудок может воспринять это как плен. Честный плен, которого она была лишена на Астлантиде. А мы уже знаем, к чему приводит фактор плена у астлан. Повторяю: максимальная осторожность. У вас есть телепат такого класса, чтобы превратиться в невидимку?

— У нас нет, — старуха ухмыльнулась. — Есть на Ларгитасе. Клод Лешуа, эксперт высшей категории. Максимальная глубина проникновения в сознание объекта. Завтра мы встречаем его в Бен-Цанахе…

Марк еще не знал, что Клод Лешуа предложит сканировать Изэль в ресторане.

II.

Склонившись к роялю, пианист наигрывал медленную импровизацию. В холодноватой лирике, как нож в сугробе, прятался остро синкопированный ритм. Пианист улыбался, словно замыслил каверзу. Глаза его были закрыты. Долговязый, нескладный, медно-рыжий музыкант с волосами такого уникального оттенка, что они могли быть только крашеными. Мелодия завивалась колечками, неслась поземкой по санному следу.

— Красиво, — сказала Изэль.

Марк кивнул. Он вспомнил бородатый анекдот про импровизатора и трех генералов. Попивая бренди, вояки долго слушали сложную обработку темы, а потом один спросил с сочувствием: «Что, не получается?» Дед вспоминал эту байку к месту и не к месту, Пак хохотал басом, а Марк обижался за армию. Потом он узнал от маленького акробата, что дядя Гай в юности тоже обижался, даже драться лез, и проникся к анекдоту удивительной, почти семейной любовью.

— О чем ты думаешь? — спросила Изэль.

Не найдя ничего лучшего, Марк начал:

— Сидят три генерала в ресторане. Ты слушай, это юмор. Пришли с женами, много пьют. Жены захотели музыки. Ну, потанцевать, и все такое…

Ресторанчик, расположенный на территории представительства, знавал генералов. Во всяком случае, больше трех. Сейчас он пустовал: столы, застеленные белоснежными скатертями, стулья с высокими спинками, и ни души. Считать душой доктора Лепида, пившего кофе за угловым столиком, у выхода на веранду, Марк отказывался наотрез. Он прекрасно знал, почему никто из сотрудников не соизволил почтить ресторан своим присутствием. И мучился от этого, чувствуя себя самым отвратительным образом.

Утром, когда они обсуждали со старухой нюансы сканирования, все выглядело иначе. Разумно, рационально, даже элегантно. Бес ее дери, вашу рациональность…

— Забавно, — оценила Изэль, когда Марк закончил. — Нет, правда, мне понравилось.

В голосе астланки мелькнули дедовы нотки. Так старый Луций оценивал репризы коллег: с каменным лицом, изредка кивая, будто соглашаясь с невидимым собеседником. Секундой позже Изэль расхохоталась, как будто лишь теперь уловила соль анекдота.

— Что, не получается! — вытирая слезы, повторила она. — Пойди, скажи это пианисту. Я тебя умоляю…

— И скажу, — Марк встал.

— Не надо! — испугалась Изэль. — Я пошутила.

— Скажу! В следующий раз будешь знать…

— Марчкх!

— Ладно. Я просто закажу музыку. Увидишь, тебе понравится…

— Услышишь, — вслед ему бросила Изэль. — Музыку слушают.

Она сидела к роялю спиной — так, что не могла видеть главного, того, что прекрасно открывалось Марку и доктору Лепиду. Движения пальцев рыжего пианиста не совпадали с музыкой. Не требовалось диплома об окончании консерватории, чтобы понять: импровизация звучит в записи, а рыжий лишь притворяется, погружен в свои мысли.

Не в свои, поправился Марк. В чужие.

— Все в порядке? — спросил он.

— Что?

— Все в порядке, господин Лешуа? — повторил Марк.

Первый вопрос он задал по-астлански, спровоцирован беседой с Изэлью. Но контрвопрос рыжего вернул Марка к унилингве.

— Клод, — не открывая глаз, ответил телепат. — Для вас просто Клод. Да, все в порядке.

Марк полез в карман и достал бумажник. Он мог бы просто коснуться уникомом терминала, укрытого в крышке рояля, и на счёт пианиста упала бы некая сумма, достаточная, чтобы оплатить заказ. Но Изэль, обернись астланка к эстраде, вряд ли поняла бы смысл этого жеста. Поэтому Марк извлек мелкую купюру и положил её на подставку для нот.

— Жарко, Клод?

— Жарко, — согласился телепат. — Но терпимо.

— Пирамида?

— Ага. И солнце в зените. Оригинальная штука, впервые сталкиваюсь.

— Будьте осторожны…

— Спасибо за заботу. Похоже, мне никуда не деться с этой пирамиды. Впрочем, отсюда хороший обзор. Для начала сойдёт. Для начала, — Клод улыбнулся собственной шутке, — выше крыши. Качну по максимуму, а потом разберёмся, что на пользу, что мимо кассы…

— Она ничего не чувствует?

— Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете?

— За специалиста высшей квалификации.

— Благодарю. Что вам сыграть?

— Из мюзикла «Тень в ночи». Там есть одна тема…

— А-а, помню. Сиропчик, любовь-морковь. Сейчас…

Клод сунул руку под клавиатуру. Легко касаясь сенсоров, сбросил заказ: «Тень в ночи», тема Аделии. Затем опустил руки на клавиши, ожидая. Он опоздал со вступлением, отстав на полтакта, но это не имело значения.

Марк вернулся к столу.

— Приятная музыка, — одобрила Изэль. — Это песня?

— Песня. В мюзикле есть девушка Аделия, она поёт о том, как хочет вернуться домой…

Марк осекся. Объяснение было слишком рискованным. Но Изэль ничего не заметила, или притворилась, что не заметила. Наслаждаясь каждым кусочком, она приканчивала десерт, оставив зеленые и красные вишенки на закуску. Свободной рукой Изэль управляла коммуникатором. По распоряжению госпожи Зеро ей выдали личный уником, урезав функции до минимума. Когда астланка выходила в вирт, специальный оператор курировал ее запросы, разрешая одни и запрещая другие. Для Изэли это выглядело как проблемы со связью. Главным образом в проблемы входило все, связанное с Астлантидой — пуповина, связывающая Изэль с родиной, была перерезана. В качестве замены предлагались искусство, культура и спорт Ойкумены.

В аппарат был встроен переводчик, дублирующий речь и текст на астланский.

— Красивый мужчина, — Изэль ткнула пальцем в голосферу, которую обычно сплющивала, превращая в экран. Говорила, что ей так удобнее. — На тебя похож. Это архивные кадры? Тут написан год съемки, но я путаюсь в вашем летоисчислении…

На экране мчались лошади. Быстрей, еще быстрей, по кругу манежа. На спинах лошадей мелькали наездники. Творили чудеса: вбок, вниз, под брюхо, сальто с седла. В центре арены конским вихрем управлял человек с шамберьером. Усы руководителя группы закручивались умопомрачительным винтом.

Канал «Арт-шоу» числился у Изэли в любимых.

— Цирк, — объяснил Марк. — Такое развлечение.

— На тебя похож, — упорствовала Изэль.

— Я не ношу усов.

— И зря. Тебе бы пошло́.

Марк пригляделся к ролику. Отметил год записи. Какое сегодня число? Ох, мама моя… Чтоб ты скис, балбес, сказал он себе. Дырявая твоя память. Стыдно-то как! И папа не напомнил, и дядя…

— Это мой дед. Луций Тумидус, в молодости. Позже он стал клоуном.

— Я ж говорю, одно лицо. Только без усов.

— Дед сбрил усы, когда ушел из наездников.

— А ты отпусти. Или у вас в армии запрещают? «Главное в творческой индивидуальности Луция Тумидуса — это чувство юмора при внешней невозмутимости. Виртуозно разработанная маска позволяла клоуну работать в самом трудном жанре — лирико-романтических репризах. Сегодня, в день 75-летнего юбилея артиста…» Марчкх! Ты поздравил дедушку с юбилеем?

— Ага, — кивнул Марк, отводя глаза.

— Врёшь! Марчкх, у тебя нет души! Немедленно поздравь…

— Не кричи, подавишься.

— Бессовестный ты человек! Это же твой родной дедушка…

Изэль была так естественна в праведном гневе, что Марк даже усомнился: копается Клод в мозгах астланки или дурака валяет? К неловкости — забыл про день рождения деда! — примешивалась неловкость двойная. Отвлекать Изэль светской болтовней, пока Клод забирается в её рассудок всё глубже и глубже, было сродни необходимости держать женщину за руки и ноги, пока кто-то другой её насилует. То, что Изэль не замечала ментального присутствия Клода, мало что меняло для Марка.

Приходилось подбадривать себя, а верней, глушить раздражение, недостойное офицера на задании, щелчками воображаемого кнута:

«Alles!».

— Ты отпишешь ему сегодня же, — безапелляционным тоном заявила Изэль, приступая к вишенкам. — Или позвонишь. Как тут у вас поздравляют? А сейчас закажи что-нибудь приятное.

— Еще один десерт?

— Музыку! Слышишь, он не играет?

С огромным удовольствием Марк сбежал бы сейчас на Ломбеджи, Сечень, Тренг, к черту в зубы, не то что к роялю. Подгоняемый угрызениями совести, он взошел на эстраду. Телепат сидел с прямой спиной, руки его без движения покоились на клавиатуре: пара бледных перчаток. Лоб Клода Лешуа был усеян крупными каплями пота. Уголок рта слабо подрагивал, словно Клод не знал: улыбнуться ему или зарыдать?

— Жарко? — посочувствовал Марк.

— Холодно, — возразил Клод. Он катал желваки на скулах, как если бы у него разыгралась язва. — Такая холодина, что кошмар. Ночь. Глухая ночь. Даже звезд нет. Я боюсь свалиться с пирамиды.

— Боитесь?

— Да. В темноте кажется, что площадка уменьшается. Какая-то зараза обгрызает ее с краев. Тут все время так: то солнцепек, хоть сдохни, то ночь и холод. Качели, мать их!

— Не кричите. Нельзя, чтобы вас услышала Изэль.

— Что она делает?

— Ест маринованые вишни.

— Приятного ей аппетита. А что делаете здесь вы?

— Где здесь? В ресторане?

— На пирамиде.

— Вы с ума сошли?!

— Не кричите. Нельзя, чтобы вас услышала Изэль. Я отчетливо вижу вас. Вы чуточку светитесь. Когда восходит солнце, вы отступаете к краю площадки. Вас там много.

— Кого — нас?

— Пятеро, — чужим голосом сказал телепат. — Ты, и еще пятеро.

— Это галлюцинация, — уверенно объяснил Марк. Уверенности в нём не было ни на грош, но он очень старался. — Мы, помпилианцы, редко получаем ипостаси под шелухой. Только при активной работе клейма. Я сейчас никого не клеймлю. О дуэли вообще речи нет…

— Чикчан, — Клод вытер лоб о плечо, изогнув шею невозможным образом. — Кими, киб, иик, кан. Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Проклятье, я не могу так работать! Вот, опять солнце. Ну хорошо, солнце — это доминантное стремление. На грани мании…

Он говорил сам с собой, забыв о Марке.

— Включите музыку, — потребовал Марк. — Мы слишком долго беседуем.

Клод сунул руку под клавиатуру. Заиграл саксофон: медленно, тягуче, с хрипотцой. К счастью, саксофону аккомпанировало фортепиано. Марк оглянулся. Изэль увлеченно доедала вишни, нимало не интересуясь телепатом. Похоже, она сочла духовые записью, которой подыгрывает живой музыкант. Заказ Марка оказался сложным, вот пианист и выкручивается.

— Солнце — доминанта, — бормотал Клод. Левой рукой он растрепал свои медные волосы, устроив на голове настоящий пожар. — Ночь — депрессия. Отсутствие солнца, подавленность, обреченность. Качели — аффективный психоз. Но ты? Убирайся! И вы убирайтесь! Когда станет темно, вы столкнете меня вниз…

Словно в подтверждение сказанного, телепат крутанулся на вертящемся табурете, утратил равновесие и сполз на пол. Он дрожал, подчиняясь ритму озноба, стучал зубами, дергал сомкнутыми веками, как слепой. Изо рта на подбородок вытекла струйка липкой слюны. Бледность щек резко контрастировала с крашеным огнем кудрей.

— Врача! — закричал Марк.

— Что с ним? — ахнула Изэль.

Марк не заметил, когда она подбежала к эстраде.

— Приступ, — солгал Марк. — Сердечный приступ. Воды!

Секундой раньше он сообразил, что во время их беседы Клод не шевелил губами. Я подошел к нему, вспомнил Марк. Я заговорил. Я заговорил первым. Это значит, что я говорил по-астлански. Он ответил мне. Ответил, не шевеля губами. Он что, общался со мной напрямую? А я, дурак, ничего не заметил… Он видел меня на вершине пирамиды. Зацепил мой мозг при сканировании Изэли? Вряд ли — эксперт высшего класса не совершает ошибок. Он видел под шелухой меня, и астлан, убитых мной, и я понятия не имею, как это объяснить. День, ночь, качели…

— Вода! — Изэль протягивала стакан. — Я принесла воду!

— Уходите! Оба!

Доктор Лепид присел рядом с бесчувственным телепатом на корточки. Костюм доктора был в коричневых пятнах — от волнения Лепид облился кофе. Пальцы вцепились в запястье Клода, нащупали пульс. Судя по выражению лица доктора, пульс ему не понравился.

— Помогите мне! — велел Лепид. — Надо перевернуть его на бок.

Марк без труда выполнил приказ. Несмотря на рост, Клод был очень легким.

— Зачем?

— Язык. Во избежание блокады дыхательных путей, — Лепид наклонился вперед, зашептал Марку в самое ухо: — Уведите ее! Все будет в порядке, вы, главное, уведите ее! Отвлеките чем-то, займите… Трахните, наконец! Скажите, что пианист вне опасности! Поняли?

— Да.

Марку повезло. Изэль дала увести себя, не оказав сопротивления. После Марковой селезенки, а в особенности, нового глаза, она очень доверяла медицине Ойкумены. И хорошо знала творческих людей, в частности, музыкантов, для которых свалиться в обморок — плевое дело.

Снаружи их ждала госпожа Зеро.

— Я в курсе, — старуха поджала губы. — Идем за мной. Я знаю, чем ее отвлечь. Думала устроить тебе сюрприз. День сплошных сюрпризов…

Быстрым шагом, не произнеся больше ни слова, они прошли через парк кратчайшим путем. Изэль, кажется, хотела о чем-то спросить, но побоялась. Выворачивая из-за декоративных кустов спиреи, чьи ветки были покрыты пирамидальными метелками соцветий — опять пирамиды! — Марк заметил толпу у ворот. Пикет? Демонстрация?! В толпе, едва не опрокидывая народ, гарцевала — Великий Космос! — пятерка лошадей. На ограде верхом, чудом примостившись между остриями прутьев, сидел карлик. Он жонглировал бутылками. Не прекращая жонгляжа, карлик заорал, указывая на идущих, и к Марку, расталкивая смеющихся охранников, двинулись три человека. Дядю Марк узнал не сразу, потому что Гай Октавиан Тумидус был в штатском. Отца он тоже узнал не сразу, потому что Юлий Сергий Тумидус был в военной форме. Костюм с галстуком, рукава сорочки схвачены жемчужными запонками. Мундир обер-манипулярия с цветными аксельбантами. Галстук, плетеный из шнуров, с блестящим наконечником, подозрительно напоминал часть аксельбанта — примерно так же старший брат напоминает младшего.

Третий мужчина был в клетчатой паре и кепи с помпоном.

— Деда!

Марк побежал.

За спиной, забыв о Клоде Лешуа, хохотала Изэль.

III.

Он прилетел на Тишри, вспоминал Марк, глядя, как Изэль раскладывает пасьянс. Прилетел справлять юбилей. Он и дядю Гая заставил прямо с Китты вернуться на Тишри — бегом через весь космос, в составе колланта, поднятого по тревоге. Я спросил деда: неужели это из-за меня? Много мнишь о себе, парень, ответил он. Меня умоляли на коленях, мне купили билет-люкс. Из-за тебя, волчонок? Ах, прости — волк, волчище, вожак стаи! В тишрийском цирке я давал свои первые гастроли, как наездник. И вторые первые гастроли, как клоун. Ты в курсе, что это за каторга — смешить гематров? Зал битком, морды — кирпичом, и в особо удачных моментах, там, где варвары уже надорвали бы животики, здешняя публика говорит хором, мертвыми голосами: «Смешно…» У меня не было высшей похвалы, чем это бесстрастное: «Смешно…» Хуже гематров только клоуны — мало того, что клоуны не смеются, так они еще и дают советы. Деда, сказал Марк, ты прелесть. Прелесть! — возмутился дед. Я — кумир! Я — звезда первой величины. Они хотят присвоить цирку мое имя. Представляешь? Большой цирк на Яблочном бульваре, имени Луция Тумидуса. Нет, я, конечно, соглашусь. Я тщеславен. Но сперва я желаю кобениться, крутить дули, выставлять условия. Например, спросил Марк. Дед подбоченился. Например, ухмыльнулся он, пусть накроют приличный стол прямо на манеже. Идем, парень! Бери свою красотку и дуй за старым Луцием! Поглядим, приличный ли у них стол…

«Фигня, — бросил Пак с ограды. — Я накрыл бы лучше».

Лонжи, вспоминал Марк. Канаты. Какие-то трапеции. Кольца. Часть колец горела, словно перед прыжком хищника. Стол занял весь манеж целиком, по спирали, пройти было невозможно, а над головами пьющих, жующих, провозглашающих тосты летал счастливый Пак, цепляясь за что попало. На лету карлик ухитрялся подливать в опустевшие бокалы из бутылок, которых у него было невообразимое количество. Потом вывели слона. Или сначала лошадей? Нет, слона, на котором сидел директор цирка. Слон топтался в кулисах: большой, серый, сонный. Пожилой гематр держал в руках воздушный шарик, оформленный под голову деда в клоунском гриме. Грима было минимум. Дед сказал, что так он и проработал всю карьеру паяца. Зачем красный нос и рыжий парик, если у тебя по жизни глупое лицо? Дядя напился, папа напился тоже. Они сделались похожи-похожи, один кричал, что с детства мечтал стать военным, другой — что стремился в инженеры, и нельзя было разобрать, кто что кричит и куда стремится. Впрочем, оба быстро сошлись на том, что просрали молодые годы впустую. Следовало идти в цирк униформистами, а теперь хоть застрелись. Изэль растворилась в пестром карнавале, ее смех несся отовсюду, ведя диалоги на птичьем языке, а Марк вертелся на стуле, почти не ел, поднимал за деда рюмку с минеральной водой…

Знал: от спиртного будет только хуже.

Качели, бубнил ему в уши невидимый телепат. Аффективный психоз. Что ты здесь делаешь? Убирайся! Когда станет темно, ты столкнешь меня вниз! Клод замолкал, пожираемый веселым гамом, чтобы начать сначала: качели, психоз, что ты здесь делаешь…

Хотелось на фронт.

Когда перезвонила госпожа Зеро и сказала, что Клод Лешуа в безопасности, стало легче, но ненамного. Я же радовался, сказал себе Марк. Радовался, когда он упал в обморок. Злорадствовал, не отдавая отчета в собственном злорадстве. Я лишь сейчас начинаю это понимать. Ты помнишь, Кнут? Тебе казалось, что рыжий телепат насилует Изэль, которую ты держишь для его удобства. И вот — насильник валяется без чувств, посрамлен Изэлью и тобой, сброшен с пирамиды, а ты стоишь над ним дурак дураком и боишься признаться, что рад без памяти, доволен, удовлетворен итогом сеанса. Куда ты катишься, обер-центурион? В шизофреники, в палату с мягкими стенами.

«Разговорчики! — рявкнул Кнут. — Отставить, боец!».

— Доброе утро!

— Доброе, — рассеянно отозвалась Изэль, занятая картами.

Марк прикрыл дверь. Встал за спиной атланки, изучая расклад. Карты были странными, без мастей. Изэль щелкнула по крайней, с изображением черноволосой смуглянки, завернутой в лазурное сари. Между бровями смуглянки красовалось багровое пятнышко. Над картой всплыла голографическая памятка: «Брамайны (самоназвание расы). Родина — созвездие Слона, звезда Атман в области Хобота. Цивилизация расы Брамайн возникла на шестой планете Чайтра, распространившись позднее на пригодные для жизни планеты Хобота и Головы — Вайшакху, Шравану, Пхальгуну…».

— Кто дал тебе эти карты? — спросил Марк.

Он вспомнил, где используются такие колоды. У варваров ранне— и среднетехнологического типа, в учебных заведениях. Когда молодежи приходит время получить общее представление о расах, населяющих Ойкумену, им выдают карты на дом, вместе с заданием. В училище, на занятиях по психологии ботвы, курсантам показывали фильм, где школьники Террафимы выступали перед классом с заранее подготовленными докладами: по докладу на каждую карту.

— «Испытывая физические страдания, — вслух прочла Изэль. Белки ее глаз были красными, под нижними веками набухли мешки, словно от недосыпа, — брамайны накапливают энергию, которую способны передать на механическое устройство или аккумулятор. Внешне слабо реагируют на раздражители: холод, зной, голод, жажду. В реальности, согласно расовой психофизиологии, даже от мелких неудобств страдают во много раз сильнее, чем представители других рас. Негативные ощущения переносят без ущерба, и даже с пользой». Мне дал эти карты доктор Лепид.

— Зачем?

— Сказал, что мне пора знакомиться с населением Ойкумены. Во всем его многообразии. Марчкх, это ведь правда?

— Что?

— Про брамайнов?

— Правда.

— Они уходят в солнце?

— Вряд ли, — честно ответил Марк. — Не думаю.

— Ну да, правильно. Если всю энергию сбрасывать на двигатель при жизни, на солнце ничегошеньки не останется. Помрешь, и тебя закопают, и все.

— Брамайны кремируют своих покойников. Они полагают, что душа возрождается после смерти в другом живом существе. Живет дальше, и так по кругу.

— И никакого солнца?

Марк промолчал.

— «Планеты брамайнов густонаселены, — голос астланки, зачитывающей текст, звучал размеренно, как у информателлы. Марк не слыхал раньше, чтобы Изэль говорила подобным образом. — Нищета, грязь, скудное питание, жаркий и влажный климат. Это обусловлено природой расы Брамайн: чем больше телесных лишений, тем выше персональный энергоресурс. Оставив родину, совершеннолетний брамайн предлагает свои услуги в качестве энергопридатка…» Ты пользовался услугами брамайнов, Марчкх?

— Нет.

Он сказал правду. Он пользовался брамайнами, а не их услугами. И даже не брамайнами, а рабами. После клеймения расовая принадлежность раба теряла значение для хозяина. Вехден, гематр, смуглая уроженка Вайшакхи с пятнышком между бровями — можно ли пользоваться услугами стула?

Услугами своих же ногтей?!

Щелчок Изэли оживил следующую карту: мужчина с медальным профилем был одет в белое. «Вехдены (самоназвание расы), — уведомляла голограмма. — Родина — созвездие Колесницы, звезда Йездан. Цивилизация расы Вехден возникла на седьмой планете Фравардин, позднее были колонизированы еще две планеты той же системы — Хордад и Михр. На Михре существовала первобытная раса аборигенов, частично истребленная, частично растворившаяся среди вехденов…».

— Ты пользовался услугами вехденов?

— Нет.

— «Внутреннюю энергию вехдены накапливают при помощи сложной системы запретов и ограничений. В качестве примеров: чтобы налить воду, необходимо вымыть руки, запрещено оплакивать мертвых, нельзя ходить босиком и т. п. Накопленную таким образом энергию вехдены способны передать на механическое устройство или аккумулятор». И никакого солнца, сплошной аккумулятор… Марчкх, почему ваши солнца еще горят?

— Не знаю. Доктор Лепид — идиот. Тебе рано…

— Поздно. Поздно, Марчкх. «Помпилианцы (самоназвание расы). Родина — созвездие Волчицы, звезда Нума. Цивилизация помпилианцев возникла на Помпилии, третьей планете системы; после выхода расы в дальний космос были колонизированы планеты Квинтилис и Май (система Тация) и планета Октуберан (система Тулла) в созвездии Семи Холмов…» Это ведь ты, Марчкх? Твоя родина — не Ойкумена. Твоя родина — Квинтилис.

— Октуберан, — поправил Марк. — Я родился на Октуберане.

— «Помимо вышеуказанных патерналистских планет, раса помпилианцев силой захватила ряд варварских раннетехнологических миров в окрестностях Волчицы и Семи Холмов. Большая часть захваченного населения была превращена в рабов, что послужило причиной первого вооруженного конфликта между помпилианцами и объединенными силами вехденов и гематров. После заключения пакта Августа-Туса…» Ты — помпилианец, Марчкх. Значит, у тебя есть рабы. Вернее, ты был помпилианцем.

— В каком это смысле — был?

— Сейчас ты астланин. Я тебе уже говорила. Ты — астланин, значит, у тебя нет рабов. Ты отпустил их? Или они сами ушли?

— Никуда они не ушли.

— Почему?

— Не могут, — пожал плечами Марк. — Если я не прикажу.

Или не отпущу на волю, подумал он. Расти у Марка шерсть на загривке, она встала бы дыбом. Перед ним сидела бомба. Бомба в шелковой блузке, и черт ее знает, когда рванет. Какими соображениями руководствовался доктор Лепид, выдавая Изэли карты с раскладом рас Ойкумены? Марк даже представить не мог, какой реакции ему ждать от астланки. Вряд ли Изэль, узнав о рабстве, проникнется к помпилианцам страстной любовью. Обер-центурион Кнут, офицер абордажной пехоты, не знал никого из инорасцев, кто был бы способен на столь своеобразное чувство.

— «В процессе эволюции, — Изэль говорила медленно, словно шла босиком по битому стеклу, — у помпилианцев сформировалась психофизиологическая способность „ставить клеймо“, то есть брать представителей иных рас в специфическое рабство. Подчинение рабов хозяину абсолютно, психика раба подавляется хозяином с любого расстояния. Жизненную энергию, которую помпилианцы называют энергией свободы личности, раб по воле хозяина способен передать на механическое устройство или аккумулятор…» Ты можешь сделать меня рабыней, Марк?

— Не могу. Ты слишком хочешь в солнце.

Голос сел, отдавая в хрип. Связки, отстраненно подумал Марк. Вчера пил много холодного. Надо следить за здоровьем. Надо быть осторожней.

— А доктор Лепид?

— Тоже. Твое желание сжигает нас.

— Насмерть?

— Да. Нельзя быть хозяином солнца.

Военная тайна, подумал Марк. Государственная тайна. В гробу я видел какая тайна. Неужели я разгласил все тайны разом?

— А если бы я хотела в солнце не так сильно?

— Тогда смог бы. Наверное.

— А доктор Лепид?

— Тоже.

— Нет, доктора Лепида я не хочу. Лучше ты. Ты правда ничего не чувствуешь в отношении своих рабов? Совсем-совсем ничего? Тут пишут: «…полное отсутствие эмоциональных реакций». И дальше: «…к рабам и кандидатам в рабы, взятым в плен».

— Ничего, — Марк откашлялся. Было жарко. И становилось жарче с каждой секундой. От всей Ойкумены остались они с Изэлью, сам-двое. На вершине пирамиды, под беспощадным солнцем. — Такая психофизиология. Как у ваших сборщиков «топлива».

— Нет, у сборщиков просто навыки. Если их разозлить, они ого-го как чувствуют. А ты, оказывается… Или тебя можно разозлить? Обидеть? И ты…

— Раб не в состоянии меня разозлить. Ботва не в силах меня обидеть. Ничем, никогда.

— Ботва?

— Кандидат в рабы.

— Они сопротивляются? Когда ты берешь их в плен, они оказывают сопротивление? Дерутся, когда ты ставишь им клеймо?!

— Всегда.

— Значит, это честный плен, — губы астланки затряслись. Глаза остались сухими. В них появился лихорадочный блеск. — Вы, помпилианцы! Вы…

IV.

— Вы благородней всех! Ваша миссия… Я тебе ноги целовать готова! Брамайны, вехдены, варвары — как им уйти в солнце без вас? Без честного плена?!

Зной. Ком огня над головой.

— Они растрачивают себя впустую! Разменивают на гроши! А вы спасаете их от их же собственной мелочности! Берете в честный плен, кормите, поите до тех пор, пока они не уйдут в солнце… Вы лишили себя чувствительности по отношению к пленникам, чтобы не сгореть от сострадания! Это же подвиг! Самопожертвование расы! Матерь Омесиуатль, я и представить не могла…

Холод. Тьма. Площадка делается меньше.

Оступись — упадешь.

— Вы — такие же, как мы, только лучше! В тысячу раз лучше! Взяв рабов под абсолютный контроль, вы избавляете их от проблемной эйфории. Вы растягиваете процесс перехода, исключив болезненный фактор ножа. Ваша человечность, Марчкх, ваша ответственность за чужие судьбы…

Жара. Холод. Качели. Аффективный психоз. Что я здесь делаю? Клод Лешуа, крашеный телепат, не выдержал, упал в обморок. Надо держаться. «Alles!» — щелкает шамберьер. Кони бегут по кругу. Грохот копыт превращает мысли в кашу.

— Вы отказались от пролития крови, от конфликта устремлений — чистый, стерильный конструктив. Мало того, что рабы весь переходный период живут в прекрасных условиях — они лишаются плотских страстей, отягчающих дорогу в высшую жизнь! Мы — жалкие дикари, ничтожества в сравнении с вами…

Пальцы Изэли. Вцепились в ткань кителя — не оторвешь. Дыхание Изэли. Горячей зноя, дрожащего над пирамидой. Близко. Ближе некуда. Сейчас рухнет ночь. Без звезд, без луны — тройной дистиллят мрака.

— Ты ошибаешься, Изэль. Мы не готовим рабов к переходу в солнце. Мы просто пользуемся ими, как зарядными устройствами. Миссия? Нет, будничная потребность…

— Не лги мне, Марчкх! Мы тоже пользуемся энергией перехода. И что? Вы отбираете свою толику годами, мы — в единый миг. Вот и вся разница! Нельзя стесняться своего благородства…

Шелк блузки. Скользит, сминается.

— Это рабы! Понимаешь, рабы!

— Это честные пленники! Хорошо, зови их рабами…

— Дура! Это рабы, роботы, овощи… Какое, к чертям собачьим, солнце? Ты что, полагаешь, что после смерти я окажусь в одном солнце со своими рабами?! Я, помпилианец?!

Уроженец Помпилии не испытывает чувств по отношению к рабам. Но уроженцу Помпилии омерзительна идея рабов, которых он облагодетельствовал. Его бесит сама мысль о том, что он готовит рабов к лучшей жизни, что после физической смерти они воссоединятся: хозяин и рабы. Убийственный парадокс — бешенство помпилианца при разговоре о рабах. Удар, подламывающий опоры и устои.

Бомба, заложенная под фундамент.

— Сделай меня помпилианкой!

— Что?

Рвется шелк. Летит град пуговиц.

— Сделай меня помпилианкой!

Жарко. Жарче не бывает.

— Рабы — не люди! Рабы — вещи! Ими пользуются…

Губы. Руки. Крик сминается, комкается, превращается в рычание. Острый угол стола. Мягкая грудь, твердый бугорок соска. Горячо. Влажно. Карты летят на пол. Два тела падают на карты. Катаются, словно борцы в партере. Стаей птиц летит одежда.

— …рабы! Какое, мать его, солнце?..

— Сделай… помпилианкой!..

— Ты сошла с ума!

— Сделай… если не можешь рабыней…

Личная жизнь Изэли на обзорниках доктора Лепида. «Прежде чем войти к нашей дражайшей цапельке…» Телепат, притворяясь пианистом, шарит в сознании астланки. «Тень в ночи», тема Аделии. Сиропчик, любовь-морковь. «Женщина — инструмент тонкий, ранимый. Прежде чем играть, надо размять пальчики…» Фронт проходит через рубеж Астлантиды. «Твой рапорт ляжет под сукно. Не жди, не надейся». Остров Цапель, пурпур и золото. Остров тонет в звездной пурге. «Ты останешься при старухе: чесать ей пятки на ночь…».

Это нож, нож под ребром. Тело выгибается, бьется рыбой, выброшенной на берег. Катастрофически не хватает воздуха. Дышать — значит, вгонять нож глубже. Выковыривать сердце, укладывать его в энергоприемник. Сил много, надолго хватит.

— Ты!..

— Я…

— Да что ты смыслишь в рабах?

— А что ты смыслишь в солнце?!

— Молчи…

— Сделай рабыней! Не можешь? Тогда — помпилианкой…

Чикчан, кими, киб, иик, кан. Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Проклятье! На этой пирамиде слишком мало места. На ней тьма народа. Смотрят, молчат. Улыбаются. Это вам что, цирк?! Дуэль на клеймах?! Легче было драться в сумеречном зале, чувствуя в руках копье. Скользкое древко, черный обсидиан наконечника. Мелькает, движется. Входит в плоть, открывая красное, кипящее. Выныривает, чтобы вернуться.

Карты сминаются, рвутся.

Была Ойкумена, и нет.

В открытую дверь входит ягуар. Ложится у порога, загородив дорогу. Кладет голову на лапы, притворяется, что дремлет. Левый глаз Катилины поблескивает янтарем.

V.

Пуговицы выскальзывали из пальцев. Казалось, они завидуют другим пуговицам: маленьким, перламутровым. Те свободно валялись на полу, в ошеломляющем беспорядке. Никто их не принуждал стать в строй, не заставлял лезть головой в петлю. Уже застегнувшись, взявшись за галстук, Марк сообразил, что пропустил ряд. Рубашка скособочилась, сидела как на чучеле.

Вздохнув, он начал всё по новой.

— Не переживай, — смеясь, заметила Изэль. — Хочешь, помогу?

Пока Марк стоял у зеркала, она успела расстелить диван и сейчас лежала не вдоль, а поперек, самым вызывающим образом. Одеться астланка и не подумала. Вот бесстыжая, вздохнул Марк. Он устал, как после марш-броска в полной выкладке. Воображение живо рисовало доктора Лепида, пускающего слюни у обзорников. Начнет шутить, решил Марк, дам в морду. А там хоть трибунал… Впрочем, трибунал светил так и так, при любом раскладе.

— Это честный плен, — сказал он с горьким сарказмом. — Никто не скажет, что я не сопротивлялся до последнего. Только когда речь зашла о рабах… Марк Тумидус, благодетель рабов! Какой помпилианец смог бы это вынести?

— Я тебя изнасиловала, — согласилась Изэль. — Подай на меня в суд.

Потянувшись всем телом, она мурлыкнула: большая, гладкая кошка. У дверей заворчал Катилина: впору было поверить, что беседу ведут два ягуара, самец и самка, а обер-центурион Кнут, дурак безмозглый, тут вовсе ни при чем.

Марк тщательно заправил рубашку в брюки.

— Сделай меня помпилианкой, — повторил он, затягивая ремень. — Ты это серьезно?

— А что?

Изэль забросила руки за голову. Ее отражение в зеркале… Марк постарался сосредоточиться на кителе. Чертовы пуговицы, сговорились, что ли? Пять в ряд, плюс еще две на накладных карманах. Марк не помнил, когда расстегнул карманы, а главное, зачем.

Он представил на своем месте дядю, отца, деда. Пожалуй, только старый клоун легко выпутался бы из сложившейся ситуации. Клоуны привычны к дурацким положениям.

— Ты и впрямь рассчитывала… Нашла способ, да?

— Способ как способ, не хуже прочих. Если драка в пирамиде может сделать из помпилианца астланина, почему секс под домашним арестом не может сделать из астланки помпилианку?

— Дура, — с чувством произнес Марк. — Дура набитая.

Изэль расхохоталась:

— Нет, мой герой. Я не надеялась, что всё так просто. Но способ есть, я уверена. Найди его, а пока будем довольствоваться тем, что в нашем распоряжении. Вдруг получится? В крайнем случае, рожу ребеночка. Маленького астланчика…

— Почему астланчика?

— Кто ещё может родиться у двоих астлан?

— Я — помпилианец. Ты же сама просила, нет, требовала…

— Ты — два в одном флаконе. За одну цену.

— А ты — воплощение цинизма. У детей в межрасовых семьях не сохраняются энергетические свойства родителей. Родишь варвара, будешь с ним нянькаться… Погоди! Как это: родишь? Ты что, пила таблетку? Таблетку для зачатия?

— Ты хотел сказать: против зачатия?

— Ничего подобного! У нас женщины в период полового созревания идут в поликлинику… — Марк чувствовал, что смущен, и злился ещё больше. — Короче, они беременеют только после приема специальной таблетки!

— Именно таблетки?

— Порошка! Инъекции! Откуда я знаю?!

— Ты такой милый, когда кричишь. Нет, я не принимала никаких таблеток. У нас все наоборот: когда не хотят детей, принимают таблетки. Порошки, инъекции… Еще есть спирали и презервативы. Прочесть тебе лекцию о противозачаточных средствах?

— Издеваешься?

— Ну, немножко. Считай, что я тебя покусываю за ухо. А ты рычишь и скалишь зубы. Уходи скорей, я хочу помыться. Найдешь способ, возвращайся. Не найдешь — все равно возвращайся. Скажешь мне, что я дура и воплощенный цинизм…

Когда он вошел в кабинет доктора Лепида, первой, кого Марк увидел, была госпожа Зеро. Старуха стояла, держась за край стола. Доктор сидел в углу, на стуле, закинув ногу за ногу. Судя по лицам обоих, Марк заслуживал не трибунала, а титула «Отец отечества».

Обзорники показывали комнату Изэли. Самой астланки в комнате не было — наверное, ушла в душ.

— Молодец, — без обиняков подвела итог старуха. — Давно пора.

Лепид кивнул:

— Секс способствует доверию. Улучшает контактность. Я вам завидую, Марк. Вашей молодости, в первую очередь. И не корчите рожи, не надо. Мы не увидели ничего принципиально нового.

— Я так точно, — буркнула госпожа Зеро. — Будь я на её месте, да лет сорок назад…

— И что? — заинтересовался доктор.

— Этот парень предпочел бы каменоломни. А вы, доктор, захлебнулись бы слюной.

— Площадка, — сказал Марк. — Слишком маленькая.

— Что? — не понял доктор.

— Маленькая площадка, говорю. На вершине пирамиды. Нас на ней слишком много. Того и гляди, кто-нибудь свалится вниз.

— Пирамида?

— Спросите у телепата. Клод введет вас в курс дела. Это не площадка, это коммунальная квартира. Трущобы Вайнареса! Казарма, бес ее дери! Что ни сделаешь, ты у всех на виду…

Старуха пожала плечами:

— Привыкайте, дружок. Привыкнете, и карьера вам обеспечена.

КОНТРАПУНКТ. ЛУИДЖИ ТОНЧИНИ, ЛЕЙТЕНАНТ ВКС ЛИГИ. (На днях). Рыжий клоун — парик дыбом, вульгарные манеры. Белый клоун — утонченность, брови домиком. Задача Рыжего — действие. Задача Белого — привлечь внимание публики к действиям Рыжего. Спроси у детей, кто здесь клоун, и они ответят: «Конечно же, Рыжий!» Спроси у взрослых, кто главный в паре, и они ответят: «Конечно же, Рыжий!» Спроси у знатоков, экспертов искусства, кто держит на своих плечах фундамент буффонады, и они молча укажут на Белого. А еще лучше спросите у клоунов. Рыжий расхохочется, Белый не ответит. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Подлетное время — две минуты, — доложил пилот.

— Принято. Всем приготовиться!

Не глядя, лейтенант Тончини нащупал предохранитель «Универсала» — и беззвучно выругался. Перед высадкой на планету его группу заставили сменить привычные «Скаты» на помпилианскую модель. Трехрежимный «Универсал» был неплох. А вот задание им досталось идиотское! Но приказы не обсуждаются. Лейтенанту оставалось только материться сквозь зубы, так, чтобы не услышали подчиненные. А, пусть слышат, хуже не будет.

— Огонь не открывать! Всем ясно?

— Так точно!

— У нас миротворческая, драть её всей ротой, миссия!

Насчет миссии комиссар Лиги успел проесть плешь всем командирам подразделений. Распинаться комиссар мог часами, но если выжать из его речей ароматическую воду, выходило примерно следующее: «Вы для местных дикарей — спасители. Зарубите это себе на носу, придурки. А главное — вдолбите тузикам. Их тыщу лет резали. Вешали солнечную лапшу на уши — и резали. Больше никто тузиков резать не будет. Мир, дружба, тушенка. Блага цивилизации и теплый сортир до глубокой старости. Подарков не жалеть! Пусть хоть задавятся бусами…».

На первый взгляд задание казалось простым, как разворот «кругом» через левое плечо. Следим, чтобы никто сдуру не открыл пальбу. Высаживаемся, заваливаем тузиков консервами — улыбки до ушей! — и популярно разъясняем ситуацию. Учиняем совместный праздник, наутро сваливаем, пообещав вернуться и дружить дальше. На хрена, спрашивается, задействовать для этого десантный взвод?! Послали бы яйцеголовых контактеров, те на бусах собаку съели. Вывод? Командование опасается подлянки. Мораль? Выполняем приказ, держим ухо востро, а палец — на переключателе паралич-режима…

— Минута до цели!

— Включить аттракт-иллюминацию.

Очередная дебильная идея консультантов при Совете Лиги. На подлете к деревне миротворческие аэромобы должны сверкать огнями, как новогодние елки. Это, значит, с гарантией привлечет внимание любопытных дикарей и настроит тузиков на дружелюбный лад. Ясен пень, привлечет! И хорошо, если только дикарей, а не оператора мобильного ЗРК. Перед высадкой десанта поверхность планеты зачистили от средств ПВО, но лейтенант давно зарубил себе на носу: зачистка полной не бывает.

Под брюхом низко летящего аэромоба неслись джунгли. Сливались в грязно-зеленое месиво, от которого рябило в глазах. Тут запросто могла спрятаться целая армия. На тепловом сканере астланина-солдата от голожопого тузика не отличишь, пока он не шмальнет в тебя из гранатомета. Моб — это вам не десантный бот с термосиловой броней…

— В районе пункта назначения обнаружено скопление туземцев.

На фоне схематичных изображений хижин переливалась россыпь пунцовых клякс. Кляксы ползали с места на место, перекрывали друг друга, сливались в бесформенные комки, вновь разделялись. Это напоминало фильм из охрененно увлекательной жизни бактерий, который лейтенант видел еще школьником. Аэромобы начали сбрасывать ход, планируя зависнуть над деревней. Кляксы слились в единую лужу, замерли — и волной вулканической магмы потекли прочь, за пределы сканируемого пространства.

— Куда?! — не сдержавшись, рявкнул Тончини. — Стоять, уроды!

Чтобы взять себя в руки, ему потребовалась пара секунд.

— Включить аудио-обращение! Мобы один и два — садимся! Моб три — продолжать наблюдение с воздуха.

Вокруг машин, идущих на экстренную посадку, закрутились смерчи. В их воронках плясали сорванные с деревьев листья, жухлая трава и пыль. Джунгли озарялись сполохами радужного сияния — выключить аттракт-иллюминацию никто не озаботился. С небес громыхал суровый проникновенный голос, произнося речь на чужом языке. «Мы пришли к вам с миром, мы друзья…» — и прочая пацифистская дребедень.

Ни иллюминация, ни баритон диктора на тузиков не действовали. Сволочи удирали во все лопатки и уже, считай, скрылись из зоны действия сканеров. Не гнаться же за ними, в самом деле? Стойте, куда вы! Мы вам подарки привезли, давайте дружить… Детский сад, а не военная операция!

— В деревне осталось около двадцати человек, — доложил сержант Гиллеспи.

Лейтенант скрипнул зубами:

— Ладно. Попобуем объясниться с ними.

— Есть объясниться!

— И рожи! Рожи дружелюбнее, мать вашу!

* * *

— Вы не астлане. Да.

На морщинистом лице старика застыло изумление. Нет, он больше не сомневался. Убедился, поверил; сумел принять сей сногсшибательный факт. Но изумление въелось в мозг, вгрызлось в душу. Не астлане! Надо же!

— Не астлане. А кто?

— Миротворцы, — в сотый раз повторил Тончини, зверея.

У старика была на редкость дырявая память. Впридачу его накрыло пресловутым «цивилизационным шоком». А может, им просто попался дурак по жизни? До преклонных лет дожил, а ума не нажил…

— Мир-творцлы? С неба?

— Ага, дедушка. В самое яблочко.

— Мир-творцлы победили астлан? Взяли в плен?

Ну наконец-то! Ржавые шестеренки в башке дедугана со скрипом провернулись. Вокруг Тончини собрались все оставшиеся в деревне жители. Точнее, все, кто не смог убежать. Три бабы на сносях — куда им с такими пузами бегать? Хромой калека. Голая верещащая малышня под присмотром пары угрюмых старух. И плешивый морщинистый дед, в юбочке из полос заплесневелой кожи, от пяток до лысины покрытый выцветшими татуировками. В соседней хижине хрипела совсем уж древняя карга, но ее беспокоить не стали: еще преставится с перепугу!

Пусть себе лежит, мумия.

Хромой зыркал на пришельцев исподлобья, отползал подальше. На вопросы калека не отвечал. Молчал; воротил морду. Тончини плюнул и переключился на татуированного деда. Лейтенанту вызвался помогать капрал Бенолли. Капрала в свое время выгнали с третьего курса психфака за пьянку с мордобоем, после чего он угодил в армию. В строю капралу неожиданно понравилось. Отслужив срочную, Бенолли завербовался контрактником в ВКС Лиги. Психолог-недоучка с опытом боевых действий сейчас пришелся очень кстати.

— С неба, дедушка, с неба. Астлане побеждены, жизнь прекрасна, — видя молчаливое одобрение лейтенанта, Бенолли решил не усложнять. А то старик умом тронется. — Больше астлане не будут вас резать. Понимаешь?

— Не будут резать?

— Ну! Сообразил?

— Не будут отправлять в солнце?!

Тузики совсем не умели скрывать эмоции. Или не считали нужным это делать. Черепашью физиономию старика исковеркал ужас. Тончини никогда бы не поверил, что увидит подобное не по визору, в дешевом триллере, а наяву, на лице живого человека. Вот ведь ублюдки! Это ж до какой степени надо было человеку мозги промыть! Ему говорят: «Живи спокойно, дорогой товарищ!», а он сейчас инфаркт схлопочет!

— Они вас обманывали, понимаешь? Врали вам! Не бойся, мы астлан прижучили. От нас не надо убегать. Мы — друзья. Друзья!

В психологии Тончини был не силен. Но даже он понимал: то, что астлане вдалбливали тузикам век за веком, не вышибешь одной политико-воспитательной беседой. Капрал Бенолли из кожи вон лез, но…

— Не надо убегать?!

Эта грандиозная мысль поразила туземца еще сильнее, чем известие, что их больше не будут резать. Вокруг затаили дыхание женщины, прислушиваясь к разговору. Даже отчаянно голосившая малышня на миг примолкла.

— Не надо! — капрал Бенолли излучал обаяние во всех мыслимых диапазонах. — Зачем от нас убегать?

— А как же плен? Честный плен?!

С логикой у старика были проблемы. Хочешь в плен? Сдавайся, кто ж против! Убегать-то зачем? Бенолли подсел ближе, приобнял кретина за плечи, как лучшего друга. С доверительной убедительностью зашептал ему в ухо, но так, чтобы слышали остальные:

— Плен не нужен. Понял? Плен больше не нужен!

Дедуган ел капрала взглядом. Морщил лоб. Нервно сглатывал, дергал острым кадыком на дряблой, в пигментных пятнах, шее. Мало-помалу на лице старика начало проступать понимание. Наблюдать за этим было забавно. Неужели Бенолли расколол тузика?!

— Мир-творцлы победили астлан, — медленно, стараясь не потерять мысль, произнес старик. Пальцы его скребли грудь, словно татуировки вдруг дико засвербели. — Так?

— Ну! — поспешил согласиться лейтенант.

— Мир-творцлы друзья. Убегать больше не надо. Тлакаелэль понял! Мир-творцлы великие воины! Они могут победить всех-всех-всех! Сразу!

— Точно! — кивнул лейтенант.

В словах тузика звучал здравый смысл. Кто сильнее, тот и прав. Его надо слушаться. Что ж, очень даже разумно для дикаря.

— Мир-творцлы наши друзья. Друзья!

Вскочив от возбуждения, старик звонко хлопнул себя ладонями по ляжкам.

— Не надо убегать! — ликуя, возгласил он. Соплеменники внимали деду с открытыми ртами. — Мир-творцлы всех победят! Всех-всех-всех!

Женщины неуверенно заулыбались. Хромой калека глядел на пришельцев с нескрываемым интересом, но по-прежнему помалкивал, лишь задумчиво ковырял ногтем голый подбородок. Дети разразились дикими воплями. С азартом они принялись тузить друг друга, изображая битву, в которой победят всех-всех-всех. Лишь самый маленький разревелся — испугался шума.

Старик прикрикнул на женщин, и началась суета. Пришельцам выставили угощение: свежие лепешки, разложенные на листьях, плошки с остро пахнущим варевом, горшок с пенной брагой. Пищевой анализатор отравы в еде не обнаружил, и Тончини велел тащить первую порцию подарков. Тушенку — на стол, бусы — дамам, свистульки — детям. Старику и калеке — по ножу, как мужчинам. Чтоб никто не ушел обиженным!

— Племя вернется! — заверял старик новых друзей, налегая на тушенку и громко чавкая. Речь его временами делалась неразборчивой. — Увидят, что никто не гонится, удивятся — и вернутся. Тлакаелэль им всё расскажет! Всё-всё! Люди больше не станут убегать! Мир-творцлы смогут всех-всех-всех победить!

Это «всех-всех-всех победить» сделалось у Тлакаелэля присказкой-паразитом, которую он вставлял к месту и не к месту. Беда у деда с головой, вздохнул Тончини. Ладно, выпиваем-закусываем, ждем возвращения беглецов. Отозвав в сторону капрала Бенолли, лейтенант от души пожал ему руку.

— Честно говоря, не думал, что вы справитесь, капрал. Рад, что ошибся. Вернемся — представлю вас к сержантскому званию.

— Да я и сам не ожидал… — пожал плечами Бенолли.

Вспомнив об уставе, он вытянулся во фрунт, напустил на себя придурковатый вид и гаркнул во всю глотку:

— Рад стараться!

В глазах капрала плясали бесенята. Тончини хлопнул его по плечу и пошел обратно к импровизированному столу — травяным циновкам со снедью, расстеленным прямо на земле.

Старик не соврал: племя вернулось. Поначалу, уверенные, что остаются незамеченными, они выглядывали из зарослей. На сканерах дикарей было прекрасно видно, но лейтенант, боясь спугнуть тузиков, приказал не реагировать. Вскоре туземцы осмелели — или любопытство пересилило — и кучка мужчин с раскрашенными рожами выбралась из кустов. Дед заковылял навстречу, спеша вывалить новости на соплеменников. Дальше всё покатилось по предсказуемому сценарию: изумление, недоверие, град вопросов, на которые старик едва успевал отвечать…

В какой-то момент у лейтенанта возникло чувство нереальности происходящего. Этого не может быть! Его засунули в симулятор. Вирт-модель, плод фантазии обкурившегося программиста, пси-тест — как поведет себя офицер ВКС Лиги в ответ на неадекватную реакцию туземцев? Тыльную сторону ладони пронзила раскаленная игла. Тончини дернулся, зашипел сквозь зубы и с размаху прихлопнул мохнатого кровопийцу в полпальца длиной. Накатили звуки: хор голосов, щебет и щелканье птиц в джунглях, гадкий зуд мошкары. Ударила духота, пропитанная смесью пряных ароматов и болотных миазмов. Лейтенант утер испарину, выступившую на лбу, плюнул на экономию энергии и включил климатизатор, встроенный в комбинезон.

…шаги приближались. Тончини лениво приоткрыл веки.

— Командир, вы не спите?

— Не сплю. Между прочим, благодаря вам, капрал.

Капрал остановился в шаге от входной мембраны моба, не желая соваться внутрь. Знает, шельмец, субординацию. Разговаривать можно и так — мембрану лейтенант отрегулировал на семидесятипроцентную звукопроницаемость. Поколебавшись, Тончини нашарил в призрачном свете индикаторов регулирующие сенс-полоски и выставил звукопроницаемость на сто процентов, заодно сделав мембрану прозрачной. Фигура капрала частично загораживала обзор. За спиной Бенолли джунгли озаряла россыпь уютных огоньков — масляные плошки. Там двигались смутные тени, на миг превращаясь в людей и вновь растворяясь в темноте. Приглушенный гомон время от времени перекрывали взрывы смеха. Визгливый тенор затянул песню, которую с радостью подхватили.

— Разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Господин лейтенант, у меня создалось впечатление, что туземцы не совсем верно нас поняли.

— Почему вы так решили, Бенолли?

— Я внимательно слушал, о чем они говорят между собой. Возможно, это несовершенство программы перевода, но…

— Капрал, не тяните кота за яйца!

— Сначала я думал, что зациклило только старика. «Мир-творцлы победят всех-всех-всех!» Но тузики повторяют этот лозунг хором. Они радуются. Мне не нравится их радость, господин лейтенант. В понимании туземцев мы уже победили астлан!

— И за этим вы посреди ночи будите своего командира?! Авто-толмач перепутал время: не «победят», а «победили»! Или тузики думают, что мы победили не всех астлан. Надеются, что возьмем их с собой — бить оставшихся. Тогда они прославятся. Да мало ли, что взбрело в голову дикарям?!

— Вот это меня и беспокоит, господин лейтенант.

— Что?!

— Мы не представляем, что творится у них в головах.

— Капрал, твою дивизию! Это не наше дело. Пусть контактеры Лиги пластают им мозги ломтиками. Мы свою задачу выполнили: мир-дружба-тушенка. Никто никого не режет, все поют народные песни. Утром проведем разъяснительную работу. Вы лично и займетесь! А сейчас обойдите караулы, проверьте датчики сигнализации — и спать. Это приказ, Бенолли!

* * *

— Боевая тревога!

Впрыгивая в комбинезон, Тончини слышал, как из десантного отделения с дробным топотом выскакивают наружу солдаты. Но место лейтенанта — не с ними. В тесной командной капсуле моба имелось все необходимое для дистанционного управления боем. Упав в ложемент, Тончини активировал ком-сферу и включил канал общей связи. В уши ворвалась отчаянная какофония: крики, треск, мат, топот. Контрапунктом звучали тупые удары и хрип. Тепловой сканер демонстрировал мешанину пунцовых клякс, с маркерами солдат Лиги и без. Что на самом деле творится в безумном бурлении красных кровяных тел, понять было невозможно.

В видимом диапазоне прогалину, на краю которой сели мобы, до краев заполнял утренний туман. Сквозь него едва просматривались силуэты ближайших деревьев и пара хижин. Дальше всё тонуло в грязно-белой мгле. Местами туман рассекали лучи восходящего солнца. В световых коридорах двигались гротескные тени: сшибались, сплетались друг с другом, падали, вскакивали, размахивали исполинскими, несоразмерными конечностями…

— Сержант Гиллеспи, доложите обстановку!

В акуст-линзах надсадно крякнули.

— Нас атакуют туземцы! Идут в рукопашную… М-мать! Это я не вам, командир.

— Численность? Вооружение? Направление атаки?

— Да вся деревня на нас прёт! Человек двести! Луки, ножи, дубьё… Движутся к мобам. Впереди — двадцать мужчин с копьями. За ними — плотная толпа… Блин!

Хряск, храп, жалобный скулёж.

— Что там у вас?!

— Герой-одиночка! Из кустов с топором.

— Держитесь?

— Дружим, как можем…

— Задействуйте шоковые боеприпасы!

— Есть!

Кипящую мглу озарили сполохи: один, второй, третий… Взрывы, обработанные акуст-линзами, толкнулись в барабанные перепонки давящими, глухими хлопками. На полигоне шоковые гранаты взрывались иначе: с резким, оглушительным грохотом, от которого полдня звенело в ушах. Проклятье! Почему тузики взбесились?! Прав Бенолли: чёрт знает, что творится у обезьян в мозгах!

— Противник сокращает дистанцию. У нас двое легкораненых.

Вероломные ублюдки! Тончини стоило большого труда удержаться от команды: «Огонь на поражение!» У нас миротворческая миссия, напомнил он себе в сотый раз. Мы никого не убиваем. Нам выдали прекрасные, замечательные, лучшие в Ойкумене помпилианские «Универсалы»…

— Приказ: отходить к мобам.

— Есть отходить!

— Открыть огонь в паралич-режиме. Повторяю: в паралич-режиме! Никакой стрельбы боевыми!

— Есть огонь в паралич-режиме!

В голосе сержанта пробилось злое веселье. Отходняк после парализатора — то еще удовольствие. Запомнят тузики потеху! Слово «тузики» боргосское подразделение ВКС Лиги подцепило у помпилианцев, расквартированных по соседству. Слово считалось уничижительным, его использование не поощрялось. Но когда это останавливало солдат?

Из редеющего тумана возникли фигуры десантников в ЛБК — легкобронированных комбинезонах. Мглу пронзали тусклые вспышки выстрелов. Сухо трещали паралич-разряды. В ответ летели стрелы: отскакивали от брони, клевали обшивку мобов. Отставший солдат пошатнулся: в грудь ударило копье.

— Гиллеспи, выделите группу прикрытия.

— Есть!

— Остальным грузиться. Мы уходим.

— Вас понял, командир.

Тончини по локоть засунул обе руки в ком-сферу, соединяя вирт-интерфейсы от маркеров солдат в единый пучок. Нити интерфейсов визуализировались, над ними возникли фамилии. Для гарантии — чтобы никого не потерять. Солдаты запрыгивали в мобы; разгоряченные тела с чмоканьем продавливались сквозь входные мембраны. Казалось, заждавшиеся машины приветствуют людей сочными поцелуями. Гудели двигуны на холостом ходу: пилоты готовы были в любую секунду поднять машины в воздух. Пятерка бойцов прикрытия, растянувшись цепочкой, вела стрельбу с колена, всаживая в туман разряд за разрядом. Кроме группы прикрытия, снаружи оставались еще двое. Где эта парочка шляется, гвоздь им в… Вот они! Бегут к машинам, словно за ними черти гонятся…

А ведь и правда, гонятся!

— Бенолли, Скорца, поднажмите! Группа прикрытия — огонь на отсечение!

Со стороны деревни громыхнул слитный вопль ярости. Перевода не требовалось: «Уходят!» Позади бойцов возникли бегущие туземцы: мужчины, женщины, подростки. С палками, ножами — кто с чем. Паралич-разряды затрещали чаще, безжалостно выкашивая бегущих, устилая телами сырую траву.

— Бенолли, какого рожна?!

Капрал отстал от рядового Скорца, но это было немудрено. На плечах Бенолли тащил беспамятного туземца! «Мембрана не пропустит», — успел подумать лейтенант, но капрал предусмотрел все заранее. С размаху он впечатал ладонь в панель папиллярного идентификатора, принудив мембрану раскрыться, дать дорогу Бенолли вместе с его живым грузом.

— Группа прикрытия — на борт!

Из тумана валила изрядно поредевшая толпа тузиков. Еще секунду лейтенант потратил, чтобы убедиться: снаружи не осталось никого из своих. Все на месте, все живы.

— Взлёт!

По обшивке бессильно щелкали стрелы. Скрежетали кремневые наконечники копий, глухо бухали камни. Вихрь горячего воздуха швырнул дикарям в лицо пыль, листья, траву, вырванную с корнем. Заставил попятиться, прикрыться руками.

— Курс на базу!

— Есть курс на базу.

— …разрешите обратиться?

— Бенолли?!

— Господин лейтенант, я тут подумал: надо же выяснить, почему они на нас напали? Взял языка…

— Подумал он! Взял он! Тут вам что, университет, капрал?

— Виноват, господин…

— Тут армия! Есть кому за вас думать!

— Виноват, господин лейтенант! Больше не повторится!

Издевается, сволочь. Тончини безнадежно вздохнул. Язык? Молодец, капрал, соображает. Надо будет представить его на сержанта.

* * *

— …Мир-творцлы обманули! Мир-творцлы — лживые демоны Зипакна!

— И поэтому вы на них напали?

— Мы напали, мы честно напали! А мир-творцлы обманули!

— Вождь Неколли, можно еще раз, сначала? Миротворцы что-то пообещали вам? Они не выполнили обещание?

— Да! Змеиные языки!

— Что же миротворцы пообещали вождю Неколли?

— Мир-творцлы сказали: они победят всех-всех-всех!

— Продолжайте, я слушаю.

— Больше не нужен честный плен! Не надо убегать! Надо воевать! Все-все-все идут на войну. Мир-творцлы всех-всех-всех побеждают. Сразу!

— То есть, вождь Неколли хотел, чтобы миротворцы его победили?

— Хотел! Очень хотел! Мы устроили большой праздник, на всю ночь! А утром напали, чтобы мир-творцлы нас победили. Обманщики! Мир-творцлы улетели! Неколли знает, мир-творцлы могли победить. Не захотели! Они обманули, они смеялись над нами!

— А зачем вождю Неколли нужно, чтобы мир-творцлы их победили?

Вождь, втянув голову в плечи, воззрился на доктора Н’диди. Может ли шаман-с-неба не понимать таких простых вещей?! Ведь это ясно даже ребенку! Доктор Н’диди, в свою очередь, уже догадывался, каким будет ответ. Но догадки — догадками, а ему нужно было услышать слова вождя. Язык, добытый капралом Бенолли, ждал своей очереди — чуть ли не каждая группа, отправленная агитировать дикарей, столкнулась с сопротивлением и взяла пленных. Н’диди не отработал и десятой части этой громадной очереди на собеседование. Доктор отбирал вождей, людей влиятельных, тех, кто мог связать два слова…

Пауза затягивалась. Наконец дикарь что-то решил для себя. Он широко ухмыльнулся, оскалив черненые острые зубы. В жутковатой усмешке Неколли сквозила горечь — яд несбывшихся надежд.

— Мир-творцлы считают Неколли и его людей недостойными, да? Поэтому мир-творцлы ушли? Теперь ты, шаман-с-неба, хочешь проверить, достойны ли мы? Хорошо, Неколли ответит! Деревня Неколли всегда чтила богов. Приносила много даров. Но больше всех богов Неколли и его люди чтят Великое Солнце! Мечта каждого — уйти в Солнце, стать его частью. Раньше приходили добрые астлане. Брали в честный плен. Помогали уйти в солнце. Теперь пришли мир-творцлы. Сказали: мы победили астлан! Не нужно убегать, не нужен честный плен. Мы всех победим. Сразу! Говорят, давно-давно раньше так было: люди не убегали — сражались. Кто победил — отправлял других в Солнце. Кто пал в бою — сам уходил в Солнце. Сражаться — это хорошо! Больше чести! Больше радости! Сражаться могут даже те, кто не может быстро бегать. Мы были счастливы: мир-творцлы отправят в Солнце всех! Сразу! Утром мы честно напали. Мир-творцлы решили, что мы бились недостаточно храбро?

Распалившийся вождь яростно жестикулировал, брызгал слюной, не в силах остановиться. Неколли был зол и раздражён, но он хотя бы согласился говорить с «шаманом-с-неба» без принуждения. Тут сыграла свою роль черная кожа вудуна Н’диди: шаман-с-неба разительно отличался от подлых мир-творцлов с Борго. В деревнях контактеров Лиги после неудачных визитов встретили копьями, стрелами и проклятиями. Трудно было ожидать, что за пару дней удастся изменить мировоззрение дикарей, веками складывавшееся под влиянием астланской пропаганды. Настороженность? Недоверие? Кропотливая работа в течение долгих месяцев? К этому представители Лиги были морально готовы. Но чтобы туземцы поняли миротворцев столь превратно?! И как прикажете их теперь переубеждать?

— …Вчера вечером мы спросили совета у грозного Камаштли. Что нам делать? Во власти Камаштли судьба и победа в войне. Мы принесли богатые дары, но Камаштли не дал ответа…

Вождь умолк, понурив голову. Он не увидел, как в глазах «шамана-с-неба» мелькнула искра острого интереса.

— Бог Камаштли? Владыка судьбы и победы? Отведи меня к нему, вождь. Я тоже принесу дары Камаштли и попрошу совета. Камаштли грозен, но справедлив. Он прислушается к моей просьбе.

— Ты желаешь нам помочь? Просить бога за нас? Идем, я отведу тебя к грозному Камаштли!

Поразительно, сколь резко меняется настроение у простодушных дикарей!

Глава шестая. Продолжайте собирать материал!

I.

Отдельный мотострелковый батальон № 018 войск спецназначения вооруженных сил Содружества Тлазопилли был поднят по тревоге в шесть утра. В двенадцати километрах от расположения части радары засекли передвижение группировки войск противника. Через пять минут стало ясно: противник движется прямо на расположение батальона. На занятие боевых позиций ушло еще семь минут. Едва последние солдаты залегли в стрелковых ячейках, из-за низких сопок, чьи подножья тонули в рассветной дымке, показались стальные гиганты.

Гематрийский шагающий танк «Нефилим» — зрелище не для слабонервных. Особенно когда семидесятитонный монстр прет на тебя, сотрясая землю на полкилометра вокруг, и ломает могучие деревья, будто тростинки, попросту не замечая их.

Штурмовых машин было три. Они приближались с рокотом горной лавины. Позади «Нефилимов», намеренно отключив «камуфляж», летели ударные модули. На них мало кто обращал внимание. Все взгляды прикипели к узким, как зубила, бронированным рубкам, воздвигнутым на титанических, мерно движущихся ногах.

Металл ног тускло отблескивал.

Подполковника Куохтемока трудно было назвать кисейной барышней. В свои сорок четыре года он имел шесть боевых наград и три нашивки за ранения. Но сейчас даже у него по спине пробежали зябкие мурашки. Чудовища сотрясли землю и замерли — в трехстах метрах от передовых позиций батальона. В наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене КП, отсчитывая последние секунды перед огненной бурей.

Громовой голос обрушился с небес. Он подавлял силой и непререкаемостью — хотелось пригнуться, закрыть голову руками, сжаться в комок, забиться в щель, лишь бы не слышать, не видеть…

А еще лучше — просто подчиниться.

«Подавление воли, — оценил кто-то, засевший в сознании подполковника, как в окопе. Комментатор, откуда бы он ни взялся, был трезв и циничен. — Вербальное внушение с тембрально-обертональным воздействием на подсознание…» На лекциях в Академии Генштаба подполковник Куохтемок слышал о таких разработках. Вот, довелось испытать на собственной шкуре. Он расправил плечи, криво усмехнулся — и вновь прильнул к окулярам стереотрубы.

— От имени Совета Галактической Лиги предлагаем вам сдаться. Мы не хотим кровопролития. Если вы сложите оружие, никто не пострадает. Предлагаем капитуляцию на почетных условиях: сохранение формы, знаков различия, званий и наград; у офицеров — именного и наградного оружия. Сохранение знамени части. Оговоренная свобода перемещений внутри расположения части. А также…

Подполковник колебался: отдавать ли приказ открыть огонь? Он понимал, что после первого залпа его батальон не продержится и минуты. Сомнения развеял стрелок-наводчик реактивной пушки «Ксицохтли», у которого не выдержали нервы. Дымная нить с огненной иглой на конце сшила воедино позиции батальона и троицу великанов. Ракетный снаряд ударил в рубку центрального монстра. Клякса взрыва размазалась по незримой оболочке, окружавшей шагающий танк. «Нефилим» даже не шелохнулся, оставшись стоять стальным монолитом.

Выбора не осталось. Но Куохтемок не успел скомандовать: «Огонь!». Его опередил ответный залп пришельцев. Стена ослепительного пламени взметнулась от земли до небес — и обрушилась на головы защитников Острова Цапель. Подполковник ослеп — белое сияние заполнило весь мир.

Так сливаются с солнцем.

Однако сияние померкло, и Куохтемок сообразил, что жив. Глаза отчаянно слезились. Любой астланин, в особенности — кастовый, может, не моргая, смотреть на солнце. Но залп чужого оружия явно имел другую природу. Что с батальоном? Подполковник проморгался — под веки сыпанули песку вперемешку с жгучим перцем. Рядом, шипя сквозь зубы, терли глаза связист и ординарец. Когда зрение восстановилось, Куохтемок склонился к окулярам. Не веря оптике, сунулся к смотровой щели…

Окопы и ходы сообщения, стрелковые ячейки, пулеметные гнезда и доты, БТРы и реактивные пушки, минометная батарея, казармы, столовая, вольеры с нагуалями, склады и капониры, даже смехотворные заграждения из колючей проволоки и противотанковые надолбы по периметру — всё было цело. Не пострадал ни один боец, ни единая постройка. Вокруг позиций батальона простиралась дымящаяся полоса стометровой ширины — земля была выжжена, сплавлена в стеклистую, неохотно остывающую массу. Даже на таком расстоянии от нее ощутимо несло жаром. Словно пришельцы, издеваясь, решили выстроить велотрек для демонов, беговую дорожку для исполинов. Ногастым танкам адский жар, небось, нипочем…

«Это шок. Ты думаешь о всякой ерунде, чтобы не думать о главном. Хочешь оттянуть принятие решения, — в сумбур мыслей вклинился знакомый комментатор. — Но решать все равно придется».

— Ещё раз предлагаем вам сдаться. Мы не хотим кровопролития. Сложите оружие — и никто не пострадает. Гарантируем, что по окончании боевых действий на планете всех вас отпустят по домам, целыми и невредимыми.

— Общую связь по батальону.

Голос не дрожал. Когда Куохтемок поднес к уху телефонную трубку, лицо его было спокойным. Из глаз текли слезы, но тут он ничего не мог поделать.

— Говорит подполковник Куохтемок. Приказываю всем сложить оружие. Повторяю: всем сложить оружие. Выполнять указания пришельцев, не оказывать сопротивления.

Он хотел сказать: «Благодарю за службу!». Но вовремя понял, как это прозвучит.

— Систему громкого оповещения.

Ноготь щелкнул по микрофону: проверка звука.

— Говорит подполковник Куохтемок. Мы принимаем ваши условия капитуляции.

«По крайней мере, — ухмыльнулся подлец-комментатор, — никто не сможет сказать, что ты сдался без единого выстрела». В кобуре лежал наградной пистолет — оружие вместе с новенькими погонами Куохтемоку вручил генерал Эталполли. Подполковник достал пистолет. Заглянул в черное отверстие ствола. Спрятал пистолет обратно в кобуру, поднял руку и помахал броневому чудовищу.

II.

— Полковник Шривастава, десантные войска ВКС Галактической Лиги.

— Подполковник Куохтемок, войска спецназначения Содружества Тлазопилли.

— Нам следует согласовать режим и распорядок дня в расположении части.

— Разумеется. Пройдемте в штаб.

Шривастава отметил, что программа-переводчик работает лучше, чем трое суток назад, в первый день высадки. Интерактивный «толмач» самообучался на ходу. Над оградой из колючей проволоки летели десантные мобы. Садились на плацу, выпускали наружу цепочки муравьев. Муравьи брались за дело: выставляли караулы, складировали примитивное оружие, строили местных солдат, подавленных и угрюмых, сопровождали в казармы. Что говорил профессор Бхарадваджа об «эйфории честного плена»? Сюда бы шри Бхарадваджу, полюбоваться на падение боевого духа армии!

«Провести обследование все равно придется. Вон и медицина летит — легки на помине…».

Справа тянулись широкие вольеры. В них кишело зверьё: пумы, ягуары, гепарды… Приглядевшись, Шривастава чуть не ахнул: двери вольеров были открыты настежь! Впрочем, хищники не спешили запускать когти в первого встречного.

— С ними проблем не будет?

Кажется, тузик удивился. И правда, какие могут быть проблемы от орды плотоядных зверюг? О чем это вы?!

— Нагуали не участвуют в войнах. В любой другой ситуации нагуаль станет защищать своего человека даже ценой жизни. Но вы же обещали моим людям неприкосновенность?

— Слово офицера, подполковник!

— У меня нет сомнений в крепости вашего слова, — взгляд тузика утверждал обратное, но Шривастава решил не обострять ситуацию. — Если моим людям ничего не угрожает, нагуали никого не тронут. Они будут оставаться в вольерах, кроме вечерней и утренней кормежки. Не обращайте на них внимания, и не мешайте ходить в раздаточную. Они поедят и вернутся.

Не обращать внимания, подумал Шривастава. Легко сказать! Иди знай, что взбредет гепарду в голову, когда гепард проголодается? Огородить вольеры силовыми барьерами? Хотя бы на ночь… А днем — выставить караулы. Если что, стрелять на поражение. С тузиками велено, по возможности, обходиться без потерь. Насчет кошек приказа не было.

Перестрелять?

Несмотря на профессию военного, Шривастава был, в сущности, незлым человеком. Просто безопасность своих людей полковник ставил много выше жизней туземных кошек.

— Перемещение ваших офицеров, — они поднялись по ступенькам штаба, — остается свободным в пределах расположения части. Выход за территорию — по предварительной заявке от вас на мое имя, и только с сопровождением.

Куохтемок склонил голову, соглашаясь.

— Перемещение рядовых и младшего комсостава — согласно распорядка, который мы с вами согласуем. Подъем, отбой, физзарядку и режим питания, думаю, можно оставить без изменений. То же касается нарядов на кухню, на уборку территории и на другие хозяйственные работы. Составьте график, я подпишу.

Второй сдержанный кивок.

— Бо́льшую часть времени солдатам придется проводить в казармах. Я не стану возражать против дополнительных занятий физкультурой и строевой подготовкой без оружия. Солдат надо чем-то занять. У вас, — Шривастава сделал вид, что удачная идея лишь сейчас пришла ему в голову, — есть какое-нибудь помещение для общих сборов?

— Общие сборы у нас проводятся на плацу. Самое вместительное помещение — это солдатский клуб. Он же кинотеатр. Он же библиотека…

— Туда поместится весь личный состав?

— Не более двух третей.

— Значит, будем проводить посменно.

— Что?

— Информационные часы. Вы и ваши подчиненные имеете право знать: кто мы, откуда, чего от вас хотим…

— Пропаганда, — равнодушно бросил Куохтемок.

— Называйте, как хотите, но мы не можем держать вас в неведении. Это противоречит закону Лиги о свободе информации. У вас есть еще какие-то предложения? Пожелания?

— Нет.

— Если о чем-то вспомните, я готов выслушать вас в любой момент. Да, последнее! Необходимо провести медосмотр вашего личного состава. Желательно, прямо сейчас.

— Медосмотр? Зачем? Мои люди здоровы. А если кто-то и заболеет, в медсанчасти имеется все необходимое.

В голосе подполковника читались самые дурные подозрения.

— Ради безопасности ваших же людей. У нас стоит биоблокада, мы проходили дезинфекцию перед высадкой, но лучше перестраховаться. Вы ведь не хотите, чтобы тут началась эпидемия?

Шанс заразить астлан инфекциями Ойкумены равнялся нулю. Программа биологической безопасности Лиги не дала ни единого сбоя за полтора века. Однако тузик этого знать не мог.

— Не беспокойтесь! Наши специалисты возьмут простейшие анализы, измерят кровяное давление — и отпустят бойцов в казармы, отдыхать. Все абсолютно безболезненно и безопасно для здоровья. Мы же не варвары!

Переигрываю, подумал Шривастава. Тузик мне не верит: чем дальше, тем больше. Самое смешное, что как раз сейчас я говорю чистую правду.

— …Итого, средний уровень нейромедиаторов в крови обследованной группы военнопленных, в соотношении с замерами по контрольной группе не находившихся в плену гражданских лиц, составляет: дофамина — 0,77 от среднестатистической нормы, серотонина — 0,81 от нормы, эндорфинов — 0,74 от нормы…

Доктор Н’диди тыкал световой указкой в демонстрационную сферу. Там опадали волнами объемные диаграммы и шустро ползли столбцы цифр.

— Численность группы военнопленных — пятьсот сорок семь человек. Численность контрольной группы — четыреста одиннадцать человек. Отклонения не превышают шести с половиной процентов. Таким образом, статистическую выборку можно считать достаточно репрезентативной…

— Внешние особенности поведения?

Голограмма профессора Бхарадваджи была даже ворчливей оригинала.

— Подавленность, угрюмость, раздражительность, — старательно, как прилежный ученик, перечислил доктор Н’диди. — Нежелание общаться. Пониженная двигательная активность…

Очень хотелось добавить «о мудрый бвана!», поддев заносчивого брамайна. Да, профессор Бхарадваджа — признанное светило в своей области. Он назначен руководителем проекта, а значит, Н’диди формально находится у него в подчинении. Но это же не повод обращаться к уважаемому коллеге, как к мальчишке-лаборанту!

— Таким образом, ни одного признака так называемой «эйфории честного плена» ни у кого из обследованных военнопленных не обнаружено. Ни на уровне аналитических проб, ни по внешним параметрам поведения. В целом, поведение членов группы вполне типично для попавших в плен военнослужащих любой известной нам расы Ойкумены. Заметных отличий не обнаружено.

Голограмма молчала. Н’диди терпеливо ждал.

— Что насчет пленных дикарей? — профессор Бхарадваджа не собирался сдаваться без боя. — Тех, которых брали в качестве языков?

— Аналогично. Ни малейших признаков эйфории. Скорее наоборот: дикари, как и военнопленные, пребывают в угнетенном состоянии средней тяжести. Вам переслать результаты анализов и заключение психолога?

— Не нужно, — отмахнулся Бхарадваджа. Он вышагивал из угла в угол, словно тигр в клетке. — Почему не подтверждаются данные с Тишри? Почему?! Это не был «честный плен»? Военные сдались практически без боя; дикарей глушили из парализаторов… Нужна статистика. Нужен «честный плен» высшей пробы. Такой, чтобы не осталось сомнений…

Профессор разговаривал сам с собой, забыв о присутствии на связи коллеги. Резко остановившись, он взглянул на визуализатор, где по-прежнему маячил доктор Н’диди — и рявкнул во всю глотку:

— Продолжайте собирать материал!

Связь прервалась.

III.

— …Сдавайтесь, и никто не пострадает! Мы гарантируем…

В ответ из окна второго этажа, перекрыв синтетический голос, басовито загрохотал тяжелый пулемет. Ограда, за которой засели десантники, взорвалась осколками бетона. Бойцы вжались в землю. Никому не хотелось проверять, выдержит ли силовая защита поцелуй пятидесятиграммовой разрывной пули. Индивидуальный генератор поля — не стационарный купол. От автоматной очереди спасает, проверено не раз, но от крупнокалиберной дуры…

Вскоре пулеметчик угомонился. На улице воцарилось затишье. В отдалении щелкали одиночные выстрелы; казалось, там колют орехи. Над городом вставали дымы редких пожаров. По большому счету, очаги сопротивления были подавлены. Зачистка заняла меньше пяти часов. Для миротворцев на сегодня все закончилось, и только сержанту Бахраму не повезло. Их высадили на окраине: проверить квартал, где сканеры засекли подозрительное движение. Мобы ушли дальше, а отделение Бахрама продвинулось на триста метров и нарвалось на ураганный огонь астлан, засевших в двухэтажном доме.

Позицию цапли выбрали грамотно. Толстые стены, узкие окна. Сотня метров открытого пространства — считай, предельная дистанция для парализаторов и полис-разрядников. Автоматчики на первом этаже, пулемет и снайпер — на втором. Кто-то прятался на чердаке, но до сих пор себя не проявлял.

Пора заканчивать, решил сержант. Если бы не приказ «вертеть гуманность», Бахрам выжег бы это осиное гнездо плазменными гранатами. Нет, начальство за такое вставит смолёный фитиль и не побрезгует. К счастью, оговорка «по возможности» предоставляла сержанту частичную свободу действий. Неизбежные потери, подумал он. Если в разумных пределах, то не фитиль, а проявление инициативы.

Бахрам извлек из подсумка «глаз», активировал визуальный контакт со шлемом, дал первичное наведение — и «глаз», зажужжав, устремился к дому. Модель имитировала жука-бронзовку с Хордада. Оставалось надеяться, что бронзовки — твари международные, и астлане не сообразят, что за гость к ним пожаловал.

Обшарпанная грязно-розовая стена приближалась рывками. Качалась, как пьяная, уходила вправо, влево — «глаз» двигался к цели по сложной траектории, имитируя полёт насекомого. Минута, и соглядатай нырнул в окно первого этажа.

Двое автоматчиков. Ближний отмахнулся от наглого жука, пытаясь сбить насекомое ладонью. «Глаз» увернулся — комната перед сержантом крутнулась безумной каруселью — и вылетел в соседнее помещение. Трое. Еще двое; у одного — гранатомет. Ящики с патронами в коридоре. Стрелок в угловой подсобке. Лестница на второй этаж. Компьютер выстраивал в шлемосфере объемную схему здания, отмечая позиции солдат противника.

— Арванд, Фарсак, Хош — скрытно в обход по правому флангу! Найти место для проникновения, занять позицию и доложить.

— Есть!

— Гуштам, на тебе пулеметчик. По команде уничтожить. Разрешаю стрельбу боевыми.

— Есть!

— Джандал, снайпера засек?

— Так точно.

— По команде уничтожить.

— Есть!

— Всем остальным — по команде залп из подствольников шоковыми боеприпасами. Затем плотный огонь в паралич-режиме и штурм. Готовность пять минут.

«Глаз» ткнулся в запертую дверь. Сердито взвыл, обследуя препятствие, и улетел прочь по сумрачному коридору. Надо скорректировать программу, отметил сержант. Дать указание «глазу» добраться до запертой комнаты через окно. Нет, чердак важнее. Иди знай, сколько человек там засело, и с каким оружием.

В небе сверкнуло, затрещало, словно за облаками закоротило проводку. Над городом сконденсировался пузырь исполинской сферы. Пузырь подернулся рябью, сквозь него проступил флаг Лиги: россыпь звезд на темном фоне. Оператор выставил настройки, и изображение обрело глубину и четкость.

— От Совета Галактической Лиги! — раскатилось над крышами. — Астлане! Будьте благоразумны! Мы пришли помочь. Пришли сотрудничать…

Первым ответил пулемет. Ленту снарядили трассерами, и огненный пунктир устремился в небеса, насквозь прошив флаг Лиги. Вот, понял сержант Бахрам. Вот момент для штурма! Спасибо лиговским пропагандистам…

— Арванд, вы на месте?

— Так точно. Вижу черный ход.

— Всем: готовность пять секунд! Гуштам, Джандал — огонь! Уничтожить цели!

В окне, где засел пулеметчик, полыхнуло миниатюрное солнце. Уложил Джандал снайпера или нет — выяснять было некогда.

— Шоковыми — огонь!

Индукционный подствольник стреляет бесшумно. Зато взрыв шоковой гранаты выглядит сногсшибательно — в прямом смысле слова. Дюжина вспышек — внутри дома и снаружи, перед самыми окнами. От грохота даже у миротворцев заложило уши.

— Паралич-режим! Огонь!

Бахрам не успел разобраться, сколько народу засело на чердаке. Ну и ладушки — две гранаты сержант лично положил в чердачное окно.

— На штурм!

Существуй соревнования по бегу на сто метров в полной выкладке с препятствиями — как, например, шквальный огонь противника — отделение сержанта Бахрама взяло бы кубок. Ослепшие, оглохшие астлане стреляли наугад. От редких попаданий десантников берегла силовая броня. Ударил гранатомет; снаряд проломил брешь в заборе. Спины обдал дождь бетонной крошки.

Пятьдесят метров. Двадцать. Десять.

В трапециях окон-бойниц пляшет рваное пламя. Над ухом свистят пули. Упругие толчки попаданий — защита держит. Парализаторы бьют в упор, высвечивая коридоры и оседающих на пол защитников. Хлипкая дверь с треском вылетает от пинка. Сержант перепрыгивает через содрогающееся тело. Штабеля ящиков, рассыпались картонные коробки… Позади дробно топочут сапоги бойцов — тех, кто не полез в узкие окна.

— Чисто!

В комнате, словно пара любовников, лежат парализованные астлане. Дальше, дальше! — надо прошерстить здание.

— Чисто!

В глубине дома — стрельба. Группа Арванда зашла с черного хода.

— Чисто!

— Не стрелять! Свои!

Лестница на второй этаж. Щербатые ступеньки без перил, со стен сыплется растрескавшаяся штукатурка. Под ногами хрустят осколки кирпича и битое стекло, звенят стреляные гильзы. В лучах солнца клубится дым, перемешанный с пылью. Воздух пропитан пороховой гарью.

На пороге комнаты, где прятался пулеметный расчет, Бахрам не задержался. К смраду горелой плоти сержант давно привык, но лишний раз нюхать жареное — ищите дурака. Взгляд скользнул по обугленным трупам, по останкам пулемета…

— Доложите потери.

— С нашей стороны — трое раненых и один контуженный. Со стороны противника — трое убитых, двое раненых. В отключке девятнадцать цапель.

— Чердак проверили?

— Так точно.

— Командир…

Дверь, за которую не смог проникнуть «глаз», была выбита. Джандал и Гуштам посторонились, давая командиру дорогу. В маленькой, пять на шесть шагов, каморке сидели двое стариков. Столик на львиных лапах, крест-накрест расчерченное поле, квадратные ячейки. В центре — цветные треугольники. Фишки, коробка с плоскими костями…

Поглощены игрой, старики игнорировали чужаков.

— Вот! Вот!

Звук был отключен. В голосфере бесшумно вспыхивали взрывы. Онемев, билось в истерике рыжее пламя на дульных срезах автоматных стволов. Безъязыко корчились разряды парализаторов. Тишайше падала выбитая дверь…

— Вот! — кричал доктор Н’диди, указывая на сферу.

Врывались в грязно-розовое здание бойцы ВКС Лиги. Куклами лежали астлане.

— Они сражались! Сражались до последнего! И если почтеннейший шри Бхарадваджа опять скажет мне, что этот плен недостаточно честен, я откушу шри Бхарадвадже оба его ослиных уха! Я сожру их с арахисовой подливкой! Коллега Шнейер, выясните, кто руководил этой операцией. Мне нужны эти пленники. Срочно!

IV.

Старик, одетый в просторную блузу цвета обожженной глины, потряс коробку с костями. Раздалось щелканье, похожее на стрекот насекомых. Когда кости упали на стол, старик с видимым удовлетворением кивнул и переставил бордовую фишку на пять ячеек вперед, к центру поля.

Его соперник собрал кости в коробку с аккуратизмом педанта. На нем, как на плечиках, уныло обвис легкий сюртук, накинутый поверх бежевой рубашки без ворота. Брюки оба игрока приобретали на одной барахолке: светлая парусина, дешевка, пузыри на коленях. Старик в сюртуке был плохо выбрит. Щеки, подбородок и дряблую шею покрывала редкая седая щетина. Лишь след от давнего ожога на щеке сиял девственной чистотой: на сизом глянце ничего не росло.

— Вы позволите нам доиграть партию?

Сержант не сразу понял, что обращаются к нему. Недоумение усиливалось тем, что никто из игроков так и не обернулся к дверям. Старику в блузе пришлось повторить вопрос.

— Да играйте сколько хотите! — опомнился наконец Бахрам.

— Ну да, ну да…

— Никто вас не тронет!

— Ну да…

В ломких тенорках старцев звучал откровенный скепсис.

Бахрам не на шутку обиделся. Вехдены не лгут! Это у астлан ложь — вопрос этики или морали, а у вехденов это — психофизиология расы! Впрочем, откуда невежественным туземцам знать о добродетелях уроженцев Тира и Фравардина?

— Если вы не окажете сопротивления, мы вас пальцем не тронем, — тон сержанта сделался официальным, в голосе скрежетнул металл. — У нас приказ: избегать жертв среди туземного населения.

— Да ну? — хмыкнуло туземное население.

Небритый сделал бросок. Пожевал бледными губами, изучая расклад выпавших костей, и двинул к центру зеленую фишку:

— Не рассказывайте нам сказки, молодой человек. Понятно, что у вас проблемы с энергетикой. Вот вы и прилетели за топливом. Что ж, мы с коллегой готовы. Возраст, знаете ли, болезни… Спасибо, что даёте доиграть.

Бредит, решил Бахрам. Погряз в маразме. Впрочем, до сержанта быстро дошел курьез ситуации. Пусть у десанта и не семь пядей во лбу, но перед высадкой группе зачитали вводную о геморрое по имени Остров Цапель. Бахрам и сам был энергетом — не гнусным сердцерезом, чьи лапы по локоть в крови, а Хозяином Огня!

— Это у нас проблемы с энергетикой? Это у вас проблемы с энергетикой! А мы ваши проблемы решаем, ясно? Хватит народ резать!

Небритый скривился, будто раскусил хинную капсулу:

— Разумеется, хватит. Теперь это ваша прерогатива, как вы изволили цинично выразиться — «народ резать».

Старик в блузе завладел коробкой, но делать ход не спешил — слушал.

— Мы?! Резать?! У нас другая энергетика!

— Хорошо, вы не режете. Вы стреляете.

— Вы что, с ума сошли? Думаете, мы забивали ваших солдат на электричество? Они живы, просто парализованы. Можете убедиться!

Кости рассыпались по столу.

— Я выиграл, — сообщил старик в блузе. — Живы, говорите?

— Живехоньки!

— Позволите взглянуть?

Он начал подниматься: с усилием, хрустя коленями.

— Да сколько угодно!

Бахрам предусмотрительно повел старца вниз, закрыв спиной путь в коридор второго этажа. К чему патриарху глазеть на обугленные трупы? Сержант не обманывал старика: он ведь не сказал, что живы все солдаты. Умение дозировать правду, умалчивая ряд деталей, у вехденов было в крови. Иначе как бы Хозяева Огня приспособились к жизни в многорасовой Ойкумене?

Отработанным профессиональным жестом старик нащупал сонную артерию на шее беспамятного солдата. Перешел к другому телу, присел рядом на стул, надолго задумался. Бахрам кашлянул. Старик очнулся, проверил еще двоих в смежной комнате.

— Ваша правда.

«Сто монет за твои мысли», — подумал Бахрам.

— Моя раса не умеет лгать.

— Отрадно слышать. Вы что-то говорили о решении наших проблем?

— Мы наладим вам альтернативную энергетику. Больше не надо…

— Резать. Я помню. Что вы предлагаете взамен?

— Термояд. Гидроэлектростанции. Нефть, газ, уголь…

О гематрицах, внутреннем огне своей расы, брамайнских «гирляндах Шакры» и аннигиляции сержант умолчал. Слишком многое пришлось бы объяснять, а Бахрам не имел на это ни желания, ни времени. Захочет дед подробностей — пусть тряхнет яйцеголовых. Кстати, насчет яйцеголовых… Забавная шутка, оценил Бахрам, косясь на вытянутый лысый череп старика. Надо запомнить.

— Альтернативная энергетика… — старик тянул гласные, плямкая губами. Он словно пробовал слова на вкус. — Вы ведь не всё перечислили, молодой человек?

— Я не специалист, — уклонился Бахрам от конкретики.

— Понимаю. А специалисты с вами прилетели?

— Конечно!

Разговор прервал вызов передатчика. Бахрам был только рад. Его с детства учили почтению к старшим, он не мог грубо оборвать беседу на полуслове.

— Сержант Бахрам Фарибурз… Так точно! Девятнадцать человек. Оказали активное сопротивление. Парализованы… Есть ждать транспорт!

В комнату сунулся второй старик — надоело сидеть в одиночестве. За его спиной маячил бдительный Джандал.

— Гуштам, Арванд! — распорядился Бахрам по общей связи. — Возьмите бойцов и перенесите обездвиженных астлан ко входу в здание. За ними прибудет транспорт с базы. Оружие сложите отдельно.

— Вы забираете наших людей на базу?

Предвечный огонь! Переводное устройство осталось включенным, оба старца все слышали и поняли. Впрочем, пусть их. Тоже ещё, военная тайна!

— С ними не случится ничего плохого.

Старик в блузе отмахнулся с досадой. Похоже, судьба соотечественников волновала его в последнюю очередь.

— На базе есть специалисты по энергетике? Ученые?

— Есть, — пожал плечами сержант.

— Я еду с вами!

Заявление прозвучало с такой безапелляционностью, что сержант и не подумал возразить.

— Поехали! — старик в блузе обернулся к небритому. — Ты слышал? Тридцать лет жизни! И всё — прахом. Если бы наши исследования не свернули… Ты представляешь, какой у них научный потенциал? У нас уже были результаты…

— Я знал, что ты на это купишься, — кивнул небритый. — Я видел твое досье.

Он сунул руку за отворот сюртука. Так люди в возрасте берутся за сердце, чувствуя, что близок приступ тахикардии. Маленький воронёный пистолет целиком уместился в ладони — сержант не сразу понял, что небритый достал оружие. Рефлексы сработали раньше разума. Бахрам крутнулся волчком, перекрывая директриссу огня; левая нога ударила с разворота, вышибая ствол. Пожалуй, сержант бил сильнее, чем следовало бы: небритый качнулся, едва не упал, смешно тряся головой. Из коридора, эхом глупейшего конфликта, донеслось рычание, крик, треск разрядника. Мимо рядового Джандала мелькнула гибкая пятнистая тень; Джандал выстрелил…

У стены, на кирпичном крошеве, лежал мелкий оцелот. Небритый каркнул по-вороньи, захрипел, забулькал, на тряпичных ногах шагнул к зверю. Стек вниз, на колени, дрожащей рукой тронул парализованного оцелота за холку.

— Знаю, — внятно произнес небритый. Казалось, он говорит по телефону с большим начальством. Начальство сердилось, требовало объяснений. — Мне уже сообщи…

Медленно, как во сне, он завалился набок. Старик в блузе успел к приятелю первым. Пальцы нащупали сонную артерию.

— Что с ним? — занервничал Джандал.

— Сердце. У него было больное сердце.

Старик тщательно избегал прямого разговора о смерти. Морщился, отряхивал брюки от бурой пыли. Но слово «было» говорило само за себя.

— Нагуаль почуял. Бросился на помощь: купировать приступ. Куотха решил, что нагуаля убили. Ладно, что об этом… Разрешите представиться: Ичтака Тлилпотонкуи, солярная энергетика. Профессор, доктор наук. Ваши специалисты не откажут мне в доверии?

Белый, словно покрытый инеем барс выскользнул из коридора, встал рядом с профессором. Темные пятна на шкуре животного выцвели, поблекли. Из-за этого барс казался седым и таким же старым, как его хозяин.

Снаружи послышался гул: аэромоб заходил на посадку.

V.

— Что это за самодеятельность?

— Это не самодеятельность. Это использование туземной религии и культуры в целях полезного воздействия на аборигенов.

— Ставлю вопрос иначе. Что это за бардак?!

Шри Бхарадваджа лупил в сферу кулаком, словно в грушу для бокса. Там, с точки зрения шри Бхарадваджи, творилось полное и окончательное непотребство. Доктор Н’диди так не считал. Непотребство в голосфере было его детищем.

— Повторяю: в целях полезного воздействия…

Из последних сил доктор старался держать себя в руках. Увы, с бесстрастием — реальным или показным — у Н’диди, природного вудуна, склонного к вспыльчивости, были проблемы. В сотый раз доктор позавидовал коллеге Шнейеру. У гематров на все случаи жизни — одно лицо, одна интонация.

В сфере царил Камаштли, бог судьбы и победы. Дикари толпились перед идолом, восхищенно ахая. Грозный, но справедливый идол распинался на все корки, демонстрируя хорошо поставленный голос учителя младших классов. Джунгли окрест стонали от напора новой идеологии.

— Все люди равны! — разъяснял Камаштли.

— О-о-о! — восхищались дикари.

— Касты — пережиток прошлого!

— О-о-о!

— Вспомните подвиги своих предков!

— А-а-а!

— Деяния богов на заре мира!

— У-у-у!

— Великие дни вернулись! Узрите их воочию…

С «узрите воочию» идол дал промашку — «толмач» сработал некорректно, и бога не поняли. К счастью, накладка была списана на божественную мудрость и людскую ограниченность. Дикарям, как прилежным ученикам, предлагалось «домашнее задание»: поразмыслить над словами истукана, а завтра прийти и доложить, какие выводы сделаны.

Камаштли одобрит либо поправит.

Верный вывод напрашивался сам: касты долой, в солнце — нет проблем, но после естественной, а никак не насильственной смерти. Иных решений, исходя из туземных представлений о мироустройстве, доктор Н’диди не видел. Он был уверен: дикари с радостью уверуют в божественное откровение, если сами придут к нужной идее, а бог лишь подтвердит, что паства — на правильном пути.

Психологический прием в разных вариантах успешно опробовали на варварах десятка обитаемых планет. Вряд ли Остров Цапель — исключение.

— Это проверенная методика, — доктор Н’диди предпринял еще одну атаку на ослиное упрямство начальства. — Она давала отличные результаты…

— Результаты? — взревел брамайн. — Это Астлантида!

— Я в курсе…

— Здесь проверенные методики не работают! Ясно вам?! Вы смогли предсказать реакцию дикарей на высадку миротворцев?

«А ты? — мысленно огрызнулся вудун. — Ты, горлопан?».

— Никто не смог, — буркнул он, отворачиваясь.

— Вот именно! Ваша авантюра с идолом… Полагаете, дикари сочтут себя равными кастовым горожанам?

— Да!

— И что дальше?! А если они начнут резать соседей? Отправлять их в солнце?! Или сами захотят немедля удрать в высшее бытие? Кастовый астланин, в их понимании, как ни умри, в любом случае попадет в солнце!

— Кроме самоубийства, профессор.

— А война вам в голову не приходила? Зря! Сойдутся племя на племя и радостно перебьют друг дружку, уверенные, что отправляются прямиком на небеса! Как вам такой результат? Вероятность подобного исхода… Да спросите хоть у коллеги Шнейера, он вам посчитает!

— Пятьдесят три процента с четвертью, — отозвался из кресла гематр.

За схваткой гигантов он наблюдал молча.

— Сколько?! — ужаснулся Н’диди. В словах гематра он не усомнился ни на секунду. — Почему вы мне сразу не сказали?!

— Локальный эксперимент. — Шнейер пожал плечами. Это движение, способное выразить массу чувств и их оттенков, он заучил давно и пользовался им в самых разных ситуациях. — Вероятность негативного результата на грани критической, но не за гранью. Ближайшее поселение туземцев — тридцать четыре километра по прямой. При необходимости мы успеем задействовать миротворческие силы для предотвращения взаимного убийства. Потери будут в рамках допустимых.

— Допустимых?! Это человеческие жизни!

Гнев Бхарадваджи разбился о ледяное спокойствие Шнейера:

— Полагаю, нам необходимо опробовать все варианты воздействия на туземцев. По другим предложенным методикам прогнозы ничуть не лучше. Смею напомнить, что в Совете Лиги мы, гематры, предлагали консервацию планеты. Карантин, а не насильственную технологизацию. Вы вправе ждать от меня добросовестной работы. Но сочувствия не ждите.

И гематр еще раз пожал плечами.

«Прогнозы ничуть не лучше? Это значит — хуже!» — перевел для себя доктор Н’диди. Он не сомневался, что профессор интерпретировал слова гематра аналогичным образом. И, уловив поддержку со стороны коллеги Шнейера, кинулся в бой:

— Вынужден напомнить вам, профессор, ваши же слова: «Это Астлантида. Здесь проверенные методики не работают!» Не вы ли проели плешь всем нам, каркая день за днем: «Плен! Честный плен! Они впадут в эйфорию!» И что? Ничего! Вы получили мои последние данные? По тем девятнадцати солдатам, что сражались до последнего? Ни малейших признаков эйфории! Вот цена вашим дурным пророчествам! Теперь вы утверждаете, что дикари бросятся резать друг дружку. А я говорю: чепуха! Один раз вы уже дали маху, профессор. Как насчет второй попытки?

Шри Бхарадваджа молчал. Слушал не перебивая, давал выговориться. Это было так непохоже на грозного брамайна, что Н’диди почувствовал себя актером, который вышел на сцену в уверенности, что играет комедию, и ошибся в жанре. Неужели профессор нарочно выжидает, копя ярость для сокрушительного удара?

— Я был бы рад ошибиться, коллега…

В голосе брамайна звучала бесконечная усталость. Бхарадваджа взял со стола чашку с остывшим кофе, сел в кресло, но пить не стал. Смотрел на кофе так, словно забыл, что это.

— Боюсь, ситуация гораздо сложнее, чем вам кажется. Остров Цапель… Да что там! — вся эта звездная система никогда не сталкивалась с вторжением извне. Конфликты на планете имели сугубо внутреннюю природу. Вам будет близка аналогия с живым организмом. Когда в него проникает внешняя инфекция, организм начинает сопротивляться, вырабатывая антитела. Он борется, но иммунные силы не бесконечны. Что, если для Астлантиды предел сопротивляемости еще не достигнут?

— И что же, по-вашему, произойдет, когда иммунитет откажет?

— Не знаю, — Бхарадваджа развел руками, пролив кофе на пушистый ковропласт. На ворсе остались пятна: темные, похожие на запекшуюся кровь. — Но я знаю, что у каждого совершеннолетнего кастового астланина имеется свой нагуаль. Если вдуматься, чертова уйма домашних зверей…

Краем глаза Н’диди заметил, что коллега Шнейер пожимает плечами. Доктору показалось, что он уловил в движении странноватый, невиданный ранее оттенок. Так благодарят, подумал Н’диди. Благодарят за решающую подсказку, смущаясь собственной недогадливостью. Почему я ничего не понимаю?

— К чему вы клоните? — спросил доктор.

— Вы смотрели записи из оккупированных городов? И много вы видели нагуалей? Вот именно. По факту камеры фиксируют самый минимум…

— Ну и что?! Испугались стрельбы и пожаров. Разбежались, попрятались, удрали из города…

— И не вернулись? Не выбрались из убежищ, когда на улицах установилось относительное спокойствие? Знаете, в каких случаях животные ведут себя так? Землетрясения. Ураганы. Цунами. Извержения вулканов. Такое поведение характерно для зверей в предчувствии глобальных стихийных бедствий. Подумайте об этом, коллеги.

И профессор отключил связь.

VI.

Капли дождя пулеметными гильзами грохотали по жестяному козырьку над парадным. Зябко поёжившись, Тизитль поднял воротник плаща. Дождь был тёплый, над бурлящими лужами клубился пар, но Тизитля с утра знобило. Кажется, он ухитрился подхватить лихорадку. По-хорошему, следовало бы влить в себя кружку хинного отвара — горячей, нестерпимой горечи — и завалиться в постель, под одеяло. Но это если ты свободен. Если на тебе не висит дело, которое ты никому не можешь доверить…

Да ладно, подумал Тизитль. Могу, конечно. Надежные люди еще есть. Но эту акцию я исполню сам.

В том, что армия продержится не дольше, чем одуванчик в бурю, Тизитль Зельцин был уверен с самого начала. Регулярные части, военные базы и укрепрайоны легко обнаружить с орбиты. Накрыть бомбовыми ударами; высадить десант, блокировать и разоружить. Для чужаков это не составило особого труда. Неделя, жалкие семь дней, и организованное сопротивление накрылось медным тазом в масштабах всей планеты. Связь работала из рук вон плохо, но у Тизитля имелись свои источники информации. Из государств, разделивших меж собой Остров Цапель, только войска Милинтикийского Союза еще продолжали огрызаться. Зарывшись в землю, забившись в скалы, без зазрения совести прикрываясь мирным населением, милинтикийцы бились до последнего.

Так инъекция лекарства на час продлевает агонию.

Большего доверия заслуживала партизанщина. Мобильные отряды способны месяцами скрываться в горах и джунглях. Возникая из ниоткуда, они подобно осам жалили захватчиков — слабо, но болезненно — и без следа растворялись в лесной чащобе и лабиринтах ущелий. Городское подполье: диверсионные и террористические группы из трех-пяти человек выходили с оружием только на задание. В остальное время их участники, ничем себя не проявляя, были неотличимы от мирных граждан.

Ну и, конечно, смертники-одиночки.

Сыновья Нанауатля.

Из любого правила есть исключения. Кастовому астланину нет надобности ложиться под жертвенный нож. Умирая, он уходит в солнце в любом случае, кроме единственного: самоубийства. Душа самоубийцы возрождается в звере или дикаре, рожденном вне каст. Чтобы добраться до солнца, ей предстоит проделать долгий и нелегкий путь искупления. Но из правил есть исключения. Сыновья Нанауатля были названы в честь бога, что на заре времен пожертвовал собой, превратившись в солнце, дарителя жизни. Добровольцам, идущим на смерть ради победы над врагом — почет и слава, благодарная память соратников и прямая дорога в солнечное посмертие.

Из-за угла вывернул автомобиль. Тизитль прижался к стене. Пустое дело: туфли и брюки обдало фонтаном брызг из-под колес. В первые дни оккупации движение частного транспорта перекрыли. Астлане и сами старались лишний раз не соваться на улицу. Кому охота угодить под пулю? Хорошо, под парализующий разряд — тоже удовольствия мало… Стрельба быстро закончилась, пожары погасили, а бо́льшую часть запретов и ограничений чужаки отменили. Жизнь вернулась в обычное русло: открылись магазины, кафе и мастерские, заработало радио и два телеканала. Да, средства массовой информации контролировались пришельцами. Но разве обыватель станет об этом задумываться?

Обыватель, думал Тизитль, пока дождь заворачивал его в мягкий пришепетывающий кокон. Царь земли, пуп мироздания. Нет грозы, способной надолго поколебать твой покой, о великий обыватель! Имя тебе миллион! Непогода, и ты сидишь по домам. С утра, пока небо не заволокло тучами, ты плескался в лягушатнике будней. Вооруженные патрули? Летающие монстры, время от времени проносящиеся над головами? Досадные мелочи нарушали твою идиллию. Но к незваным гостям ты, мой кумир, привык быстрее, чем муха к грабителям, ворвавшимся в квартиру. Ну, проверят документы. Просканируют: нет ли оружия. Так это в целях твоей же безопасности, дружок! Извинятся, козырнут, пожелают хорошего дня. Зря, говоришь ты. Зря власти пугали меня злобными чудовищами из космоса. У них там цивилизация — ого-го! Галактическая Лига, чудеса прогресса. Культура и общечеловеческие ценности. Даже террористов они стараются брать живьем! А что внекастовых запретили в солнце отправлять, так невелика беда. Мы, кастовые, мимо солнышка не пройдём: и дети наши, и внуки. Энергетика? Цивилизаторы новую наладят, альтернативную. Уже налаживают: электричество есть, и радио работает, и пышки пекутся с румяным бочком…

Хрум-хрум, и кефиром запить.

Хлопнула дверь парадного в доме наискосок через улицу. Равнодушный взгляд Тизитля скользнул по долговязому парню. Раскрыв зонт, парень зашлепал по лужам к продуктовой лавке. Хитрец смешно, по-птичьи, задирал ноги — как будто это могло сохранить их сухими.

Не тот.

Ждем дальше.

Вот потеха, думал Тизитль. Мне, прожженному цинику, пришельцы куда больше по душе, чем дражайшие соотечественники. Проводи я операцию по захвату планеты, я действовал бы теми же методами. Стремительный, в меру кровавый удар по военщине — и предельная лояльность к гражданским. Отбери у людей привычную жизнь и верни ее как можно скорее — да на тебя молиться будут! Власти бегом побегут к сотрудничеству. А профессура, привлеченная к модернизации электростанций, слюной захлебнется, дорвавшись до прогрессивных технологий!

Кто против?

Упрямец Тизитль с его фанатиками.

…станция взлетела на воздух вместе с дюжиной пришельцев и компанией астлан-ренегатов. Знатно рвануло! Тизитль даже понадеялся, что сейчас начнется неуправляемая термоядерная реакция, и сглазил удачу. Ничего, и так неплохо получилось. Два летательных аппарата расцеловались с ракетными снарядами. Четыре патруля и десятка полтора одиночек легли трупами в темных переулках. Три блок-поста. Взрыв в здании полицейского управления, где чужаки устроили регистрационный пункт…

Сыновья Нанауатля трудились в поте лица. Уроки обращения со взрывчаткой и детонаторами, простейшие методы маскировки, отработка поведения при сближении с врагом. Идеологическая накачка — по минимуму. В тренировочном лагере собрались те, кому мир опостылел. Неудачники, разочаровавшиеся в жизни; маргиналы, идейные, неизлечимо больные…

Посмертная слава — Тизитль предложил им желаемое.

Первым ушел в солнце очкарик Куикстли из первого набора. Ура-патриот Намакуикс облажался: привел заряд в действие, не добежав до патруля. Тизитль никогда не доверял патриотам-горлопанам. Увы, работать приходилось с тем человеческим материалом, который успели набрать. Еще два успешных взрыва — и два провала: наученные горьким опытом, чужаки теперь гасили сыновей Нанауатля издалека, из парализаторов.

В ответ Тизитль припас сюрприз: дистанционный радиовзрыватель. И наблюдатель с портативным передатчиком: на безопасном расстоянии, но в радиусе прямой видимости.

Дверь парадного открылась снова. Щуплый паренек не сразу сообразил натянуть на голову капюшон куртки. Волосы его мигом намокли, по лицу потекли струйки дождевой воды — фальшивые слезы. Вжав затылок в плечи, паренек зашлепал по лужам через дорогу.

Дождался, сказал себе Тизитль.

Золин Мойолехуани не успел дойти до блок-поста чужаков. Его раскусили. Позже наблюдатель доложил: в бинокль он видел, как парень сунул руку в карман, желая нажать кнопку взрывателя — и упал, обездвиженный. Наблюдатель обождал, пока чужаки снимут с сына Нанауатля жилет, начиненный взрывчаткой, и щелкнул тумблером передатчика. Радиовзрыватель не подвел: пришельцев разорвало в клочья. Наблюдатель не сомневался: Золин тоже ушел в солнце.

Наблюдатель ошибся.

Эту запись прокрутили по телеканалам десятки раз. Смертник приближается к блок-посту; парень так напряжен, что это заметит и слепой. Вспышки парализующих разрядов. Пришельцы над неподвижным телом. Крупным планом — убийственный жилет. Взрыв. Останки чужаков. Голос диктора скорбен и суров. Сын Нанауатля истекает кровью. Серое лицо — парню разворотило живот. Смертник на носилках. Инопланетные врачи: сосредоточенность и воля. Стремительный старт медмобиля. Больничная палата. Чудо-оборудование. Смертник в капсуле регенератора. Данные на табло. Столбцы, диаграммы.

Еще слабый, но уже здоровый Золин дает интервью:

— Да, я хотел их взорвать… Да, они могли меня застрелить. Не стали. Обездвижили, хотели снять бомбу… Она взорвалась…

Растерянность. Изумление. Как же так? Пришельцы! Захватчики! Я шел их убивать. Почему они… Комментатор за кадром отмечает: взрывное устройство привели в действие дистанционно.

— …не знаю. Они сказали, что я свободен. Меня не будут арестовывать… Нет, я больше не стану никого взрывать. Я убил троих, а они…

В городе продолжали греметь взрывы: у Тизитля еще оставались люди. Но после этой передачи какая-то женщина, увидев на улице сына Нанауатля, поняла, кто это, и поспешила указать на него пришельцам. Она была первым камешком, с которого началась лавина.

Сейчас Золин Мойолехуани переходил улицу — в радужном водяном ореоле, как святой. Каждый шаг приближал его к Тизитлю.

«…срочную сводку! — каркнул репродуктор над входом в лавку, прочищая жестяное горло. — …поступило сообщение… войска Милинтикийского Союза… капитуляция! Повторяем…».

Тизитль ждал.

Ждал нож в кармане плаща.

Нож не знал, что сейчас всё потеряет значение; всё, кроме главного.

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (Здесь и сейчас). Пригласите человека на манеж. Дайте ему стул, предложите сесть в центре. Уйдите в зал, всей компанией: чем больше, тем лучше. Расположитесь в первых рядах. Велите человеку на манеже спокойно просидеть одну минуту. И уставьтесь на него в упор, желательно — перешептываясь. Минута? Он и двадцати секунд не просидит. Где-то зачешется. В спину вгонят осиновый кол. Проснется кашель. Поза закаменеет, потребует смены. Нога за ногу. Нет, колени сдвинуты. Нет, вытянуть ноги вперед. Расстегнуть пуговицу. Застегнуть. Дернуть себя за кончик носа. Хватит. Не мучайте его больше. …однажды я на спор смеялся шесть минут тридцать две секунды подряд. Смеялся по-разному, от хихиканья до хохота. Но смех не прекращался ни на миг. Гомерический, заразительный смех. Слушатели остались довольны. Я — нет. В общей сложности сорок шесть секунд смеха — пять разновеликих порций — были неудачными. Искусственность, наигрыш. Позор для клоуна. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— От Совета Галактической Лиги!

— От Совета Галактической…

— Нет, не так! Подбородок выше, звук посадить на опору! Куда вы торопитесь? Начинайте внятно, мощно, из-за такта…

— От Совета…

— Лучше! Теперь скажите это шире…

— Издеваетесь? Что значит «шире»? Растянуть, как резинку?

— Представьте, что вы на трибуне. Перед вами — площадь. Народу — тьма, яблоку упасть некуда. И вы без микрофона, накрывая площадь одной интонацией: «От Совета Галактической Лиги! Астлане! Братья и сестры…».

— Вы не Страус. Вы — стая ворон. Вами не площадь, вами города накрывать. Ковровым бомбометанием…

— Учитесь, пока я жив. Все, сначала: «От Совета…».

— От Совета…

Сколько роликов он записал? Марк сбился со счета. Умом он понимал, что его голос звучит над кварталами жилых домов Астлантиды, над окраинами и центрами городов, над расположением воинских частей и в местах боевых действий. Но принять это, как факт… Когда госпожа Зеро впервые сказала ему, что придется поработать диктором, Марк решил, что старуха шутит. За имперской безопасностью водилась склонность к таким шуткам, после которых мучаешься бессонницей. Но в тот же день обер-центуриона Кнута едва ли не пинками загнали в студию звукозаписи — минус-пятый этаж представительства, бомбоубежище отдыхает! Перед лицом подвесили облачко наномикрофонов, страстно влюбленных в Марков голос и настроенных на отсечение посторонних шумов, пустили текст на мониторе и велели огласить.

Тут и начались проблемы.

Марк стеснялся. Марк заикался. Марк рявкал, как на плацу. Нёс отсебятину, впадал в ступор. А главное, всё это он делал на унилингве. Чтобы заговорить по-астлански, ему требовался первичный толчок. Пустили Изэль в записи: нейтральные реплики, затем наводящие вопросы, смонтированные оператором. Не помогло — запись стимулировала плохо, вернее, не стимулировала вообще. Марк слушал, понимал каждое слово и ничего не мог сделать. Механизм смены языка — неосознанный рефлекс, зашитый в глухой метафизический чулан мозга — требовал живого собеседника. Иначе Марк слышал астланскую речь, читал на мониторе астланский текст и, даже не замечая подмены, озвучивал ролик на унилингве.

Госпожа Зеро велела привести Изэль. Марк сказал, что если Изэль объявится в студии, то на него могут не рассчитывать. Ерунда, возразила старуха. Дурацкие сантименты. Закрыли тему, наехал Марк. Не обсуждается. Госпожа Зеро оскалила клыки и зарычала. Марк скрежетнул когтями по полу и зевнул во всю пасть. В углу тявкнул лысый Мамерк и заткнулся, когда его облаяли обе конфликтующие стороны.

Компромиссом стал Белый Страус.

Маркиз Ван дер Меер, как вскоре выяснилось, сносно болтал на астланском. Примитив, детский сад, ужасающий акцент, но для первотолчка — вполне достаточно. Язык Белый Страус начал осваивать еще до прилета на Тренг, по собственной методике. Матерый полиглот, он хватал зубодробительные дифтонги, ударения и придыхания на лету, как ласточка — мух. Поначалу, стартуя с подачи ларгитасца, Марк начинал машинально копировать акцент Ван дер Меера, но быстро избавился от этого недостатка.

А звукорежиссёр, этот безымянный гений, подобрал интонационные и тембральные фильтры, превратив Марково блеянье в шедевр ораторского искусства.

— От Совета Галактической Лиги! Астлане! Братья и сестры! Началась борьба за ваше освобождение! Борясь и работая вместе с Ойкуменой, вы создаете свое счастливое будущее! Отказавшись от сопротивления, вы обеспечиваете себе и своим детям…

Фронт проходил через Астлантиду. И все-таки фронт был здесь, в студии. Малой толикой, десятым эшелоном, но лучше так, чем чувствовать себя тыловой крысой. Перед сеансами записи Марк смотрел хронику — не ту дистиллированную водичку, которую по капле цедили визоры, а крепчайший, пропахший дымом концентрат, недоступный широкой общественности. Он восхищался журналистами Ойкумены, вернее, цензорами, дирижирующими из пыльного бархата кулис. Своего рода талант — рассыпать крошки от пирога, да так, чтобы птички клюнули раз, другой, и отворотили клювы. Обратной стороной этого таланта было умение подать жареный кусок дерьма, как телячью отбивную.

«…предлагаем вам сдаться. Мы не хотим кровопролития…» Стрелки́ в ячейках. Снаряд бьет в рубку «Нефилима». «…если вы сложите оружие, никто не пострадает…» Глянцевый ожог земли. В центре — позиции батальона. «…гарантируем, что по окончании боевых действий…» Бьет пулемет. Рычит, захлебывается. «Астлане! Будьте благоразумны!..» Трассеры рвут флаг Лиги. Голограмма неуязвима. «Мы пришли помочь. Пришли сотрудничать…».

Марк был на Тишри.

Голос Марка звучал на Острове Цапель.

* * *

— Это, конечно, не мое собачье дело, — сказал Белый Страус. — Но вы должны больше времени проводить с ней. Теперь можете набить мне морду.

Он глубоко затянулся сигаретой.

— Вам это необходимо в первую очередь. Не верите?

— Идите к черту, — ответил Марк. — Мы видимся каждый день.

— Этого мало. Я старше вас, я лучше чувствую такие вещи. Изэль — ваш якорь. Иначе вы сорветесь, и я даже представить боюсь, куда вас унесет.

Курить поднимались на лифте, во внутренний дворик. Вернее, курил Белый Страус, а Марк стоял за компанию. Лучше здесь, чем в студии, где всё сводилось к одному слову: «каторга». Утилизатор исправно жрал окурки, вентиляция всасывала дым, грядка фикусов создавала уют. Пара лавочек у стены. Чем не рай?

— Я вас не узнаю, — Марк пожал плечами. — Когда мы познакомились на Ломбеджи, я встретил прожженного циника. Помните? «Я — наблюдатель, исследователь. Я и сейчас исследую — например, вас. Эволюция научила вас видеть в человеке раба, но лишила возможности видеть в рабе человека…» Ваши рассуждения бесили меня. Доводили до белого каления. Но я сдерживался, потому что понимал: они неуязвимы. Цинизм, помноженный на опыт — броня круче термосила. И что сейчас? «Она — ваш якорь. Иначе вы сорветесь…» Стареете, маркиз. Делаетесь сентиментальным.

— Старею, — согласился Ван дер Меер. — А знаете, почему?

— Что тут знать? Время идет…

— Не скажите. Время идет, но многих оно не задевает. Морщины, седина — ерунда. Приметы времени иные. Впрочем, вы слишком молоды для философских бесед. Давайте о другом. Скажите, Марк, вам нравится идея коллантов?

— Мне? — опешил Марк.

— Вам. Представляете, сколько людей страдали, что не родились антисами? И вот — возможность наверстать упущенное. Шанс отомстить природе за несправедливый выбор. Всего-то и надо: объединиться, создать группу, принять внутренние связи душой и телом… Объединиться, а? По-моему, прекрасная идея.

Марк неуверенно кивнул. Он никогда не задумывался о коллантах с этой точки зрения.

— И что же? — Белый Страус окутался дымом. — «Началась борьба за ваше освобождение!» Началась и скисла. Уникальная, восхитительная перспектива, в основе которой лежит союз свободных личностей, не заставила Ойкумену объединиться на пути к этой цели. Напротив! Помпилия отреклась от коллантариев, потом вознесла их на щит. И то, и другое действие — шкурный интерес. Желание захватить «золотую акцию». Вудуны ищут способ создать коллант без помпилианцев. Брамайны ведут разработки чисто брамайнского колланта. Вехдены заняты созданием щита обороны, способного прикрыть планету от атаки военного подразделения коллантов. Я не знаю, чего хотят гематры, и не скажу вам, чего хочет Ларгитас. Но поверьте старому цинику: объединением здесь и не пахнет.

Марк кивнул:

— Я не удивлен. Ни капельки.

— Я тоже. Итак, резюмируем: прекрасная идея коллантов лишь усилила разобщение. Послужила причиной конфликтов. Зато ужасная идея Астлантиды… О, тут мы объединились на раз! Конечно же, в Совете велись споры, звучали разногласия… И тем не менее, решение принято, решение Галактической Лиги! Оно выполняется! Сводный контингент трудится на Острове Цапель во имя блага Ойкумены. Вынуждает туземцев отказаться от пути энергетов, множит на ноль результаты их собственной эволюции. Плечом, так сказать, к плечу… Общий враг — вот что бегом приводит нас к общему знаменателю. И знаете, что подсказывает глупому страусу его цинизм?

— Не тяните резину, маркиз. Ваш цинизм — тот еще болтун.

— Общий враг в данном случае чертовски похож на вас, помпилианцев. Это прецедент. Нюансы не в счет: одни режут, другие клеймят. Если Астлантида будет успешно взята к ногтю, возникнут соблазны. Во второй раз Ойкумена тоже может взять и объединиться… Что вы тогда станете делать? Это во имя благой цели мы не слишком-то дружим. А против кого-нибудь — запросто, в едином порыве…

— Вы логик, — буркнул Марк. Разговор был ему неприятен. В любую секунду Марк мог вернуться в студию, оставив Ван дер Меера наедине с его монологами, и удивлялся, почему не делает этого. — Стальной логик. Вы опасаетесь, что после Астлантиды Ойкумена объединится против Великой Помпилии — и советуете мне почаще быть с Изэль. О, причины и следствия! Жаль, я не вижу связи…

— Потому что слишком молоды. Предчувствуя глобальные катаклизмы, я хочу, чтобы двое молодых людей… Ладно, оставим. Вы правы, логика убедительней сантиментов. Я встречался с Клодом Лешуа. Помните телепата с Ларгитаса?

— Отлично помню.

— Он полностью восстановился. Я имею в виду, физически. Но поражение… Вы даже не представляете, что это значит для эксперта такой категории — при людях хлопнуться в обморок! Клод ищет объяснения, Марк. Вы в курсе, что в сознании Изэли он видел вас?

— Допустим.

— Клод предполагает, что астлане ментально связаны между собой. Природа этой связи ему неизвестна, он считает ее врожденной. Астлантида далеко; на Тишри, вас двое — вы и Изэль…

— Пленники, — напомнил Марк.

— Депрессия, — отмахнулся Белый Страус. — Пленники уверены, что лишены солнца, и полностью замкнуты на себя. Эйфория — аналогичный механизм. Зато вы с Изэлью…

— Захлопни пасть, — с тихой ненавистью предупредил Марк. — Нашел астланина! Я помпилианец. Понял? Скажешь еще хоть слово…

— Вы помпилианец, — маркиз отступил на шаг. — Я вижу. Но я знаком с показаниями Изэли. Она считает иначе. Почаще заходите к ней, Марк. Прав Клод или нет, сентиментален я или практичен… В любом случае, это не повредит. У вас болит голова, когда вы вместе?

Циник, подумал Марк. Сволочь. Сидит потом, смотрит записи наших встреч и шарит в мотне дрожащей рукой. Извращенец. Астланский секс, спешите видеть…

Марк знал, что неправ, и злился еще больше.

* * *

В студии Марка ждали госпожа Зеро, лысый Мамерк с кожаным кофром для одежды — и еще один человек, при виде которого Марк едва не выругался вслух, забыв о субординации.

— Переодевайтесь, — велела старуха, пока Мамерк расстегивал кофр. Чувствовалось, что она не в настроении. — Да поживее! Будем писать видео. И хватит ломать красну девицу! А то я вас без штанов не видела…

— Что он здесь делает? — мрачно спросил Марк.

— Господин Добс? Работает над вашим имиджем.

Марк потер левый кулак. Жест был неосознанный, продиктованный тайными мотивами памяти.

— Господин Тумидус! — Игги всё понял правильно. — Исключительно из добрых побуждений! Бескорыстно! Шефская помощь…

— То есть бесплатно, — уточнил Мамерк.

— У меня наработки! Ви́денье образа! Я из вас конфетку сделаю…

— Вы знакомы? — старуха с подозрением наблюдала за развитием ситуации. — Вы уже работали вместе?

— В определенной степени, — согласился Марк.

Он следил за Мамерком, который развешивал по студии новенькую форму офицера ВКС Лиги. В целом, обновка не слишком отличалась от обмундирования абордажной пехоты, но дьявол, как известно, кроется в деталях. Перчатки из белой замши. Золотой лампас на брюках, в два пальца шириной. Кортик в латунных, с гравировкой, ножнах. Фуражка-треуголка. Эполеты с серебристым жгутом. Над левым обшлагом — блестящий галун нашивок. Марк представил себя, упакованного в новый имидж, и зажмурился от ужаса.

— Прекрасный специалист, — утешила его госпожа Зеро. — Один из лучших. Рекомендации, и все такое. Ты должен внушать доверие, мой мальчик. Доверие и уважение. Вот два кита, на которых держится любая афера. Третий кит… Ты что, заснул? Быстро переодевайся!

Переход на «ты» многое говорил Марку. Резко выдохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, он приступил к переодеванию. Рядом суетился Игги. Сферу своего коммуникатора он развернул в ростовое «зеркало» и, бросая молниеносные взгляды на отражение клиента, трудился над внешностью. Косметическим мультиманипулятором Игги орудовал ловчей, чем обер-декурион Гораций — любимым штык-ножом. Во всяком случае, Марк даже не замечал точечных, выверенных до миллиметра касаний. Застегнув последнюю пуговицу, он одернул китель, поправил треуголку и лишь теперь решился посмотреть в зеркало.

— Великий Космос!

— Вот-вот, — расплылся в улыбке Игги. — Это вам не кулаком совать…

Старуха подошла ближе:

— Никогда, — она говорила медленно, чеканя каждое слово. — Никогда твое содержание, мой мальчик, не будет соответствовать форме. Потому что форму делают мастера, а содержание пущено на самотёк. Пишем?

— Вас требуют, — подал голос оператор. — Вас, госпожа…

— Требуют?

Глаза старухи опасно сузились.

— Экстренный вызов. Дать связь?

— И кто же меня, пожилую женщину, требует?

— Господин Салюччи! Действительный и полномочный председатель…

— Я в курсе, кто такой Гвидо Салюччи! Значит, требует?

Оператор счел за благо промолчать. Было ясно, что глагол «требует» применительно к имперской безопасности опасен для жизни.

— Ну! — рявкнула госпожа Зеро. — Я жду! Пустите Гвидо на «зеркало»…

В примерочной сфере, вытеснив Марка, возник председатель Совета Лиги. В отличие от стилистически выверенного обер-центуриона Тумидуса, Гвидо Салюччи не внушал ни доверия, ни уважения. Скорее он напоминал беднягу, павшего жертвой чудовищной аферы. Всклокоченный, с галстуком, сбившимся набок, председатель дышал так, словно минутой ранее взбежал на двенадцатый этаж.

— Немедленно! — тенор рванул к небу, воспарил, взял верхнее «до». — Ко мне!

В студии повисла жутковатая тишина.

— Это ты кому, Гвидо? — голос старухи превратился в сироп, сладчайший раствор цианида. — Своему пуделю? Потому что если ты говоришь со мной…

— Прозерпина! У нас форс-мажор!

— Конкретнее!

— У нас такой дичайший форс, что каждая секунда…

— Гвидо! Я с места не двинусь…

— Вот! Вот тебе конкретика!

«Зеркало», казалось, вышло из берегов ограничительной рамки. Площадь, удивился Марк. Он ждал чего угодно, только не хроники с Острова Цапель. За площадью, жертвенным алтарем возвышаясь над морем голов, виднелась пирамида. Толпа прибывала, буйствовала, вскипала гребнями рук, поднятых в странных, экстатических жестах. Большинство горожан тащили за собой детей и стариков. Младенцев, тяжелобольных, дряхлых обезножевших патриархов несли на импровизированных носилках. По краю транслируемого изображения к десантным ботам отступали миротворцы. Грузились, готовились к экстренному взлету. Стреляли: поверх голов, под ноги, превращая булыжник, которым была вымощена площадь, в фейерверк каменных брызг. Если это и задерживало продвижение толпы, то ненадолго. Марк видел, что упавшие не поднимаются. Их растаптывали в хлам, в красную кашу. Из боковых улиц текли бесчисленные ручейки, умножая человеческий потоп.

Море требовало и умоляло.

— Везде! — хрипел Гвидо Салюччи. — Так везде…

— Уже еду! Наш представитель…

— Здесь! Ждем только тебя…

— Конец связи!

Госпожа Зеро повернулась к «зеркалу» спиной. К черному овалу, похожему на тюльпан, который распускается в космосе после РПТ-маневра. Впору было поверить, что старуха вот-вот опрокинется назад, в мрачную полынью, и возникнет на Белом холме.

— Марк! Сопровождайте меня.

— Я только переоденусь…

— Нет времени! Вы водите аэромоб?

Марк кивнул. Но госпожа Зеро смотрела не на него, а на стилиста. Пятясь к операторской, Игги Добс неожиданно для себя открыл простую, очень неприятную истину. Он предпочел бы год прожить на острове в окружении плотоядных, чертовски болтливых паллюсков, бок о бок с училищем помпилианских рабохватов, нежели провести десять минут в обществе этой ведьмы, когда у нее скверное настроение.

— Подписки, Мамерк, — велела госпожа Зеро. — Возьмите у него подписки. Все, какие есть на свете. Пусть сидит в студии и ждет моего возвращения. Если он захочет кофе… Сколько угодно, Мамерк. С пирожными. Со сливками. С гашишем! Перед расстрелом господин Добс не должен жаловаться, что мы отказали ему в кофе.

— Оп, — выдохнул Игги.

— Вы что-то сказали?

— Оп. В смысле, оп-ди-ду-да.

— Совершенно верно, — без тени юмора отозвался лысый Мамерк.

Часть третья. Тишри.

Глава седьмая. От генерала до булочника.

I.

— Не верю, — вздохнул Гвидо Салюччи. — До сих пор не могу поверить…

Он развел руками:

— Всё складывалось так удачно!

На овальном столе, прямо перед собравшимися, разворачивалась динамическая реконструкция. Город, воссозданный в сильно уменьшенном масштабе; улицы, забитые народом, как консервные банки — шпротами. Запрокинув лица к небу, люди сидели на тротуарах, на проезжей части, на клумбах и люках канализации. Кто половчей, вскарабкался на крыши машин, припаркованных у обочины. Мальчишки гроздьями облепили деревья. Престарелые астлане, чей возраст вынуждал их остаться дома, выбрались на балконы. Взгляды светились ожиданием чуда. Сейчас, сию минуту, в крайнем случае, ближе к вечеру…

Улыбки.

Слезы счастья.

Так встречают мессию.

— Общая картина, — резюмировал председатель Совета. Под глазами его высокопревосходительства набрякли мешки: сизые, в мелкий рубчик. — Куда ни плюнь… Сначала они штурмовали расположение наших частей. Требовали незамедлительно перерезать всех, включая стариков и детей. Выстраивались в очереди, писали на ладонях номерки. Ссорились, если кто-то пытался влезть первым. Ножи…

— Что ножи? — спросил Тит Флаций, представитель Великой Помпилии.

Он вертел шеей, словно воротник мундира был ему тесен. Нос имперского наместника заострился, как у покойника, став еще больше похож на клюв. Стервятник завис над добычей, торопясь приступить к трапезе.

— Они приносили ножи с собой!

Гвидо Салюччи понял, что кричит, и замолчал. Все терпеливо ждали. Самообладание вернулось к председателю не скоро, и не в полной мере, но контроль над голосом он восстановил:

— Контр-адмирал Ван дер Вейден распорядился поднять наших людей на орбиту, во избежание падения боевого духа. Теперь астлане торчат на улицах: ждут. Вы понимаете? Ждут! Ладно, они не ходят на работу. Не водят детей в школу. Не занимаются домом, мало спят, одеты не по сезону… Самое противное, что они забывают есть. Воду еще пьют кое-как, а с едой проблемы. Иногда перехватят всухомятку, но всё реже и реже. Скоро начнутся голодные обмороки. Проклятье! Мы не в состоянии принудительно кормить население целой планеты…

Тит Флаций наклонился вперед:

— Что говорит профессор Бхарадваджа?

Вместо ответа председатель включил гиперсвязь. В сфере над макетом, как бог над градом обреченным, всплыл смуглый лик брамайна. Чувствовалось, что профессор на взводе: Бхарадваджа поминутно облизывал губы, морщил лоб, дергал щекой, словно страдал нервным тиком. В черных вьющихся кудрях прибавилось седины; а может, просто сбоила связь.

— …объяснений, — рокочущий бас заполнил кабинет. — Дамы и господа, вы ждете связных и логичных объяснений. Скажу без обиняков: у меня их нет. Есть только предположения. Мы ждали эффекта честного плена. Мы радовались его отсутствию. Мы изучали частности, забыв о целом. Что ж, мы не первые, кто совершил трагическую ошибку…

Сферу заполнила нижняя часть лица Бхарадваджи. Блеск влажных зубов, движение мясистого рта, мелькание языка… Собравшиеся машинально откинулись на спинки кресел, борясь с жутковатым эффектом.

— Наше появление в системе — принципиально новый фактор влияния для всей Астлантиды. Подчеркиваю: для всей. Вы полагаете, нам оказывали сопротивление воинские части? Наши действия шокировали отдельно взятых туземцев? Ничего подобного! Мы явились перекраивать планету, перекладывать рельсы эволюции. В итоге честное сопротивление воспринималось природой астлан отнюдь не в ракурсе локальных действий. Мы принуждали Астлантиду, нам противостоял Остров Цапель. Здесь пленили, там сопротивляемся — организм боролся в целом, проигрывая в частностях…

— Время, — напомнил Тит Флаций. Кроме него, никто не осмелился прервать брамайна. — У нас мало времени. Ситуация требует радикальных действий.

— Ситуация?! Вы называете это ситуацией?!

— Хорошо, катастрофа. Будьте лаконичней, профессор.

Рот искривила горькая усмешка:

— Куда уж лаконичней? Астлантида решила, что проиграла. Критическая масса накоплена: «Мы сделали все, что могли!» Коллективное, знаете ли, бессознательное… Получите и распишитесь: честный плен для целой расы. Без исключений, от генерала до булочника. Даже если кто-то и не лез в драку… Впервые в истории Ойкумены мы столкнулись с сопротивлением народа. Не фигура речи, а принцип существования, стимулированный агрессией извне. Народ проиграл, народ сдался. Режьте их, они хотят в солнце…

Сфера опустела.

Город под ней уставился в небеса. Город ждал, что бог не ограничится голой констатацией факта. В конце концов, зачем нужны боги, как не для светопреставления?

— Ваше мнение, капитан-командор?

Сперва Марк не понял, что обращаются к нему. Капитан-командор? Марк по-прежнему был в новенькой форме, предназначенной для съемок агитролика. Он скосил глаз, пытаясь рассмотреть петлицы. Какое звание выписал ему безбашенный Игги Добс? Вот ведь гад, не поскупился. Лишний, сказал Марк сам себе. Я здесь лишний. Зачем госпожа Зеро притащила меня на совещание? Но когда председатель Совета повторил: «Ваше мнение, господин консультант!», подкрепив слова недвусмысленным жестом, адресованным Марку, и никому иному — пришлось встать.

— Я могу сделать звонок? — спросил Марк.

— Личный? — брюзгливо осведомился Тит Флаций. — Вы на службе, обер-центурион…

Уж кто-кто, а представитель Великой Помпилии видел Марка насквозь. В званиях имперский наместник не ошибался, хоть наряди офицера клоуном.

— Никак нет, господин наместник! — Марк вытянулся во фрунт. — По делу.

— Знаю я ваши дела…

— Звоните, — разрешил Гвидо Салюччи.

Изэль откликнулась не сразу. В «мыльном пузыре» было хорошо видно: махровый халат, полотенце тюрбаном намотано на голову. Только что из ванной, оценил Марк.

— Как дела?

— Ты где?

— На службе. У тебя все в порядке?

— Шампунь, — вздохнула Изэль. — Шампунь закончился.

— Третий сенсор во втором ряду. Зелененький, под ним нарисован флакон, — Марк изо всех сил старался не замечать огненного взора Тита Флация. Подгорал с краев, будто кусок мяса над костром, но в серёдке держался до последнего. — Потом откроешь шкаф доставки. Да, тебе сначала высветится шкала заказа. Выбери шампунь, дальше — по каталогу.

— Кокос, — Изэль улыбнулась. — Кокос с алоэ.

— Ладно, иди заказывай. Как там Манойя?

— Не очень. Депрессия. Кушал сам, без напоминаний.

— Яотль?

— Лучше. Гуляли в парке.

— Парк — это хорошо. Всё, меня зовут.

— А чего звонил-то?

— Соскучился.

— Вы! — представитель Великой Помпилии едва дождался, пока связь прервется. — Да я вас под трибунал… Щенок! Шампунь, значит? Кокос с алоэ?!

— Остыньте, Тит, — бросила старуха.

Госпожу Зеро поддержала тяжелая артилллерия: председатель Совета глядел на помпилианца с явным неодобрением.

— Мальчик — умница. Если весь народ Астлантиды накрыло эйфорией, почему наша девочка преспокойно моет голову? Она что, не народ? Почему Манойя Илхикамина депрессирует, хотя и кушает? Яотль гуляет в парке? У вас есть соображения, Марк?

— Есть, — кивнул Марк. — Мы захватили их до того, как начали технологизацию Астлантиды. До вторжения, высадки, насильственных действий…

— И что?

— Считайте, мы изъяли из организма колонию клеток. Поместили в питательный раствор, поддерживаем жизнеспособность. Если организм заболеет или даже умрет, на клетках это никак не отразится. При необходимости…

— Мы сможем вырастить клон, — согласилась старуха. — Хорошая новость. У нас в распоряжении есть образец народа Астлантиды, каким он был до вторжения объединенных сил Ойкумены. Правда, я не знаю, зачем нам это нужно. Вырастить новую популяцию, если старая погибнет?

Она не шутит, понял Марк.

II.

— Почему мы? — спросила госпожа Зеро.

— Почему здесь? — спросил Тит Флаций.

А вот с этим оказалось сложнее. Судя по выражению председательского лица, оба вопроса много чего говорили Гвидо Салюччи. Не спеша с ответами, он встал, прошелся вокруг стола: гурман, медлящий приступить к пиршеству. Марк следил за ним, судорожно пытаясь выковырять смысл из жалких четырех слов, два из которых сводились к «почему».

Волк тряс добычу, но та спряталась в панцирь.

— Справедливо, — сказал Гвидо.

Взмах руки уменьшил масштаб на столе. Город съёжился, обнажил окраины. Стало видно, как из джунглей во множестве текут дикари. Эйфория клубилась над племенами: утренняя дымка, пронизанная солнцем. Войдя в городские пределы, дикари рассасывались на отдельные отряды. Мужчины, женщины, дети, старики — тузики шли к энергостанциям. Было ясно, чего они хотят и чего станут требовать, оказавшись на месте. Бедняги еще не знали, что требовать не у кого. Случилось чудо, неприятное, как большинство чудес. Кастовые оказались с дикарями на одном плоту, и течение несло Остров Цапель к обрыву.

— Лица. Вы видели их лица?

Масштаб вновь изменился. Повинуясь жесту председателя, камера перебиралась с первого лица на второе, с десятого на сотое. В это трудно было поверить. Казалось, единое лицо с надеждой смотрит вверх. Цвет волос, родинки, складки, нос горбатый или прямой, абрикосовый пушок на щеках — всё потеряло значение. Остался рот — полуоткрытый, как для поцелуя. Глаза — влажный, умоляющий блеск. Трепет ресниц. Дыхание — порог оргазма. Бег слезы по носогубной морщинке. Вялая, неуправляемая мимика пьяниц.

Астлантида ждала.

Астлантида верила, что дождется.

— Видели, — кивнул Тит Флаций. — И что?

— Нравится?

— Нет.

— Вам не нравится, — спиной к помпилианцам, Гвидо Салюччи смотрел на Остров Цапель. Пальцы председателя сжались в кулаки. Спина отвердела, напряглась. Так удерживают себя от панического бегства. — Вам всего лишь не нравится. Поэтому я вызвал тебя, Великая Помпилия; вернее, только тебя. Поэтому я вызвал тебя сюда, в мой личный кабинет, а не в зал заседаний. В зал мы отправимся скорей, чем мне хотелось бы, и там мы будем не одни. Но прежде чем встретиться с сердитой Ойкуменой… Я бы мог сказать: ты, синьора империя, заварила эту кашу, тебе и расхлебывать первой. Но я скажу иначе. Ты слышишь меня, Великая Помпилия? Тебе не нравится новый облик Астлантиды? А меня трясет от этого кошмара. Мне трудно дышать. Мне надо сменить рубашку: эта пропотела насквозь. Эмоциональный резонанс? Реакция на макрофанатизм? Жажда чуда, возведенная в миллиардную степень… Я не стану рассказывать, что вижу у себя на столе. Боюсь тревожить чудовищ, в которых не верил…

Лица, подумал Марк. Да, неприятно. Раздражает. Но не более того. Не так, чтобы менять рубашку. Гвидо Салюччи говорил правду, и правда была сюрпризом для обер-центуриона Кнута.

— Ботва, — Гвидо повернулся к Марку. Казалось, он прочел мысли молодого офицера. — Вы воспринимаете их, как ботву, да? Поэтому вы так бесчувственны?

Взглядом Марк нашел госпожу Зеро, потом — Тита Флация. Он должен был сперва получить разрешение отвечать. Стало ясно, что председатель Совета Лиги не в курсе главного. Гвидо не знал, что клеймить астлан для помпилианцев смерти подобно. Что раб-цапля, стремясь в солнце, пережигает хозяину мозги. Признаться в этой слабости, да еще человеку, обладающему колоссальной властью, способному превратить тайну в оружие…

— Нет, — ответил Марк. — При чем здесь ботва?

— Тогда почему?

— Дисциплина. Выдержка. Стойкость расы.

Ненависть, добавил он. Чувство, согревавшее меня в плену. Ненависть подобного к подобному. Мы настолько похожи, что отказываемся это принять, как факт. Мы такие разные, что это не допускает сравнений. К рабам мы равнодушны; в астлан мы не можем поверить. Наша картина мироздания отказывает им в существовании. Астлан нет, это ужасный розыгрыш! Господин Салюччи, цапли с солнечным хохолком не будят у нас, рабовладельцев, неврозы, подобные вашим. Они будят у нас психоз, который вам и в страшном сне не приснится.

Мы прячемся за ним, как за бронёй.

— Врёте, — председатель внимательно следил за Марком. За беседу он хватался, как за спасительную соломинку. Это помогало Гвидо Салюччи отвлечься от реконструкции на столе. — И не краснеете. Вы сделаете прекрасную карьеру, юноша. В любом случае… Контр-адмирал Ван дер Вейден криком кричит: флот разлагается! Боевой дух летит в тартарары! Если я, матерый циник, не в силах видеть даже макет происходящего, анимированную хронику… Что говорить о бойцах и офицерах? Те, кто был на планете в момент Икс, кто наблюдал переход вживую — готовые кандидаты в психушку. Остальные тайком смотрят записи. Включают прямую трансляцию с зондов. Представляете? Смотрят, дрожат от ужаса — и опять смотрят. Наркотик? Адмирал пробовал запрещать — безуспешно. У тебя есть рецепт, Великая Помпилия?

— Есть, — буркнул Тит Флаций. — Оставить на орбите только наши части. Остальных вернуть домой, в места базирования. Если надо, мы усилим контингент своим десантом.

— Отпадает.

— Почему?

— Никто не согласится доверить решение проблемы тебе, Великая Помпилия. Я имею в виду, только тебе. Никто, даже я. Ничего личного, чистая политика. Гематры, сукины дети! Они что-то знали заранее. Они пытались сорвать решение о технологизации…

Щелчок пальцев, и в центре стола, посреди реконструкции Астлантиды, возник зал Совета. «Вето! — с места кричал Кфир Бриль, воздвигшись над рядами кресел. Запись напомнила Марку, что он впервые в жизни видел кричащего гематра. — Раса Гематр ветирует решение!» Оживление среди членов Совета странным образом гармонировало с лицами астлан, сгрудившихся вокруг. Остров Цапель ждал, что Совет Лиги обратит время вспять, изменит свой первоначальный приговор — и это позволит астланам без промедления уйти в солнце. «У вас есть расчёты, мар Брилль?» — спрашивал вчерашний Гвидо Салюччи. И с вежливой улыбкой кивал, выслушивая: «Нет. Мы видим проблему. Мы просчитали её развитие. Если бы мы не сомневались в своих расчётах…».

— Они сомневались, — нынешний Гвидо резким жестом заставил гематра онеметь. — Они сомневались, и технологизация победила. Лучше бы они стояли до конца. Сегодня — экстренное заседание Совета, и мы будем вынуждены вернуться к гематрийской идее карантина. А на самом деле…

Бешеным взмахом он смел реконструкцию со стола. Впрочем, голограмме порыв Гвидо Салюччи никак не повредил.

— До начала операции карантин означал карантин. Сейчас значит: уничтожение. Если мы уйдем, астлане вымрут в самом скором времени. Забывшие о еде, вскоре они забудут и о воде. Ирония судьбы: вернуться к идее Кфира Брилля, представителя бесстрастных — теперь это звучит, как воскресить идею Гыргына Лявтылевала, рупора варварской Кемчуги. Он первый предложил уничтожение; он, да ещё Совет антисов…

— Огласка, — сказала старуха. — Огласки не избежать.

— Отставка, — сказал Тит Флаций. — А может, кое-что похуже.

III.

— Все мы когда-нибудь уйдем в отставку.

— Или нас уйдут. Но не сейчас.

Гвидо Салюччи смотрел на имперского наместника с интересом. Он не слишком верил в возможность выйти сухим из воды.

— Огласка неминуема, но пока у нас на руках все козыри, — Тит Флаций изменился. Звук его голоса стал глубже, бархатистей. Слова вставали плечом к плечу, равняли строй, смыкали ряды. — Мы сыграем на опережение. Мы в одной лодке, имя которой — Ойкумена. Дадим ли мы ее раскачать? Ни в коем случае. Что мы сделаем? Мы твердо возьмемся за руль и пойдем через рифы. Скажу больше: мы должны держать руль крепче, чем когда-либо.

Мы в студии, уверился Марк. Имперский наместник записывает обращение к расам и народам. Пафос, штампы, риторические вопросы. Блеск дубовых листьев на погонах. Марк невольно оглянулся в поисках камер, микрофонов, оператора за стеклом. И, разумеется, непременного Игги Добса — кто еще мог за считанные секунды соорудить Титу Флацию новый имидж?

— Прекрасно, — одобрил Гвидо. Странности поведения Великой Помпилии, олицетворенной в наместнике, равно как одобрительное молчание госпожи Зеро, вне сомнений, о многом говорили председателю Совета Лиги. — Я записываю, если вы не возражаете. У вас есть готовая медиа-концепция?

Не меняя позы, Гвидо Салюччи подобрался: хищник перед прыжком. Взгляд сделался острым, словно не у Марка, а у него стояли фасеточные имплантанты, причем в обеих глазницах. Слова Тита переключили взор председателя на высокочастотный диапазон спектра.

— Генеральный концепт: правда, только правда, и ничего, кроме правды.

— Уточните.

— Правда дозированная. Поданная в верном ключе.

— Захват инициативы?

— Информационный удар на опережение.

Облик и речь Тита Флация вновь подверглись кардинальным изменениям. Командир излагал план военной кампании: перераспределение сил, направление главного удара, отвлекающие маневры, задействование камуфляжных полей.

— Пресса?

— Никаких противоречий с материалами, которые проходили через них ранее.

— Агрессивная цивилизация энергетов зашла в эволюционный тупик, — Гвидо Салюччи наглядно продемонстрировал захват инициативы, предложенный Флацием. Эти двое понимали друг друга с полуслова. — Решение Совета Лиги, предложенное Великой Помпилией и принятое квалифицированным большинством голосов, в данной ситуации было единственно возможным. Контроль над планетой, прекращение массовых убийств, граничащих с геноцидом; мягкий и бескровный перевод на технологический путь развития.

Дозированно, подумал Марк. В верном ключе. Предупрежден, значит, вооружен. Он едва успевал отслеживать переход подачи, а главное, переводить для себя всё услышанное с языка высокой политики на общечеловеческий. Мимолетное уточнение, касающеся принятого решения — «предложенное Великой Помпилией» — опасно резануло слух. Но отступать было некуда. Шла Большая Игра, Марку в ней места не отводилось. Похоже, что и госпожа Зеро выбрала для себя трибуну зрителя — старуха молчала, откинув голову на спинку кресла.

— Первая фаза миротворческой операции…

— …установление контроля и прекращение убийств мирных граждан…

— …прошла успешно. Желающие могут ознакомиться…

— …с документальными репортажами…

— …и отчетами специалистов Лиги…

— …как военных, так и гражданских…

Астланские космонавты пьют «Шарма́ Мускат Роже» на брудершафт с абордажными коммандос. Бравый десантник с мальчишкой-туземцем на руках прыгает с чердака горящего здания на аэроплатформу. Солдаты складывают оружие, сдаваясь без единого выстрела. Врачи Ойкумены вытаскивают с того света незадачливого террориста…

За год не пересмотришь.

— Часть дадим в новостях, — развивал успех Тит Флаций. — Часть — в вирте на официальных ресурсах Совета. Параллельно организуем утечку. Пусть дорвутся до жареного и убедятся: корочка не подгорела.

— Дальше? — подбодрил его Гвидо Салюччи.

Председатель Совета отлично представлял себе, что дальше. Но озвучить наиболее скользкую часть плана он доверял помпилианцу. «Я записываю, если вы не возражаете…» В случае удачи эта запись нигде не всплывет. В случае провала…

Снявши голову, по волосам не плачут.

— А дальше — осложнения планетарного масштаба. Мы недооценили, насколько геноцид, ставший неотъемлемой частью истории астлан, как расы, извратил их психику. Лишенные возможности убивать, астлане сошли с ума. Либо продолжить резню, либо свести счеты с жизнью — таков был выбор народа. Силам Лиги пришлось спешно покинуть Остров Цапель, предоставив туземцев их судьбе.

— Нам вменят в вину недальновидность. Мы бросили умалишенных дохнуть от голода и жажды. Мы не попытались их образумить, а значит, спасти.

Играя за противника, Гвидо искал слабые места обороны.

— У нас найдется, чем ответить, — наместник резко встал, почти вскочил. Казалось, Тит Флаций, тряхнув стариной, собрался в рукопашную. — Да, миротворцев эвакуировали на орбиту. Но беспилотников с камерами на планете у нас более чем достаточно.

Он шагнул к столу, к динамической реконструкции:

— Любуйтесь, обвинители!

Лица, лица, лица. Уставились в небо. Подбородки блестят от клейкой слюны. Взгляды — вожделение. Запали щёки, заострились скулы. Уже покойники, осталось чуть-чуть. Вливаются в город толпы изможденных дикарей…

— Им вы предлагаете помочь? Их вы хотите убедить? — легко, как опытный ныряльщик в воду, представитель Великой Помпилии вошел в роль гневного оратора. — Образумить? Спасти от самих себя?!

Вынырнул. Отряхнулся.

— Для желающих убедиться лично — полный карт-бланш. Вплоть до спуска на планету. Пусть тузики сунут гуманисту в руки кремневый ножик: режь нас! Скорее! Посмотрим, как гуманист тогда запоёт… А мы подпоём: пустим в эфир запись с экстремальной кардиологией. Вырезание сердца, помещение его в энергоприёмник — со всеми подробностями. Как в цирке: «Смертельный номер! Слабонервных просят удалиться!» Я заранее могу сказать, каким будет в итоге общественное мнение. Если уж нас, помпилианцев, мягко говоря, не любят…

— Договоримся с гематрами, — развил идею Гвидо Салюччи. — Запросим экспертов: какова была вероятность подобного развития событий? Уверен, вердикт нас устроит. Спорить с гематрами — выставлять себя на посмешище перед всей Ойкуменой. И вот еще…

Взгляд председателя Совета уперся в Марка, сидевшего тише мыши. Обер-центурион Кнут едва удержался, чтобы не взлететь из кресла и, щёлкнув каблуками, замереть по стойке «смирно».

— Лучшая приправа к горячему: рассказ очевидца. Видеоролик с участием миротворца, чудом вырвавшегося из астланского ада. Бедняга на собственной шкуре испытал радость общения с цаплями… Справитесь, капитан-командор?

— Никак нет!

— Что это значит?

— Я не капитан-командор. Я не состою в контингенте войск Лиги. Я не участвовал в миротворческой операции на Острове Цапель. Всё это время я находился на Тишри, в качестве консультанта.

— Да, это упущение… Но ведь вы посетили Остров Цапель?

— Так точно!

— Там погибли ваши сослуживцы. Одному — раненому, беспомощному! — на ваших глазах вырезали сердце. Я ничего не путаю?

— Никак нет!

— Вас принудили сражаться с пятью астланами. Народные забавы, варварский ритуал. В результате вы потеряли глаз и селезенку.

— Так точно!

— Вот об этом и расскажете на камеру. Правду, только правду, и ничего кроме правды. Как исключительно верно заметил господин Флаций…

— Ему надо сменить форму, — подала голос старуха.

— Ни в коем случае! Этот мундир к лицу капитан-командору Тумидусу. Вопрос с формой я улажу. Вас зачислили в состав ВКС Лиги в качестве… м-м-м… консультанта по особым вопросам. В звании, соответствующем вашим заслугам перед Ойкуменой. Проклятый склероз! Сейчас не вспомню точно, когда это случилось, но что-то мне подсказывает, что уже прошло месяца четыре. Или пять? Я немедленно уточню! Отправляйтесь в студию, капитан-командор. Я не смею вас больше задерживать.

— Честь имею!

Пока имею, украдкой вздохнул Марк. Кто открыл злополучный Остров Цапель? Помпилианцы. Кто на нем высадился вопреки всем конвенциям? Кто спровоцировал конфликт? Помпилианцы. Кто выдвинул идею перевода астлан на технологический путь развития? Великая Помпилия. Кто трудился в кулуарах, склоняя членов Совета на свою сторону? Кто сегодня настоял на том, чтобы кормить общественность трижды дистиллированной правдой? «Я записываю, — предупредил Гвидо Салюччи, честный на свой манер. — Если вы не возражаете». Возрази наместник, и разговор вообще не состоялся бы. И наконец, чей липовый капитан-командор будет распинаться по визору, живописуя ужасы астланского плена?

«Alles!» — щелкнул шамберьер.

В случае успеха те, кто в лодке — Совет Галактической Лиги — сохранят посты и репутацию. Если же нет; если допустить, что председатель Совета всё-таки в курсе проблем с клеймением астлан, или догадывается об этом, или однажды получит такие данные… Совпадения легче легкого оформятся в заговор коварных рабовладельцев. Цель? Месть народу, который нельзя поработить! В Ойкумене не должно быть расы, которую помпилианцы неспособны заклеймить!

Гвидо Салюччи не собирался идти ко дну. Если встанет выбор, он, не колеблясь, утопит Великую Помпилию, чтобы спастись самому.

— Где их нагуали?

Марк взялся за край стола, навис над реконструкцией. Астлане ждали чуда. Обер-центурион Кнут размышлял.

— Где их нагуали? — повторил он.

— Не знаю, — растерялся Гвидо Салюччи. — Это важно?

Впервые Марк видел председателя растерянным.

— Пожалуй, да.

— Спрятались? — предположила госпожа Зеро. Жестом она остановила Тита Флация, не позволив вмешаться. — Ждут, пока хозяева передо́хнут? Пока мы улетим из системы?

— Может, и так…

— А где ваш нагуаль? — перешел в атаку Гвидо.

— Спит у вас в приемной.

— Почему в приемной?

— Дальше его не пустили.

— Я не об этом! Почему его пустили в приемную?!

— Катилина обаятельный, — разъяснил Марк. — Секретари его любят.

IV.

— Дамы и господа, у нас проблема.

Марку довелось присутствовать на двух заседаниях Совета Лиги. Это, экстренное и внеочередное, стало третьим. Ничтожный опыт, из которого дурак сделал бы скоропалительные и наверняка ошибочные выводы. Тем не менее, Марк был уверен: столь краткой прелюдии Совет еще не видывал.

— Серьезная проблема, — Гвидо Салюччи выдержал паузу, дождавшись, пока взгляды обратятся на него, а шепотки стихнут. Жестко, обращаясь, казалось, к каждому из присутствующих лично, Гвидо уточнил: — Она не терпит отлагательств. Смотрите сами…

Он включил запись с Острова Цапель.

Объемное изображение накрыло зал целиком. Это не была обычная демонстрационная сфера — зрители оказались в гуще событий. Представители Ойкумены — соль рас, сливки цивилизаций — стояли в рядах технологизаторов, пятились к десантным ботам, перед экзальтированной толпой туземцев, на улицах и площадях, запруженных астланами. К ним, дрожа от вожделения, тянулись миллионы рук. Их обступали яйцеголовые люди с горящими глазами. Им с мольбой заглядывали в лица — снизу вверх, независимо от роста. Им протягивали черные ножи, острые как бритва: убей меня! Скорее! И меня! Моего сына! Мою дочь! Маму! бабушку! отца! Всех без исключения!..

И солнце. Косматый шар над безумием народа.

Ложу для прессы, фактически пустую, реконструкция обошла стороной. Марк, госпожа Зеро и Мамерк наблюдали за действом, развернувшимся в зале, как бы через линзу, дающую искажения реальности. Астлантида бесновалась рядом, рукой подать, и в то же время троица зрителей находилась вне реконструкционного пузыря. Не троица, мысленно поправился Марк. Четверка. Из ложи трудно было разобрать, наезжает ли край демонстрации на место председателя Совета. Но волчий нюх подсказывал Марку: Гвидо Салюччи тоже наблюдает за происходящим снаружи.

Предупрежден, значит, вооружен.

Эффект от зрелища не заставил себя ждать. Если даже уменьшенный, «настольный» макет произвел колоссальное впечатление на тертого, битого, в десяти щелоках мытого господина Салюччи, то что же говорить о бедламе планетарного масштаба, куда без предупреждения швырнули Совет Лиги?!

Наблюдать за реакцией Совета было интереснее, чем за солярной эйфорией астлан. В конце концов, реконструкцию Марк уже видел. Политическая элита Ойкумены, стремительно теряющая над собой контроль — зрелище для гурманов. Сперва — шок. Ступор. Столбняк. Энергеты, варвары и техноложцы застыли, словно по ним шарахнули из парализаторов. Минута, и черты лиц исказило лихорадочное возбуждение — вожделение астлан отразилось в кривом зеркале. Интриганы, владевшие собой в любой ситуации, циники, чье самообладание выдержало бы прямое попадание торпеды — всех била крупная дрожь. По щекам катились капли пота, на скулах проступили багровые пятна. Взгляды заблестели, как окна домов на закате. Казалось, в зале эпидемия, и у собравшихся подскочила температура.

Эмоциональный резонанс, вспомнил Марк слова Салюччи.

Внизу застыла статуя, сбежавшая из музея. В отличие от коллег, Кфир Брилль, представитель расы Гематр, выглядел отстраненным, едва ли не безучастным. Гематр стоял вполоборота к ложе: хребет — флагшток, глаза — линзы объективов, губы сжаты так, что рот превратился в шрам. Но Марк видел, как едва заметно подергиваются пальцы на левой руке Кфира: большой и указательный. Мелкая моторика выдавала Кфира с головой: он пересчитывал какие-то «за» и «против», как деньги, ассигнацию за ассигнацией, не отдавая себе отчета во внешнем проявлении собственных размышлений. Это говорило стороннему наблюдателю больше, чем пот, озноб и гримасы всех членов Совета, вместе взятых.

Из присутствующих на заседании лишь Тит Флаций сохранял спокойствие — пускай он, по примеру остальных, тоже встал со своего места. Держался и Гвидо Салюччи. Впрочем, председателю стоило немалых усилий сохранять хотя бы видимость душевного равновесия. Астлане, заполнившие зал, начали тускнеть, выцветать; превратились в туманных призраков, сделались почти неразличимы…

Исчезли.

— Как вы сами имели возможность убедиться…

Речь Салюччи не интересовала Марка. Он знал заранее, что озвучит Гвидо — и к чему в итоге будет склонять Совет. Ирония судьбы: молодой обер-центурион был осведомленнее шишек, беснующихся в зале. Марк глянул на Мамерка, беззвучно шевельнул губами. Намек был понят правильно. Лысый адъютант кивнул: говори, парень, ложа не прослушивается.

— Салюччи догадывается, — Марк наклонился к старухе, — о нашем конфликте с астланами? О проблемах с клеймением?

— Догадывается? Да он в этом уверен!

— Утечка информации?

Старуха фыркнула, словно девчонка:

— Наш приятель Гвидо знает Великую Помпилию, как облупленную. Мы сдали Лиге перспективнейшую грядку с ботвой. Значит, с грядкой что-то не так. Конфликт энергий? Ерунда! Заноза сидит в самой грядке, точнее — в ботве. Вывод, с точки зрения Гвидо, может быть только один: она для нас бесполезна. Степень опасности клеймения — дело третье. Кфир Брилль тоже в курсе. Наверняка просчитал, с какой-нибудь там вероятностью. Вагон целых и тележка десятых процента.

— Доказательства?

— Зачем Гвидо доказательства? — старуха передернула острыми плечами. — Едва дело запахнет жареным, он вбросит наше бессилие перед астланами, как мяч в корзину, в клювы желтых каналов. Даже намека на эту тему хватит с лихвой. Гвидо останется в тени, а в Ойкумене грянет гром! Совет Лиги — невинные овечки, жертвы заговора коварных рабохватов…

Марк молчал. Старуха уставилась на него в упор, не моргая, со странным выражением, которое Марк затруднялся определить.

— Растёшь, — в голосе госпожи Зеро звучало удовлетворение. — На два пальца. Знаешь, как в барах заказывают бренди? Вот так и ты: на два пальца…

У Марка отлегло от сердца:

— Нам есть, чем ответить Гвидо?

— Нам?

Зарвался, понял Марк. Ты, брат, никто, и звать никак.

— Есть, — сжалилась старуха. — И это даже не секрет.

Не секрет? Компромат на председателя Совета — какой в нем смысл, если он общеизвестен?

— В случае Гвидо компромат малоэффективен, — старуха читала по лицу Марка, как в открытой книге. — Все и так в курсе, что он — великолепная сволочь. Иногда, для разнообразия, следует задействовать позитивную программу. Отвлечь внимание, нейтрализовать последствия негатива. Хочешь ознакомиться? Со дня на день об этом будет гудеть вся Ойкумена…

В пальцах госпожи Зеро, как по волшебству, возник темно-зеленый изумруд. Марк вставил инфо-кристалл в слот своего уникома, глянул в зал — бурление неслось к апогею — и активировал просмотровую сферу.

V.

— Колланты — это будущее Ойкумены!

Выдержав паузу, диктор-невидимка уточнил, тщательно дозируя восторг:

— Будущее, которое стало настоящим!

В сфере распахнулись бездны Космоса — рекламный, смонтированный профессионалами ролик. Мириады звезд; россыпи драгоценных камней. Вихрь вселенского хоровода закручивал спиральные рукава галактик. Клумбами диковинных цветов распускались газопылевые туманности, подсвечены с боков красными и голубыми гигантами. Планетарные системы бросались навстречу, будто щенята — к хозяину, вспыхивали коронами центральных светил — и исчезали позади. Дальше, дальше! Вперед! К новым вершинам, к свободе от оков слабого тела!

— Общество равных возможностей? До сих пор это была красивая сказка. Но Великая Помпилия превратила сказку в быль! Богатство? Статус? Образование? Происхождение? Физическая сила? Красота? Расовая принадлежность?

Еще одна пауза: долгая, веская.

— Все это больше не имеет значения! Коллантарием может стать каждый! Но коллант немыслим без ведущего. Мы, помпилианцы — кулак, сжимающий поводья! Центр связей! Альфа и омега коллективного антиса! Сама природа предназначила нам…

В искрящемся космосе возникли исполины: подвижная радуга, сполохи в виде человеческих фигур. Люди-лучи, люди-волны. Слившись в большое тело, но при этом сохраняя себя, как индивидуальность, они пронзали континуум, улетая в глубины галактики.

— Великая Помпилия дарит этот шанс всем! Кто хоть раз не мечтал стать антисом? Мечты сбываются! Приди — и возьми!

— В первом каскаде — минимум конкретики, — вклинился второй голос, сухой и деловитый. Диктор заткнулся, убрёл на задний план, что-то счастливо бормоча. — Мечта, равные возможности. Всё мигает, светится, ловит на живца. Пусть зритель ждет продолжения. Дайте по Нулёвке и Трансгалу. С часовым сдвигом: «Ойкумена-Ньюс» и «Блиц». Первый и второй прайм-тайм, два повтора.

— Только два?

— Больше не нужно. Пусть клюнут.

— Наши расовые каналы? Вирт?

— Из наших задействуйте Сенатский и «Империум». Нельзя быть навязчивыми. В вирте выложат без нас. На всякий случай проконтролируйте.

Изображение мигнуло, картинка сменилась.

— …экспресс-курсы коллантариев. Методика работы с координирующей сетью. Курс вакцинации, занятия по теории и практике, психотренинг. Курсы ведут лучшие врачи, психологи и военные специалисты империи. Программа одобрена министерствами здравоохранения и обороны…

Здание с колоннами. Темная зелень кипарисов: почетный караул вдоль подъездной аллеи. Ступени розового мрамора. Орел на фронтоне. Вывеска: золото по черни. «Имперский центр подготовки коллантариев». У дверей — колоссальная очередь. Студенты, бизнесмены, инженеры. Мужчины и женщины, молодёжь и люди в возрасте. Глаза горят от нетерпения.

— Специальный контроль Сената! Все обучение — абсолютно бесплатно, включая комфортное проживание и качественное трехразовое питание. Проект финансируется правительством Великой Помпилии…

Учебные классы; жилые апартаменты. Стерильный блеск медицинских лабораторий. Новейшее, с иголочки, оборудование. Персонал: улыбки до ушей. Кому-то делают корсетную инъекцию. Счастливчик смеется, машет в объектив рукой. Военный трибун ВКС Помпилии — импозантный, с благородной сединой на висках. Парадный мундир с орденами…

«Настоящий? — мельком подумалось Марку. — Или такой же трибун, как я — капитан-командор?».

— …согласно контракту, коллантариям-помпилианцам после успешного выхода в большое тело будет выплачиваться эквивалент их дохода с энергетических акций по состоянию на момент первого выхода. Выплаты пожизненнные, с индексацией по выслуге лет. Таким образом…

— Это очень существенный момент, — Марк и забыл, что госпожа Зеро сидит рядом. Но нет, старуха молчала, рассеянно скользя взглядом по залу. Её голос, который Марк ясно слышал, был записью, комментариями к объявлению о выплате дохода. — Сама мысль об обезрабливании крайне болезненна для граждан империи. Полная компенсация доходов с рабов, плюс возможности коллантария! Плюс статусное отношение со стороны государства. Подход должен сработать.

— Начальные прогнозы, — ответил мужской баритон, — в районе одного процента населения.

— Более чем достаточно. Спичрайтеров поощрите премией за грамотную формулировку. «Энергетические акции», «выход в большое тело» — очень хорошо. Никакого «обезрабливания». Мозоль отдавят и без нас, наша задача — подсластить пилюлю. Не раздражайте инорасцев: рекламу будут смотреть не одни помпилианцы. Снимите акцент с военных. Необходимый минимум, и всё. Людей в форме пускайте в кадр как можно реже. В тексте тоже поменьше про армию…

— «Комплекс десятинщика»? Внесем коррективы, учтем на будущее.

— Что с экономической полемикой?

— Сейчас…

Смена картинки.

— …бесплатный сыр? Сами знаете, где его хранят!

На фоне логотипа диспут-шоу «За и Против» сражались оппоненты: обозреватель Публий Карринат и Доминик Сандано, независимый эксперт с Бисанды. Вальяжность, спокойствие удава — и напор, помноженный на убийственную язвительность: Публий с Домиником являли собой воплощенный контраст. Оба не раз схлестывались в эфире: их словесные баталии имели успех у публики, повышая рейтинг передачи, и без того внушительный, до самых звёзд.

— Помпилия вкладывает в подготовку коллантариев огромные средства. И я ни за что не поверю, что империя вдруг решила заняться филантропией. Облагодетельствовать народы Ойкумены за свой счет? Кто угодно, но только не Великая Помпилия! Сперва вы изгоняете коллантариев, лишая их расового статуса, теперь вы каетесь… По-моему, вам все равно: украсить голову лавровым венком или посыпать пеплом. В основе каждого вашего проекта лежит корысть. Корысть и интересы расы!

— Отчасти вы правы, коллега. Никто не делает вкладов без расчета на дивиденды. Мы смотрим в будущее, в завтрашний день Ойкумены, и готовы в него вкладываться. Разумеется, колланты непригодны в качестве перевозчиков. Но есть и другая сторона медали: например, безопасность космических трасс.

— Её обеспечивают антисы и патрульные корабли! Коллант слабее природного антиса, ему не справиться с флуктуацией третьего класса, не говоря уже о пенетраторах! О какой безопасности может идти речь?

— Вы слишком горячитесь, коллега. Антисов катастрофически не хватает. А мы предложим транспортным корпорациям сотни коллантов. Позже — тысячи, десятки тысяч. Отряд коллантов суммарной мощью практически равен природному антису и даст большую фору патрульному рейдеру класса «Ведьмак». Вот вам и конвой для пассажирских лайнеров и ценных грузов. Кстати, мобильность коллантов выше, чем у патрулей. Труд будет щедро оплачиваться: какая раса станет экономить на жизнях своих граждан? Вам нравится такой экономический интерес? Великая Помпилия собирается вернуть свои вложения, обеспечивая безопасность в космосе, спасая жизни людей, к какой бы расе…

Дальнейшую дискуссию Марк слушать не стал. Общая концепция была ясна. Волновая декурия — сила, которой нельзя пренебречь. А если собрать центурию коллантов? Манипулу? Когорту? Да против такой мощи не выстоит ни один космический флот! На месте руководителей проекта он бы включил в контракт пункт, обязывающий всех коллантариев, независимо от расы, принимать участие в оборонительных сражениях на стороне Великой Помпилии — на случай военной агрессии против имперских планет и поселений.

Диспут сменился перечнем центров по набору будущих коллантариев. Помпилианское консульство на Хордаде. Посольство на Пхальгуне. Тилон. Тишри. Унгана. Ларгитас… Всюду — очереди. Вехдены, брамайны, вудуны, гематры, варвары, техноложцы… Невропасты, вспомнил Марк. Их в Ойкумене не так уж много. Хватит ли? Наверняка дефицитом невропастов уже озаботились те, кому следует. Ищут людей с нужными способностями, предлагают высокие гонорары, привлекают к обучению.

— …все граждане Помпилии, подавшие заявки, смогут пройти тест-испытания на совместимость, — эхом отозвался диктор за кадром. — Тестировка проходит под руководством действующих помпилианских коллантариев.

— Ну? — спросила старуха: живая язва, сидевшая рядом. — И кому после этого будет интересен Гвидо? Остров Цапель? Заговор коварных рабохватов?! Учись, мальчик, пригодится. Бабушка Зеро дурному не научит. Как у тебя с Изэлью? Могу подказать пару штучек, из личного опыта.

Марк улыбнулся.

— Теория нуждается в подкреплении практикой, — улыбка превратилась в оскал, приятный во всех отношениях. — Дадите мне пару уроков?

— Урок первый, — старуха встала. В движении не крылось угрозы, просто госпожа Зеро не могла долго сидеть. — Начнем с группового секса. Коллант — это микро-Ойкумена. Так сказал твой дядя, а я склонна ему верить. Микро-Ойкумена, и в центре — помпилианец. Обученный корсету, а значит, военный. Лишенный рабов, потому что теперь его рабы — члены колланта. Хорошо, не рабы. Союзники, отряд, коллектив. Называй как хочешь, но помпилианца — офицера, не понаслышке знающего, что такое рабы — невозможно извлечь из колланта. Это не зуб, это позвоночник. Пройдет время, и это станет аксиомой: Великую Помпилию со всеми ее достоинствами и пороками нельзя извлечь из Ойкумены. Ни на микро-, ни на макроуровне. Рискните, и Ойкумена рассыплется в прах. Холодные трупы в холодном космосе. Волки? Если мы — волки, то без волков леса нет. Урок закончен, спасибо за внимание.

— Она сейчас передерется, — сказал лысый Мамерк. — Эта ваша Ойкумена… Взорвется к чертовой матери. Гвидо — мастер. Дайте ему колонию ленивцев, и он превратит их в бешеных хорьков.

И указал вниз, на зал Совета.

— Взорвется, — с удовольствием повторил Мамерк. — К матери, да.

Ни он, ни обер-центурион Кнут, ни старуха, полагавшая себя имперской безопасностью — ни даже Гвидо Салюччи, великолепная сволочь! — не знали, что взрыв на пороге. Взрыв войдёт, как лорд в собрание плебеев: сперва внесут его визитную карточку, огласят имя и титул, и уж потом, когда начнутся обмороки, станет ясно, что этого гостя никто не ждал.

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (Глубокая ночь). — От чего ты устаешь больше всего? — спросил я однажды у Донни Фуцельбаума. — От человеческой злости, — ответил старый шпрехшталмейстер. — Не глобальной, вселенской по масштабам, а обыденной, бытовой, простецкой. Желание плюнуть ближнему в кастрюлю с супом. Хамство в общественном транспорте. Ненависть сидящих в очереди друг к другу. Склока соседей. Неумение улыбаться случайному прохожему: рот намертво, навсегда сросся в шрам. Это не злоба — это вирус, отрава. Она проникает во все поры, превращая симпатичных людей в чудовищ. Очень трудно дышать в такой атмосфере. — Поэтому ты стал цирковым? — Нет. Поэтому я провожу отпуск в одиночестве. — Чтобы отдохнуть от людей? — Чтобы побыть со своей собственной злостью один на один. И сказать ей, что она — дура. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Помпилианец! — шептал Катилина. — Настоящий помпилианец! Стопроцентный! Я тоже… Ты молодец, ты напомнил мне, кто мы такие…

Убирайся, кричал Марк.

Крик клокотал в глотке: кляп из пены.

— Оружие? — Катилина рассмеялся. — Ерунда, бред. Кровь? Наша кровь — другая. Мы — помпилианцы, я и ты… Ты же волк? Волк?!

Волк, согласился Марк. Теперь ты уйдешь?

Берег превратился в степь, припорошенную грязным снегом. Степь — в вершину пирамиды. Катилина остался прежним: красавец-курсант, надежда империи.

— Отвечай: ты волк? Как твой дед? Отец?

Уйди. Отстань.

— Как твой дядя-орденоносец?! Ты любишь цирк? Хорошо, пусть будет цирк…

Не надо, возразил Марк. Не хочу. Давай иначе: дуэли не было. Мы разошлись после первой крови. Пожали друг другу руки, закончили училище, получили дипломы. Отбыли к местам службы. Жизнь сложилась иначе, мы больше никогда не встречались. Забирай мой орден! А мне оставь оба глаза, с какими я родился. Ничего не было, твоя психотравма — фикция, Остров Цапель — выдумка, страшная сказка…

— Ты да я: два клоуна, два волка. Когти и клыки…

«Тебя вербуют в волки, — шепнула Н'доли. Откуда она взялась, Марк не знал. — Встанешь на дверях, щелкнешь клыками. Хищник, мясоед, рабовладелец…».

— Наши предки отлично знали, что такое цирк…

Катилин стало пятеро: обидчик нырнул под шелуху, разбился на ипостаси. Пять правых рук взметнулись к небу. Пять раскаленных клейм, намертво зажатых в белых от ярости кулаках. Дуэль, удивился Марк. Какая, к бесу, дуэль? Мы должны драться на арене, один на один, под вопли трибун, переполненных рабами. Это ошибка, бред, кошмар…

* * *

— Что ты вертишься? Спи…

— Сплю…

— Ты вертишься. И стонешь…

— Всё в порядке. Не обращай внимания.

— Ага, не обращай…

Впервые сплю с женщиной, подумал Марк. Кто сказал, что спать с женщиной — это секс, страсть, кровать дыбом? Ерунда, плод больной фантазии. Вот сейчас я и впрямь сплю с женщиной. Верней, не сплю, ворочаюсь, но всё-таки…

Кошмар гас, отступал. На пороге зашевелился Катилина — четыре лапы, хвост, усы. Ягуар фыркнул, зевнул, широко раскрывая пасть. Ему тоже снилась какая-то дрянь. Далекий тёзка, которого Марк отправил в психбольницу? Вряд ли. Скорее джунгли, пятнистые от солнца, и резкий, оглушающий запах соперника. Против нагуаля в спальне Изэль не возражала. Для астланки это было в порядке вещей: лишь бы в постель не лез. Сперва Марк хотел уехать; честное слово, хотел. На вопрос, зачем тогда вообще приезжал, начал что-то объяснять, путаясь в причинах и следствиях, потерял нить рассуждений, махнул рукой — и остался в жилом блоке Изэли, плюнув на остатки приличий.

За день он вымотался так, что одна мысль о сексе вызывала ужас. Раздевшись, едва сумел принять душ. Мокрый — вытерся кое-как — добрел до кровати и упал навзничь, в белый хруст простыней. Сволочь, сказал он себе. Животное. Ну и как ей теперь ложиться?

— Подвинься…

Тепло. Спокойно. Рядом дышали.

Чего ещё?

Вскоре пришёл кошмар.

Женщины, думал Марк. Я сплю, верней, лежу, как бревно, в спальне Изэли, в представительстве империи на Тишри. Мир катится в тартарары, а я размышляю о женщинах. Хорошенькая история, да? Две женщины смяли мою жизнь в кулаке, словно влажную салфетку. И обе — красавицы. Тебе повезло, боец! Фортуна вывела тебя в дамки! Н'доли, для которой ты — набор химических соединений, представляющий особую ценность. Изэль, для которой ты — якорь, способный удержать ее в чужом мире. Тебе нравятся женщины старше тебя, боец? В частности, госпожа Зеро? Старуха, мумия ходячая, в молодости тоже была красоткой. Надо спросить у деда. Дядя Гай намекал на что-то такое… Иначе с чего бы она положила глаз на меня? Готовит на смену Мамерку? Хочет кудрявого адъютантика?

Горите вы огнем, все бабы Ойкумены!

Он знал, что не прав. Ну и что? Хотелось жаловаться, искать виноватых. Постыдное желание, да. Дадим ему волю, укрывшись от зрителей одеялом. Мы не железные. Ведь правда? Я не красавица, подсказала издалека Ливия Метелла. Не Астлантида в твоей постели. Я, обер-декурион Ведьма, втайне мечтающая о мягком животе взамен брони мышц. Я дралась за тебя, командир, пока Змей ломился к нам ходячей крепостью. Помнишь? Помню, кивнул Марк. Не надо гореть всем бабам. Только отдельным, по списку. Например, Рахили Коэн — этой полыхнуть за счастье. Когда вчера на Совете Лиги рвалась одна информационная бомба за другой, а напоследок в зал живой бурей влетела госпожа Коэн, лидер-антис расы Гематр…

— Ты куда?

— Выйду покурю.

— Ты не куришь…

— Ну, просто выйду. Проветрюсь…

Катилина увязался следом. Надев брюки и рубашку, Марк босиком выбрался в коридор. На ходу он закатывал рукава, будто собирался драться. С кем? С охраной? С первым встречным? К счастью, ему никто не встретился. На стенах горели ночники. Тишина кралась следом на мягких лапах, соперничая с ягуаром. На панели лифта горел зеленый сенсор. Ночь боролась с памятью, укладывала ее на обе лопатки. Трудно было поверить, что вчера, фактически несколько часов назад…

Я же вначале ничего не понял, сказал себе Марк. Я думал, что они покричат и найдут какое-нибудь решение. Вернее, им подскажут. А вышло так, что решение само нашло нас.

* * *

— Мудрый велел корчевать ядовитую пакость, Сжечь на кострище и пепел развеять над морем, Сладко глупцам насмехаться над мудрым советом, Сладко взлелеянным ядом поить всех, кто рядом!

Гыргын Лявтылевал ревел, как бык во время гона. Глаза могучего кемчугийца налились кровью, пальцы сжались в кулаки. Зал заседаний Совета Лиги ничем не напоминал высокое собрание политиков. Более всего он сейчас походил на бар старины Родни в преддверии доброй драки. Интерьер? Сюртуки вместо рабочих спецовок, статс-мундиры взамен флотских кителей? Мудрый, как заметил бы Гыргын, мастер метафор, презирает внешнее, прозревая суть.

— Мягкотелые слизни! Жрите ваш гуманизм!

Налет цивилизации осыпался с кемчугийца дешевой позолотой. Треснула скорлупа приличий. Необузданный дикарь рвался на волю. Хищно скалясь, Гыргын подступил к Бруно Трааверну, представителю Ларгитаса. Еще миг, и волосатые лапы вцепятся в лацканы пиджака, а зубы — в глотку. Как ни странно, кемчугийца поддержали не варвары, а техноложцы: Хиззац, Тилон, Бисанда. Движение Гыргына указало стае жертву, цель, кого-то, кого следует растерзать, не вникая в подробности, не задумываясь над справедливостью обвинений.

Багровые пятна на скулах. Брызги слюны, жаркий выдох:

— Твоя хваленая наука! Где она была?!

— Решил все за нас?!

— Теперь сам и расхлёбывай!

В другом конце зала Кфир Бриль пятился от вехдена и брамайна, наседавших на него при поддержке огненноволосой фурии с Борго:

— Ты все просчитал заранее!

— Ты знал!

— Слишком много факторов. Нельзя составить корректный прогноз…

Отступать гематру было некуда: до стены осталась пара шагов. С бешеной скоростью Кфир просчитывал вероятность физического насилия в отношении собственной персоны. Расчёт не клеился: слишком много факторов.

— Врёшь!

— Ты нарочно промолчал!

— Ты всех подставил!

Перед носом у Тита Флация размахивал руками вудун Мэйтата Рунако. Ни единого слова из обвинений, бросаемых в лицо помпилианцу, слышно не было. Гвидо Салюччи держал ситуацию под контролем. С председательского места он умело манипулировал звуком, делая немыми одних и возвышая голоса других, перемещая центры кипения каши, заварившейся в зале. Вудун бесновался, приплясывал, сыпал оскорблениями: с точки зрения Рунако, во всем была виновата Помпилия. Он ухватил Тита за грудки, выпучил глаза, икнул и грудой тряпья сполз под ноги трибуну.

Удара Марк не заметил. С левой в печень, знакомая школа.

— Ах, Гвидо! — с профессиональным восхищением заметила госпожа Зеро. — Играет на резонансе, выводит на крещендо. Теперь надо бросить стае кость. Пока не перегрызлись окончательно…

Председатель медлил. Жалел кость? Хотел довести дело до драки? Гвидо закаменел, кончики его пальцев дрожали над пультом. Дирижер симфонического оркестра, выяснивший в разгар концерта, что оркестровая яма пуста, пюпитр с нотами украден, а на голову опрокинуто ведро ледяной воды — вот кем был сейчас Гвидо Салюччи. Воздух перед ним едва заметно мерцал. Кто-то вышел на связь, догадался Марк. Конфидент-режим, приоритет три нуля.

Что происходит?

Кадык Гвидо судорожно дернулся. Казалось, председатель сумел проглотить кусок, которым подавился. Пальцы опустились на пульт. Миг, и гвалт как отрезало. Лишь беззвучно, по-рыбьи плямкали рты. В мертвой тишине к потолку всплыл пузырь голосферы. Изображение было плоским и шло рябью. Так бывает при местной ретрансляции с приемника гиперсвязи.

— …отмечено стремительное угасание линии водорода в спектре звезды, — рухнул на зал хриплый от волнения доклад, подхваченный с середины. Борода информатора, судя по внешности, коренного брамайна с Чайтры, стояла дыбом. — Яркость линии гелия падает со скоростью, опровергающей все мыслимые прогнозы. Усиливаются линии кислорода и неона. Возникли линии магния и кремния…

— Он что, всю таблицу элементов собрался озвучить?

В голосе Мамерка звучало раздражение: из-за этой ерунды прервали заседание?! Марк тоже ничего не понимал, но счел за благо промолчать. Для большинства представителей, как он ясно видел, линии магния и кремния были тайной за семью печатями.

Бородач отвернулся — сфера продемонстрировала шикарный, поросший вороной гривой затылок. В затылке возникло демонстрационное окно. Шустро поползли цифры и графики, иллюстрируя пословицу про два уха, в одно из которых влетает, а из другого — наоборот. Марк опознал диаграмму звездного спектра; на большее его не хватило.

— …наблюдается аритмическая пульсация светимости звезды, соответствующая скачкам температур ядра примерно от трехсот до шестисот миллионов градусов. Зафиксированы всплески потока свободных нейтронов, синхронные с пиками светимости и повышения температуры ядра. Нейтринное излучение звезды неуклонно растет…

— Доктор Вьяса! — в отчаянии взвыл председатель, выразив общее мнение Совета. — Объясните по-человечески: в чем дело?!

— Но я же объясняю! — изумился бородач. — Все вышеприведенные явления и процессы ясно указывают на то, что плотность ядра…

— Позвольте мне.

В дверях стояла Рахиль Коэн.

* * *

Марк спустился в холл. От лифта он отказался, предпочтя лестницу. Совет, откликалась ступенька за ступенькой. Со-вет, со-вет, со-вет. Охраны не было. Дежурного — тоже. Наверное, сидел в каптерке, вполглаза следя за гроздью обзорников. Тишри, тихая обитель, мир да покой.

Со-вет, отстучали пятки по плиткам пола.

Ли-и-и-иги, скрипнула дверь.

В этом дворике они курили с Белым Страусом. Утилизатор, фикусы, лавочки. Сейчас Марку предстояло курить с Манойей Илхикамином, лейтенантом зенитно-ракетных войск Астлантиды. То, что Марк в обоих случаях обходился без сигареты, ничего не меняло.

— Добрый вечер, лейтенант.

— Добрый, — кивнул Манойя.

В последний раз Марк видел лейтенанта в состоянии эндокринной комы, распротертым на круглом столе. Ухмылка идиота, поза жертвы. Идея с декларативным освобождением сработала: сейчас Манойя, вне сомнений, был вменяем, хотя и в самом скверном расположении духа. Кивал он механически, как кукла в руках кукловода-дилетанта. Слово «добрый» в устах астланина прозвучало уступкой, ложью, принесенной на алтарь вежливости.

Ну да, сообразил Марк. Перед этим я разговаривал с Изэлью. По дороге мне не встретился никто из наших. Я по-прежнему говорю на языке астлан.

— Садитесь, — предложил Манойя.

Да он просто живчик, подумал Марк. Коммуникабелен, идет на контакт. Депрессия? Тысячи людей хандрят круглые сутки. Еще и из соседей кровь пьют, чтобы не радовались.

— Спасибо.

— Угостить сигареткой?

— Где вы взяли сигареты?

— Купил в магазине. А что, есть варианты?

— Заказ. Прямо сюда.

— Мне рекомендуют чаще выходить в город.

— Понял. Извините, я не курю.

— Здоровье?

— Нет. Просто так.

— Я слишком много говорю?

— Нормально.

— Мне рекомендовали поддерживать беседу.

— Зачем?

— Это полезно для моей психики. Доктор сказал, чтобы я переходил от односложных реплик к более информативным конструкциям. Я пытаюсь.

— Я рад.

— Как по-вашему, у меня получается?

— Отлично. Просто замечательно.

— Солнце, — вдруг сказал лейтенант, и Марк напрягся. — Я люблю ночь. В темноте мне легче. Днем я сплю. Задерну шторы и сплю. У вас окна меняют прозрачность. Ну и что? Со шторами мне привычней.

— Солнце, — согласился Марк. — Все дело в нём.

Рахиль, вспомнил он. Толстуха средних лет, похожая на хозяйку булочной. Она ворвалась в зал заседаний так, словно до сих пор оставалась в большом теле. За Рахилью Коэн, как свита за королевой, шли мужчины: атлет, великан, карлик. Лидер-антисы четырех рас, часовые на границе с Кровью — они спешили доложить Совету то, о чем Совет уже знал, но еще не осознал.

Искра, брошенная в сухой порох цифр и фактов.

Я видел, удивился Марк. Видел своими глазами. Она рассказывала, скупо роняя слова, тщательно избегая любых художеств. Казалось, она пересыпает в горсти песок. Мужчины молчали, не вмешивались. Лишь Папа Лусэро время от времени бранился свистящим шепотом. Речь Рахили была лишена всего, что могло бы поощрить мое воображение. Но я видел, клянусь, словно сам был там, с ними.

* * *

Ангел, сотканный из чисел, которые свет, стоял на границе Крови. В небе над ангелом парил сокол, чьи крылья — огонь. Небо было похоже на зеркало: жёлтое, прошитое кровавой канителью, оно отражало пустыню. На песке за ангелом сидел паук, чьи жвалы могли перекусить галеру. Паук внимательно смотрел, как танцует исполин с синей кожей: восемь рук плели орнамент, способный ввергнуть зрителя в транс.

Рахиль много времени проводила здесь. Можно сказать, что она вообще не уходила отсюда — с того дня, как Совет Лиги принял решение о технологизации Астлантиды. Изредка к Рахили присоединялся Нейрам Саманган или Кешаб Чайтанья, но никогда — оба сразу. Сегодня это случилось впервые.

Это из-за Папы, думала Рахиль. Мы уже не надеялись. Когда я увидела, как Папа, смешно перебирая лапами, бежит по песку… Гематров полагают бесчувственными. Не стану спорить. Чувствам, не имеющим внешнего выражения, доступного собеседнику, отказывают в существовании. Я отказала бы в существовании всей Крови, включая Остров Цапель, по той же самой причине. Зачем я здесь?

— Граница, — сказал паук. — Я сошел с ума?

— Нет, — ответил ангел.

— Что — нет?!

— Ты в здравом уме. Что же до границы — да.

— Это так, Папа, — крикнул сокол. — Граница отступает.

— Мы заметили это с первого дня, — добавил танцор.

Папа Лусэро встал рядом с Рахилью. Это далось ему с видимым напряжением: вудунский антис хотел быть как можно дальше от рубежа, за которым начинались пурпур и золото. Это пройдёт, думала Рахиль. Он справится. Он уже справился. Граница отступала, Кровь съеживалась, возвращала пустыне прежний облик. А значит, все будет в порядке. Порядок, правила игры, будничность действий и поступков — вот условия, заменяющие нам счастье.

Рахиль не знала, почему технологизация Астлантиды спровоцировала отток Крови. Ей хватало самого факта. Следствие без причины: страх течет вспять, обнажается былая уверенность в себе, и ладно.

— Что для тебя Кровь, Рахиль? — спросил паук.

Рахиль молчала.

— Вызов? — не унимался Папа. — Вечный укор?

Ангел шагнул вперед:

— То, чего не должно быть.

— Рогатый слон? Ничтожество антиса?

Рахиль искала аналогию, перебирая варианты, и нашла:

— Помпилианцы, — сказала она.

— Что?

— Представь, что помпилианец встретил человека, которого он не в силах заклеймить. Для нас Кровь — то же самое.

— Я бы не нашел сравнения лучше, — мягким басом откликнулся танцор. Руки Кешаба замерли, двигались только кисти: листья на ветру. — Я всегда говорил, что Рахиль — умница. Мы — дураки рядом с ней. Да разве только мы?

Не осознавая, что делает, Папа Лусэро пробовал лапой песок перед собой. Боязливо, готовый отпрянуть в любой миг — так девочка-купальщица пробует море, вздрагивая всем телом. Набежит случайная волна, обдаст холодными брызгами… Паук слишком хорошо помнил, как Кровь растворяла его, превращая в омерзительную безличную радость. Как смыкался вокруг спасительный кокон — коллант Тумидуса. Путь открыт, думал Папа. Туда и обратно; добро пожаловать, дурачок. Всего лишь — умерить силу до среднего уровня колланта, а лучше — ниже, чтобы не разорвать связи коллантариев. Улечься в люльку микро-Ойкумены — таким, словно ты смертельно болен. И не вспоминать, что ты силён, иначе пассажир убьёт перевозчика. Пустяк, минимальное условие. Отчего же я ни при каких обстоятельствах не соглашусь на него? Не оттого ли, что умерить силу — подвиг, немыслимый для антиса?

— Смотрите! — крикнул сокол.

Небо изменилось. На горизонте по-прежнему вставало зарево, но облака над пылающим костром налились темной зеленью. Мягко-багровые по краям, облака стремительно превращались в тучи. В разрывах сияло бутылочное стекло, за которым плескались чернила каракатицы. Налетел ветер, поднял смерчи песка. Стало зябко, жадные пальцы зашарили по телам, которые числа, огонь, могущество; проникли в сокровенные тайники. Граница Крови отпрянула рывком: так отступает боец, готовя контратаку.

— Слышите?

Гром тяжкой тушей лёг на пустыню. Удары далёкого набата, подобные ударам дубины, обмотанной тряпьём — звук давил, вынуждал морщиться, вжимать затылок в плечи. Любая попытка сопротивления грозила обмороком. Сокол упал ниже, пошёл широкими охотничьими кругами. Восьмирукий танцор прекратил движение, заметив, что танцует в навязанном ритме. Паук угрожающе щелкнул жвалами, пятясь назад. Лишь ангел сиял прежней голубизной, не трогаясь с места.

— Сердце, — сказала Рахиль. — Пульс изменился.

Папа Лусэро взмахнул передними лапами:

— Чего мы ждем? Инфаркта?

Сумерки валились отовсюду. Песок обагрила роса: россыпи блестящих капель. Пульс, вспомнила Рахиль. Ее муж работал врачом-кардиологом в НЦ сердечно-сосудистой хирургии. Пульс — умелый подсказчик. Временны́е промежутки, разделяющие удары сердца, редко бывают одинаковыми. Сердцебиение — не хронометр, а виртуоз, играющий на ударных. Наш слух не различает ускорений и запаздываний, но именно они превращают мертвый стук в живую музыку. Сердце — импровизатор, умеренная хаотичность — признак здоровья. Если пульс стал механически точен, у человека — прединфарктное состояние…

Гром бил ровней метронома.

— Уходим, — приказала Рахиль. — Скоро здесь будет ад.

В устах гематрийки это не было метафорой.

* * *

— Нагуаль, — Манойя указал на ягуара, дремлющего под фикусом. — У меня тоже был свой нагуаль. Оцелот, довольно крупный. Теперь нет. Наверное, больше не будет никогда.

— Кошку, — предложил Марк. — Хочешь кошку?

Манойя заинтересовался:

— Кошку? Большую?

— Обычную. Рысь нельзя. Они у нас злые.

— Я попробую. Позже.

— Поможет?

— Не поможет, но надо пробовать. Так сказал доктор.

— Надо пробовать, — эхом повторил Марк.

Пошел дождь: мелкий, теплый. Сотня капель высадилась во дворе, как десантная центурия. В зеркальной броне отражался свет ночника, укрепленного на кронштейне балкона. Автоматика вспомнила службу, растянула силовой капюшон, и вторжение захлебнулось. Остался звук: суховатый шепоток. Блок звукоизоляции мог бы вырвать дождю язык, превратить в немого, но инструкции министерства здравоохранения рекомендовали делать это лишь по личному требованию проживающих. Шелест капель, утверждали врачи, благотворно влияет на взвинченные нервы. В представительствах нервы круглые сутки: никаких дождей не хватит.

— Надо было тебя убить, — сказал Манойя. — Всех вас.

— Надо было. Вы сглупили.

— Все вышло бы по-другому. Когда вы прилетели, и мы вас нашли… Надо было убить. Сразу. Всех. Отправить в солнце. Трупы сжечь. Все бы сложилось иначе. Я не попал бы в плен. Не потерял нагуаля. Не курил здесь, с тобой. Я прав?

— Информативные конструкции речи? Тренируешься?

— Я прав?!

— Прав, — согласился Марк. — Кое в чем.

Диалог вплетался в бормотание воды.

— У меня был друг, — Манойя бросил окурок в утилизатор, промахнулся, но вставать не захотел. Достал вторую сигарету, щелкнул зажигалкой: — Он погиб. Меня взяли в плен, а его накрыло взрывом. У меня есть жена. Или правильней говорить: была жена? Она дома. А я не знаю, что вы делаете у меня дома. Спрашивал доктора, он молчит. Ты ведь тоже ничего не скажешь?

— Яркость линии гелия падает. Возникли линии магния и кремния. Зафиксированы всплески потока свободных нейтронов…

— Это у меня дома?

— Да.

— Что это значит?

Марк не ответил.

— Надо было вас убить, — в третий раз повторил лейтенант. Мертвенностью интонаций он напоминал гематра. — У меня был друг…

— У меня был друг, — эхом откликнулся Марк. Декурион Жгун был ему не другом, а подчиненным, одним из отряда, но это мало что меняло. — Он погиб. Он хотел взять астланина в рабство. В такое рабство, какое ты и представить не можешь. Астланин ушел в солнце, а моему другу сожгло мозг.

— Рабство? — без особого интереса спросил Манойя. — Нас нельзя брать в рабство. Нас можно брать в плен. Можно отправить в солнце. А в рабство — нет, нельзя. Неправильно.

— Будь оно проклято, ваше солнце!

— Наше, — поправил Манойя. — Наше солнце.

И уточнил из облака дыма:

— Ты ведь астланин?

— Я помпилианец.

Шерсть на загривке встала дыбом. Ворчание поселилось в глотке. Губы растянулись, обнажая клыки. В зрачках зажегся желтый огонь.

— Настоящий помпилианец! Стопроцентный!

Катилина, закричал Марк. Спасибо, Катилина. Я запомнил твои слова. Я не зря назвал ягуара твоим именем. Слышишь меня, Катилина?

— Ты молодец, Манойя. Ты напомнил мне, кто я такой…

Дождь притих, вздрагивая.

— Кровь? Наша кровь — другая.

Двое, думал Марк, холодея от бешенства. Двое во Вселенной: я и он. Рабовладелец — и тот, кого нельзя взять в рабство. Единственная раса в Ойкумене, которую не заклеймить. Нет, не единственная. Великий Космос! Как же я сразу не догадался! Астлане, вы не первые — вторые.

Раса, которую не заклеймить — помпилианцы.

— Я — помпилианец, я волк… Я же волк?! Как мой дед? Отец?

Дуэль. Конфликт клейм. Рефлекторное сопротивление. Сложнейшая подготовка для корсета, армейской «десятины». Инъекции: солдатчина, офицерские. Смерть на иллюзорной арене. Тяжелейшая психотравма в лучшем случае. Рабом помпилианец не живет и дня.

Но «десятина» открывает его для колланта.

— Ты никуда не торопишься? — спросил Марк.

Манойя пожал плечами:

— Нет.

— Хорошо. Хочешь увидеть солнце?

— Ночью?

…путь свету перекрыл декурион Жгун. Он навис над умирающим, и поток всей своей бешеной мощью ударил в помпилианца. Жгун вспыхнул: пух, обласканный язычком зажигалки. Казалось, тело Жгуна отлили из чистого магния. Горели и кричали пять «изнаночных» ипостасей декуриона. И вторил им реальный Жгун, содрогаясь в конвульсиях.

Рассвет, деревня, смерть.

— Ночью. Какая разница, если солнце?

Это самоубийство, сказал обер-центурион Кнут. Хищная бестия всегда соображала быстрей, чем остальные. Боец, ты сошел с ума. Я с тобой, боец.

«Alles!».

Глава восьмая. Вершина пирамиды.

I.

— Я не физик, — напомнил Белый Страус. — Тем более, не астрофизик.

— Я тоже!

Раздражения в голосе Бруно Трааверна выплеснулось больше, чем хотелось бы представителю Ларгитаса. После безобразной сцены в зале заседаний он еще не вполне владел собой.

— Позвольте мне, — вмешался эксперт Бреслау.

Бруно лишь рукой махнул: валяйте! В жесте облегчение мешалось с безнадежностью: убойный коктейль, прямой путь к депрессии. «Все реакции наружу, — оценил Якоб Ван дер Меер. — Он это знает, но ничего не может поделать. Я предлагал отложить разговор. Пустые слова: сгоряча Трааверн хотел и мне продемонстрировать запись, которая привела его в такое состояние. Копии Салюччи разослал всем членам Совета. Спасибо Бреслау, отсоветовал: „Должен среди нас быть хоть один трезвомыслящий человек!“ Вот уж прозвище в масть: Тиран…».

Логика подсказывала маркизу: Тиран запись видел, но держался в сто раз лучше, чем Бруно. По крайней мере, внешне. Эксперт Бреслау и ввел маркиза в курс дела. Эйфория Острова Цапель, массовое помешательство, голодные обмороки, в перспективе — смерти от истощения…

Белый Страус не сомневался: это только прелюдия.

— Хотите вина?

Руки представителя Ларгитаса тряслись. Бокал мерзко задребезжал, когда его коснулось горлышко бутылки.

— Нет, спасибо. Останусь трезвомыслящим человеком. Господин Бреслау, надеюсь, вы объясните дилетанту…

— Кратко?

— Хотелось бы покороче.

— Без нервов?

— В идеале, да.

— Хорошо, объясняю. Солнце Астлантиды вот-вот превратится в сверхновую. Кратко и без нервов. Удовлетворены?

— Не скажу, чтобы очень.

— Предвосхищаю ваш вопрос: ошибка исключается. Данные перепроверили дважды. Как сказал бы врач, симптомы налицо: рост температуры и плотности ядра…

— Оставьте. Не мучьте старого гуманитария. Как я понимаю, проблема не в наличии этих процессов, а в скорости их протекания?

— Для гуманитария вы блестяще эрудированы. Да, скорость. А также синхронизация процессов. Последовательные стадии наслаиваются одна на другую, протекая одновременно. Амплитуда пульсации возрастает…

— Ваше здоровье, господа!

Тост, поднятый Бруно Трааверном, прозвучал насмешкой.

— Юмор, — без тени улыбки сказал эксперт Бреслау, — это событие, случившееся невпопад. Падение в лужу, ведро воды, вылитое на голову. Юбка, задранная ветром. Взрыв сверхновой. Вы согласны, господин Ван дер Меер?

Белый Страус вздернул острый подбородок:

— Сколько времени осталось до взрыва?

— Мало. Очень мало.

— В исторических масштабах?

— В любых.

— Безумие солнца связано с безумием Астлантиды?

— Возможно, да. Но согласиться с этим — тоже безумие.

— Совет Лиги? — хихикнул Бруно. — Филиал дурдома…

Вино помогло. Когда он наливал вторую порцию, звон стекла прекратился.

— Иного объяснения у нас нет, — эксперт Бреслау взял пустой бокал, любуясь игрой света в гранях. — Солнце взбесилось, едва астлане впали в массовую эйфорию.

— Совпадение это или нет, — Белый Страус откинулся на спинку кресла, — я не вижу проблемы. Напротив, я вижу решение. План потерпел фиаско? Наплевать. Гибель расы? Идею технологизации выдвинула Помпилия, с них и спрос. Взрыв сверхновой? Считайте это подарком судьбы. Если астлане обречены, какая разница, от чего они погибнут? От голода и жажды — или от взрыва своей звезды?

— Вот, — тихо сказал Тиран. — Вот голос разума.

— Отозвать флот Лиги из системы. Объявить ее запретной зоной. Рисковать жизнями граждан Ойкумены мы не в праве! И ждать, пока вспышка не залакирует остатки проблемы в хлам.

Тиран упрямо смотрел в бокал.

— Браво, маркиз, — улыбка, осветившая лицо эксперта, была весьма сомнительного качества. — Обожаю гуманитариев. Нет системы — нет проблемы. На вашем месте я бы посоветовал то же самое…

— Он бы посоветовал! Знаю я ваши советы! Советчик! — Бруно зациклило на этом, внешне безобидном слове. Крик представителя Ларгитаса вонял спиртным на весь кабинет. — В первый раз вы получили злокачественную опухоль Шадрувана! Что теперь? Вирус Астлантиды? Заражение Ойкумены спорами-убийцами?! Засуньте свои советы…

— Споры? Заражение?

Якоб Ван дер Меер привстал:

— Я чего-то не знаю, господа?

Вместо ответа Тиран протянул руку к пульту.

В демонстрационной сфере полыхнула спелая клубника. Ядовитая высокотемпературная клубника-мутант, плод кошмарного эксперимента, она вращалась, как звезда стриптиза, позволяя зрителям рассмотреть все свои прелести. Рядом с красавицей ползла колонка цифр: размеры, масса, светимость, спектральный класс…

Ягодка впечатляла.

— Вот то, что господин Трааверн назвал «спорами»…

Острый лучик указки ткнулся в ряд округлых зернышек, явственно выпиравших наружу. Зерна-глобулы усеяли всю поверхность клубники. Под ними, в глубине, угадывались новые слои «спор».

— Общее количество этой дряни — свыше ста тысяч. Диаметр каждой — в районе диаметра Острова Цапель. Температура — порядка ста миллионов градусов. Масса и плотность уточняются. О процессах, которые в них протекают, мы не имеем ни малейшего представления…

— О чем мы вообще имеем представление? — Бруно вновь сорвался на крик. Третий бокал был лишним. — О чем?! О дерьме в наших задницах? В наших мозгах?!

Дерьмо, подумал маркиз. Лучшая ягода растет на дерьме.

Ему было страшно.

— Ни о чем, — согласился Тиран. — У нас нет специалистов необходимого профиля. Полагаю, такие специалисты были у астлан. Подчеркиваю: были. Сейчас там обратиться не к кому. А в самом скором времени… Предположим, они все вымрут. От эйфории, голода, помешательства. Все, без исключения. Пара-тройка миллиардов, или сколько их там. Теперь на секунду допустим, что вера материальна. Что они уйдут в солнце стройными рядами. В психованное, налитое гноем солнце, готовое взорваться в любой момент. Что, если оно только этого и ждет? Солнце, а?

Белый Страус вскочил, едва не опрокинув кресло.

— Перезвоните мне утром, — он уже шел к дверям. — В любое время. Я рано встаю. Кажется, я знаю, к кому обратиться.

II.

Солнце стояло в зените.

Плиты скользили под ногами, лизали босые ступни шершавыми языками кошек. Налетел ветер, взъерошил волосы на макушке. В контрасте с ночью, с сумрачным шелестом дождя, день упал на плечи, как махровый халат после купания.

Жарко? Нет, ни капельки.

— Солнце, — Манойя запрокинул лицо к небу. Нагой, расписанный яркими узорами, он стоял в прямом луче света, словно герой фильма на экране древнего кинематографа. — Хорошо-то как… Я и забыл, до чего это хорошо.

В правой руке лейтенант держал нож из черного обсидиана.

— Хорошо, — эхом отозвался Марк.

Ему было плохо, как никогда. Пирамида оказалась слишком высокой. У Марка кружилась голова. Мигрень отступила, сгинула, растворилась во взбитых желтках, медленно текущих с неба. Это пугало до икоты. Марк и не знал, до какой степени он привык к ломоте в затылке, к птенцу, клюющему скорлупу висков. Отсутствие боли казалось противоестественным.

— Это ты здорово придумал, — сказал Манойя.

И поднял нож.

Марк отступил к краю. Идея взять лейтенанта в корсет, в частичное армейское подчинение, сейчас выглядела припадком безумия, каким она, в сущности, и являлась. Дед говорил, что всадник, упавший с лошади, должен сразу вернуться в седло. Повторить трюк, принудить животное к подчинению. Иначе недотепа обречен. Всю жизнь он будет бояться. За шаг до трюка он упадет в своем воображении, а значит, умрет как наездник. Страх, говорил дед. Страх — гость, это нормально. Но страх — хозяин? В таком случае, парень, тебе не останется места в собственном доме.

На черном, бритвенно-остром стекле вспыхнул белый блик. Манойя попробовал лезвие на ногте. Во взгляде его отразилось удовлетворение. Лейтенант знал толк в ножах.

— Не тороплю, — заверил он. — Понимаю.

И не выдержал, вздохнул:

— Хотелось бы побыстрее…

Еще минуту назад Марк был уверен, что сумеет взять Манойю в корсет. Риск? Ущербность решения?! В любом случае, это было лучше, чем ничего. Это хотя бы частично искупало позор Жгуна. Позор Великой Помпилии, не способной воплотить в жизнь своё главное предназначение. Вернуться в седло, выполнить трюк — без блеска, кое-как, но вернуться и выполнить. Размышлять о перспективах, которые открыл бы успех, Марк боялся. Слишком далеко, слишком умозрительно. Строить планы — дело легатов. Задача солдат — выбить врага из окопов, утереть пот и хлебнуть из фляги.

— Держи! — крикнул Манойя.

Марк поймал нож на лету. И запоздало выругался: зачем ловил, дурак! Упав на камень плит, хрупкий обсидиан разлетелся бы вдребезги. Щенок, рявкнул над ухом обер-центурион Кнут. Сопляк! Что за детские игры, боец? Думаешь, здесь не нашлось бы другого ножа?! Это вы тут один на один, а ножей, небось, чертова прорва…

Один на один.

Никогда, ни разу в своей короткой жизни — если не брать в расчет злополучную дуэль с Катилиной — Марк не был под шелухой один. В заснеженной степи, на вершине пирамиды, в объятиях галлюцинативного комплекса — всегда впятером: спаянная полудекурия ипостасей. Пять шлемов с посеребренными гребнями. Пять мечей с рукоятями в виде бараньей головы. Пять чешуйчатых панцирей. Десять калиг, подбитых гвоздями, с тесной шнуровкой голенищ. Даже в начале курса инъекций, смягчающих последствия конфликта клейм, курсант Тумидус выпадал под шелуху в полном составе, строевым укомплектованным подразделением.

Дуэль с Катилиной? Толпы рабов на трибунах? Это случилось в какой-то другой жизни, с другим человеком.

Одиночество.

Он и не знал, как это жутко.

— Давай, — еле слышно попросил Манойя. — Ну давай же…

— Не могу, — прохрипел Марк. — Не хочу.

— Ты же астланин. Должен понимать…

— Я помпилианец!

Вопль жалко взлетел над пирамидой и упал, сбитый влет. Заскакал вниз по ступеням; порван в клочья, скрылся в буро-зеленой шевелюре джунглей.

— Ну что за глупости?

Казалось, лейтенант уговаривает ребенка. Вот каша, вот ложка: за маму, за папу… Узоры на лице Манойи кривились в жалостливой гримасе. Маска демона, умирающего от сочувствия к грешнику.

— Пожалуйста. Я тебя очень прошу…

Сейчас я его зарежу, понял Марк, холодея. Как астланин — астланина. Со всем, значит, пониманием вопроса. Я вскрою ему грудную клетку. Выну сердце. Здесь, на вершине пирамиды, под палящим солнцем. А там, во дворе представительства, он ляжет рядом с утилизатором, придавив телом неудачно брошенный окурок. Ночью, под шум дождя. Грудь Манойи раскроется сама собой, как шкатулка с сюрпризом. Щелкнут, переламываясь, ребра. Края раны разойдутся в стороны. Обнажится сердце, пульсирующее в ритме абсолютного счастья.

Я отправлю его в солнце — и вернусь во двор. Сяду на лавочку, закину ногу за ногу. Буду смотреть, как вторичный эффект Вейса воплощается в будни Ойкумены. Потом пойду спать. Пожалуй, даже оставлю сообщение дежурному, что во дворе надо прибраться. Потому что астланин может отправить астланина в солнце и остаться в живых, а помпилианец, сделав то же самое, погибает с выжженным мозгом.

— Нет!

Нож разбился о плиты. Градом брызнули черные осколки. Каждый нашел цель, вонзился в небо, солнце, пирамиду, людей на ее вершине. Дробились смыслы. Стеклянный, мир распадался на части.

— Лучше бы ты меня убил…

Было неясно, кому принадлежит реплика. Фейерверк гас, калейдоскоп выцветал. Хлопья пепла кружились в блеклом хороводе, словно тела-ледышки в мертвых глубинах космоса.

— Лучше бы ты…

Шепот смолк последним.

III.

Корабли набирали разгон, спеша удрать в РПТ-маневр. Эскадры Лиги бежали: галеры помпилианцев, «паутинные» рейдеры вудунов, многогранники гематрийских крейсеров, корветы Ларгитаса. Россыпь брызг металла, всплеск от булыжника, плюхнувшегося в горячий расплав, они неслись прочь, к орбитам внешних планет, в открытый космос. За ними билось в приступе отчаянной стенокардии больное сердце Астлантиды.

Пульс учащался. Толчки плазменной крови становились мощнее, грозя разорвать звезду изнутри. Багровое сияние перешло в ярко-алое, налилось рыжиной, просветлело, обернулось сугробом первого снега. Когда полыхнул весь спектр, затмив сияние звезд-соседок, термоядерная топка распахнулась с убийственной скоростью, без жалости накрыв планетную систему, и расширилась дальше на десятки парсеков. Казалось, вспышка сверхновой пожирает время и пространство, желая поглотить, переварить мироздание в огненном брюхе.

Инфаркт миокарда звёздной системы.

Бо́льшая часть кораблей успела уйти в гипер, ускользнув от испепеляющей волны. Те, кому не повезло, сгорели мошками в пламени свечи. Вдогонку плазменный шар изверг из себя армаду пылающих спор, солярных зародышей величиной с небольшую планету. Вселенная содрогнулась. Безумный коктейль из гравитационных и магнитных полей колоссальной напряженности, потоков частиц и жёсткого излучения, подобно кислоте, прожигал в континууме рваные дыры, червоточины, «кротовые норы». Споры ныряли в них, сокращая до нескольких часов путь, который в ином случае занял бы десятки тысяч лет.

Инфернальные бутоны раскрывались во всех уголках пространства, извергая тучи спор. Словно притягиваемые магнитом, те устремлялись к ближайшим звездам. К солнцам обитаемых и пустынных миров.

…зарево вставало над Ойкуменой. Космос переставал быть пустотой, наполняясь жизнью, чуждой и пугающей. Мрак выцветал, бледнел; как болезнь, подхватывал оттенок пурпура, обнажал золотые жилки. Медленно, словно нехотя, звезды начинали пульсировать. Выбрасывали багровые нити, тянули сеть сосудов от солнца к солнцу, формируя кровеносную систему галактики…

Якоб Ван дер Мейер проснулся от собственного крика.

Темное небо за окном. Искры далеких звезд. Сумрак комнаты. Гостевые апартаменты, вспомнил Белый Страус. Я на Тишри, в представительстве Великой Помпилии. Я еще не помню, как сюда попал, но сейчас вспомню. Обязательно вспомню. Это будет легче, чем забыть кошмар.

Он утер испарину, выступившую на лбу.

Память возвращалась. В такси, назвав адрес, он набрал на коммуникаторе номер доктора Лепида. К счастью, доктор не спал. Тон его ясно выражал все, что доктор думает по поводу поздних звонков. Да, Изэль Китлали — в прошлом начальник научной части Центра энергокосмических исследований. Астланского Центра, какого же еще. Задать ей пару вопросов? Это срочно? До утра не потерпит? Черт бы вас побрал с вашей спешкой. Как консультант при члене Совета Лиги, вы имеете на это право. Но сначала вы должны изложить суть ваших вопросов мне. Что?! Это невозможно. Я категорически запрещаю вводить госпожу Китлали в курс того, что происходит у нее на родине. Я гарантирую нервный срыв. Она замкнется… Ее мнение? Чисто теоретически? Без реалий? Мне надо проконсультироваться. Уже летите? Жду вас.

Доктор встретил маркиза в холле.

— Разрешение получено, — Лепид хмурился, кусал губы. — Но госпожа Китлали…

Устав от болтовни, маркиз пошел напролом:

— Ищете повод отказать?.

— Нет. Просто она легла спать.

— Разбудите.

— Она легла спать не одна.

Это был удар ниже пояса. Маркиз чудесно понимал, кто спит в постели госпожи Китлали, и не желал лезть на рожон. Марк — славный мальчик, но волка с руки не кормят.

— Обождите до утра, — Лепид сменил гнев на милость. — У нас есть где принять гостя. Держите ключ-карту. Спокойной ночи, маркиз.

Увы, пожеланию доктора не было суждено сбыться.

Гоня прочь воспоминания о кошмаре, Белый Страус прошлепал босиком в ванную. Идея зажечь свет наткнулась на глухой протест невроза. В темноте маркиз ушиб колено о косяк двери и согласился на компромисс: включил люмополосу над зеркалом. Принять душ? Он сполоснул лицо холодной водой, и все.

«Больше не засну. Хоть убей, не засну».

Вернувшись в гостиную, он хлебнул из графина, прямо из горлышка. Выглянул в окно: парк мерцал россыпью «светлячков». Покачался с пятки на носок, наслаждаясь мягким ворсом ковра. Бежать, вздохнул маркиз. Какого черта я здесь делаю? Бежать к дикарям, к людоедам; Кутха, Каутли, Ломбеджи, Кемчуга. Там мое место. Там моя работа. Остров Цапель — скверный вольер для страусов, особенно белых.

Хотелось сунуть голову в песок.

Мучил никотиновый голод. Вряд ли комендант представительства устроил бы гостю скандал, пусти тот струйку-другую дыма прямо в апартаментах. К сожалению, маркиз терпеть не мог спать в прокуренном жилье. Климатизатор? Вентиляция? Дома у Якоба Ван дер Меера имелась личная курительная комната, отделенная от остальных помещений шлюз-тамбуром. Своего рода пунктик, чего уж там.

Рубашка. Брюки. Мягкие тапочки.

Маркиз вышел в коридор. Тени следовали за ним. Ступеньки. Лестничная площадка. Ступеньки. Маркиз сосредоточился на простых действиях: ровно ставить ногу, придерживаться за перила… В юности, по неосторожности упав с лестницы, он заработал перелом руки и сотрясение мозга. С тех пор Ван дер Меер относился к лестницам с большой осторожностью, как к диким, всегда готовым на каверзы зверям. Предпочитая лифты, он время от времени заставлял себя ходить по ступенькам. Вверх. Вниз. Чтобы увериться: он не боится.

Просто осторожен.

Первый этаж. Подошвы тапок шаркают по гладким плиткам пола. В тишине кажется, что звук разносится по всему зданию.

Коридор пересекла тень. Шаги. Шлепанье босых ног. Из-за поворота выбрался обер-центурион Тумидус: как и Белый Страус, в рубашке и брюках, только босиком. Он напоминал сомнамбулу. «И кто же, — удивился маркиз, — спит в одной постели с госпожой Китлали?» Пустой взгляд скользнул по Ван дер Мееру, с отменным равнодушием отвалил в сторону; вернулся обратно. Марк остановился, покачиваясь. В глазах молодого человека возникла некая осмысленность, которая испугала маркиза до дрожи в коленях.

Белый Страус хотел поздороваться, и не смог.

Не двигаясь с места, Марк Тумидус в упор смотрел на Якоба Ван дер Меера. Так рассматривают вещь. Возможно, канат, брошенный пловцу, обессиленному бурным морем, или пятак, подвернувшийся нищему попрошайке под ноги, или нож, о котором безумец мечтал днем и ночью, но все равно вещь, предмет, нечто без души, разума, чувств, желаний — и уж конечно без такой ахинеи, как права человека.

IV.

Серое небо. Низкое небо.

Плоский блин над плоской землей.

Небо давило, вынуждало горбиться. Холодные ладони ветра брали затылок, как мяч, вжимали голову в плечи. Из мглистой мути рождались снежинки: мелкие, колючие. Касаясь лица, они не таяли, а царапали кожу льдистыми зубцами. Земля превращалась в застиранную простыню из ночлежки: грязно-белая рвань.

Степь от горизонта до горизонта. Редкие проплешины заросли́ неопрятной щетиной. Шорох сухой прошлогодней травы был похож на кашель умирающего. Лицо секла снежная крупа. Это сон, подумал маркиз. Вторая серия кошмара. Пульс солнца, кровавые жилы, оплетающие Ойкумену — они дали мне передышку. Разрешили поверить, что я проснулся, умылся, что все позади. И вернулись, сменив обличье. Надо проснуться по-настоящему. Черт побери, так сдохнешь во сне, от инсульта, и никто не поможет, кроме похоронного бюро…

Грубые руки схватили его. Не ветер или холод — руки, в реальности которых можно было не сомневаться. Две? Четыре? Больше?! Ван дер Меер начал кое-что понимать, путаясь в выводах, как заяц в силках.

— Вы с ума сошли!

Его волокли спиной вперед.

— Отпустите меня немедленно!

Четверо легионеров. Древние варварские доспехи. Открытые шлемы: гребни в серебре, султаны из конского волоса. На поясах — мечи в ножнах, обитых жестью. Пятый одевался иначе, чем солдаты, тащившие Белого Страуса к деревянному щиту.

— Стойте! Это ошибка!

Пятый — кожаные штаны до колен, лохматая безрукавка, фартук кузнеца — калил железный прут в первобытном горне, сложенном из кое-как пригнанных обломков дикого камня. Время от времени он качал ножные мехи, и пламя в горне начинало гудеть, а в небо летели редкие блеклые искры.

Легионеры прижали Якоба Ван дер Меера к шершавой плоскости щита. У них, вне сомнений, имелся большой опыт по части привязывания. Пеньковая веревка хуже наждака ободрала живот. В запястья и щиколотки вцепилось мерзлое железо.

Кандалы?!

— Руки прочь, уроды!

С деловитым лицом Марк Кай Тумидус, обер-центурион ВКС Помпилии, проверил крепления оков. Второй Марк Кай Тумидус сдвинул узел к ребрам. В ухо дышал третий Марк Кай Тумидус, ждущий на подхвате. Четвертый без дела глазел на степь. Кузнец провернул в горне прут и кивнул: еще чуть-чуть, и будет в самый раз.

Марк Кай Тумидус брал Якоба Ван дер Меера в рабы.

— Марк!!! Ты меня слышишь?

Никогда раньше Белого Страуса, гражданина Ларгитаса, не накрывало вторичным эффектом Вейса. Такое происходит только с энергетами. Ну да, еще с рабами помпилианцев.

— Прекрати! Тебя будут судить!

Степь. Горн. Клеймо.

— Ты сядешь в тюрьму! Ты этого хочешь?!

Этому равнодушию было место в музее. Полное, абсолютное, безграничное. Марк прекрасно слышал маркиза. Он просто не видел в нем человека. Какой смысл в визге пилы, грызущей дубовый брус?

«…знаете, как вы орудуете кнутом? Деловито, умело; равнодушно. Вы работаете с ботвой, а не издеваетесь над людьми. Увидь вы ботву во мне, и я не сумею вас обидеть самыми дикими предложениями…»

Во рту пересохло. Чудом маркиз ухитрился собрать немного слюны. Плевок угодил легионеру в щеку, сполз ниже, к углу рта. Легионер утерся, не изменившись в лице. Отступил на шаг, оценил сделанную работу: порядок.

— Тебя сошлют на урановые рудники! Расстреляют!

Бесполезно. Хоть всего себя расплюй.

— Развяжи меня, и я буду молчать!

«…эволюция научила вас видеть в человеке раба, но лишила возможности видеть в рабе человека. Вы не в силах это изменить…»

Не достучусь, с отчаянием понял Ван дер Меер. Проще договориться с каннибалом, львом, флуктуацией континуума. Вся природа расы против меня; природа, устроенная так, что симбиоз между рабом и рабовладельцем возможен, а договор — нет.

Было страшно до икоты, до колик в желудке.

Марки расступились, встали по бокам, образовав живой коридор от щита с распятым маркизом к горну. Прут вынырнул из огня. Плоская нашлепка клейма ярко рдела. Ближе к «ушку» рукояти металл тускнел: сизое, серое, черное… Кузнец поднял прут над головой, как трибун — жезл на параде, и направился к Белому Страусу. Логика, закон, страх наказания, нормы общежития, симпатии и антипатии — все утратило значение. Голая психофизиология, рефлекс, закрепленный в процессе эволюции сотнями поколений: помпилианец шел клеймить раба.

Взорвись солнце — это ему бы не помешало.

Четыре шага до щита.

Три.

Два.

Серый цементный блин над головой дал трещину. В разлом ворвался луч солнца, прямой и острый, как игла. Как мушка в янтаре, кузнец плыл в косом столбе света: золото и пурпур. Марк споткнулся, едва не упал; запрокинул лицо к небесам. Он смотрел на солнце, не моргая. Во взгляде читался вопрос, на который Марк, пожалуй, вряд ли ждал ответа. Кожа обер-центуриона Тумидуса побледнела, на лбу и щеках проступили узоры, похожие на давнюю, полустертую татуировку.

Узоры, вспомнил маркиз. Я видел их на записях, пересланных с Острова Цапель!

— …Клод предполагает, что астлане ментально связаны между собой. Астлантида далеко; на Тишри вас двое — вы и Изэль…

— Захлопни пасть. Нашел астланина! Я помпилианец. Понял? Скажешь еще хоть слово…

— Вы помпилианец. Я вижу. Но я знаком с показаниями Изэли. Она считает иначе. Почаще заходите к ней, Марк. У вас болит голова, когда вы вместе?

— Марк, вы совершаете ошибку.

Слова давались с трудом. Клокотали в горле, царапали язык. Задушенным змеиным шипением срывались с губ. Марк слушал. Все Марки слушали. Кажется, они слышали.

Якоб Ван дер Меер говорил по-астлански. Он очень старался не кричать.

— Я — человек, Марк. Свободный человек.

Недоумение. Недоверие. Морщины на лбах.

— Не нужно меня клеймить. Вы нарушаете закон.

Главное, успеть. Убедить, отговорить, пока тучи вновь не сошлись, отсекая спасительный луч солнца. Строить фразы на чужом языке: проще, как можно проще. Вернуться к обращению на «вы»: проклятье, оно сейчас уместнее, чем когда бы то ни было…

— Зачем вам раб, Марк? Зачем вам проблемы?

Марки переглянулись. Каленое клеймо потекло, меняя форму, налилось стеклистой чернотой острых сколов. Марки попятились. Прут обрел прежний вид. Полудекурия Тумидусов отступила еще на шаг. Ледяной ветер задул пламя в горне. Ослабела веревка, стягивавшая торс Белого Страуса. Звякнули оковы.

Тучи сомкнулись.

V.

Он вскочил, как юноша, как солдат по тревоге.

Свободен!

Адреналин хлестал из ушей. Хотелось бежать сломя голову, куда угодно, пешком через весь космос, лишь бы подальше отсюда. Минутой раньше он валялся кучей дерьма в коридоре, а Марк свернулся калачиком рядом, ближе, чем хотелось бы, и рука обер-центуриона Тумидуса лежала на груди Якоба Ван дер Меера, как если бы спящий Марк обнимал любовника.

Будучи убежденным поклонником женщин, маркиз ничего не имел против гомосексуальных связей, если они не затрагивали его лично. В экспедициях он спал с кем угодно, бок о бок, в обнимку, лишь бы согреться. Но от одного вида Марка, не говоря уже о прикосновении, его трясло.

Рубашка промокла от пота. Мышцы болели так, словно маркиз за день вспахал гектар поля, и не пахарем, а быком. Между бровями горел фантомный ожог: казалось, туда впечатался раскаленный пятак клейма. Из коленей убрали кости и хрящи, взамен напихали ваты, сбрызнули водой и велели: «Смирно!» Взгляд Ван дер Меера — взгляд человека, забросанного гнильем у позорного столба — шарил по стенам: камеры! Да нет, ерунда. Откуда в коридорах жилого корпуса камеры наблюдения? Зачем?! Пустая трата средств… Он не сразу понял, что самый зоркий объектив не зафиксировал бы ничего экстраординарного. Самый чуткий микрофон спасовал бы перед тишиной. Степь, снег, клеймо, вопль, рвущий глотку — все это происходило там, куда технике хода нет. Ну, стояли двое в коридоре. Молчали; упали, легли отдохнуть. Пьяные, наверное. Заподозри дежурный неладное, тут было бы не продохнуть от врачей.

Слава богу, подумал маркиз, убежденный атеист.

«Вызови охрану, — сказал себе Якоб Ван дер Меер, верный слуга этнодицеи, благородной науки о правах народов. — Сделай заявление. Они не смогут спустить это на тормозах, даже если захотят. Нападение на гражданина Ларгитаса в тишрийском представительстве Великой Помпилии. Попытка захвата в рабство. Заявлению дадут ход. Мерзавца изолируют, отдадут под суд. Нет, он военный, его отдадут под трибунал. Назначат психиатрическую экспертизу, объявят невменяемым, запрут в дурдом. Полетят головы: кто-то же признал его годным к военной службе? Иди, болван, пиши заявление, жалуйся. Или просто кричи: прибегут, как миленькие…».

«Кричи, — согласился Белый Страус, приятель людоедов, сотрапезник коллекционеров сушеных человеческих голов. — Кричи громче, иначе не поверят. Подавай на моральный ущерб: разбогатеешь. Что же ты? Язык отсох?!».

Маркиз присел на корточки, ухватил Марка подмышки. Белый Страус не был слабым человеком, как могло показаться на первый взгляд, но подъем дался ему большой кровью. Так он в молодости таскал борцовский манекен, тяжелей себя на полкатегории, а тренер покрикивал: «Сопли подбери! Подсед, скручивание… Рывок!» Руки обер-центуриона Тумидуса болтались, путались: манекен, честное слово, манекен, и руки на стропах. Когда Марк повис на маркизе, будто пьяница, Белый Страус выдохнул с облегчением — и чуть не упал во второй раз.

— Лифт, — прохрипел он. — Будь благословен, лифт…

До лифта оставалась целая вечность.

«К Изэли, — злость спасала, придавала сил. Кислотой растворяла воспоминания о деревянном щите и каленом железе. — Затащу дурака к госпоже Китлали. Под теплый бочок, в мягкую постельку. То-то радости будет…» Даже у себя, в тишине гостевых апартаментов, сгружая ношу в кресло, маркиз подогревал кровь этим, утратившим актуальность, наркотиком: «Ляжем баиньки втроем. Госпожа Китлали с пышными сиськами. Красавец офицер с длинным клеймом. Светило науки с принципами. Групповой секс, смертельный номер. Спешите видеть!..».

«Alles!» — щелкнул кнут-невидимка.

— Сволочь ты. Сукин сын…

Ван дер Меер присел перед Марком на корточки. Вслушался: дышит ли? Он прочел сотни работ о клеймении, и теория сильно проигрывала практике в смысле ярких впечатлений. Наука ничего не говорила о рабовладельцах, падающих в обморок. Неудачная попытка взять кого-то в рабство, и бац! — лежишь мешком. Может, им нельзя добровольно останавливать клеймение? Ломать рефлекс? Маркиз не видел ни одной причины, согласно которой обер-центурион Тумидус, здравомыслящий молодой офицер, решился бы на откровенное безумие, ставящее крест на всей его карьере. Это не значило, что причины нет. Мало ли чего мы, слепые кроты, не видим…

— Помпилианец, — внятно сказал Марк.

Он по-прежнему был без сознания.

— Я в курсе, — кивнул маркиз.

— Помпилианец. Настоящий.

— Да уж. Прочувствовал до печенок.

Присутствие Марка выводило Белого Страуса из равновесия. Он еле сдерживался, чтобы не выбросить парня из номера. Запереть двери, спрятаться в ванной; пустить воду, сесть под душ… Маркиз считал себя человеком с опытом. Сегодня его опыт расширили до границ, за которыми начинались выжженные пустоши.

— У вас есть коммуникатор? — спросил Марк.

Ван дер Меер, как ни старался, не мог понять: очнулись господин рабовладелец или по-прежнему пребывают за гранью добра и зла?

— Есть? — упорствовал Марк, зажмурившись так плотно, что веки казались сросшимися, а скулы от напряжения поехали вверх. Речь его напоминала монолог человека, сражающегося с острой болью. — Свой я оставил у Изэли…

Запнувшись, он поправился со смущением:

— У госпожи Китлали.

— Держите.

В отличие от голоса, рука Марка не дрожала. Сто один, отметил Белый Страус, глядя, как Марк набирает номер. Зачем ему сто один? Нужен врач?!

— Дайте полицию, — активировать сферу Марк раздумал, ограничившись аудиосвязью. — Я хочу сделать заявление. Я хочу сдаться. Только что я напал…

Ван дер Меер ударил ногой, не тратя времени на то, чтобы нагнуться к креслу. Хлестнул наотмашь: так дают пощечину тыльной стороной ладони. Ребро стопы угодило Марку по запястью. Уником вырвался из пальцев, стукнулся о потолок, по дуге отлетел в угол, к стене, и лег на пол.

Рядом приземлился тапок маркиза.

— Хороший аппарат, — сказал Белый Страус. — Крепкий. Без проблем падает на бетон с двадцати метров. Я брал его специально для экспедиций. Если что-то сломалось, вы купите мне новый.

— С кем я говорю? — поинтересовался уником.

Маркиз поднял аппарат:

— Меня зовут Якоб Ван дер Меер. Гражданин Ларгитаса.

— Вы свидетель?

— Я вроде как пострадавший. Извините за беспокойство, случилась ошибка. Товарищ перебрал лишнего. Мы уже разобрались, инцидент исчерпан.

Щит, вспомнил он. Железо пальцев. Железо оков. Железо клейма. Подбородок Белого Страуса затрясся, как у старухи на чужих похоронах: внезапно, без видимой причины. Он боялся, что у этих воспоминаний острые зубы. Острые зубы и долгая жизнь.

— Вы уверены?

— В чем?

— Что инцидент исчерпан?

— Абсолютно. Не имею на этот счет никаких сомнений.

— Идиоты, — с гематрийской бесстрастностью сказал уником. — Вероятность семьдесят два и шесть десятых процента.

Связь прервалась.

Марк смотрел на маркиза, вжавшись в спинку кресла. Взгляд его был взглядом волка, угодившего в капкан. На всякий случай Ван дер Меер отошел к окну. Он прекрасно понимал, что расстояние его не спасет. Логика подсказывала: Марка не следует опасаться. Вторая бомба вряд ли упадет в воронку от первой. Но тело действовало само, вопреки логике.

В его глазах нет паники, отметил маркиз. В позе нет затравленности или обреченности. Хищник оценивает ситуацию, прикидывает варианты, готов действовать. Атаковать, отгрызть лапу, сдаться, покончить с собой — любое действие станет результатом трезвого расчета. Обер-центурион Тумидус изучает проблему, как ботву, распятую на щите — без лишних эмоций. А я даже не знаю, как зовут эту проблему.

— Зачем? — маркиз закашлялся.

Марк молчал.

— Зачем вы пытались меня заклеймить?

— Не спрашивайте.

— Вы сошли с ума?

— Не спрашивайте. Я не отвечу.

— Почему?

— Не имею права.

— Какое, к чертям собачьим, право?! Вы чуть не сделали меня рабом!

— Сдайте меня в полицию. Так будет лучше.

— Откуда вы шли?

Вопрос был задан по-идиотски — вероятность идиотизма очень точно, до десятых долей процента, обозначил диспетчер службы «сто один». Но Марк понял и даже ответил:

— Мы курили с Манойей. Там, во дворике.

— Вы же не курите!

— Какая разница? Сдайте меня в полицию. Я требую.

— Вот! — дав волю чувствам, Ван дер Меер сунул под нос упрямцу туго скрученный кукиш. — Выкуси! Ты мне должен, придурок! Ты мне так должен, что я из тебя всю душу выну… Отвечай! Что ты делал во дворе с Манойей Илхикаминой?

— Мы курили.

— И после третьей затяжки ты решил взять меня в рабы?!

— Я виноват. Готов понести заслуженное…

— Неси! Отвечай на мои вопросы! Ты курил с Манойей. Потом ты решил взять меня в рабы. Что у вас произошло? Ты ведь не хотел взять в рабы именно меня, Якоба Ван дер Меера! Тебя устроил бы любой не-помпилианец… Главное — срочно, немедленно. Но здесь — ваше представительство, здесь сплошные помпилианцы. А тебе нужно было сразу, без отлагательств. Вот ты и шел, весь на психе… Ты следишь за моими рассуждениями?

— Я сейчас уйду. Вы меня не остановите.

— Уходи! А я пойду за тобой! Я буду орать на весь корпус! Ты сказал: «Помпилианец…» Ты еще валялся в кресле, как куль дерьма, а уже давил на главное: «Помпилианец. Настоящий…» Ты хотел подтвердить себе, что ты помпилианец? Что способен клеймить? Ты что, пытался заклеймить Манойю и не смог?!

— Я ухожу, — Марк встал.

— Оставайтесь в номере, — велела госпожа Зеро. — Я уже лечу.

— Что?!

— Ничего. Скоро буду.

Якоб Ван дер Меер замотал головой. Он боялся, что сошел с ума. Заразился от Марка. Последствия клеймения, нервного стресса — галлюцинации, на манер вторичного эффекта Вейса.

— Не шалите без меня, — мрачно добавила старуха.

Ее голос звучал с эстампа, украшавшего стену: летний полдень, подсолнухи в глиняной вазе, третий подсолнух справа.

VI.

— Вломилась ко мне в номер, — проворчал Бруно Трааверн. Колобок блестел, лоснился, приплясывал на тоненьких ножках. Было трудно понять, раздражен он всерьез, прячась за ширмой клоунады, или просто так демонстрирует свой восторг от происходящего. — В неглиже, да. Жуть! Почтенная дама, и в таком виде. Вытащила из постели чуть ли не за… Вот-вот, мамой клянусь. Плясала над душой качучу, застегивала мне ширинку. Ругалась на трех языках. Будь проклят день, когда я поселился в одной гостинице с этой фурией!

— Хочешь покоя, — отрезала старуха, — селись в своем представительстве. Хочешь девок в отель водить…

— Ну уж сразу девок! Всего одна-то; ну, две…

Маркиз стоял у окна, глядя в темноту. В шабаш он не вмешивался. Тесно, думал маркиз. Нечем дышать. Слишком много народа. Слишком много проблем. Белый Страус не удивлялся пришествию госпожи Зеро с верным Мамерком. Дежурный по корпусу, умница с реакцией снайпера, дал знать начальству сразу, едва обер-центурион Тумидус и Якоб Ван дер Меер столкнулись в коридоре первого этажа. Переключил камеры на коммуникатор старухи: звук, изображение. Кретин, обругал себя маркиз. Это ты не в состоянии определить со стороны, на глазок, кто кого клеймит. Стоят двое, молчат; падают, встают. А это помпилианцы, у них индикатор в крови. Едва Марк взял тебя за шкирку, ботва ты этакая, дежурный уже криком кричал: ЧП! Караул! Клеймят без спросу ларгитасского гражданина! И где? — в имперском представительстве на Тишри… Если говорить о скорости реакции, госпожа Зеро дала дежурному сто очков форы. Выдернуть за компанию представителя Ларгитаса в Совете Лиги, ходячий дворец полномочий — ход, достойный гения. Лояльность, отметил маркиз. Она продемонстрировала нам свою лояльность. Подчеркнула: я в безопасности. В присутствии Бруно Трааверна никто и пальцем не тронет господина Ван дер Меера. Захоти господин Ван дер Меер жаловаться — лучшей кандидатуры, чем Бруно, не сыскать.

«Он пытался заклеймить Манойю. Он не смог. И кинулся на меня — за подтверждением, что он настоящий помпилианец. Марк, это ты, лично ты не сумел взять Манойю в рабство? Или вы, помпилианцы, вообще не способны заклеймить астланина? Почему?! Проклятье, это меняет дело…».

— Вы сильный человек, маркиз, — старуха подошла ближе.

Она нутром чуяла дистанцию, остановившись на той черте, за которой у Ван дер Меера начиналась неконтролируемая паника от близости помпилианца. Маркиз знал, что расстояние не играет роли, что для клеймения это не фактор, но живот скручивало судорогой, словно легионер туже затянул узел лохматой веревки, а между бровями начинал гореть ожог-фантом.

— Вы очень сильный человек. Другой на вашем месте уже бежал бы отсюда сломя голову. Возможно, покинул бы Тишри. Трое помпилианцев в одной комнате с вами… Я удивлена, как вы это выдерживаете. Я восхищаюсь вами. Поверьте, это не лесть.

Маркиз пожал плечами:

— Я бы сбежал. Но господин Трааверн загораживает мне дверь.

— Я могу быть вам полезна?

— Да. Прикажите вашему рабохвату отвечать на мои вопросы.

— Рабохвату, — хмурясь, повторила госпожа Зеро. — Я понимаю вас, маркиз. Вы намеренно обостряете ситуацию. В резкой форме напоминаете мне о случившемся инциденте, о том, что я у вас в долгу. Извольте, я честно расплачусь. Обер-центурион Тумидус!

— Я!

Марк вытянулся по стойке «смирно».

— Вам был задан вопрос: пытались ли вы заклеймить Манойю Илхикамину? Если да, то с каким результатом? Приказываю отвечать!

— Я, — Марк набычился, словно намереваясь забодать Белого Страуса насмерть, — предпринял попытку взять Манойю в корсет. Попытка не удалась. В результате стресса я совершил покушение на господина Ван дер Меера.

— В корсет?

Похоже, ответ шокировал не только ларгитасцев, но и помпилианцев.

— Координирующая сеть, — пояснила госпожа Зеро в ответ на недоуменный взгляд маркиза. — Армейская система координации подразделений. Ослабленный вариант клеймения: до десяти процентов максимум.

— Эту сеть что, можно набросить на любого?

Судя по тону, Бруно Трааверн искал виноватого. Я, говорил весь облик представителя, тоже вам не железный. Судьбы народов кого хочешь укатают. Особенно если поднять среди ночи и тащить черт знает куда.

— Нет, — прежде чем отвечать, Марк дождался разрешительного жеста старухи. — Только на помпилианца.

— Любого?

— Нет. Нужна специальная подготовка.

— Почему?

— Без подготовки возникает конфликт клейм.

— Это опасно?

— Да. Есть шанс скатиться в дуэль.

— Почему же вы решили, что у вас получится надеть корсет на Манойю? Он ведь астланин?! Пленный?!

— Астланин. Но уже не пленный. Его освободили.

— Освободили… — эхом откликнулся маркиз.

Добившись цели, он вдруг утратил интерес к ответам Марка. Морщил лоб, кусал губы; короче, демонстрировал одержимость идеей-фикс. Госпожа Зеро косилась на маркиза с явным раздражением: старуха ждала, что допрос поведет Ван дер Меер, которому она задолжала за инцидент с клеймением, а никак не Бруно Трааверн.

— Так почему же? — упорствовал Бруно.

— Этот их «честный плен», «малый плен»… Аналог нашего корсета? Я попробовал…

— И потерпел крах. Тогда вы сорвались и кинулись клеймить первого, кто попался вам под руку. Понимаю; чисто теоретически, но понимаю. Но зачем вам вообще понадобилось брать астланина в корсет?

— Освободили, — повторил Белый Страус.

Он говорил громче и настойчивей, чем в первый раз.

— О чем вы, маркиз?! — рявкнул Бруно.

— Освободить! Марк, ты гений! Освободить!

— Истерика? — предположил лысый Мамерк. — Вызвать врача?

— Освободить! Всех! Весь Остров Цапель!

— Каким образом?

— Как этих пленных!

— Ерунда, — буркнул Мамерк. — Цирк. Объявить: «Война окончена, все свободны!» — и жизнь наладится?

— Наладится! Объявить так, чтобы дошло до каждого. Оставить систему, вывести эскадры. Пусть режут друг друга — плевать! Мы выведем эскадры, они выйдут из эйфории…

— …и их накроет всепланетный кумар.

— Мамерк! — возмутилась госпожа Зеро. — Что за лексикон?!

— От Добса нахватался, — сконфузился лысый. — Пока я брал у него подписки… Он болтал, как заведенный. Ну, я и заподозрил, что он под дозой. Устроил ему выволочку: как, мол, ты собирался работать в таком состоянии?! А он: фигня, оп-ди-ди. Это тяга, я под ней хоть сутки вкалывать могу.

— Тяга?

— У наркомана есть три стадии. Приход — эйфория, яркая и мощная. Она переходит в тягу — лёгкий приятный кайф, который может тянуться довольно долго. Потом наступает ломка, она же кумар — наркотическое похмелье…

— Пленные ломку пережили, — маркиз откачнулся от окна. Поглощен очевидностью решения, он забыл, что вокруг помпилианцы. — Да, депрессия. Но они, по крайней мере, не забывают есть и пить! А их, извините, приход тянулся три месяца! Чем скорее мы освободим астлан, тем быстрее они вернутся к нормальной жизни. Депрессия? Переживут! По крайней мере, бо́льшая часть.

— Нагуали, — сказал Марк.

Они были совсем разные: пожилой ларгитасец, маркиз этнодицеи — и обер-центурион Великой Помпилии, офицер абордажной пехоты. Они были очень похожи. Что объединило их: инцидент с клеймением? Манера изъясняться? Словно в ответ на последнюю реплику, дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул Катилина. По-хозяйски оглядел помещение, блаженно жмурясь, потерся о ноги хозяина и улегся рядом, урчанием одобрив качество ковра: «Молодцы. Постарались для меня. Хвалю…».

— Что — нагуали? — спросил Мамерк.

— Астлане попали на Тишри без нагуалей. На Острове Цапель нагуали помогут астланам быстрее прийти в себя.

— Тяга! — заорал Бруно Трааверн, воплощение здравого смысла. Толстые щеки побагровели, нос сделался сизым. — Приход! Нагуали! А солнце? Солнце, мать ее за ногу, Астлантиды?!

VII.

В коридоре, дождавшись, пока все остальные уйдут вперед, старуха придержала Марка за рукав:

— Корсет и Манойя. Манойя и корсет. Рапорт. Мне лично. Во всех подробностях. Все соображения. Гипотезы. Догадки. Фобии детства!

— Слушаюсь!

— Сейчас — метеором в студию. Мамерк уже будит Добса: делать тебе имидж.

— Так точно!

— Сразу после записи — рапорт.

— Есть!

Марк попытался щелкнуть каблуками, забыв, что он босиком, развернулся через левое плечо и умчался переодеваться. Его ждал мундир капитан-командора ВКС Лиги. Его ждал Игги Добс.

Его ждал рапорт.

КОНТРАПУНКТ. МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ. (Спустя некоторое время). «Тебе хорошо, — слышу я отовсюду. — Свободный человек, репетируешь свои репризки. Хочешь — на батуте скачешь, хочешь — в творческом поиске. Шлепнулся на жопу, получил в кассе гонорар. Клоун! А тут ходи на работу, от сих до сих. Терпи дурака-начальника. Захлебывайся в рутине. Аванс, зарплата; обеденный перерыв, сверхурочные. Отпуск зимой. Тебе хорошо…» А я и не спорю. Мне хорошо. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Вы — свободные люди!

Поворачивали головы. Трудно, медленно; казалось, шеи заржавели. Всматривались. Прислушивались. Во взглядах гас лихорадочный блеск. Румянец сползал с запавших щек. Улыбка оставляла губы: сухие, обметанные коростой. Рассудок включался с трудом: так встает человек с глухого похмелья. Где я? Кто я? Вчерашний карнавал — оборотень. Сдирался цветастый фантик, конфета горчила, била в мозг глухой мутью.

— Ваша свобода ничем не ограничена!

Гасло солнце. Скрывалось за тучами. Отрубленной головой падало за горизонт, в корзину темноты. Кипящий свинец пожирал остатки света. Золото, пурпур; рвань, дерюга, грязь. Пылинки, еще миг назад плясавшие в луче, сворачивали танец. Качались, надышавшись дурманом сумерек, искали опоры. Не найдя, шли на дно, тонули в омуте бесконечного вечера.

Нет солнца. Для нас — нет.

И для вас тоже.

— Мы уходим! Оставляем систему! Вы свободны!

По улицам брели нагуали. Пумы, ягуары, оцелоты. Выбирались из подвалов, спускались с чердаков. Протискивались между прутьями сточных решеток. Прыгали на асфальт из растворенных окон. Тощие: ребра наружу. Шерсть слиплась в колтуны. Бока глубоко ввалились, в уголках глаз — желтые озерца гноя. Часть торопливой рысцой вливалась в предместья, оставив джунгли. Голод — не тетка: гонит на охоту плетью-семихвосткой. Даже в поисках добычи нагуали старались не уходить далеко. Ждали, когда придет час вернуться.

Дождались.

Шли между истощенными людьми. Походя терлись о самых слабых. Искали своих. Когда находили, ложились рядом. Прижимались, фыркали; клали головы на колени.

— Плен — это ошибка! Плена не было! Плена нет!

Над домами, над крышами, взгромоздившись на воздух, серый как бетон, стоял молодой офицер. Выправка. Безупречность. Убедительность. Голограмма, богатая тетка, давала фору бедной сиротке-реальности: офицер выглядел более настоящим, чем заторможенные тени внизу. Трансляция шла без перерыва. Фигура колосса. Голос урагана. Жесты лидера. И не было спасения от лавины, погребающей остатки эйфории; даже в солнце, которое сгинуло, едва прозвучало первое слово — нет, не было.

— Вы свободны!

Свободен, подумал Тизитль. Плен — ошибка.

Я свободен.

Что я держу в руке?

В кулаке был зажат нож. Минутой раньше Тизитль что-то втолковывал Золину Мойолехуани, размахивая ножом, как дирижерской палочкой. Он не помнил, о чем говорил. Наверное, о чем-то важном. Золин лежал ничком, головой на крышке канализационного люка. У Золина был голодный обморок. Какая разница? Тизитль нуждался в собеседнике, верней, в слушателе; остальное — ерунда. В каждом четвертом случае эйфория вызывает приступы неконтролируемой болтливости. Тизитль знал про эйфорию все — в теории. Вот, узнал на своей шкуре.

Тошнило. Хотелось лечь и сдохнуть. Тизитль тронул кончиками пальцев шею Золина. Живой, зараза. Пульс слабый, но отчетливый. Не повезло: выкарабкался. Тизитль вспомнил, как хотел зарезать парня. Если бы он мог, он бы рассмеялся. Сейчас зарезать Золина означало — сделать дураку подарок на день рождения.

В личном деле Тизитля стояла отметка: «Не склонен к депрессии». О да, вздохнул Тизитль, пряча нож. Не склонен. Пока не наклонят и не отымеют по полной, во все дырки. Злость помогала, служила костылем. Тизитль злил себя, давил на примитивные раздражители — Золин, брань, насилие — понимая, что усилия тщетны. Злость выгорала, едва занявшись: костер под ливнем. Ткни прокаженного иглой в ягодицу; выясни, что боль для него — пустой звук…

— Мы уходим! Оставляем систему! Вы свободны!

Тизитль знал, что офицер не врет. Знал каждой клеточкой тела, каждым нейроном мозга. Эскадры чужаков разворачивались кормой к Острову Цапель. Набирали разгон, скрывались в сиянии далеких звезд. Будь это не так, плен остался бы пленом, а эйфория продолжила бы царствовать в Астлантиде до тех пор, пока население не перебралось бы в солнце от голода и жажды.

…в солнце.

Тизитль запретил себе думать об этом. Ничего не получилось, но он и не слишком надеялся. Вверху разорялся офицер — провозвестник свободы, будь она проклята. Я его знаю, понял Тизитль, борясь с упадком сил. Я точно его знаю. Видел, встречался. Где?

— Вот, держите, Марчкх…

— Что это?

— Мегафон. Вы полагали, мы дадим вам посекретничать? Не считайте нас дураками, приятель. Обратили внимание на полосу? За нее не заходите. Не советую.

— А если зайду? Случайно…

— Во-первых, я буду рядом. Рядом со мной, дражайший Марчкх, все случайности работают против вас. Во-вторых… Снайперы, Марчкх. Имейте в виду, у них слабые нервы.

— Воняет…

— А? Это от болота. Ну что, пошли?

Ненависть. Тизитль вцепился в нее, как в спасательный круг. Ненависть была лучшим, что подвернулось ему под руку после эйфории.

Рядом зашевелился Золин.

* * *

— У вас очень развито чувство субординации, — старуха остановилась перед чашей фонтана: тихое журчание, блики солнца на поверхности воды. — Быть может, даже слишком. Дело не в армии. Вернее, не только в армии. Это ваше личное.

Ливия Метелла молчала.

Они стояли рядом: опцион Ведьма, недавно повышенная в звании, и госпожа Зеро, имперская безопасность. Парадный мундир с нашивками, золото пуговиц, орденские планки — и темно-бордовый брючный костюм, одинаково подходящий для деловой встречи и светского раута. Воплощение физической силы — и хрупкий старческий силуэт. Возраст, черты лица… Ничего общего. Противоположность, полная в такой степени, что женщины казались двумя сторонами медали, двумя профилями империи.

Империя, как ни крути, тоже женщина.

— Субординация не позволяет вам задать вопрос: «Почему я?» Хорошо, я на него отвечу. Хочу, чтобы между нами не осталось двусмысленностей. Вы имеете полное право знать.

— Так говорят, отправляя на задание, с которого не возвращаются.

Всем вниманием Ливии завладела вода. Из-за блесток, пляшущих в ореоле брызг, Ведьма щурилась, словно глядела в прицел.

— Опыт, — кивнула старуха. — Он вас не подводит. Шанс погибнуть у вас сейчас больше, чем когда-либо. Гематры высчитали бы вероятность. Я не гематр. Скорее всего, вы погибнете. Но любой другой на вашем месте погибнет еще быстрее.

— Что во мне такого особенного?

Две волчицы стояли у фонтана, и каждая знала себе цену. Та, что крупнее, безоговорочно признавала старшинство поджарой. В иерархии стаи комплекция не играет роли. Впрочем, это не значило поджать хвост, упасть на спину и подставить горло под клыки.

— Вы побывали на Острове Цапель. Вас не надо вводить в курс дела. Но, главное, для вас это не умозрительно. Строки отчета? Картинки в сфере? Нет, реальность, ваш личный опыт. Вас держали в плену. Вы видели, как погиб декурион Жгун при попытке заклеймить туземца.

И вы хотели вернуться. Вы подавали рапорт об отправке вас на Астлантиду, в составе нашего контингента сил Лиги?

— Так точно.

— Астлантида ломала вас через колено, Ведьма. Как я вижу, не сломала. Ничего, что я пользуюсь вашим оперативным псевдонимом?

— Кличкой. Я была Ведьмой еще до армии. Ничего, все в порядке.

Ведьма обвела взглядом парк, словно подыскивая оптимальное место для позиции. Осень на Тишри уже вступила в свои права. На фоне темной зелени пиний и сосен ярко пламенели кроны дубов и платанов, акаций и кленов: золото и пурпур, пурпур и золото. Любые оттенки, на выбор. Нарочно, поняла Ливия. Меня сюда привели нарочно, желая посмотреть на мою реакцию.

Пурпур и золото.

— Долг перед родиной, — сказала старуха. — Выполнение приказа. Я знаю многих, для кого это не пустые слова. Но у вас есть преимущество. Для вас это — личное дело.

— Да, — согласилась Ведьма. — Личное. Когда вылет?

— Вам не нужно лететь на Остров Цапель. Ваша война — здесь, на Тишри. Нам невероятно, фантастически повезло: вам, мне, всей Помпилии. Сейчас взгляды Ойкумены прикованы к Крови. К Астлантиде с ее взбесившимся солнцем. Никто не обратит внимания, если мы тут, под крылышком у гематров, откроем свой персональный маленький фронт. И знаете, Ведьма, что я вам скажу? По сравнению с нашим фронтом Остров Цапель, живи он или взорвись сверхновой — плюнуть и растереть! Астлане, раса, которую мы не в силах заклеймить — вот что имеет значение. Мы должны восстановить status quo, вернуть себе честь и достоинство. Если к чести прибавится определенная выгода, я не стану возражать. А она прибавится, на выгоду у меня нюх.

Пауза, отметила Ливия. Предложение задавать вопросы. Нет, рано. Сперва надо услышать главное. Причину, по которой опциона абордажной пехоты, приписанного к службе внешней разведки, особым приказом переподчинили главе службы имперской безопасности.

На плечо упал лист: желтая ладонь, скелет прожилок.

— Хорошо, — старуха улыбнулась: молчание Ливии было истолковано верно. — Хорошо, что вы сами прилетели на Тишри. Это избавило меня от необходимости слать запрос и ждать вашего прибытия. Теперь пора отбросить борьбу самолюбий. Вас интересует ваша задача. Вы хотите, чтобы я озвучила ее первой, без вашего предварительного вопроса. Мое желание противоречит вашему. На чем сойдемся?

— Разрешите вопрос?

— Спрашивайте.

— Моя задача — заклеймить астланина?

— Нет. Ваша задача — взять астланина в корсет.

Налетел порыв ветра, прошуршал сухой листвой по гравию дорожки. Вокруг фонтана взметнулся яркий вихрь — юбки танцовщицы. Миг, и ветер выдохся, щедро осыпав женщин драгоценными лоскутами осени.

— Я буду первой?

— Нет. Эта идея принадлежит обер-центуриону Кнуту. Он и был первым.

— Он жив?

После лечения и реабилитации, после того, как она стерла язык в кровь, сто раз изложив все, что знала и помнила об Острове Цапель, Ливию оставили в покое. Дали две недели отпуска перед возвращением на службу. У нее еще оставалось пять суток, которые она собралась провести на Тишри. Марк, сказала Ливия, не произнеся ни слова. Я хотела повидать тебя. Хотела продолжить службу под твоим началом, командир. Это не зависело от твоего или моего желания, но я надеялась.

— Он жив? — повторила Ведьма.

— Да.

— Он добился результата?

— К сожалению, у него ничего не получилось.

— По его вине?

— Нет.

— По внешним причинам?

— Да. Последствия психотравмы, полученной обер-центурионом на Острове Цапель. Они не позволили достичь положительного результата.

Рапорт Марка, фактически отчет о самовольно проведенном эксперименте, госпожа Зеро помнила наизусть. Конфликт на вершине пирамиды. Одиночество, противоестественное для помпилианца под шелухой. Ужас. Бегство. Покушение на Ван дер Меера. Степь, горн, клеймо. Луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Изменение отношения к ботве. Перемена, стократ более противоестественная, чем одиночество на изнанке галлюцинативного комплекса.

Госпожа Зеро нуждалась в помпилианце: чистом, стопроцентном. Значит, Марк отпадал. Вожак, подумала старуха. Вожак выводит стаю на след добычи. Выводит из кольца облавы. За флажки, на свободу. А за вожаком идут остальные.

— Мы продолжим попытки в любом случае, — предупредила она. — Но если вы дадите нам положительный результат, следующему будет легче. За вами пойдет унтер-центурион Змей. Он уже летит сюда.

— Когда прикажете приступать?

— Вам требуется отдых? Подготовка?

— Никак нет!

— Тогда сейчас. Ждите меня в корпусе.

* * *

Вода текла в чашу, закручивая миниатюрную воронку. Вокруг мела метель: красная, желтая, зеленая. Осень — светофор на перекрестке — сошла с ума, перепутала все цвета, все команды в единой карусели. Стой, жди, иди; листья противоречили друг другу, мешая запреты и позволения, риск и осторожность. Тянуло дымком, как от далекого костра. Горьковатый запах вынуждал дышать глубоко, полной грудью, словно в воздухе крылся легкий наркотик.

Старуха тронула сенсор уникома.

— Тумидуса-второго! — приказала она. — Жду.

— Сейчас, — ответил коммуникатор голосом Мамерка.

Пара секунд, и лысый доложил:

— Эксперт по энергетике разговаривает.

Госпожа Зеро зашипела: кобра в ярости.

— Первая линия, статус А, — извиняющимся тоном объяснил Мамерк. — Гипер с профессором Бхарадваджей. Вы сами дали разрешение на консультацию. Разговор пишется. Пока все в рамках допустимого. Прервать?

— Немедленно!

Кобра внезапно успокоилась, сдула капюшон:

— Передайте шри Бхарадвадже мои извинения. Пусть обождет на связи. Я не отниму много времени.

Пока устанавливался контакт, оставалось только гадать, кого госпожа Зеро считает Тумидусом-первым: военного трибуна или обер-центуриона? Наконец в сфере, как в мыльном пузыре, возник Юлий Тумидус. Вопреки давнишним принципам, энергетик был в военной форме. Казалось, он родился в мундире манипулярия. Приспущенный галстук с ослабленным узлом, расстегнутая верхняя пуговица рубашки смотрелись нарочитой небрежностью офицера, наглостью старого служаки. С минуту старуха глядела на Тумидуса-второго, словно не узнавая, а может, ожидая, пока тот заговорит первым или застегнет пуговицу. Пальцы госпожи Зеро методично рвали на части кленовый лист.

Нет, не дождалась.

— Рабы вашего сына…

Лист был первым намеком. Многоточие — вторым. Не часто имперская безопасность пользовалась этой интонацией, от которой фраза повисает в воздухе, оставляя собеседника в догадках, что же висит: ведро холодной воды или топор палача?

— Я имею в виду ресурс рабов вашего сына. Он под контролем?

— Так точно, — согласился Юлий.

Он был недоволен. Разговор с шри Бхарадваджей прервали на самом интересном месте. И зачем? Чтобы задать вопрос, ответ на который известен заранее? Один из немногих, подумала старуха. Тот, кто не стесняется демонстрировать мне свое недовольство.

Ценный кадр.

— Ситуация не изменилась?

— Нет.

— Утечка информации?

— Исключается. Все, кто имеет доступ к замерам… А почему, собственно, вы спрашиваете меня? Утечка — забота ваших орлов.

— Сбросьте мне график динамики ресурса.

— Это мог бы сделать секретарь.

— Мог бы. А сделаете вы. Когда график уйдет, запросите информацию по рабам опциона Л. С. Метеллы. По всем рабам, без исключения. Где бы они ни находились! Меня интересует их ресурс. Динамика падения, начиная со вчерашнего дня. Периодичность проверки: каждые десять минут, считая от момента приказа. Строжайший контроль, под вашу ответственность. Все результаты проверок дублировать на меня. В случае отклонений от нормы, сходных с отклонениями, характерными для рабов вашего сына…

— Так точно, — кивнул Юлий. Ждать, пока старуха выберет ресурс своих многоточий, он не захотел. — В случае отклонений от нормы я без промедления свяжусь с вами.

— Вот и славно. Крутите дырочку, офицер.

— Зачем? — удивился Юлий.

— Для ордена. Или, если угодно, для фитиля.

Вашего сына, отметила госпожа Зеро, прерывая связь. Я ни разу не сказала: «обер-центуриона Тумидуса». Зато трижды: «вашего сына». Он будет задницу рвать, чтобы выполнить приказ в точности. Или я ничего не смыслю в людях.

* * *

«Никаких дворов! — заявила старуха. — Нашел место!».

Парк, предложил Марк.

«Никаких парков! В парке — тревожная цветовая гамма. Она вызывает у Ведьмы лишние ассоциации. Я уже имела возможность убедиться…».

Имперская безопасность была права. Золото и пурпур. Доктор Лепид принял сторону госпожи Зеро. Доктор требовал исключить любые негативные факторы. Утверждал, что в парках, а также на площадях и массовых гуляниях, он не успеет оперативно оказать помощь опциону Метелле. В случае возникновения проблем, кричал Лепид, потрясая сжатыми кулаками, я снимаю с себя…

Марк хотел заметить, что в случае возникновения проблем никто ничего не успеет. Что под шелухой вся медицина Ойкумены — шаманские пляски. Он собрал аргументы клином, готовясь перейти в наступление, и сдался до начала атаки. В конце концов, чем малый конференц-зал хуже парка? Сейчас он понимал: хуже. Хуже для него, Марка Кая Тумидуса, обер-центуриона Кнута.

Удобные кресла, бархат подлокотников. Прозрачная стена. Не визор, голосфера или обзорник — «окно» во всю стену. Аппаратура: сенсоры, панели, столбики диаграмм. Дежа вю, память кусает себя за хвост. Научный центр Острова Цапель, зрительный зал, стена, словно воздух, промытый дождем, и доброжелательные врачи-убийцы вот-вот, торжествуя, приступят к действу: вырежут сердце у беспамятного центуриона Скока.

Мы на Тишри, напомнил себе Марк. В представительстве Великой Помпилии. Вокруг — не астлане, а свои. За стеклом нет врачей-убийц с черными ножами. Ведьма в отличной форме. Она прекрасно может за себя постоять.

«Ты дурак? — без лишних церемонний вмешался обер-центурион Кнут. — Или прикидываешься? Какие ножи? Какая форма? Зри в корень, придурок! Хватай кресло, бей в стену, пока не поздно… Хорошо, она погибнет иначе, чем Скок. Ее смерть будет смертью Жгуна. Такой вариант тебе нравится больше?!».

У Кнута было плохо с логикой, зато хорошо с чуйкой.

Левая рука Марка вцепилась в подлокотник соседнего кресла, проверяя: не закреплено ли? Тяжелое? На Острове Цапель кресло не помогло. А здесь? Успокойся, болван. Не иди на поводу у аналогий. Аналогии врут.

А кто не врет?

За стеклом прохаживался лейтенант Илхикамина: чисто выбритый, подтянутый. Складывалось впечатление, что провал первого эксперимента, предпринятого Марком, послужил для лейтенанта стимулом к выходу из депрессии. С любопытством, говорящим о возвращении интереса к жизни, он разглядывал аудиовизуальный пульт, эмиттеры голосфер, грозди микрофонов. Ведьма сидела неподалеку. Наблюдала за Манойей, ответила на какой-то вопрос. Марк пропустил мимо ушей и вопрос, и ответ. Это не имело значения. Ведьма общалась с астланином посредством «толмача». С их стороны «окно» выглядело обычной стеной. Как верно заметила старуха, Ведьма не нуждалась в лишних ассоциациях. На Ливию даже не стали навешивать датчики: вся биометрия снималась дистанционно. Пульс, кровяное и внутричерепное давление, кардиограмма, биоритмы мозга… Ведьма знала, что за ней наблюдают, но не знала, как именно.

Сейчас, понял Марк. Он видел, как твердеет лицо Ливии. Хищный прищур снайпера. Складка на переносице. Бугры в углах рта. Сейчас!

Лейтенант замедлил шаги. Остановился, повернулся к Ведьме. Заглянул ей в глаза, словно ища подтверждения. Чему? «Солнце, — шевельнулись губы Манойи. — Солнце…» Вряд ли кто-то кроме Марка сумел прочесть невысказанное.

— Мне это не нравится, — сказал Марк.

— Что? — удивилась госпожа Зеро.

Я говорю по-астлански, понял Марк.

— Мне это не нравится, — повторил он.

Старуха пожала плечами:

— Мне нравится спать в обнимку с плюшевым мишкой, — ее вопроса хватило, чтобы Марк, спровоцированный беззвучной репликой лейтенанта, вернулся к родному, понятному для госпожи Зеро языку. — Ну и что? Вместо мишки я вынуждена выносить горшок за империей. Вы не знаете, зачем он сел? Так надо? Я стою, потому что у меня болит спина. А он? Почему он сидит?

Манойя и впрямь сел на пол, привалившись спиной к пластику кафедры, гладкому и теплому. Взгляд лейтенанта прилип к Ведьме. Уголки губ дрогнули, поползли вверх: намек на улыбку. Мужчина с женщиной играли «в гляделки»: кто первый моргнет. Неужели, подумал Марк, я выгляжу так же, когда беру в корсет солдат? Ведьму? Змея? Сокурсников по училищу? Не знаю. Не помню. Никогда не видел себя со стороны.

Они сидели к Марку в полупрофиль: Ведьма и лейтенант. В сфере ползли данные биометрии: столбцы цифр, графики, объемные диаграммы. Доктор Лепид не спешил бить тревогу. Значит, все идет нормально?

Лицо Ведьмы расслабилось. Равнодушие проникло в каждую складку, впиталось в каждую морщинку, став подкладкой сосредоточенности. Немыслимое сочетание для любого, кроме помпилианца, вступившего в контакт с ботвой. Ливия выполняла важную, ответственную работу, но объект, с которым она работала, абсолютно не интересовал Ведьму. Ее интересовал только результат.

— Я должен знать, что там происходит.

Это говорю я, удивился Марк. Нежели я?!

— Где?

— Во вторичной реальности. Командир, беря в корсет рядового, не может так относиться к своему подчиненному. Я возьму Ведьму в корсет, как Жгуна. Я хочу видеть, чем они занимаются.

— Не сметь! Я запрещаю.

— Почему?

Задать вопрос, ясно слыша приказной тон госпожи Зеро, стоило Марку огромных усилий. Он ожидал в ответ жесточайшей выволочки, но старуха ответила:

— Ты — астланин. Не вмешивайся.

* * *

— Шри Бхарадваджа?

— Я вас слушаю, шри Субраманьян.

Профессор Бхарадваджа сидел перед целым рядом сфер. Они качались воздушными шариками на ветру. Та сфера, в которой бесновался всклокоченный астрофизик Субраманьян, располагалась по центру, выше остальных — дань уважения члену академии наук Чайтры, лауреату премии Саги, человеку, в чью честь названы три уникальных кратера и десяток малых планет.

— Вы не поверите…

— Я поверю во что угодно. Солнце стабилизируется?

— Вы уже в курсе? Кто вам сообщил?

— Вот он, — Бхарадваджа кивнул на ряд сфер.

— Этот? Что за ерунда! Я только что закончил анализ процессов…

Шри Бхарадваджа замолчал. Он кивал, делая вид, что слушает, стараясь не обидеть вспыльчивого астрофизика, а сам тем временем переводил взгляд с одной сферы на другую. Города Астлантиды плыли перед ним; города, силой выброшенные из эйфории, означавшей смерть, в депрессию, означавшую жизнь. В небесах над домами стоял молодой офицер, судя по внешности, помпилианец. Топча облака, божество провозглашало главный, основополагающий принцип бытия:

«Вы свободны!».

Брамайн, чья жизнь — страдание, переработанное в энергию, профессор лучше многих знал, что вкус свободы горек. По первому разу он не нравится никому, как пиво или кофе без сахара. Свободу надо отобрать, затем вернуть, и даже тогда…

— Вы слышите меня?

— Да, — кивнул Бхарадваджа. — Слышу.

— Что? Что вы слышите?!

— Что мы свободны.

— Кто это сказал?

— Один помпилианец, — профессор потер глаза, воспаленные от бессонницы. — Вам не кажется, что у судьбы прекрасное чувство юмора?

Глава девятая. Встать в строй!

I.

Старуха знала, что делает, когда ставила перед Ливией абсурдную, на первый взгляд, задачу. Вся Астлантида была абсурдом планетарного масштаба. Но старуха-то знала, а Ливия — нет.

И как теперь прикажете выполнять?

Ведьма искоса разглядывала Манойю: астланин придумал себе экскурсию, изучая аппаратуру. Сто раз, сказала Ведьма себе. Сто раз ты брала подчиненных в корсет. Рядовых, деканов, декурионов. Этот придурок — лейтенант. Его звание соответствует званию центуриона. Ну и что? Прикажи госпожа Зеро взять в корсет настоящего центуриона — никаких проблем не возникло бы, получи центурион соответствующее распоряжение. Лейтенант — ерунда. Лейтенант, капитан, генерал. Главное, что он не помпилианец. Не проходил курс «солдатчины»…

Отставить. Приказ получен, надо выполнять. Значит, есть способ. Должен быть. Не станет глава имперской безопасности отдавать бессмысленные приказы.

Она сосредоточилась — сильнее, чем концентрировалась на полной декурии. Взгляд превратился в натянутую нить, в тонкую, звенящую струну. Нет, не работает. Она не чувствовала астланина. Зато Манойя, сукин сын, что-то уловил. Он обернулся, губы лейтенанта дрогнули — и на Ведьму ледяной пустотой космоса снизошло равнодушие.

Это и выбросило ее под шелуху.

Неправильно, успела подумать Ливия. Чудом она сохранила ясность сознания: внезапность перехода, удивление, граничащее с шоком, путали мысли. Неправильно, противоестественно. Так не должно быть. Работая с корсетом, мы никогда не выпадаем под шелуху.

…только при клеймении.

Полудекурия Ведьм, пять Ливий Метелл выстроились на площадке древней пирамиды. Панцири, открытые шлемы, щиты. Мечи в ножнах. Рожденный веками эволюции образ помпилианца, когда рабовладелец погружается во вторичную реальность, собираясь клеймить нового раба.

Образ был привычным. Вторичная реальность — чужой.

Вместо голой, насквозь продуваемой степи, вместо колючего ветра, снежной крупы, срывающейся из низких серых туч, вместо деревянного щита с креплениями и горна с калящимся клеймом, Ливию встретила пирамида. Гладкие плиты были вытерты тысячами ног. Ступени уходили вниз на четыре стороны. И солнце, безумное солнце Астлантиды над головой: оно обрушивало с небес, выгоревших дотла, потоки нестерпимого жара. Солнце дергалось, как припадочное, толчками, будто семя из фаллоса, выдавливало из себя порции зноя. Разбухало, съеживалось, на миг тускнело — и вдруг вспыхивало ослепительной белизной, грозя сорваться с привязи, разинуть термоядерную пасть…

Здравствуй, подруга, сказала Ливия пирамиде. Как же, помню. Сюда меня и Змея привел Кнут, выдернув через корсет в свой галлюцинативный комплекс. Привел и велел убивать. Знаешь, подруга, я никогда раньше не думала, что такое возможно. Но ваш Остров Цапель, дыра выгребной ямы, тот еще клоун. Он подбрасывает сюрприз за сюрпризом, хохоча над собственными шуточками. Почему сейчас должно быть иначе? Потому что я на Тишри? На планете гематров, где базируется Совет Лиги; в представительстве Великой Помпилии, считай, в сердце Ойкумены?

«Сердце? — захлебываясь пульсацией, расхохоталось солнце над пирамидой. — Нет, правда, сердце?!».

Напротив Ведьмы, у другого края площадки, стоял Манойя Илхикамина. «Защитник, Пускающий В Небо Стрелы» — Ливия понятия не имела, откуда ей известно значение имени астланина, но оно как нельзя лучше подходило лейтенанту зенитных войск. Обнаженный, Манойя не казался голым — все его тело, от головы до пят, покрывала цветная роспись. Или татуировка? Ливии было все равно.

Какая разница, чем покрыто тело ботвы?

Верно, согласился выработанный сотнями поколений расовый рефлекс. Ботву надо клеймить. Я — рефлекс, я — военный. Я не подчиняюсь жалким воплям цивила-разума. Две Ливии из пяти шагнули вперед. Пирамида вместо степи? Нет щита, веревки и оков? Пустяки, справимся так.

Три Ливии рванулись следом. Ухватили за плечи, за руки, оттащили назад. Нельзя! Разум рвал глотку: нельзя! У нас приказ! Жгун погиб, пытаясь заклеймить туземца. Мы тоже погибнем. Нельзя! Видя, что проигрывает, разум сопротивлялся рефлексу, призвав на помощь силу куда более древнюю: инстинкт самосохранения.

«Почему нельзя?» — равнодушно спросил рефлекс.

Потому!

Можно. Мы просто берем нового раба. Никто не погибнет.

Астланин шагнул навстречу. Приглашающе развел руки: ну что же вы? Берите меня! Я безоружен. Я не окажу сопротивления. Я хочу уйти в солнце. Отправьте меня туда! Вы же здесь для этого? Отпустите меня в солнце, и жара стихнет, вернется прохлада, и вы сумеете вздохнуть спокойно…

Заклеймить!

В солнце!

Нельзя!

Ведьмы застыли в шатком равновесии. Мышцы закаменели от напряжения. Костяшки пальцев побелели. Безразличие превращало лица в маски, глухие забрала шлемов. Астланин отступил, затанцевал на краю. Титаническим усилием трое Ливий, сохраняющих рассудок, оттащили два воплощения рефлекса от центра, восстанавливая дистанцию. Хватка одной из трех внезапно ослабла, Ведьма опустила руки. Качнулась вперед, назад, снова вперед. Площадка пирамиды развернулась под ней волшебным ковром из сказки, но сказка оказалась зябкой, простуженной, совсем не детской. Камень плит замела снежная позёмка, унылая степь погребла под собой ступени. Небо заволокли тучи; в зените зияла рваная дыра, где ярилось астланское солнце.

Жар и холод.

Пирамида и степь.

Помпилия и Астлантида.

В руках у третьей Ведьмы возник железный прут с нашлепкой клейма. Привстав на цыпочки, Ведьма сунула прут в солнце, как в горн. Клеймо зарделось, налилось багрянцем, пурпуром, кровавым отблеском. Улыбаясь, лейтенант Илхикамина следил, как прут течет, плавится, меняет форму.

Вулканическое стекло.

Черный, бритвенно-острый нож.

— Нет! Назад!

Две Ведьмы сдвинули щиты, преградили дорогу трем. С видимой неохотой нож вернулся к прообразу клейма. Это ничего не меняет, поняла Ливия. Плечо болело, ремни натирали предплечье. Ничего. Не меняет. Минута, другая, и их станет четверо, а я останусь одна.

Потом не останется ни одной.

II.

— Она может погибнуть.

— Разумеется. Тогда мы попробуем Змея.

— Я — ее командир. Ей конец, я же вижу.

— Она знала, на что идет.

— Сохранение вверенного личного состава…

— Что вы там бормочете?

— …первейшая задача и обязанность командира!

— Вы плохо знаете устав. Первейшая задача, извините за каламбур — выполнение поставленной задачи. Кроме того, здесь я определяю ваши задачи.

— Командир имеет право не выполнить приказ вышестоящего офицера, если приказ противоречит воинскому уставу или наносит вред интересам Великой Помпилии!

— Вы лучше меня в курсе интересов Великой Помпилии?

— Я не собираюсь мешать опциону Метелле выполнять поставленную задачу. Напротив, я намерен всеми силами поддержать…

— Запрещаю!

— Сожалею, но я не могу иначе.

— Вы пойдете под трибунал!

— Так точно.

— Мамерк! Выведите обер-центуриона Тумидуса…

— Не лезьте в бутылку, Марк. Давайте по-хорошему…

— Выведите его к чертовой матери!

— Оставайтесь на месте, Мамерк. Добром прошу.

— …как разумные люди…

— Alles!..

— Что вы делаете? Вы сломаете мне руку!

— Обер-центурион, вы меня слышите?!

— Я вас слышу.

— Мне что, вызвать охрану?

— Не мешайте мне. Я взял опциона Метеллу в корсет.

III.

— Опцион Метелла!

Ответа не последовало.

Пирамида возвышалась над степью. Вопреки обычаям степей лежать на плоскости, эта степь — жухлая трава, притрушенная грязноватым снегом — шла уступами, словно прикидывалась щербатыми ступенями, ведущими к алтарю. Камень, из которого сложили пирамиду, был изъязвлен щербинами и сколами, покрыт щетиной мха. На нем лежал слюдяной налет соли, блестя под тусклыми лучами солнца. Казалось, камень не желает уступать первенство в искусстве метаморфоз, в свою очередь притворяясь степью: бугры, трава, снег.

Две реальности, как декорации к разным спектаклям, выставленные на сцену раззявой-оформителем, образовывали безумную композицию: торжество эклектики.

— Опцион Метелла!

Трое Ведьм, бряцая доспехами, рвались к лейтенанту Илхикамине. Сомкнув щиты, пара Ливий Метелл из последних сил удерживала взбесившуюся троицу. Пятилась, упиралась, хрипела горящими лёгкими. Гвозди, которыми сапожник подбил подошвы солдатских калиг, скрежетали по плитам. Дело пока не дошло до мечей, но чувствовалось: рано или поздно клинки покинут ножны. Даже не хотелось думать, что значила бы схватка между ипостасями, доведенная до смертельного исхода.

Голый, с ног до головы расписанный узорами, Манойя отступил на край, опасно балансируя над пропастью. За спиной Манойи дышал обрыв, дном которого, финалом самоубийственного полета, была степь, а вершиной — солнце над степью. Астланин смеялся, как ребенок. Если знаешь, куда полетишь, отчего бы и не радоваться? Вмешаться в конфликт он не спешил: боялся спугнуть удачу. Дрожа от предвкушения, на пороге эйфории, Манойя ждал, пока Ведьма разберется сама с собой, видел, что большинство на его стороне, и понимал, что торопиться некуда.

— Опцион Метелла!

Все, что трясло сейчас Ойкумену от Тренга до Астлантиды, все события, сжавшиеся в белый от напряжения кулак гиганта, все инъекции новейшего образца, провоцировавшие инфаркт у солнц — каким-то невероятным образом они претворялись, отражались, опрокидывались в то, что происходило здесь и сейчас, под шелухой, в галлюцинативном комплексе Марка, Ливии и лейтенанта Илхикамины. Так небо опрокидывается в пруд, вместе с луной и звездами, делаясь мелким, куцым, втискиваясь в ничтожество границ — и тем не менее оставаясь небом, простором, лихим размахом от горизонта до горизонта.

Марк не в силах был осознать это, выковать цепь причин и следствий, аллюзий и параллелей; он даже не мог внятно сформулировать, что творится вокруг него. Но волчий нюх подсказывал обер-центуриону Кнуту: выбор невелик.

Рычи или беги.

Один, сказал Марк. Я один, как Манойя. Что ты сделал со мной, Остров Цапель? В присутствии астланина, мечтающего об уходе в солнце, я — воплощенное одиночество, хоть обнажи меч и четвертуй сам себя. Мне ли докричаться до Ведьмы? Она глуха на шесть ушей из десяти, да и те уши, что сохранили чуткость, утратят слух с минуты на минуту. Лязг щитов, хрип дыхания, звон доспехов…

Одиночке ли перекричать хор?

Ты не один, возразил обер-центурион Кнут. Тебя пятеро, пусть это и нарушает все нормы языка. Первый дрался с Катилиной: шамберьер против сабли. Второй рвал деканов в учебке. Третий сажал бот-подранок на Остров Цапель. Четвертый орудовал копьем в недрах пирамиды. Пятый стрелял по удирающему Тизитлю. Какой ты один? Бежишь, дезертир? Тогда посчитаем иначе. Первый дрался с Катилиной: щенок, сопляк, бестолочь. Второй рвал деканов в учебке: упрямый придурок. Третий сажал бот на Астлантиду: случайность, помноженная на удачу. Четвертый махал копьем: минус глаз, минус селезенка. Пятый стрелял, да цель смылась.

Такой счет тебя устраивает больше?

— Опцион Ведьма! Под трибунал захотела?!

Тихо. Такую тишину можно пить. Корсетные поводки натянулись до звона, выходя на максимум, на грань конфликта клейм. После дуэли Марк чуял эту грань, что называется, задницей. Ходил по ней, как канатоходец по канату, балансируя шестом.

— Опцион Ведьма!

— Я!

— Слушай мою команду! В одну шеренгу становись!

Набычась, готов к рукоприкладству вопреки мнению устава на сей счет, Марк следил, как Ведьма строится. Оправляет ремни, сдвигает ножны на положенное место, одергивает туники, резко воняющие по́том. Шеренга встала между Марком и лейтенантом Илхикаминой. Астланин отошел от края, с недоверием следя за построением. Лицо его побледнело, узоры проступили ярче, рельефней. Правая рука дрожала так, словно в ней был зажат нож, и лейтенант короткими тычками всаживал клинок во что-то мягкое, всаживал и выдергивал.

— Лейтенант Илхикамина!

— Я… — пробормотал Манойя.

Пирамида опускалась, горбилась, врастала в землю. А может, это степь, кипя заснеженными бурунами, поднялась до верхней площадки, до горла, до самых венчиков души?

— Вам что, отдельное приглашение нужно?

— Я…

— Встать в строй!

Шаг. Другой. Манойя был на ладонь выше Ливии, но встать на правый фланг он не рискнул. Ведьмы расступились, и лейтенант занял место второго. Нагой среди доспешных, он смотрелся бы комично, сохранись у Марка хоть намек на чувство юмора. Задрав голову к небу, словно новобранец, впервые стоящий в строю, астланин не моргая смотрел на солнце. В щели между тучами, сомкнувшими ряды, солнце притворялось тяжелым излучателем в амбразуре дота. Холодноватый, похожий на струйку воды луч высветил Манойю целиком, от пяток до макушки. Лейтенант был пылью, танцующей в луче. Земное притяжение, обернувшись чувством плеча, а может, сцепкой корсета, удерживало стаю пылинок на поводке. Разрешало плясать в свете, но не давало уйти в свет.

— Хорошо, — сказал Манойя. — Хорошо-то как…

— Разговорчики! — рявкнул Марк.

Но уже так, для порядка.

IV.

Пастила, подумал Марк. Сахар-рафинад.

Комплекс зданий напротив, за оживленной трассой, представлял собой хаотичное на первый взгляд нагромождение белых искрящихся брусков. Одни жались вплотную друг к другу, другие держали дистанцию, соединяясь тонкими, словно намерзшими от холода перемычками. При долгом изучении в комплексе начинала брезжить система, можно сказать, гармония. В чем она заключалась, Марк не знал. Чувство гармонии возникало подспудно, не поддаваясь осмыслению.

В архитектурной белизне отсутствовал даже намек на окна и двери. Ровные параллелепипеды, шести— и восьмигранники, без входов и проемов. Древняя, как мир, загадка для малышей: «Без окон, без дверей, полна горница людей?» Ответ: представительство расы Вудун на Тишри. Кто еще, кроме чернокожих вудунов, мог отгрохать себе монохромный комплекс-сахарок?

По контрасту, не иначе.

В том, что вудунская горница полна людей, Марк не сомневался. И с окнами все зашибись: строители замаскировали их под цвет стен — без сканера не различишь. Золотистая кайма по краю плоских крыш придавала композиции завершенность. С семнадцатого этажа, где сидел под арестом обер-центурион Кнут, открывался чудесный вид: вот, полюбуйтесь, на крышу ближайшей «пастилки» сел жук аэромоба. Приподнялись, отблескивая бронзой, надкрылья…

Дверь в апартаменты, куда Марка вчера отвели под конвоем, была заблокирована. Окна — тоже. Прозрачность меняй, дружок, а открыть — шиш с маслом. Блокировка окон семнадцатого этажа служила данью скорее традиции, чем здравому смыслу. Не припрятал же арестант у себя в заднице портативный антиграв? Остальные меры желания острить не вызывали: уником изъяли, вирт отключили, никаких посещений, еда — через систему доставки. Выбор блюд тоже заблокирован: жри, что дают.

Снорр, вспомнил Марк. Спутник Тренга, отель, «сотовый» номер. Эконом-класс, двенадцатый этаж. Злой на весь мир волчонок, отчисленный из училища. Сейчас ставки были выше: этаж, класс номера, воинское звание. Падать будет больнее. Что у нас на очереди? Трибунал? Разжалование в рядовые? Дисциплинарная когорта?!

Невыполнение прямого приказа, отметил обер-центурион Кнут. Сопротивление старшему по званию. Нанесение телесных повреждений. Да, нападение на гражданина Ларгитаса с целью порабощения. Не забыл? Ты псих, приятель. Ты не контролируешь себя. Опасен для окружающих. Дискогорта? Твое место в орбитальной тюрьме строгого режима.

Ведьма, напомнил Марк.

Кнут рассмеялся: а ты хоть знаешь, что с ней? Ты ведь распустил корсет, когда конвой волок тебя, дурака, под арест! Хорошо, на тот момент Ведьма была жива. А сейчас? Астлантида горазда на сюрпризы. Ты уверен, что Ведьму не свалил инсульт? С астланином-то в корсете? Час, два, и в мозгу перегорела маленькая проволочка… Ты совершил преступление, братец. Воинское преступление. Но неужели ты совершил его зря?!

Щелкнул дверной замок.

Вихрем обернувшись к двери, Марк едва удержал равновесие. Он ожидал по меньшей мере двух конвойных. В проеме стоял Мамерк: один. Лысый смотрел на Марка с нехорошим вниманием. Так смотрят на уродца-мутанта в анатомическом музее.

— Выходи.

Мамерк качнулся в сторону, уступая дорогу.

— Что с опционом Метеллой?

— Разговаривать запрещено.

Сдержаться было трудней, чем поднять гору.

— Лицом к стене. Налево.

Не усугубляй, посоветовал Кнут. Все равно ничего не добьешься. Если сочтут нужным, тебе сообщат.

— Вперед по коридору. Не оборачиваться.

Мамерк шел в трех шагах позади, выдерживая предписанную уставом дистанцию. Упругий ковропласт гасил звук; казалось, у Марка в сопровождающих призрак. Возле лифта Марк остановился:

— Вы можете сказать, что с Ведьмой?

— А ты больше руки распускай. Может, тогда и ответят.

«Alles!» — пистолетным выстрелом щелкнул шамберьер, сметая барьеры. Напряжение, копившееся часами, разрядилось в единый миг. Марк ошибся с расстоянием. Он был уверен в трех шагах, разделявших его и конвоира, и с размаху врезался в Мамерка, успевшего подобраться вплотную. Кажется, схватил лысого за грудки.

Или, напротив, оттолкнул?

Ни сейчас, ни позже, много лет спустя, пытаясь восстановить в памяти конфликт, случившийся у лифта, проанализировать его сотней способов и разобраться, что же все-таки произошло — нет, Марк не преуспел в этом занятии. Он даже, поборов смущение, обратился к дяде, но у дяди сделалось такое выражение лица, словно Гай Октавиан Тумидус разжевал лимон без сахара. Буркнув «Десантура…», дядя Гай порекомендовал обратиться к легату Лукуллу. «За консультацией?» — спросил Марк. «За тренировками», — больше из дяди не удалось выдавить ни слова. Но это случится позже, а теперь, в настоящий отрезок времени, Марку вдруг стало тесно, потом — скользко, а когда всё закончилось, он выяснил, что лежит, уткнувшись щекой в пол, в позвоночник упирается чье-то колено, твердое, как бильярдный шар, а правая рука вывернута так, что плечевой сустав криком кричит о пощаде.

— Встать. Лицом к стене.

Хватка ослабла.

— Лифт подан. Соблаговолите.

И это он, буркнул обер-центурион Кнут, эта лысая сволочь орала вчера, что ты сломал ему руку? Садись в лифт, не дразни беду. Еле сдерживаясь, чтобы не застонать, Марк встал на четвереньки. Адъютант госпожи Зеро ждал, насвистывая простенькую мелодию. Марк знал эту песню. Когда-то она была очень популярна: «А я жива несмотря ни на что, тарам-па-пам, тури-та-тири-тири…».

Жива. Несмотря ни на что.

Всю дорогу от лифта в парк Марк беспрекословно повиновался инструкциям лысого.

V.

— Карьера, — сказала старуха.

Прямая, строгая, она стояла, как гвоздь, вбитый в доску на треть. За спиной госпожи Зеро плакал фонтан. По краю чаши налипли мокрые листья. Край самого желтого слабо трепыхался в тщетной надежде взлететь. Марк даже не предполагал, что у этого фонтана Ливия получила приказ взять астланина в корсет. Но сердце подсказывало, что ничего хорошего здесь произойти не может.

— Карьера — хрупкая ваза. Болезненный ребенок…

В руках старуха держала распечатку: веер листков из настоящей бумаги. Только веером обмахиваются, а распечаткой старуха дирижировала в такт своему монологу. Судя по темпу, это было адажио; судя по ситуации, оно грозило вот-вот перейти в грандиозное престиссимо.

— Упала, и вдребезги. Сквозняк, и здравствуй, воспаление легких. Тысячи карьер, идущих на взлет, были сбиты плевком. Чихнул в неудачное время, и кровь хлещет из носа. Я права?

— Не могу знать, — хрипло каркнул Марк.

Дед, подумал он. Ты бы ответил иначе. Не по смыслу, по звучанию. Ты управлял голосом лучше, чем конем. Отбыв срок, я пойду к тебе в науку: осваивать сценическую речь. С другой стороны… Куда я пойду после расстрела?

— Я уже не говорю о серьезных проступках, — старуха по-птичьи склонила голову к плечу. В черном, с перьевым воротничком блузки, госпожа Зеро напоминала тощую ворону. — Не говорю, и все тут. Перейдем к делу. Итак, для того, чтобы взять астланина, в дальнейшем именуемого цаплей, в корсет, нужны двое…

— Двое, — как дурак, кивнул Марк.

— Два помпилианца, именуемые дальше орлом-Х и орлом-Y, обученные корсетным взаимодействиям. Орел-Х, который, собственно, и работает с цаплей — и орел-Y, старше первого по званию. Задача орла-Y: работа с орлом-Х, — старуха заглянула в распечатку. — Без приказа орла-Y орел-Х не в состоянии преодолеть свое отношение к цапле, как к рабу. В этом случае дело закончится пленом и клеймением, трансформирующимся в убийство, или, если угодно, в жертвоприношение. Цапля улетит в солнце, орел-Х будет сожжен единовременным выбросом энергии. Летальный приход, пользуясь наркотической шкалой Мамерка…

— Ничего подобного, — возразил Марк. Спор со старухой в его положении равнялся самоубийству. С другой стороны, вряд ли это сильно углубляло задницу, где обер-центурион Кнут имел счастье пребывать. — Цапля в солнце, орел-Х в могилу — это передоз. Приход — это эйфория.

Старуха отмахнулась веером:

— Ну, допустим. Если что, подключим господина Добса, у него опыт. Итак, — она снова читала по-писаному, — в критический момент приказ орла-Y способен переломить отношение орла-Х к рабу, вернее, к ботве в процессе клеймения. Корсетная связка — плюс армейская дисциплина — требует от орла-Х безоговорочного выполнения приказа. С переменой отношения мы наблюдаем изменения в поведении цапли. Ситуацию цапля теперь рассматривает уже не как честный плен со всеми вытекающими последствиями. Застегните воротничок, консультант. Не к девке пришли, честное слово…

Пальцы дрожали.

— Не могу.

— Это еще почему?

— Крючок оторвался.

Чертов Мамерк, подумал Марк. Это он оторвал, больше некому.

— «Молния» на ширинке тоже оторвалась? — проследив, как Марк, красней рака, убеждается в наличии злополучной «молнии», и брезгливо сморщив нос, госпожа Зеро продолжила: — Итак, цапля переходит к фазе «малого плена», модифицированного нестандартным для цапли способом. При таком варианте эйфория ослаблена, введена в контролируемое русло…

— Что это? — спросил Марк.

— Вы о чем?

Марк указал на распечатку.

— Это ваш рапорт, консультант. Рапорт, который вы мне подали сегодня утром.

— Мой рапорт?!

— Я что, по-вашему, лгу? Рапорт, подробный отчет о проведенном эксперименте, плюс выводы и умозаключения. У вас же есть ум, я не ошиблась? А заключением я вас обеспечила. В следующий раз призадумаетесь, прежде чем дерзить… Посмотрите налево; нет, еще левее. Видите беседку?

— За клумбой?

— Да. Кто там сидит?

Беседка была ажурной, собранной из вертикальных шпалер. Среднюю часть прикрывали фигурные решетки: так кружевное белье скорее подчеркивает, чем прячет прелести дамы в неглиже. Марку даже не пришлось воспользоваться услугами фасеточного имплантанта, чтобы разглядеть человека, отдыхающего на скамейке.

— Это лейтенант Илхикамина.

— Как он вам? Нравится?

Зажмурив правый глаз, Марк дал приближение:

— Он что, идиот?

— С чего вы взяли?

— Улыбка. Вы видели его улыбку?

— Разумеется, видела. Нет, он не идиот. Лейтенант Илхикамина — вполне самостоятельная разумная единица. Ест, пьет, оправляется без посторонней помощи. Контактен, доброжелателен. Смотрит визор, задает вопросы. Водит машину. Поднимает в воздух аэромоб. Сегодня проверяли: взлет-посадка на уровне. Под контролем опытного пилота, но все-таки… Как освоится, контроль снимем. Чего вам еще?

— А улыбка?

Манойя Илхикамина, лейтенант зенитных войск, любовался вьюнком, оплетавшим шпалеры. Мышцы лица Манойи были расслаблены — если не полностью, то во всяком случае больше, чем у обычного человека. Сбросив напряжение, утратив упругость, мышцы в ленивой истоме текли вниз, словно густая патока. Улыбка читалась только в уголках губ, вздернутых самую малость, так, что это не стоило никакого труда. Бывают улыбки щедрые, яркие, кривые, простодушные, дипломатические, дружеские; Манойя улыбался вне этого спектра — праведник, лишенный не то что проблем, а самих мыслей о возможных проблемах, о их вредоносном существовании.

Дед, подумал Марк. Твою коллекцию составляли тысячи улыбок. Этой среди них не было.

— Ему хорошо. Ему очень хорошо. Ему всё время хорошо. Он в корсете у опциона Метеллы и просто счастлив от этого обстоятельства. Эйфория в безопасной дозе, получите и распишитесь.

— Где Ведьма?

— У парикмахера. Ты удивлен? — старуха в свойственной ей манере перешла на «ты». — Опцион Метелла — женщина. У нее отпуск. Почему бы ей не сделать прическу? Мы пригласили мастера сюда, в представительство: опциону Метелле не рекомендовано уходить далеко от лейтенанта Илхикамины. У корсета, как тебе прекрасно известно, дистанционная зависимость. Это же не рабство, где расстояния в пределах Ойкумены не играют роли. Мы еще не знаем, на каком расстоянии контакт поплывёт…

— Метелле не рекомендовано. А лейтенанту? Если он удалится на расстояние, затрудняющее контакт? Мы же не ограничиваем его поведение! Мы боимся спровоцировать честный плен в полном объеме… Что помешает цапле улететь на южный полюс? Вы сами говорите: аэромоб, взлет отличный!

— Ему хорошо, мой мальчик. Он наизнанку вывернется, лишь бы сохранить этот кайф. Южный полюс? Да он за Ведьмой хвостом будет таскаться! Едва контакт ослабеет на йоту, наш парень кинется к Ведьме со всех ног! Что сказал бы по этому поводу Игги Добс, эксперт по колесам и ширеву?

— Тяга, — Марк не слишком удивился новому лексикону госпожи Зеро. От старухи следовало ждать чего угодно. — Приятный, а главное, долгий период между приходом и кумаром. В нашем варианте, похоже, не ограниченный во времени. Если, конечно, Ведьма не выпустит его из корсета…

Из кустов жимолости вынырнул Катилина. Судя по морде, ягуар не голодал. Пятнистой тенью он скользнул к фонтану, потерся головой о колени Марка. Получив требуемую порцию ласки, Катилина упал на бок, задрал к небесам заднюю лапу и принялся вылизываться самым непристойным образом. Охотник, кивнул Марк. Хищник. Слизываешь с себя собственный запах. Почует добыча, кто ждет ее в засаде, и пиши пропало. А ведь ты крутился где-то рядом; пока я сидел взаперти, ты был неподалеку, и я ни капельки не волновался за тебя, а ты — за меня. Так не беспокоятся о здоровой части тела. Но стоит боли подать сигнал…

— Нагуаль.

— Что? — удивилась старуха. — При чем тут твой зверь?

— Манойя — нагуаль Ведьмы. Я понимаю, что аналогия условна. И тем не менее… Мой, как вы его назвали, зверь вытащил меня с того света. Лежал рядом и тащил. Мои мигрени — без Катилины я бы сломался. Теперь я уверен в этом. Не удивлюсь, если опцион Метелла пребывает в добром здравии. Я прав?

— Да. Самочувствие опциона Метеллы на высоте.

В интонациях госпожи Зеро, в посадке головы, в легком взмахе руки крылось подозрительное веселье. Она не лгала насчет здоровья Ведьмы, но подразумевала что-то, о чем Марк не знал, о чем ему знать не полагалось — во всяком случае, сейчас. Безмятежность лейтенанта Илхикамины, кайфующего под тягой, служила обратной стороной состояния Метеллы, но решка монеты — не противоположность орлу. Опять же, Ведьма у парикмахера… Отставить, боец, шепнул обер-центурион Кнут. Угомонись. Хочешь читать людей, как открытую книгу? Держись старой стервы, она научит.

— Зачем вам я? Хотите молодого адъютанта?

Старуха отступила на шаг:

— Наглец. Хам.

— И все-таки?

— Нарываетесь на трепку, юноша?

— Разрешите?

Марк протянул руку. На «вы», отметил он. Она вернулась к обращению на «вы». Точнее, это я ее вернул. Ее манера покусывать собеседника в каждой реплике… Это приглашение. Обострение диалога, форсаж. Проверка на вшивость. Огрызаться, обижаться, терпеть — ни один из методов не работает. Но стоит перехватить инициативу, резко сменить тему, выпустить коготки, зевая так широко, что рискуешь вывихнуть челюсть — и уже ты ведущий, а она ведомая, и наслаждается этой ролью, потому что добилась своего.

— Сколько угодно, — госпожа Зеро протянула ему веер. — Держите.

— Мой рапорт, — Марк потряс бумагой. Злость пузырилась игристым вином, шибала в сердце, легким хмелем кружила голову. Злость — приправа, злость — вишенка на торте; кажется, Марк нашел верный тон. — Не сомневаюсь, я предложил массу ценных соображений. Я был на высоте. Арест же — не арест, а краткосрочный отпуск со всеми удобствами. Вам надоел Мамерк, вы наметили свежатинку. Так?

— Мне надоел Мамерк.

Старуха наклонилась, зачерпнула ладонью, как ковшиком, воды из фонтана. Плеснула себе в лицо, смывая усталость. Это было безопасно: госпожа Зеро давно обходилась без макияжа.

— Надоел — не то слово. Он меня взбесил, этот Мамерк! Когда я отдаю приказы, их надо выполнять, а не ломать комедию. Если я требую вывести кого-то из зала, значит, надо выводить, и баста. Руку ему, видите ли, сломали! Молодой человек, когда вы сумеете вывихнуть Агриппе Мамерку хотя бы палец, я лично позабочусь, чтобы вам присвоили титул отца отечества! Вы спросили, я ответила: Мамерк вчера огреб по полной. Теперь о вашем предполагаемом адъютантстве…

Ладонь-ковшик. Вторая порция воды.

Капли текли по морщинам.

— Да, я готовлю вас на эту роль. Точнее, для этой каторги. Только не для себя, и не надейтесь. Вы — полено, чурбан. Годы и годы уйдут на то, чтобы обтесать вас как следует. А я не вечная.

— Вы…

Под напором старухи Марк слегка поплыл.

— Я прекрасно выгляжу. Вы же это хотели сказать? На первый взгляд я гораздо лучше мумии в историческом музее, и на второй — тоже. Меня можно трогать руками. Но пока из вас получится второй Мамерк, я обмотаюсь бинтами и лягу в саркофаг. Я готовлю вас для своей преемницы. Вы с ней не знакомы, и познакомитесь нескоро. Имперская безопасность — всегда сука, таковы правила. Суке нужны кобели с нюхом и клыками. Вы годитесь.

— Мамерка вам подготовила ваша предшественница?

— Это комплимент? Если да, то неумелый. Я достаточно взрослая девочка, чтобы подготовить Мамерка самостоятельно. Видели бы вы его в молодости! Двадцать лет назад Мамерк был кудряв, как ягненок. В управлении подозревали, что он завивается. Вот предшественник Мамерка — того мне подготовили, не скрою. Боюсь, мне не выжать из вас даже треть его талантов. Хмуритесь? Воротите нос? Желаете до отставки потрошить дальние грядки? Шиш вам, офицер, шиш и наилучшие пожелания.

— Я…

— Я сказала! Все, концерт по заявкам окончен.

— Разрешите идти?

— Идите. И вот еще… Если вы захотите жениться на госпоже Китлали, я не стану возражать. Из вас получится отличная пара. Кстати, ваш распрекрасный дед тоже предпочитал зрелых женщин. Тех, кто мог кое-чему научить милягу наездника. Брак с госпожой Китлали — отличная идея. Рада, что она пришла в вашу безмозглую голову. Ты меня понял, Тумидус? На обратном пути скажи Мамерку, пусть идет ко мне. Я в настроении. Я буду пить его кровь.

Весь путь от фонтана к корпусу Марк вел нескончаемый внутренний диалог. При виде его лица Мамерк побледнел. «Иду, — лысый сорвался с места. — Бегу. Пожелайте мне удачи!».

— Удачи! — вздохнул обер-центурион Кнут.

Старуха смотрела в чашу фонтана. Листья кружились в воде; стеклышки калейдоскопа, они складывались в бесконечные комбинации. Госпожа Зеро была довольна разговором. Редкое, драгоценное чувство: удовлетворение от хорошо сделанной работы. Вчера, сразу после эксперимента, когда Марка вели под арест, она связалась с Юлием Тумидусом. Да, подтвердил эксперт. Ресурс рабов опциона Метеллы перестал падать. Энергия поступала на трансформатор, но на ресурсе это сказывалось в такой малой степени, что падением можно было пренебречь. Характеристики внутренней свободы сохраняли стабильность, намекая на подпитку извне. Фотосинтез, вспомнила старуха. Поглощение квантов света, разделение зарядов в реакционном центре…

Этот же феномен ранее был зафиксирован у рабов Марка Тумидуса.

— Не думала, — вслух сказала госпожа Зеро.

— Что? — удивился Мамерк.

— Не думала, что доживу.

— А я? — с надеждой спросил лысый.

— И не надейтесь. Будете жить и мучиться. Кстати, о мучениях…

VI.

— Вы рехнулись!

— Чепуха. Я в здравом уме.

— Я не могу этого сделать!

— Можете.

Улицы и переулки, скверы и площади. На северо-западе, впритык к конному памятнику, беззастенчиво придавив собой часть парка с аттракционами, кафе и прудом, где плавали лебеди — поднос с двумя бокалами и графином белого сухого «Вилья Карелли». Шеренги деревьев вдоль тротуаров. Дюжина пирамид со срезанными верхушками, а может, больше дюжины. Люди, люди, люди. Лица, запрокинутые к небу. Вернее, бледные размытые пятна вместо лиц. Астлантида на столе Гвидо Салюччи, председателя Совета Лиги, никуда не делась. Вчерашний Остров Цапель; наследие прошлого, объятого гибельным восторгом. Изменилась форма, не содержание: динамическая реконструкция превратилась в статическую, в стоп-кадр конца света. По просьбе Салюччи черты лиц астлан, пребывающих в эйфории, размазали, лишили четкости, дабы не смущать покой высокопоставленного дипломата. Душевное равновесие — залог верной политики и прекрасного аппетита. Решения же, принятые в расстройстве чувств — скверные друзья. Гвидо славился умением проскользнуть между каплями дождя, не замочив и край штанины.

Графин с вином вписался в пейзаж, как родной.

— Это политическое самоубийство! Я вовсе не желаю завершить карьеру таким пассажем. Простите, Флаций, но вы требуете невозможного…

— Откажите мне, Салюччи. Откажите, и я вам гарантирую самоубийство.

Тит Флаций, представитель Великой Помпилии в Совете Галактической Лиги, взял паузу — и после длительного молчания, более красноречивого, чем сорок тысяч трагических монологов, уточнил:

— Политическое.

Во взгляде Гвидо Салюччи сверкнул хищный блеск. Председатель легко сносил угрозы, выкрикнутые с трибуны или опубликованные в прессе. Но вот так, в частной беседе, с глазу на глаз… Кое-кто мог подтвердить, что тенор «ди грация», на ночь прячущий волосы под сеточку, если загнать его в угол, делается опасней медведицы, защищающей потомство. Сегодня Гвидо оделся с показной неброскостью: сюртучная пара темно-песочного цвета, из-под рукавов выглядывают манжеты с янтарными запонками, на лацкане — миниатюрный значок: круг звезд по темной эмали. Шею Гвидо украшал галстук: узкий, строгий, почти военный. Галстук был заколот скромной булавкой из черненого серебра: молния, пронзающая шар.

Человек с таким значком беспрепятственно шел по дипломатическому коридору в любом из космопортов Лиги, не подвергая досмотру ни себя, ни багаж. Человек с такой булавкой по первому требованию — требованию, а не просьбе! — получал убежище на любой из обитаемых планет Ойкумены, с сохранением инкогнито, отказом в депортации и назначением содержания от правительства, равного окладу чиновника высшего ранга. При рисках, связанных с должностью председателя Совета Лиги, эти и ряд других гарантий были жизненно необходимы.

— Я не проведу твое предложение через Совет, — медленно, с подчеркнутой артикуляцией произнес Гвидо. Так говорят с умственно отсталым. Ни внешностью, ни манерами председатель Совета Лиги не был схож с госпожой Зеро, а помпилианец — с Марком Тумидусом, но от резкого перехода на «ты» повеяло знакомым душком. — Предположим, я пойду тебе навстречу, из чисто дружеских побуждений. Но через Совет мне это не провести.

— Проведешь, — отмахнулся Тит Флаций. — Как по маслу. Уж что-что, а масло я тебе гарантирую. Получишь удовольствие…

— Пошляк.

— Реалист.

Взяв графин, Гвидо наполнил бокалы. Свой он осушил залпом, несмотря на то, что «Вилья Карелли» считалось из крепких, а стоимость бутылки равнялась цене спортивного аэромоба. Налив еще, председатель уставился на представителя Великой Помпилии, словно впервые его увидел. Сегодня Тит Флаций оделся, как на парад: шерстяной мундир цвета морской волны, золоченый пояс, эполеты имперского наместника с листьями дуба. Фуражку помпилианец, обнажив коротко стриженую голову, бросил на подоконник. С кокарды, разинув клюв, на спорящих политиков глядел орел в дурном расположении духа. Человек с таким орлом, как у Тита Флация, мог своим личным распоряжением поднять в космос бронированную армаду — и двинуть корабли в бой, не запрашивая предварительного одобрения сената.

— Это безумие, — Гвидо вдохнул аромат вина. Скривился, будто нюхнул нашатыря: — Какие у тебя козыри? Солнце, будь оно проклято, стабилизируется. Астлантида скоро выкарабкается из эйфории. Совет вздыхает с облегчением и пьет сердечные капли. Дело за малым: вернуться к идее карантина. Пусть астлане режут друг дружку, а если кто-то из репортеров захочет убедиться в извращенности цапель — милости просим! Лети мимо блок-постов, садись на планету, снимай сердцерезов, пускай в эфир… Мы умываем руки, Тит. Мы снимаем с себя ответственность. И в этот благословенный момент ты просишь…

— Прошу? — удивился наместник.

— Просишь, — с нажимом повторил Гвидо, — чтобы Совет официально разрешил Великой Помпилии пользоваться обитаемой планетой, как грядкой! Хорошо, Остров Цапель не входит в состав Лиги. Он не пользуется правами и льготами членства, в частности, правом на защиту. Но разрешение на сбор ботвы — это прецедент. Совет готов закрывать глаза на кое-какие ваши шалости, входя в положение империи и принимая во внимание ряд психофизиологических особенностей расы…

— Короче, — бросил Тит Флаций. — Тебе нужны козыри?

— Козыри? Мне? Это тебе нужны козыри, да такие, чтобы плавили термосил! Гасили звезды! Давили антисов, как вшей! Самый тупой из членов Совета понимает ясней ясного: разреши Помпилии собирать ботву на законных основаниях — и завтра имперские либурнарии высадятся у тебя дома! А ты спрашиваешь, какие тут нужны козыри… Да я первый отдам свой голос против такого решения! Остров Цапель — грядка, отданная Помпилии на откуп Советом Лиги! Меня изжарят, съедят и косточки выплюнут…

Имперский наместник потянулся к столу, но вместо бокала, как ожидалось, Тит взял пирамиду. Голограмма программировалась на тактильный контакт: пирамида осталась в пальцах наместника, словно была натуральной, из камня, и поднялась в воздух, когда Тит — гигант над городом — согнул руку в локте. С минуту помпилианец разглядывал сооружение, поднеся его близко к глазам, а потом с силой опустил пирамиду на метр левее — прямо на площадь, заполненную народом. Казалось, он давил клопов. Такой программы в реконструкцию не закладывалось: коснувшись стола, пирамида исчезла, растаяла как дым — и возникла на прежнем месте.

— Грядка? — спросил Тит. — Ничего подобного. Вот тебе первый козырь. Великая Помпилия не собирается использовать Астлантиду как грядку — источник поставок ботвы.

— Правда? — злая ирония превратила лицо Гвидо Салюччи в маску джокера. — Господи, какое счастье! Я верю тебе, друг мой! Я-то верю, но не все так доверчивы, как старик Салюччи. Мы, то есть Совет, должны разрешить Помпилии вывозить с Острова Цапель население согласно квотам, которые оговорим отдельно, в приложении к решению Совета. При этом мы еще и обязуемся принять на веру, что вывоз не связан с клеймением и рабством. По-моему, это перебор. Вера — верблюд со слабой спиной. Соломинка, другая, и хребет сломан…

Издевка пропала втуне.

— Великая Помпилия, — теперь уже в речи Тита Флация пробились интонации профессора университета, ведущего беседу с клиническим идиотом, — не намерена пользоваться Астлантидой, как грядкой. В качестве подтверждения этого человеколюбивого заявления мы берем обязательство по первому требованию разрешать встречи с иммигрантами. Политики, журналисты, телепаты, борцы за права человека, общество защиты животных — кто угодно, в любое время. Встречи будут записываться, записи — публиковаться.

— И что?

Гвидо наклонился вперед. Ноздри его крупного, породистого носа жадно раздувались. Самое изысканное вино и даже нашатырь в лошадиных дозах не произвели бы такого эффекта. Пахло жареным, намечалась сенсация. Впервые надменная Помпилия разрешала — да что там! — открыто предлагала контакты посторонних лиц с рабами. Чутье подсказывало Гвидо Салюччи, что в этой воде водятся крупные рыбы.

— Ойкумена увидит астлан, вывезенных Великой Помпилией с их занюханного Острова. Счастливых астлан. Довольных жизнью астлан. Вменяемых, дееспособных астлан. Обеспеченных материально, не ущемленных ни в чем. А главное, — наместник оскалился, что означало улыбку, — Ойкумена увидит свободных астлан. Отдающих себе отчет в поступках и намерениях, делающих осознанный выбор. Рабы? Что за чушь! И если кто-то попытается вернуть такого астланина домой, руководствуясь соображениями ложного гуманизма — наш дорогой иммигрант станет руками и ногами цепляться за ближайшего помпилианца. Замечу, что зубами и когтями он будет рвать господина гуманиста, категорически протестуя против депортации на родину. Я гарантирую это под личную ответственность. Если случится иначе, ты всегда сможешь заявить, что Совет ввели в заблуждение, и отозвать свою подпись.

Гвидо Салюччи ослабил узел галстука. Отошел к окну, встал, глядя вдаль. Будущее, открывшееся взгляду председателя, судя по лицу Гвидо, менялось, принимало новые, не вполне ясные очертания. Пальцы мертвой хваткой вцепились в подоконник. Между руками Салюччи лежала фуражка имперского наместника. Повернув голову вправо, орел на кокарде примерялся, как бы ловчее впиться клювом в мякоть между большим и указательным пальцем.

— Козырь, — согласился председатель. — Сильный козырь. Если я зайду с него… Нет, не хватит. Продолжай, Тит. Ты бы не пришел ко мне с одним-единственным козырем. Ты — опытный игрок, наверняка у тебя в рукаве лежит парочка тузов.

— Туз первый, бубновый: в ближайшее время Помпилия начнет сокращение числа рабов, необходимых империи для существования и прогресса. Наши либурнарии уменьшат ежегодный сбор ботвы. Нравится?

— Чем вы компенсируете падение?

— Не твое дело. Будь доволен тем, что кое-кто из свободных граждан Ойкумены избежит визита абордажной пехоты. А в случае отказа — не избежит. На твоем месте я бы превратил этот факт в постамент для памятника.

Гвидо кивнул: продолжай.

— Туз второй, пиковый: реабилитация вольноотпущенников. Тебе прекрасно известно, что после нескольких лет рабства человек, даже отпущенный хозяином на свободу — не человек, а так, недоразумение. Родственники, взявшие на себя эту обузу, быстро превращаются в невротиков. Общение с тем, чей ресурс свободы выработан дотла — мучение, пытка. Я же утверждаю, что отныне часть рабов после вольной будет подлежать полному — или почти полному — восстановлению. Их ресурс во время пребывания в рабстве сохранится в объеме, достаточном для возвращения к нормальной жизни.

— Выкуп, — пробормотал Гвидо.

— Да, выкуп. Если раньше торговля вольноотпущенниками имела смысл только на ранних стадиях рабства, то теперь… Улавливаешь перспективы? И наконец, туз третий, крестовый: солнце Астлантиды, бешеное сердце. Есть шанс, что стараниями Великой Помпилии это солнце прекратит опасные игры в сверхновую и вернется на главную звездную последовательность. Начнет потихоньку гаснуть. Может быть, даже чуточку быстрее, чем подсказывают нам законы природы.

Председатель Совета повернулся к собеседнику. Тонкая полоска усов, прическа, уложенная волосок к волоску, барственная плавность жестов — нет, Гвидо Салюччи сейчас не был смешным, как смешон фат, пижон, записной щеголь. Ожидая ответа, Тит Флаций отдавал себе отчет в том, что играет с огнем.

Но игра стоила свеч.

— Я проведу это решение через Совет, — Гвидо сейчас походил на гематра, просчитывающего зубодробительную комбинацию. — Проведу, будь я проклят! Не знаю, какой туз ты оставил в резерве; не знаю, что позволило тебе явиться сюда со своими предложениями… Что ты нашел, Тит? Какую золотую жилу?!

— Я?

Тит Флаций сыграл краткое тремоло на панели стола. Над Астлантидой, окаменевшей в эйфории, всплыла добавочная голограмма: молодой офицер в мундире капитан-командора ВКС Лиги. Включился звук: «Вы — свободные люди! Ваша свобода ничем не ограничена!».

— Это не я, — рассмеялся имперский наместник. — Это он.

— Я его помню, — двигаясь так, словно шел по хрупкому льду, председатель Совета Лиги приблизился к реконструкции. — Я помню этого парня. И знаешь что, Тит?

— Что?

— Он похож на тебя. Я имею в виду, на тебя в молодости.

КОНТРАПУНКТ. АСТЛАНТИДА ПО ПРОЗВИЩУ ОСТРОВ ЦАПЕЛЬ. (Пять месяцев спустя). Когда мне кажется, что мир устроен, мягко говоря, не наилучшим образом, когда хочется жаловаться, просить, наконец, требовать, потрясая кулаками, короче, когда клоунская натура готова уступить мизантропии и нытью, мне вспоминается из Венечки Золотого: Я был плохим, теперь я стал хорошим, Ура-ура. Насыпь мне, дядя, горстку хлебных крошек На снег двора. Ни пуха, дядя, на твои галоши, И ни пера. (Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Две минуты до цели.

Если б не наушники, Тизитль не услышал бы пилота: кабину вертолета наполнял тяжелый рокот винтов. Обе машины пошли на снижение. Налетел ветер, волнами зеленого моря заколыхались кроны деревьев, роняя пену листьев.

Деревня открылась в один миг. Казалось, джунгли обрезало исполинским ножом. По линии обреза змеился ручей, блестя чешуей солнечных бликов. Дальний берег оккупировала стайка плетеных хижин на сваях. Загоны для скота, огороды, утоптанный пятачок площади со свежим, еще дымящимся кострищем…

Вертолеты зависли над самой землей. За шумом винтов Тизитль скорее угадал, чем услышал, как с лязгом открылись раздвижные двери, и вниз живой мохнатой рекой хлынули нагуали. Он видел, как в зарослях сочной травы мелькает пятнистая спина Эзтли. Своего нагуаля полковник не спутал бы ни с каким другим леопардом. Звери растянулись облавным полукольцом, ворвались в деревню — и Тизитль потерял Эзтли из виду.

Машины стали набирать высоту.

По большому счету, сбор топлива — отлов рожденных вне каст — не числился в списке прямых обязанностей Тизитля. Даже в качестве руководителя операции, будь Тизитль Зельцин не полковником, а всего лишь капитаном — да хоть младшим лейтенантом! — нет, и все тут. У солярников и службеза разные пути-дорожки. Но родина сказала: «Надо!» — и полковник Зельцин ответил: «Есть!».

Остров Цапель трудно оправлялся от потрясения и обрушившейся следом Великой Депрессии; трудно и, гори оно в аду, медленно. Астлане приходили в себя, понимая: мир никогда не станет прежним. Рабочих рук, как ни странно, хватало. Апатичные и подавленные, люди уныло, но без возражений возвращались на службу, к станкам, за прилавки магазинов, в офисы и на поля. Разгребали завалы, отстраивали разрушенное. К счастью, разрушений оказалось не слишком много.

Проблема крылась в другом: исполнителей некому было направить. Проявить инициативу, повести за собой, организовать — просто приказать, наконец. В ситуации, когда депрессия ледяными когтями драла в клочья мозги и души, лидеры были наперечет, на вес золота. Гордитесь, полковник Зельцин, гордитесь и рвите задницу на государственный флаг. Тот, кто сказал вам: «Безопасность сейчас не главное!» — он тоже на свою беду сохранил силу воли и способность отдавать приказы. Чужаки отступили, разъяснил он. Провокации из-за рубежа? За рубежом то же дерьмо, что и у нас. Мародеров, саботажников и мелкую шушеру возьмет к ногтю полиция. Недовольные? горлопаны? паникеры? — плевать! Их мало, погоды они не делают. Куда важнее экономика, в первую очередь — энергетика. Нужно топливо, а его поставки сократились втрое. Ловчих навалом, некому возглавить операции. Вот вы, полковник, и займитесь. Чем быстрее наладите работу, тем скорее вернетесь к любимому делу.

Выполняйте!

На подъем энергетики бросили не только Тизитля. Бодрячков, как называл полковник Зельцин людей, способных выдать славный пендель кому угодно, хоть родной матери, выдергивали буквально отовсюду. Сбор топлива, обратное переоснащение станций, переоборудованных чужаками… Часть станций оставили, как есть: работают на честном слове и свинячьем хрюке, но энергию дают, и ладушки. Когда-нибудь руки дойдут…

Лысеющий неврастеник, он же Остров Цапель, пользуясь остроумным сравнением, которое Тизитль подслушал во время дискуссии на самых верхах, в отчаянии рвал волосы на причинном месте и пытался вживить их в темя. В ряде случаев, отметил высокопоставленный шутник, боровшийся с депрессией при помощи черного юмора, это получалось. Вот вы, полковник? Вы же справляетесь в лучшем виде? Тизитль кивнул. В лучшем, нет слов. Он искренне считал, что начальству, заявившему «Безопасность сейчас не главное!», следовало бы отрезать язык и засунуть туда, не знаю куда. Впрочем, крамольные мысли полковник благоразумно держал при себе.

Он был рад проветриться.

Вертолет уже поравнялся с верхушками деревьев, когда Тизитлю почудилась в происходящем некая несообразность. На первый взгляд, все шло по плану. Рожденные вне каст улепетывали во все лопатки по редколесью, начинавшемуся за деревней. Нагуали преследовали топливо, старательно выдерживая дистанцию. За последние недели охотничий азарт кошек поутих: возможность как следует поразмяться у них теперь имелась ежедневно. Всматриваясь в опустевшую деревню до рези под веками, Тизитль искал причину, кольнувшую его в самое сердце. Хижины, площадь, кострище…

Вот!

— Вниз! — скомандовал Тизитль пилоту. — Сажай машину.

Он не стал дожидаться, пока вертолет сядет — выпрыгнул, когда до земли осталось метра полтора. Пригибаясь, что при его росте значило превратиться в карлика, обернулся, махнул рукой ловцу, вооруженному автоматом:

— За мной!

Мерцание радужного купола, похожего на мыльный пузырь, полковник различил шагов за сто. Именно здесь бесновался десяток нагуалей, тщетно стараясь прорваться за границу-невидимку, а компания дикарей и не думала удирать, сгрудившись в заколдованном круге. Тизитль не слишком удивился, разглядев рядом с рожденными вне каст группу чужаков в форме.

За спиной лязгнул затвор автомата.

— Не стрелять, — бросил полковник на ходу.

Наученный горьким опытом, он хотел обойтись без жертв.

Нагуали припадали к земле, рычали и скалились. На них — о чудо из чудес! — плевать хотели ровным счетом все: и чужаки, и внекастовые. Купол не пропускал ни самих зверей, ни панические эманации кошек.

— Жди здесь, — велел Тизитль ловцу.

Пришелец, стоявший ближе остальных, обернулся навстречу. Прищурился, наморщил лоб, словно что-то вспоминая — и вдруг расплылся в улыбке:

— Ба, старый приятель! Как тесен мир!

Надо же, отметил полковник Зельцин. Змей приполз, какая радость. Перед ним, отгородившись радугой, стоял один из четверки, захваченной командой ЦЭКИ под руководством пропавшей без вести Изэли Китлали — любитель прятаться в норы, сворачивать шеи научным сотрудникам и катапультировать свежие трупаки в расположение войск.

— Добро пожаловать, полковник!

На Тизитле была полевая форма. Похоже, Змей не тратил времени зря, изучив астланские знаки различия.

— Вот сюда, прошу…

Фрагмент пузыря выцвел, потускнел. Преодолеть истончившуюся преграду стоило полковнику едва заметного усилия. Купол позади сомкнулся и вновь налился опасным мерцанием. Рослый Змей шагнул ближе, навис над коротышкой Тизитлем. Вспомнился закованный в броню монстр с огнедышащей пушкой. В тот раз удалось спастись бегством; сейчас бежать было некуда, да Тизитль и не собирался.

— Что за цирк? — пузырь и впрямь напоминал шатер шапито. — Возвращение клоунов-убийц из открытого космоса? Часть вторая, а?

— Цирк, — Змей подмигнул, дружески ухмыляясь. — Добрые фокусники вместо клоунов-убийц. Вы видите хоть один труп, полковник?

Отрицать его правоту стал бы лишь записной упрямец.

— Как называется ваше новое представление?

Змей пожал плечами:

— Мир и дружба. Тесное сотрудничество.

Весь его вид ясно говорил: «Вопросы — к начальству!».

— Ага, сугубо мирная миссия. Тайно, в джунглях. В военной форме. С силовым полем. При стволах. Аж трясемся от радушия…

Интересно девки пляшут, подумал Тизитль. Почему меня до сих пор не пристрелили? Что им мешает? Ловец с дрянным автоматом? Вертолет? Наверное, не хотят поднимать лишний шум. И что дальше? Парни, зачем вообще вы здесь? Ну да, не «зачем», а «за чем», вернее, «за кем». Вам нужен энергоресурс. С тотальным захватом планеты облажались, теперь заходим сбоку. Альтернативная энергетика, ха!

— Тайно?

Либо Змей закончил высшие курсы актерского мастерства, либо его удивление и впрямь было искренним.

— У нас разрешение от вашего правительства. Чин-чинарем, по протоколу.

— Верю. И грамота от бога Камаштли, владыки судьбы и победы. С огненной подписью и громовой печатью.

— Наезжаешь, полковник, — вздох Змея дышал пониманием. — Я бы на твоем месте тоже наехал. Вот, убедись.

Из плоской сумки возникла папка с бумагами.

— Всегда при себе. Во избежание, значит, недоразумений. Ты ж не первый, кто докапывается…

Постановление. Лицензия. Кругляши «солнечных» печатей: высший уровень. Водяные знаки. Официально заверенная светокопия правительственного указа, о котором Тизитль слыхом не слыхивал. Печать, личный штамп и подпись государственного нотариуса. Регистрационный номер…

Светокопия стала последней каплей. При технике пришельцев ничего не стоило скопировать оригинал так, что ни одна экспертиза не распознала бы подделку. Это значило, что черно-белая светокопия — местная, без дураков. Следовательно, и другие бумаги — подлинники. Оставался микроскопический шанс, что психологи чужаков тоже не даром едят свой хлеб — или что они там едят?! — что хитрые соображения полковника Зельцина были ими учтены для создания эффекта правдоподобности. Но Тизитль сердцем чуял: тушим свет, сливаем воду.

— Понимаю. Обидно, да, — Змей принял документы. — Политики, братан. Сволочное племя. Наступай, отступай, жди, пока перетрут… Хорошо хоть, народу в меру положили. Да что я тебе рассказываю? Ты ж военная косточка, хоть и безопасник. Пошли, помянем светлые деньки. Помнишь, как ты меня из бота выкуривал?

Ненависть к врагу? Радость победителя? Насмешка? Ничего из этого Тизитль, как ни старался, не мог уловить в словах Змея. Два солдата воевали по разные стороны. Война в прошлом, самое время оприходовать фронтовую соточку. Хорошо, мирную соточку, а за ней — вторую.

Такие дела.

Тизитль Зельцин не достоин считаться врагом. Избавлен от злорадства. Поставлен на довольствие: жалость и сочувствие. Бери, что дают.

— Полковник? — в руку ткнулся металлический стаканчик. Пахло спиртом и травами. — Будь здоров! Лихо ты Ведьму подрезал, мало кому удавалось… До дна!

Свою порцию Змей выпил одним махом. Крякнул, утер губы рукавом. Тизитль цедил инопланетный алкоголь, не чувствуя вкуса. На внеурочную пьянку никто не обратил внимания. Чужаки были заняты делом: замерли напротив дикарей, уставились в упор. Гипнотизировали, что ли? Вспомнились показания Марчкха. Значит, сейчас полковник Зельцин увидит, как это делается? Как пришельцы добывают энергию из обитателей Острова Цапель, оставаясь при этом в живых?

— Не переживай, — Змей ошибся, истолковав медлительность Тизитля как итог тяжких раздумий. — Все по-честному, без обмана. В пределах десяти процентов населения. Вы — себе, мы — себе. Мы твоим тузикам еще и рождаемость повысим. Чтобы плодились, как кролики! У нас медицина — ого-го! Гляди, какое тузло счастливое…

Он указал на группу внекастовых, сидевших поодаль, у края купола. Двое переговаривались, один курил трубку. Остальные наблюдали за сеансом гипноза. Они были совсем разные: мужчины, женщины, подростки. Худые и толстые, с татуировками и без. Они были одинаковые. Лица. Глаза. Расслабленность поз. Покой безмятежности.

Тихая умиротворенность счастья.

Не было ни возбуждения, ни эйфории, которыми сопровождается честный плен. Не было предвкушения скорого ухода в солнце. Казалось, дикарям удалось воочию заглянуть в пламя ждущей их вечности — и окончательно убедиться: солнце от них никуда не денется. Рожденные вне каст? Нет, теперь они — астлане. Солярное будущее им гарантировано. Надежность предъявленных гарантий дарила тузикам счастье, отныне — и до конца земной жизни.

…тузики, сказал Змей. Тузло.

Слово было незнакомым. На нем сделалось ясно, что Змей говорит с Тизитлем при посредстве авто-толмача: звук расслоился, реальный голос Змея, чуть дребезжа, пробился из-под искусственного. Переводчик работал идеально — вживлен в гортань носителя, он подавал речь естественным путем, с сохранением тембра и интонаций, параллельно заглушая, сводя на нет первичное звучание голоса. Как бы то ни было, в «тузле» Тизитль уловил легкий оттенок пренебрежения. Эти, которые тузло, уже прошли через процедуру гипноза. Мытьем или катаньем, чужаки добились от них…

Чего?

Плевать хотел Тизитль Зельцин на все чудеса, добрые и злые. Он видел главное: будущее. Постепенно, исподволь, чужаки станут наращивать свое присутствие на Острове Цапель. Десять процентов. Пятнадцать. Ускоренный прирост поголовья внекастовых. Высокотехнологичные игрушки с барского плеча. Сперва — для избранных, позже — для широкого круга. Чудеса медицины. Альтернативная энергетика: не переводите зря ценных тузиков. Увеличение квот. Ползучая пропаганда. Два-три поколения, и уже не тузики — кастовые астлане станут записываться в очередь к доброжелательным гипнотизерам, чтобы раз и навсегда, до конца жизни, окунуться с головой в сладкое умиротворение, улыбаясь, пойти ко дну. Об этом будут мечтать с детства, с нетерпением дожидаясь совершеннолетия. Для большинства это станет единственной целью в жизни…

Не хочу. Не хочу этого видеть.

Вернув стаканчик, Тизитль пошел прочь. Змей окликнул его, но полковник молчал. Он ждал выстрела в спину. Ждал, надеялся, молил о снисхождении — и понимал, что надежда тщетна.

Радужный купол сомкнулся за ним.

— Возвращайся к вертолету, — ловец, истомившийся от ожидания, радостно кивнул. — Взлетайте. Меня не ждите.

— А…

— Это приказ.

Пройдя между двух опустевших хижин, Тизитль свернул правее, в заросли манилкары. Отыскав просвет меж ветвей, сделал еще пару шагов и остановился. Со всех сторон его окружала стена зелени — сочной, глянцевой. Зелень отгораживала полковника Зельцина от всего мира. Зелень гасила панику лучше радужного купола.

— Не хочу этого видеть. Даже из солнца.

Быстро, чтобы не передумать, он полоснул себя ножом по горлу. Покойник Олин мог бы подтвердить: он всегда действовал быстро, особенно держа в руке нож. Вспомнив Олина, Тизитль улыбнулся; ниже подбородка расцвела, толчками выплескивая жизнь наружу, вторая улыбка. Ноги подкосились, Тизитль упал на колени, свистнул глоткой, втягивая жалкую, ничего уже не решающую порцию воздуха, и повалился ничком. Под телом растеклась багровая лужа, ловя случайные отблески дня — пурпур с золотом. Мухи не успели попировать в свое удовольствие: Остров Цапель быстро впитал кровь, приняв последнюю шутку полковника Зельцина, как должное.

* * *

— Садитесь, курсант. Нет, не сюда.

— А куда?

— В пятое кресло. Застегните манжеты.

— В манжетах нет никакой…

— Отставить, курсант. Застегните манжеты: ручные и ножные.

— Хорошо, хорошо…

— Воротник я зафиксирую сам.

Deja vu, вздохнул доктор Туллий, глядя на вихрастого блондина. Тот пытался умоститься в кресле; казалось, у блондина избыток рук и ног. Сколько таких сопляков прошло через руки доктора? Училище на Тренге, теперь — коллант-центр на Октуберане. И каждый раз одно и то же: «В манжетах нет никакой надобности!».

Как дети малые…

Блондин все еще возился, мосластые конечности торчали углами. Ну какой из парня курсант? Студент-третьекурсник взял «академку» ради искрящегося шанса стать коллантарием. Опять же, услуги центра бесплатные: инъекции, обучение, стол, крыша над головой. Если ты не из семьи банкиров — по молодости, считай, в пансионат угодил.

В акуст-линзах пела скрипка. Звук таял, растворялся в воздухе, отдалялся, превращаясь в едва различимое эхо; возникал вновь, наслаиваясь и множась. Скрипке вторило рассыпчатое серебро клавесина. Вторая из Осенних сонат Монтинелли, солирует Исаак Траверс, аккомпанирует Луиза Орре. Блондин морщился: музыка его раздражала, манжеты давили. Волосы курсанта торчали неопрятными слипшимися сосульками, как если бы он взмок после тренировки, а потом забыл принять душ и расчесаться.

Очередной писк моды.

В студенческие годы доктора Туллия был в фаворе «спэйс-гранж». Сейчас — «бласт-синт». В юности доктор тоже кривил рот, заслышав скрипку. Ничего, выздоровел. Классический фон при вакцинации одобрен комиссией, как «благотворно влияющий». А Сергию Туллию, главному разработчику новой экспресс-вакцины и комплексной методики ее применения, выдан карт-бланш на подбор репертуара. Терпи курсант, коллантарием будешь.

— Зачем меня пристегивать?! Я уже привык…

— Вы привыкли к «солдатчине». Сегодня у вас первая «офицерская». Поздравляю с началом конца. В смысле, с заключительной стадией курса. Потерпите, будет больно.

— Да я… Уййй! Ни х-хрена себе…

— Я вас предупреждал. Расслабьтесь.

Нытик. Хвастун. Либурнарии на Тренге — те лишь нагло ухмылялись. Держали, значит, марку. «Как самочувствие? — Отлично!» Завалишь ты тесты, блондин. Завалишь, как карточный домик…

— Как себя чувствуете, курсант?

— Плохо…

— Не раскисать! Вы хотите выйти в волну?!

— М-м-м…

— Отставить мычание! Отвечайте: вы что-нибудь видите?

— М-м-м… Муть…

— Вас мутит?

— Вокруг муть… Белая.

— Это нормально. Что еще?

— Я.

— Что — я?

— Здесь. Я здесь…

— Один?

— Пять. Меня пять…

Губы парня шевелились, но слов было не разобрать.

— Что ты делаешь?

— А?! Мы стоим… Холодно…

Блондин содрогнулся всем телом, насколько позволили манжеты.

— Как стоите?

— Рядом…

— Рядом — или строем?

— Вроде, строем…

— Как именно?

— Двое… Еще двое… Один впереди.

— Держите строй, курсант.

— Я…

— Что бы ни случилось, держите строй. Вам ясно?

— Я… Больно! Доктор! Помогите! Больно!!!

— Строй! Держи строй!..

* * *

— Добрейшее утречко, доктор! Третье кресло, я помню! И манжетики пристегнуть. Как ваше ничего? Замечательно! Рад слышать. У меня? Вы лучше спросите, когда Спурий Децим Пробус жаловался на жизнь? Не слыхали? А я о чем вам толкую, эскулап вы мой золотой? «Не дождетесь!» — вот девиз старика Пробуса! Что у нас сегодня для души? Третий лютневый Ван дер Лосса? Надо же, как бойко! Тири-там-тирьям… О! Кстати! Знаете, что мне сегодня заявила моя соседка? Это вам не лютня, доктор, это медные тарелки! Фанфары! Вы только послушайте…

С первого раза, улыбнулся доктор Туллий. Тебя я запомнил с первого раза — в лицо и по имени-фамилии. Старик Пробус, ходячий монолог! Чтобы забыть такого, как ты, надо страдать амнезией в тяжелой форме. И знаешь, что я скажу? В твоем обществе я отдыхаю душой, особенно после визита нервного блондина.

Предыдущему курсанту доктор вынес вердикт: «Непригоден». Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. На парня было жалко смотреть. Блондин уже видел себя в космосе, бегал трусцой от звезды к звезде, и нате вам — с небес на землю! Согласно инструкции, Туллий подсластил горечь пилюли: государственная стипендия на время обучения в университете, преференции при устройстве на работу, налоговые льготы, индексация зарплаты, скидки в санаториях и домах отдыха… И, конечно же, строжайшее сохранение врачебной тайны. В личном деле блондина нигде не будет указано, что его психосоматика оказалась несовместимой с корсетными взаимоотношениями. Прознай сокурсники, что блондин с грехом пополам одолел курс «солдатчины», а на «офицерке» сломался — парня насмерть затравят насмешками. «Десятинщик», годный лишь для подчинения, не способный командовать другими! В коллантарии он собрался! В космос пешедралом!

Теперь курсант-неудачник получит возможность презрительно цедить через губу: «Ха! Три месяца халявы на казенных харчах, и вот: получите и распишитесь! Стипуха, льготы, жизнь в шоколаде! Скажете, оно того не стоило? Облом же с любым может случиться. Знаете, какой там отсев?!».

Доктор Туллий знал. Отсев на финальных тестах — коллант-совместимость и выход в большое тело — был колоссален, невзирая на успехи в прохождении корсетного курса. Это не являлось тайной. Империя была честна со своими гражданами. Скрывался только предварительный отсев тех, кто не дошел до финала из-за несовместимости психосоматики с корсетом. При поступлении в военные училища эту проблему выявляло детальное обследование, которое проходили будущие курсанты сразу после подачи документов, еще до вступительных экзаменов.

В отличие от училищ, коллант-центры широко распахнули двери для всех желающих. Такова была новая имперская политика.

Увы, подумал доктор, сам парень будет знать правду. Как ни распускай хвост перед дружками, а главное, подружками… Он-то стремился в коллантарии! У блондина было от рождения слабое клеймо. Надо проверить остальных. Если обнаружится закономерность…

— …представляете, доктор? Она мне: позор, приличный мужчина, с репутацией, не юнец задрипанный — и туда же! В десятинщики! Не стыдно вам, Пробус?! А я ей: душа моя, я что, в армию собрался? Я и в коллантарии не рвусь. Зачем мне этот космический геморрой? Возьму в корсет беднягу-тузика, приобщу к благам цивилизации — и будет мне славненькая икорка на хлеб с маслом! Три «П»: прибыль, почет, поощряется государством. Вы имеете что-то против государственной политики, душа моя? Гражданин и патриот откликнулся на призыв родины…

Врет, отметил доктор. Врет, и сам не знает, что врет. Наверняка попробуется в коллант — из чистого любопытства. Таким, как он, любопытство — нож острый.

Пробус очень страдал: он так хотел жестикулировать, что просто караул, но руки были пристегнуты к креслу. Досадное ограничение гражданин и патриот компенсировал мимикой обезьяны. Туллий с трудом вклинился в его болтовню:

— Как самочувствие?

— Отлично! Лучше всех!

— Боли не ощущаете?

— Ни малейшей!

— Что видите?

Пробус сосредоточился:

— Как обычно. Степь в снегу, я в пяти экземплярах. Стоим на месте, держим строй: два-два-один. Доктор, хотите свежий анекдот?

— Испытываете какие-нибудь трудности?

— Ни малейших, доктор! Стоим в почетном карауле, в ус не дуем!

— Очень хорошо. Если что, сразу сообщайте.

— Есть! Так вот, анекдот. Приходит гематр к вудуни…

Уникум, оценил доктор Туллий. На его памяти Пробус был первым и единственным, кто весело и непринужденно трепался на посторонние темы под «офицеркой». Пробус переносил корсетный курс настолько легко, что ему разрешили ночевать не в коллант-центре, а дома, благо жил курсант рядом: двадцать минут лету на аэромобе. С агрессивностью, как отражением функций клейма, у курсанта, по профессии — наладчика навигационного оборудования, тоже все было в порядке: чуть повышенная, без спонтанных всплесков. Если Пробус и раздражался, то рукам воли не давал.

— …так вот, соседка, вдова Цинция. Она мне: тузика заведете? А вдруг он в подъезде гадить начнет? На женщин бросаться? Я ей: душа моя, я на вас и сам бы бросился, да боюсь. Очень уж вы серьезная женщина, лечь и не встать. Такой ресурс, что никакого тузика не нужно. Мне ваш супруг, земля ему пухом, докладывал…

Количество меркантильных Пробусов, явившихся в коллант-центры не для выхода в большое тело, а ради возможности приобрести живой энергостабилизатор, в последнее время резко увеличилось. Средних лет, среднего достатка, отцы семейств, молодящиеся матроны, менеджеры, коммивояжеры, бухгалтеры, школьные учителя — они разбавили поток молодежи, рвущейся в космос. «Тузиковый бизнес» набирал обороты. Знакомый доктору Туллию офицер — легат Квинт, начальник Особого отдела в училище на Тренге — выйдя в отставку, нашел себе хлебное местечко на Астлантиде. Официально Квинт значился вице-консулом дипломатического представительства Великой Помпилии. На деле же легат работал «орлом-Y», помогая младшим офицерам, прибывшим за очередной порцией эмигрантов, брать тузиков в корсет.

С Квинтом доктор состоял в переписке, обмениваясь текстовыми пакетами через гипер. Туллий не знал, почему хитроумный легат выбрал в корреспонденты именно его, но согласился без колебаний: переписка вызывала у доктора неподдельный интерес. Слог у вице-консула оказался легкий, ироничный, как в авантюрном романе. Сценки из быта туземцев, реакция астлан на видео-лекции «Ойкумена: миры на ладони», экспедиции в джунгли, когда «орлы-Y» возглавляли группу «орлов-Х», отправляясь на заготовку живых энергостабилизаторов — ответы доктора сильно проигрывали письмам Квинта в увлекательности.

Каждый «орел-Х» увозил с Острова Цапель от пяти до восьми счастливых тузиков. По прибытии на планеты Великой Помпилии тузики, уже имеющие навык корсетизации, поступали на энергорынок. Свежеиспеченные специалисты по перепрошивке координирующих сетей на нового владельца работали не покладая рук: спрос заметно превышал предложение.

— …эй, док! Докладываю…

— Строй удержали?

— Удержал, стряхнул и спрятал в ширинку.

— Отлично. Жду вас послезавтра.

* * *

— Курсант Катилина для прохождения вакцинации прибыл!

— Вольно, курсант.

— Разрешите сесть в кресло?

— Садитесь. Не сюда, в четвертое.

— Слушаюсь!

— Что говорят наши показатели? Недурно, курсант. Очень даже недурно.

— Рад стараться!

— Приступим…

Шок, подумал доктор. Да, натуральный шок. Иными словами трудно было назвать состояние доктора Туллия, когда Гней Луций Катилина впервые возник на пороге медкабинета в коллант-центре. Поначалу Туллий не узнал парня. Сказать, что курсант — теперь снова курсант! — Катилина сильно изменился, значит, ничего не сказать. Нагловатую ухмылку, не сходившую с лица курсанта в бытность на Тренге, как резинкой стерли. Канули в прошлое злые остроты, до которых прежний Катилина был большой охотник. Парень осунулся, выглядел изможденным и не вполне здоровым, но держался молодцом. Заглянув в его личную карточку, Туллий ахнул: год на интенсиве сервостиламина, и никаких подвижек. Последствия дуэли с курсантом Тумидусом вышли на хронический уровень: истончение поводков, постоянная угроза обезрабливания — и, как следствие, мучительной смерти.

Сидеть парню на игле до конца дней.

— Желаете приобрести тузика? Для стабилизации энергоресурса? — осторожно, стараясь не обидеть, поинтересовался доктор, облепив Катилину датчиками для первичного обследования.

— Никак нет!

— Хотите стать коллантарием?

— Так точно, господин обер-манипулярий!

— Давайте без чинов. Обращение «доктор» меня вполне устроит.

— Так точно, господин обер-манипулярий!

Он на войне, понял Туллий. Он на войне весь этот год. С момента дуэли и по сей день Катилина ведет войну не на жизнь, а на смерть. В прямом смысле слова: за свою жизнь против смерти, которой не пожелаешь и врагу. Коллант-центр — его последняя надежда, шанс на победу.

Единственная возможность для помпилианца лишиться рабов и остаться при этом в живых — войти в состав колланта.

Курс «солдатчины» Катилина прошел в училище. Ему уже начали колоть «офицерку», он получил навык работы с корсетом. Теоретически сервостиламин совместим с офицерскими инъекциями. На практике… На практике никто этого не проверял.

Что ж, доктор Туллий, вам опять выпал жребий первопроходца.

Сегодня у Катилины была последняя инъекция экспресс-курса. Если все пройдет гладко, через пять дней — тест на коллант-совместимость.

— Как ваше самочувствие? Что вы видите?

— Самочувствие нормальное.

Катилина скрипнул зубами. Взял паузу, выравнивая сбившееся дыхание, и доложил:

— Я держу строй.

Эпилог.

«В манеже шамберьер играет ту же роль, что в оркестре — палочка дирижера. Бич есть бич, от слова „бить“, но в конно-акробатических номерах наказание исполняет служебную функцию. Удар — условный сигнал, по которому группы животных запоминают сложные фигурные переходы или перемены в темпе. Как только лошадь теряет темп, шталмейстер исправляет ошибку, тушируя животное концом шамберьера. Иначе акробат, который выступает, стоя на лошади, и лишен средств воздействия на нее, утратит сосредоточенность на трюке — и может поплатиться здоровьем, а то и самой жизнью…». Эту консультацию я брал у Луция Тумидуса, известного клоуна, в прошлом — опытного наездника, звезды цирка. Мой консультант готовился отметить семьдесят пятый день рождения, будучи вполне бодр духом и телом. Я предупредил его, что пишу монографию не о цирковом искусстве, а о специфике корсетных служебных взаимоотношений в армии Великой Помпилии. Господин Тумидус ответил: «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется!» — и, признаться, я не понял соли анекдота. Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии

Валерия непреклонна:

— Рожать будем здесь, на Октуберане.

— Будем, — счастливо поддакивает Изэль. — Здесь.

Она уже вовсю болтает на унилингве и кое-как — на помпилианском. Но в случаях, когда эмоции захлестывают — эта беда частенько случается с госпожой Китлали-Тумидус — Изэль ограничивается краткими репликами, компенсируя односложность мимикой и жестами.

— Родильный дворец № 1, — Валерия ставит точку. — Управление здравоохранения Нумского Юго-Восточного админокруга. Там я рожала твоего оболтуса. Лучше не придумаешь.

— Дорого, — вздыхает Изэль.

Она скуповата. Ей все время кажется, что комфорт введет семью в долги. Изэль до сих пор путается, планируя бюджет. Она уверена, что Марк обманывает, когда говорит, что еще и откладывает на депозит. Ну конечно, обманывает. Не хочет волновать беременную жену. Живот Изэли очень заметен, торчит огурцом. Дома такая примета говорила, что носишь мальчика. Но врачи сказали: девочка. Изэль верит здешним врачам, хотя изредка, в минуты слабости, склонна доверять приметам.

— Ерунда, — безапелляционность Валерии сродни властности командира. Юлий утверждает, что воинский чин получил он, а все, что к чину прилагается, досталось супруге. — Это мы можем себе позволить. Рожаем в первом дворце, и хватит об этом.

— Рожаем, — соглашается Изэль.

Ей нравится множественное число. Оно успокаивает, как если бы Валерия и вправду собралась отдаться акушерам вместе с невесткой, разделив роды на двоих. Вдвоем легче. Матерь Омесиуатль! Втроем еще легче, потому что есть Марк. Вчетвером — в Луция, старого клоуна, Изэль влюблена по уши. Вшестером — свекра, а в особенности его старшего брата, Изэль побаивается, но знает, что лучших тылов не придумать. Всемером: Пак — это отдельная история, которую без смеха не расскажешь…

Если она и плачет ночами, то старается, чтобы Марк не услышал, и вообще все это глупости. У беременных нервы — тряпочки. Дождь с утра, и глаза на мокром месте. Когда Марк предлагал ей просмотр свежих записей с Острова Цапель, желая успокоить, доказать, что жизнь на родине наладилась — Изэль отказывалась, вплоть до ссоры с мужем. Надо принимать обстоятельства такими, какие они есть: нет надежды, нет и разочарования. В конце концов, если посмотреть вокруг трезвым взглядом, это в некоторой степени честный плен, это почти эйфория, а то, что нет солнца, так не все же сразу.

— Рожаем здесь.

— Ага, здесь.

Диалог, содержательный как сама жизнь, мог бы длиться вечно, когда б не две помехи, ближняя и дальняя. Дальней была физиология: сколько ни носи, однажды станешь мамой. Ближней был Пак:

— Кыш! Брысь! Никаких женщин!

Изэль ни капельки не боится Пака. А уж Валерия — так точно. Вооружившись упреками и осознанием собственной правоты, свекровь накидывается на карлика: чего орешь, еще испугаешь, не видишь, мы с пузом, мужичьё тупое… Изэль ищет паузу, вклинивается, смягчая конфликт: да, подошли, не заметили, да, казан не любит женщин. Никто не любит женщин, уточняет Валерия. Раз-два, и в бега, на работу, на войну, в командировку, а мы страдай и мой посуду.

Пак хохочет.

Бес, дорвавшийся до жарки особо злостных грешников, Пак пляшет у казана — широченного чудовища из пористого чугуна. Поднять казан, установить на живой огонь, а уж тем более снять с огня полным доверху, со всем аппетитным содержимым — о, это мог только сам карлик, с его ручищами записного акробата. Два козленка — молоденьких, постных, нарубленных порционными кусками — к этому времени уже всласть обжарились в масле, прокаленном заранее. Сейчас Пак перекладывает мясо слоями, пустив в ход груду слив — избавленных от косточек, кислых как ухмылка должника — и свежую зелень в количествах, вызвавших бы восторг у козлят, останься бедняги живы. Зелень карлик покупал лично, никому не доверяя, в лавочке, которую держала семья эмигрантов с Хиззаца: тархун, кинза, мята, петрушка, лук перьями, черемша.

Из могучей пригоршни идет снег: морская соль.

— Ой, вкусно, — Изэль принюхивается.

— Это еще не вкусно, — со смачным чпоканьем Пак откупоривает бутылку белого вина. Пробка гранатой летит в сумерки; странно, что не взрывается. — Это еще так, парад-алле!

Вино хлещет в казан.

— Мужчины, — с непередаваемым презрением говорит Валерия. — Кто сказал, что они умеют готовить? Ты поди приготовь, когда стирка, глажка, уборка… Спиногрыз орёт, любимый муж кричит из ванной: «Где мои носки?!» Вот это кулинария…

— Яичница, — Пак согласен. — Яичница спасет мир.

* * *

— «Неделя раз-два-три», — спрашивает военный трибун. — В курсе?

Марк кивает. Он в курсе приказа № 07/123, который дядя назвал «неделей раз-два-три». Он не просто в курсе, но говорить об этом неохота.

— Твоя работа?

Дяде плевать, чего хочется или не хочется любимому племяннику. Такой уж он: Гай Октавиан Тумидус, упрямый человек. Когда этот монстр ломится к намеченной цели, лучше не стоять у него на пути. Впрочем, есть цели, к которым монстру ломиться — себе дороже. Старею, думает монстр в минуты слабости. Взвешиваю. Размышляю. Сомневаюсь. Глядишь, кота заведу. Буду слать в вирт голограммы, на радость друзьям-отставникам. Мурзик ест черную икру, Мурзик спит на парадной фуражке…

— Твоя работа? — повторяет он, потому что Марк молчит.

Ночь. Звезды. От реки тянет прохладой. Растолкав облака, плывет млечно-желтая Лукреция, царица небес. Лик красотки рябой от зависти: луне хочется вниз, в компанию. Женщин, завернувшихся в пледы так, что наружу торчат одни носы, на веранде развлекает старый Луций. Сюда, к ограде загона, доносятся взрывы смеха. Клоун в ударе, смех усиливается басовитым хохотом Пака. Растормошить маленького акробата, видавшего виды, вызубрившего байки старика до последней репризы — это надо уметь. Не исключено, что тактичный Пак валяет ваньку, работая группой поддержки. В конюшне ревниво ржет Тайфун: завидует глотке карлика. Кобыла Лира фыркает, и Тайфун умолкает.

— Разработка группы экспертов. Утверждено командованием.

— Не жмись, скромник. Идея твоя?

— Никак нет, господин военный трибун!

— А без чинов? По-родственному?

— Ну, моя.

— Ночью приснилось?

— В сортире, — стыдливо признается Марк.

Он действительно сидел в сортире, когда на коммуникатор упал список проб, намеченных на ближайшее время. С некоторых пор обер-центурион Кнут дневал и ночевал в обнимку с уникомом: старуха жрала «кудрявого адъютантика» поедом за каждую секунду промедления. Делила на Зеро, как выражался опытный Мамерк. Изучение списков было для Марка формальностью, которой он старался не пренебрегать — во избежание. Из помпилианцев, успешно закончивших корсетные курсы, формировались декурии добровольцев, желавших попробовать себя в качестве коллантариев. Таких было не слишком много: большинство всерьез опасалось погибнуть при испытаниях или заполучить тяжелую психическую травму. Их тысячу раз заверяли в полной безопасности эксперимента, объясняли, что в худшем варианте добровольцу не удастся выход в большое тело, и всё, но страх сидел глубоко, на уровне инстинкта, и справиться с ним удавалось редким смельчакам. Взгляд Марка бежал по списку наискосок, здравый смысл подсказывал, что пора вставать с толчка, мыть руки, ехать на службу — и тут чуйка, зубастая зараза-чуйка вцепилась здравому смыслу в нежную ягодицу.

Пробус.

Спурий Децим Пробус.

Марк не знал, был ли этот Пробус наладчиком навигационных систем, с которым Марк делил каюту на «Протее». Он обратил внимание на кандидата в коллантарии по другой причине. Обычно те, кто посещал курсы с целью прихватить астланина в корсет, что на языке толстых бумажников значило срубить деньжат на энергетических акциях — они в коллантарии не пробовались. Какой резон морочиться со стабилизацией ресурса своих рабов, если выход в большое тело надежней, чем скальпель хирурга, отсекал тебя от рабов раз и навсегда? Пробус, фигурант свежего списка, был уникумом — Марк случайно запомнил его, отметив знакомую фамилию в перечне курсантов, успешно справившихся с корсетизацией тузиков.

Старуха была на совещании. Марк ворвался к ней, взломав три линии обороны. К счастью, госпожа Зеро числилась в профсоюзе палачей-гуманистов: прежде чем повесить, она давала смертникам последнее слово. Итогом битвы стал приказ «неделя раз-два-три» — категорический запрет на совмещение удачной корсетизации астланина с попыткой сделаться коллантарием.

— Ну да, — задумчиво говорит военный трибун.

Бренди в его стакане маслянисто отблескивает. Жидкость тяжело, с ленцой качается. По ней бегут мягкие, чуть подрагивающие волны.

— Ну да, конечно. Коллант — микро-Ойкумена. Астлантида — она теперь тоже Ойкумена, хоть застрелись. Какой шанс, что наш коллантарий утащит тузика за собой в большое тело? На корсетном поводке, а? Какой бы ни был, это следует учесть. Последствия?

Марк вздыхает. Он не представляет последствий.

— Солнце, — развивает дядя идею. — Увеличение суммарной мощности колланта?

Марк молчит.

Замолкает и Гай Тумидус. Прихлебывая бренди, военный трибун смотрит в темноту. Он видит хоровод тел, шесть ледышек, расширяющих кольцо. Мертвецы кружатся в холодной мгле космоса. Все, что осталось от колланта Степана Оселкова, когда помпилианца рискнули заменить эрзацем, плодом тайных лабораторий. Вот они, последствия. Идешь, как по болоту — оступился, и трясина чавкает, всасывая дурака.

Марк видит иное. По степи несется конный отряд: ржание, блеск оружия, ветер треплет плащи. Так выглядит коллант под шелухой. Марк никогда не видел этого воочию, но знает по скупым рассказам дяди. Вслед за отрядом, отставая на шаг, не больше, бежит голый, расписанный узорами тузик. Астланин смеется, его тело блестит от пота. Над ним, словно шарик на ниточке, парит солнце. Может быть так, думает Марк. Картина меняется, теперь астланин не бежит — один из всадников волочит его по земле, удерживая на аркане. Кожа в клочья, узоры в хлам. Кровавый след тянется за отрядом, жирно блестит, словно бренди в стакане военного трибуна. На другом конце следа, как на привязи, болтается темно-красное солнце. Оно пульсирует: сердце, вырванное из груди. Может быть и так, думает Марк. Однажды придется это выяснить. Однажды, когда мы будем готовы выяснять, но не сейчас.

— Налить тебе? — спрашивает военный трибун.

— Спасибо. Мне хватит.

* * *

— Наша дочь…

Спуск к реке безопасен. Даже для беременной, в особенности если ее поддерживает сильная рука мужа. Иногда, оставшись наедине с женой, Марк озирается тайком. Ему страстно хочется подловить, успеть, увидеть силуэт госпожи Зеро, отступающей в тень. В этом меньше безумия, чем кажется на первый взгляд. Обер-центурион Кнут знает в безумии толк, хоть кого спроси.

— Наша дочь, — Изэль теснее прижимается к Марку, так, словно упала зима, и срочно надо согреться. — Она родится помпилианкой? Помпилианкой, да?

Марк долго молчит, прежде чем ответить. Он не замечает, что перешел на астланский — язык, которым был задан вопрос. Он никогда этого не замечает.

— В смысле гражданства, — голос Марка тускл и невыразителен, как стертая монета. — В этом смысле, да. По паспорту она будет гражданкой Великой Помпилии, со всеми правами, обязанностями и ответственностью. Что же до свойств… Гражданство — да, расовый статус — нет. Энергетические качества родителей не передаются детям от смешанных браков. Наша дочь не сможет клеймить рабов.

— От смешанных браков, — повторяет Изэль. — Если от смешанных, тогда конечно.

Она улыбается. Изэль знает, кем родится ее дочь. Женщины в тягости улыбаются мягко, размыто, без желания понравиться, вглядываясь во влажную, пульсирующую темноту. Улыбка тает на губах госпожи Китлали-Тумидус и намерзает вновь, холодными скрепами льда. Изэль смотрит на восток, откуда утром взойдет солнце. Здесь тоже есть солнце — не для нее, так для ее дочери.