Филип Дик. «В ожидании прошлого».

Филип Дик. Мечтают ли андроиды об электрических овцах? (перевод Н. Романецкий).

Марен Аугусте Бергруд (10.08.1923−14.06.1967) Давно уже он в землю лег, А все мне чудится: гуляет Он в этих рощах, — на лужок, Промокший от росы, ступает, И распустившийся цветок С ужимкой важной обоняет, И слышит звонкий мой рожок…

Уильям Батлер Йейтс.

«Песня счастливого пастуха».

Окленд. Вчера умерла черепаха, которую мореплаватель Джеймс Кук подарил королю Тонга в 1777 году. Ей было около двухсот лет. Черепаха, которой было дано имя Ту’ималила, умерла в королевском дворце в Нукуалофа, столице Тонга. У народа Тонга животное пользовалось большим уважением. После того как черепаха потеряла зрение, оказавшись как-то в горящем кустарнике, специально назначенные слуги постоянно следили за нею. Радио Тонга сообщило, что панцирь Ту’ималила будет передан в музей Окленда, Новая Зеландия. Рейтер, 1966

Глава 1.

Стоящий возле кровати модулятор настроения послал слабый, приятный импульс, который и разбудил Рика Декарда. Слегка удивленный — а он всегда удивлялся состоянию бодрствования, которое наступало внезапно, без долгого просыпания и длительных зевков, — одетый в цветастую пижаму, Рик поднялся со своей кровати и потянулся. Айрен, его жена, тут же открыла серые глаза, моргнула, потом издала короткий стон и закрыла их вновь.

— Ты ставишь свой «Пенфилд» на низкий уровень, — сказал Рик. — Давай я добавлю, ты быстро проснешься и…

— Оставь регулятор в покое! — Голос жены прозвучал резко и зло. — Я не хочу просыпаться вовсе.

Рик сел рядом с Айрен, наклонился к ней и мягко объяснил:

— Если добавить уровень импульса, ты будешь просыпаться в хорошем настроении, только и всего. На уровне «С» модулятор приведет тебя в состояние бодрствования так же быстро, как меня.

Рик дружелюбно — его собственный «Пенфилд» был выставлен на уровень «D» — погладил обнаженные белые плечи жены.

— Убери свои лапы, грязный коп, — прошипела Айрен.

— Я не коп! — Рик, не ожидавший он нее подобной резкости, ощутил легкое раздражение.

— Ты хуже копа, — сказала жена, не открывая глаз. — Ты — нанятый копами убийца.

— Я никогда в жизни не убивал людей! — Раздражение переросло в откровенную неприязнь к жене.

— Людей ты действительно не убивал, — согласилась Айрен. — Зато несчастных анди…

— Должен заметить, что ты без колебаний тратила деньги, которые я получал за анди, на любую привлекшую твое внимание ерундовину… — Рик поднялся и подошел к консоли модулятора. — А ведь мы вполне могли накопить достаточную сумму, чтобы купить настоящую овцу и заменить эту электрическую подделку, что стоит наверху. При моих-то заработках можно было бы завести кое-что получше этой липовой скотины!

Он застыл в нерешительности перед модулятором, раздумывая, набрать ли код таламус-ингибитора (и погасить вспышку ярости) или таламус-стимулятора (и возбудиться до такой степени, чтобы выиграть спор).

— Если ты добавишь себе яда, — сказала Айрен, открыв глаза и пристально глядя на мужа, — я тут же последую твоему примеру. Я установлю модулятор на максимум, и ты узнаешь, что такое настоящий скандал. — Она резво соскочила с кровати и подбежала к своему «Пенфилду», по-прежнему внимательно наблюдая за действиями мужа. — Ну, давай, набирай! Посмотрим, что я за птица?!

Рик вздохнул, обезоруженный ее угрозой.

— Я наберу код, запланированный в моем графике на сегодня.

Заглянув в график, он обнаружил, что третьего января 1992 года от него требуется деловое, профессиональное отношение к работе.

— Если я последую своему графику, — осторожно сказал Рик, — ты согласишься набрать код, запланированный в твоем?

Он предусмотрительно не стал связывать себя никакими обязательствами, ожидая, согласится ли жена с его предложением.

— Согласно моему графику, — заметила Айрен, — у меня на сегодня запланирована шестичасовая депрессия с изрядной долей самообличения.

— Что? — удивился Рик: депрессии подрывали саму основу идеи моделирования настроения. — Зачем ты планируешь такие дни? — И уныло добавил: — Никогда бы не подумал, что ты можешь использовать модулятор для того, чтобы впасть в подобное состояние!

— Однажды днем я сидела дома, — сказала Айрен, — и, естественно, включила «Бастера Френдли и Его Гостей». И в тот момент, когда он собирался сообщить какую-то очень важную новость, программу перебили жуткой рекламной заставкой, из тех, которые я ненавижу… ну, ты знаешь, типа «Выбери свинцовые гульфики „Маунтибэнк“ или станешь специалом!» Поэтому я на время выключила звук и услышала… в здании, в нашем здании. Я услышала… — Она сделала рукой неопределенный жест.

— Пустые квартиры, — подсказал Рик.

Порой он тоже слышал их — ночью, когда вроде бы спал. Теперь даже наполовину заселенное здание, пригодное к эксплуатации, оценивалось очень высоко на схемах, отражающих плотность населения. Мало того, в районах, до войны называвшихся пригородами, можно было отыскать абсолютно пустые здания. Рик слышал о таких домах. Правда, он получал информацию из вторых рук и, подобно большинству людей, не стремился проверить ее.

— В тот момент, — продолжала Айрен, — когда я выключила звук телика, я была в настроении три-восемь-два. Я только что набрала этот код… Я воспринимала пустоту разумом, а не чувствами. Потом чувство пришло — я почувствовала благодарность и признательность за то, что мы можем пользоваться модулятором «Пенфилд». Такова была моя первая реакция. А потом мне вдруг стало понятно, что ощущать отсутствие жизни — это болезнь. Ощущать не только в нашем здании, но и повсюду, ощущать, но делать вид, что ничего не случилось… Понимаешь ты? Полагаю, вряд ли. И того короткого ощущения оказалось достаточно, чтобы посчитать его признаком психического заболевания. Они назвали его «отсутствие адекватного аффекта»… А тогда я оставила звук телика выключенным, подсела к модулятору настроения и стала экспериментировать. В конце концов я отыскала код отчаяния. — Смуглое дерзкое лицо Айрен просто светилось удовлетворением, будто она достигла чего-то стоящего. — И включила новый код в свой график. Он действует дважды в месяц. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы прочувствовать безнадежность нашего существования здесь, на Земле, в то время как все более или менее толковые люди давно эмигрировали. Тебе так не кажется?

— Подожди-ка, — сказал Рик. — Но ведь зациклившись на этом состоянии, ты рискуешь когда-нибудь не выйти из него. Отчаяние по поводу происходящего вокруг может стать нескончаемым.

— Я задаю автоматическое переключение через три часа, — спокойно объяснила жена, — на код А-четыре-восемь-один. «Осознание разнообразных возможностей, открывающихся для меня в будущем; новые надежды на…».

— Мне знаком четыреста восемьдесят первый, — перебил Рик. Он часто прибегал к данному коду, полагаясь на его помощь. — Послушай! — Рик сел на кровать, осторожно взял Айрен за руки и легонько потянул, пытаясь усадить рядом с собой. — Даже при автоматическом отключении вводить себя в депрессивное состояние какого бы то ни было вида опасно. Постарайся забыть о своих планах, а я изменю свои. Мы вместе наберем код один-ноль-четыре и вместе испытаем удовольствие и радость; потом ты оставишь то же настроение, а я переключусь на деловое, профессиональное отношение к работе. Сначала сбегаю наверх, гляну на овцу, а затем отправлюсь на работу. И буду спокоен, зная, что ты не сидишь здесь в грустной задумчивости перед выключенным теликом.

Рик осторожно отпустил длинные тонкие пальцы жены, пересек просторную спальню и вышел в гостиную, где все еще пахло дымом последних вечерних сигарет. Наклонился к телевизору.

— Терпеть не могу телик до завтрака! — донесся из спальни голос Айрен.

— А ты набери три восьмерки… — Рик ждал, пока телевизор нагреется. — «Желание смотреть любую телепередачу».

— Я вообще не испытываю потребности набирать, — сердито откликнулась Айрен. — Любой код…

— Тогда просто набери тройку.

— Я не собираюсь набирать код, стимулирующий кору головного мозга так, чтобы возникла потребность набирать другие коды! Когда я говорю, что не хочу набирать, то меньше всего мне нужна тройка. Ведь дальше потянет набирать другие коды, а сейчас сама мысль о них кажется мне наиболее гадким из всех побуждений, которые только можно представить. Сейчас мне требуется лишь одно — по-прежнему сидеть на кровати, уставясь в пол. — Голос Айрен переполняли самые мрачные оттенки уныния, душа ее превратилась в ледышку, а тело застыло, будто его сковали невидимой, но плотно облегающей тяжелой и инертной оболочкой.

Рик прибавил громкость, и в гостиной загрохотал голос Бастера Френдли:

— Эй, люди! Пора прослушать краткий метеорологический прогноз на сегодня. Спутник «Мангуст» докладывает, что осадки будут досаждать нам до полудня, а потом слегка распогодится, так что если кто из вас, люди, собрался прошвырнуться…

За спиной Рика зашелестело. Это шуршала длинной ночной рубашкой Айрен, она подошла к телевизору и выключила его:

— О'кей, сдаюсь. Я согласна на любой код, который ты пожелаешь. К примеру, «Восхитительный сексуальный экстаз»… Мне сейчас так хреново, что я выдержу даже это. Какая, к дьяволу, разница?!

— Я наберу нам обоим… — Рик осторожно обнял жену и отвел ее обратно в спальню.

Там, склонившись над консолью модулятора Айрен, он набрал пять-девять-четыре («Удовольствие от оценки здравомыслия мужа в любых жизненных вопросах»). А на своем модуляторе закодировал «Творческое и свежее отношение к работе», хотя вряд ли нуждался в этом. Он умел ввести себя в подобное состояние и без искусственной стимуляции мозга с помощью «Пенфил да».

* * *

После торопливого завтрака — а препираясь с женой, Рик потратил почти все запланированное на него время, — он решил, что перед уходом на работу успевает заглянуть на пастбище, где «щиплет травку» его электрическая овца. Он оделся, не забыв и свинцовый гульфик фирмы «Маунтибэнк» (модель «Аякс»), попрощался с женой и поднялся на крышу. Животное, которое в действительности было электронно-механическим изделием, выполняло заложенную в него программу и старательно изображало удовольствие от «пастьбы», мистифицируя остальных жильцов здания.

Конечно же, и их животные, в массе своей, несомненно представляли собой комплексы электронных схем, будучи всего-навсего имитацией, но, как было принято, Рик никогда не совал нос в чужие дела и не пытался выяснить подлинность соседских питомцев. И соседи, в свою очередь, не допытывались о происхождении его овцы: живет, мол, она или всего-навсего работает? Спросить, настоящая ли у вас овца, считалось верхом невоспитанности. Это было не менее невежливо, чем поинтересоваться у гражданина, настоящие ли у него зубы, волосы и отдельные внутренние органы и не следует ли подвергнуть их проверке.

Утренний воздух был смешан с затуманивающей солнце серой радиоактивной пылью, от нее щекотало в носу, и Рик то и дело фыркал, пытаясь изгнать из носа эту смертельную заразу. «Впрочем, наверное, это слишком сильное выражение для моих ощущений», — подумал он, направляясь к покрытому дерном участку, который находился в его собственности вместе со слишком большой квартирой. Наследие Последней Мировой Войны изрядно потеряло силу; те, кто проиграл пыли, ушли в забвение много лет назад. Сегодня пыли противостояли закалившиеся в борьбе с нею; ослабевшая пыль больше не убивала — она лишь доводила людей до сумасшествия и влияла на наследственность. Да, Рик носил свинцовый гульфик, но пыль, без сомнения, оказывала влияние на его организм — изо дня в день, из месяца в месяц… Все эти годы, пока он отказывался эмигрировать. Она медленно отдавала ему свою заразу — порция за порцией. Однако проводившиеся каждый месяц медицинские осмотры до сих пор подтверждали, что он нормал — мужчина, который может иметь детей, поскольку толерантность[1] его находится на должном уровне. Конечно же, в любой момент при очередном осмотре врачи из департамента полиции Сан-Франциско могут сделать иной вывод. Из года в год под воздействием всепроникающей пыли все новые и новые нормалы превращались в специалов. И очень популярным стал слоган, который можно увидеть на рекламных щитах и в телевизионных передачах или услышать из уст правительственных чиновников. Он звучал так: «Эмигрируй или дегенерируй! Выбор твой: или жизнь, или вечный покой!».

«Воистину так, — подумал Рик, открывая ворота небольшого загона и направляясь к электрической овце. — Вот только как эмигрируешь, с такой-то работенкой!».

Тут его окликнул Билл Барбур, владелец соседнего пастбища. Как и Рик, он был одет, — чтобы проведать животное и отправиться на работу, не забегая больше домой.

— Моя лошадь беременна, — торжественно объявил Барбур, глядя на крупного першерона, который стоял рядом с ним, уставившись в пространство пустым взглядом. — Что вы на это скажете?

— Скажу, что у вас скоро будут две лошади, — ответил Рик.

Он подошел к своей размеренно жующей овце. Искусственные глаза внимательно следили за хозяином: не принес ли тот с собой овса. Эта якобы овца была снабжена распознающим блоком: стоило ей увидеть зерна, как она очень убедительно реагировала на якобы пищу — тут же вскакивала на ноги и бросалась к Рику.

— Интересно, каким образом забеременела ваша лошадь? — спросил Рик. — Ветром надуло?

— Я достал немного оплодотворенной плазмы высшего в Калифорнии качества, — сказал Барбур. — Воспользовался личными контактами в департаменте животноводства. Помните, неделю назад сюда приезжал инспектор из департамента и осматривал Джуди? Они жаждут заполучить ее жеребенка, ведь Джуди просто бесподобна. — Барбур ласково похлопал лошадь по шее.

Джуди с готовностью склонила голову к хозяину.

— Слушайте, вы никогда не думали о том, чтобы продать свою лошадь? — спросил Рик.

Он молился богу, чтобы у них появилась лошадь или любое другое настоящее животное. Иметь подделку и ухаживать за ней — прямая дорога к постепенной деморализации. Тем не менее, если ты заботишься о положении в обществе, тебе приходится довольствоваться имитацией, занимающей место настоящей вещи. И потому Рику ничего не оставалось, кроме как продолжать игру. Даже не волнуй его собственная репутация, надо думать о жене; а Айрен это заботит. Очень и очень заботит.

— Продавать лошадь аморально, — ответил Барбур.

— Ну так продайте жеребенка. Иметь в собственности сразу двух животных еще более аморально, чем не иметь ни одного.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно сказал Барбур. — Множество людей владеют двумя, а то и тремя-четырьмя. Мой брат работает у Фреда Уошборна на фабрике по выращиванию и переработке водорослей, так у того целых пять животных. Вы не читали статью про его утку во вчерашнем номере «Кроникл»? Она считается самой крупной и тяжелой представительницей московской породы на всем Западном побережье. — Глаза соседа заблестели так, будто он увидел перед собой утку Уошборна; Барбур даже начал постепенно погружаться в состояние транса.

Сунув руку в карман пальто, Рик вытащил весьма зачитанное январское приложение к каталогу «Сидни» — «Животные и домашняя птица». Сверился с индексами, нашел раздел «Жеребята» (см.: «Лошади, потомство») и глянул, какова нынче государственная цена.

— Я могу купить жеребенка першерона у «Сидни», — громко сказал он. — Всего за пять тысяч долларов.

— Не сможете, — отозвался Барбур. — Посмотрите внимательнее: цена напечатана курсивом. Это означает, что в наличии нет ни одного жеребенка. Вот когда появится, тогда и будет стоить пять тысяч.

— Предположим, — сказал Рик, — я выплачиваю вам по пятьсот долларов в течение десяти месяцев. Всю каталожную цену.

— Декард, вы совершенно не разбираетесь в лошадях. — В голосе Барбура зазвучало сожаление. — Есть весьма серьезная причина, почему у «Сидни» нет для продажи ни одного жеребенка першерона. Жеребята першеронов не переходят от владельца к владельцу ни за какие деньги, потому что слишком редко встречаются. Даже с изъянами. — Барбур оперся на забор, разделяющий их пастбища. — Джуди у меня уже три года, и за это время я ни разу не видел кобылы першерона, подобной ей по качеству. Мне пришлось лететь за нею в Канаду и самолично привезти сюда. Только так я мог быть уверенным, что Джуди не украдут. Появись вы с таким животным в Колорадо или Вайоминге, вам быстро дадут по голове, чтобы завладеть лошадью. Знаете, почему? Да потому, что перед Последней Мировой Войной их оставалось всего лишь несколько сотен…

— Но разве то, что вы имеете сразу двух лошадей, а я — ни одной, не подрывает основы теологической и моральной структуры мерсеризма?

— У вас же есть овца, черт побери, и вы вполне можете следовать Восхождению в своей собственной жизни. А вы давите на сочувствие… Разве это честно? Не будь у вас этой старой овцы, я бы, может быть, и принял логику вашего рассуждения. Разумеется, имей я действительно двух животных, а вы — ни одного, я бы постарался помочь вам найти путь к истинному слиянию с Мерсером. Но каждая семья в нашем здании… давайте-ка прикинем… это где-то около пятидесяти семей, то есть… одна семья на каждые три квартиры… Так вот у каждого из нас есть какое-нибудь животное. У Гравесона, к примеру, цыпленок. — Барбур махнул рукой на север. — У Оукса с женой огромный рыжий пес, который лает по ночам. — Сосед прищурился, вспоминая, — Эдди Смит держит в квартире кота. По крайней мере, он так говорит, хотя кота никто никогда не видел. Возможно, Эдди вешает всем лапшу на уши…

Рик наклонился к овце и принялся рыться в густой белой шерсти (по крайней мере, хоть шерсть у нее настоящая!), пока не отыскал замаскированный пульт программирования механизма. Он снял пульт и показал Барбуру:

— Видите?.. Теперь вам понятно, почему я так сильно хочу купить вашего жеребенка?

— Бедняга! — сказал Барбур, помолчав. — И вот это было у вас всегда?

— Нет. — Рик вернул пульт на место, резко выпрямился, повернулся и глянул прямо в лицо собеседнику: — Изначально у меня жила настоящая овца. Когда тесть эмигрировал, он оставил ее нам. Но примерно год назад… Вы должны помнить, я отвозил ее к ветеринару, а вы в то утро были тут… Я поднялся на крышу и обнаружил, что овца лежит на боку и не может подняться.

— Вы помогли ей, — кивнул Барбур, вспомнив. — Точно, вам удалось тогда поставить ее на ноги, но через минуту или две, немного походив, она вновь повалилась на бок.

— У овец бывают странные заболевания, — сказал Рик. — Дело в том, что они подвержены многочисленным болезням, симптомы которых крайне похожи. К примеру, ваша овца не может встать на ноги, но невозможно определить, насколько серьезно положение — то ли животное всего лишь подвернуло ногу, то ли прямо на ваших глазах умирает от столбняка. Так было с моей овцой. Столбняк.

— Здесь? — удивился Барбур. — На крыше?

— Сено, — пояснил Рик. — Один-единственный раз я не полностью убрал проволоку, которой упаковывают кипы, кусок остался, и Гроучо — так мы ее звали — поцарапалась и заразилась столбняком. Я отвез ее к ветеринару, но она умерла. Я никак не мог забыть ее и в конце концов позвонил в один из магазинов, которые торгуют искусственными животными. Я показал им фотографию Гроучо, и они изготовили для меня вот этот образец, — он кивнул на лежащую у его ног эрзац-овцу, которая продолжала жевать жвачку, настороженно следя за хозяином (а вдруг он принес овес!). — Сделали ее отлично. И я забочусь о ней так, будто она настоящая, но… — Он пожал плечами.

— …это не одно и то же, — закончил Барбур.

— Да, хотя и очень похоже. За нею приходится следить не менее внимательно, чем за настоящей. Ведь механизм может сломаться в любой момент, и тогда соседи в доме сразу все узнают. Я возил ее ремонтировать шесть раз. Неполадки были мелкими, и потому никто ничего не замечал. Но если случится что-либо серьезное — например, выйдет из строя узел, воспроизводящий запись, и она начнет безостановочно блеять, — то всем сразу станет ясно, что произошла поломка в механизме. Конечно, — продолжал Рик, — на фургоне, который забирает животных в ремонт, имеется надпись «Ветеринарная клиника такая-то…» И водитель одет, как настоящий ветеринар, в белое… — Рик вдруг посмотрел на часы, вспомнив о времени. — Я должен отправляться на работу. Увидимся вечером.

Едва он двинулся в сторону своего кара, Барбур поспешно произнес:

— Знаете… я… В общем, никто в нашем здании ничего не узнает…

Замявшись, Рик хотел было поблагодарить соседа, но тут какое-то странное отчаяние, напоминающее депрессию Айрен, легло ему на плечи, и он ответил:

— Даже и не знаю… Вполне возможно, что это не имеет никакого значения.

— Но на вас станут смотреть сверху вниз. Не все, конечно, но многие. Вы же знаете, как люди относятся к тем, кто не заботится о животных. Их считают аморалами и антиэмпатами. Я имею в виду, равнодушное отношение к животным с точки зрения закона не является преступлением, как это было по окончании Последней Мировой Войны, но старые чувства все еще живы.

— Боже! — воскликнул Рик и развел руками. — Я же хочу иметь животное. Я прикладываю все силы, чтобы приобрести хоть одно. Но на то жалование, что получает городской служащий…

«Если бы мне вновь повезло в работе, — подумал он, — как это случилось два года назад, когда я за один месяц отправил в отставку четырех анди. Если бы я мог предвидеть тогда, что Гроучо умрет!.. Но анди попались мне до столбняка, до того, как двухдюймовый кусок проволоки, подобно инъекционной игле, вонзился под кожу овцы».

— А вы купите кота, — предложил Барбур. — Коты стоят недорого, загляните в каталог «Сидни».

— Мне не нужно животное, которое можно держать в квартире, — тихо ответил Рик. — Я хочу крупное животное, такое, какое было у меня раньше. Овцу или, если удастся раздобыть денег, корову. Или молодого вола… Или, как у вас, лошадь.

«Премия за пятерых сбежавших анди стала бы решением проблемы, — подумал он. — По тысяче долларов за штуку, итого пять тысяч сверх основного заработка. И тогда бы я раздобыл все, что мне нужно. Пусть даже в каталоге «Сидни» моя мечта напечатана курсивом. Пять тысяч долларов… Но для этого надо, чтобы анди сбежали с одного из колониальных миров и добрались до Земли. А это от меня не зависит ни в коей мере. Я не могу заставить пятерых анди удрать на Землю. Впрочем, если бы я даже и смог, у нас хватает и других охотников за премиальными. Полицейские департаменты разбросаны по всему миру. Вот если бы сбежавшие анди решили устроить свою резиденцию в Северной Калифорнии, а Дейв Холден, старший охотник за премиальными в нашем регионе, соизволил бы умереть или отправиться в отставку…».

— Купите сверчка, — сострил Барбур. — Или мышонка… Слушайте, за двадцать пять баксов вы вполне можете приобрести взрослую мышь.

— Ваша лошадь может умереть, — сказал Рик. — Неожиданно, как умерла моя Гроучо. Вот вернетесь вы вечером с работы и обнаружите, что она лежит на боку или на спине и сучит ногами, как сверчок. — Он повернулся и пошел прочь, сжав в кулаке ключи от ховера.

— Извините, если я обидел вас! — нервно крикнул Барбур.

Рик молча открыл дверцу ховеркара. Ему нечего было сказать соседу, мысли его уже занимала предстоящая работа.

Глава 2.

В гигантском пустом полуразрушенном здании, где когда-то жили тысячи людей, теперь была одна-единственная комната, где работал телевизор.

До Последней Мировой Войны в этих нынешних руинах царили порядок и чистота. Здесь был пригород Сан-Франциско; на скоростном монорельсе до центра мегаполиса было рукой подать; густонаселенный полуостров очень напоминал облюбованное птицами дерево, и птицы эти копошились, ворковали, объяснялись и жаловались… Теперь хозяева квартир либо умерли, либо эмигрировали в колониальные миры. Большинству людей судьба обеспечила первый вариант развития событий; война досталась им слишком дорогой ценой, несмотря на разудалые речи Пентагона и его самоуверенного научного вассала — «Рэнд Корпорэйшн». Корпорация, кстати, до войны располагалась недалеко от того места, где теперь стояло разоренное здание. Как и хозяева квартир, корпорация исчезла, и скорее всего навсегда. Впрочем, никто этого и не заметил…

Более того, никто уже не помнил, что именно послужило причиной войны и кто стал в ней победителем — если победитель был вообще. Пыль, заразившая почти всю земную поверхность, была порождением неизвестно какой страны, и даже враждовавшие в то время стороны не предвидели ее возникновения.

Первыми жертвами пыли, как это ни удивительно, стали совы. Поначалу сей факт показался почти забавным: толстые пушистые птицы лежали тут и там — в садах и на улицах. В прежние времена совы на глаза людям практически не попадались, поскольку их активная жизнь начиналась лишь с приходом сумерек. Средневековые эпидемии чумы заявляли о своем начале схожим образом — появлением множества дохлых крыс. Разница была только в том, что современная чума опустилась на землю сверху.

За совами, конечно же, пришла очередь остальных птиц, но к тому моменту тайну их гибели уже разгадали.

Скудные средства на программу колонизации начали поступать еще до войны, но теперь, когда поверхность Земли почти лишилась солнечного света, колонизация вступила в новую фазу. В результате было модифицировано главное оружие войны — Синтетический Борец За Свободу. Способный функционировать в иных мирах человекоподобный робот — строго говоря, органический андроид — превратился едва ли не в главный двигатель программы колонизации. На основании закона, принятого ООН, каждый эмигрант автоматически получал в пользование андроида, модель которого выбирал по собственному желанию, и к 1990 году разнообразие моделей, марок и типов превзошло всякий мыслимый уровень. Нечто схожее произошло в 1960-е годы в американской автомобилестроительной промышленности.

Эмиграцию осуществляли с помощью в веках испытанного метода кнута и пряника: пряником служил бесплатный андроид, а кнутом — радиоактивные осадки. ООН не забывала и о законотворчестве: эмигрировать становилось все легче, а оставаться на Земле — все сложнее, причем вектор сложности стремился к показателю «невозможно»… К тому же каждый из остающихся мог в один прекрасный день оказаться биологически нежелательным индивидуумом, угрожающим чистоте древней расы. Если человека признавали «специалом», то даже будучи стерилизованным, он переставал быть частичкой человечества. И тем не менее люди, отказывающиеся от эмиграции, не исчезали. Иррациональность такого поведения ставила в тупик даже экспертов ООН, занимавшихся изучением данной проблемы. Если следовать законам логики, все нормалы давно уже должны были эмигрировать. Но, видимо, Земля, пусть и обезображенная войной, все равно оставалась для некоторых родным домом, в котором они собирались оставаться до последнего. Скорее всего, эти отказники верили, что пылевой занавес, закрывший поверхность планеты, рано или поздно потеряет свою заразу. Так или иначе, на Земле оставались жить тысячи людей. Они тяготели друг к другу, создавая в городах этакие «звездные скопления», где они могли видеть друг друга, поддерживать соседа морально и даже рассчитывать на взаимопомощь. Все они считались относительно нормальными.

Однако, помимо них, в качестве этакой острой приправы к блюду под названием «народонаселение», жили тут и другие люди, странные, чудные, селившиеся в основном на окраинах.

Одним из таких был Джон Изидор, гостиную которого и наполнял сейчас отчаянными воплями редкий в этих местах телевизор. Сам Джон тем временем брился в ванной.

Он приблудился к этим местам в самые первые дни после войны, случайно забрел в этот дом. В ту жестокую пору не всякий понимал, что он делает и по какой причине. Потревоженные войной, отправлялись странствовать по миру целые народы, обустраивались на незанятых территориях, но потом вдруг срывались с места в поисках новых обиталищ. Пыль тогда выпадала спорадически. Территория полуострова, расположенная к югу от Сан-Франциско, была свободной от пыли, и многие обосновались здесь. Когда пыль появилась, многие умерли, большинство ушло.

Дж. Р. Изидор остался…

Телевизор продолжал надрываться:

— …сродни безмятежности Юга перед Гражданской войной! Хотите, он станет личной прислугой, хотите — неутомимым работником в поле! Этот собранный по индивидуальному заказу человекоподобный робот спроектирован специально под ВАШИ УНИКАЛЬНЫЕ ЗАПРОСЫ! Он создан ДЛЯ ВАС И ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС! Он передается вам по прибытии совершенно бесплатно, полностью оснащен в соответствии с вашей спецификацией, которую вы заполнили перед отлетом с Земли. Преданный и безотказный компаньон разделит с вами трудности самого удивительного приключения, в котором только может принять участие человек, впервые в истории намеревающийся…

И далее и тому подобное.

«Не опаздываю ли я на работу?» — подумал Джон Изидор, заканчивая бритье.

У него не было собственных часов; он ориентировался на телевизор, который обычно передавал точное время, но сегодня, очевидно, День космических горизонтов. Во всяком случае, ТВ объявило, что сегодня пятая (или шестая?) годовщина основания Нью-Америки, главного американского поселения на Марсе. Из-за поломки телевизор Изидора принимал один-единственный канал, который правительство во время войны национализировало, да так и оставило в собственных руках. Правительство в Вашингтоне, с его программой колонизации, было единственным заказчиком рекламы, которую был вынужден смотреть Изидор.

— Давайте послушаем Мэгги Клагман, — предложил телеведущий, хотя Джон Изидор хотел «послушать» сейчас лишь одно: точное время. — Она совсем недавно эмигрировала на Марс и дала это интервью в Новом Нью-Йорке… Миссис Клагман, чем отличается жизнь на зараженной радиоактивной пылью Земле от жизни на Марсе, где для вас открылись самые фантастические перспективы?

Последовала пауза, а затем до Изидора донесся сухой усталый голос, принадлежащий женщине средних лет:

— Думаю, что все члены нашей семьи прежде всего отметили чувство собственного достоинства.

— Достоинства, миссис Клагман? — переспросил комментатор.

— Да, — произнесла миссис Клагман, отныне жительница Нового Нью-Йорка, Марс. — Это непросто объяснить. Иметь слугу, на которого можно положиться в наше нелегкое время… Я обрела уверенность…

— А на Земле, миссис Клагман, в прежние времена, вы не боялись, что вас классифицируют… э-э… как специала?

— Ой, мы с мужем буквально тряслись! Но стоило нам эмигрировать, и все наши страхи исчезли. Надеюсь, навсегда.

Джон Изидор с раздражением подумал, что его страхи тоже исчезли, однако для этого ему вовсе не пришлось эмигрировать. Его классифицировали как специала чуть больше года назад, и не только из-за генетических изменений в организме. Хуже было другое: он не смог справиться с IQ-тестом даже на минимальные умственные способности, и теперь его, попросту говоря, называли безмозгликом. Жители сразу трех обитаемых планет презирали его.

Тем не менее он продолжал жить. И продолжал работать — водил грузовичок, на котором вылетал на вызовы и доставлял сломавшихся псевдоживотных в ремонтную мастерскую. Служащие клиники Ван Несса («Ваши питомцы — наши питомцы»), включая и Ганнибала Слоута, угрюмого грубоватого человека, непосредственного босса Изидора, относились к нему как к человеку, и Джон это ценил. «Mors certa, vita incerta»[2],— как время от времени повторял мистер Слоут. Изидор, хоть и слышал выражение много раз, имел о его смысле лишь самое смутное представление. С другой стороны, если безмозглик начнет разбираться в латыни, он уже не будет безмозгликом. Мистер Слоут, услышав от Изидора такой вывод, тут же с ним согласился. Действительно, существовали в мире безмозглики и почище Изидора; бни вообще не могли претендовать на рабочие места, и их содержали в охраняемых заведениях с двусмысленными на званиями типа «Американский институт специальных трудовых навыков».[3].

— …ваш муж не чувствовал себя в безопасности, — говорил телеведущий, — даже когда приобрел и постоянно носил дорогой и неудобный свинцовый гульфик, якобы защищающий от радиации. Не так ли, миссис Клагман?

— Мой муж… — начала отвечать миссис Клагман, но в этот момент покончивший с бритьем Изидор вернулся в гостиную и выключил телевизор.

Тишина обрушилась на него с мебели и со стен; она навалилась всей своей ужасной мощью, будто он оказался на заводе, производящем безмолвие. Она поднималась с пола, закрытого от стены до стены серой ковровой дорожкой. Тишина изливалась из поломанных кухонных агрегатов, заснувших вечным сном задолго до того, как тут появился Изидор. Она сочилась из бесполезного торшера и падала с засиженного мухами потолка гостиной. Тишина царила повсюду, как будто все материальные предметы состояли из нее и только из нее. Она яростно лезла не только в уши, но и в глаза. Стоя перед погасшим экраном телевизора, Изидор ощущал тишину как видимое и в своем роде живое существо. Живое! Он и прежде чувствовал ее появление; она вторгалась неожиданно и стремительно, будто ей не терпелось. Тишина мира не могла удержать в узде собственную ненасытность. Ни на одно мгновение. Даже если фактически победила.

И Джон задавал себе вопрос — есть ли среди оставшихся на Земле те, кто чувствует пустоту мира так же, как он? Или это присуще только ему, своего рода биологическая печать, вызванная перерождением сенсорного аппарата?

«Это интересный вопрос», — подумал Изидор. Жаль вот, не с кем обменяться мнениями. Он был один среди этих руин, в которые постепенно — час за часом, день за днем, неделю за неделей — превращалось безмолвное здание, состоящее из тысячи незаселенных квартир. В конце концов все внутренние помещения сольются друг с другом, превратятся в однородную безликую массу, отдаленно напоминающую пудинг. А потом и само здание станет аморфной кучей, которую похоронит под собой всепроникающая пыль. Впрочем, он, Изидор, к этому времени уже умрет, и его не будет интересовать судьба комнаты, наполненной удушающей, вездесущей, деспотичной хозяйкой мира — тишиной.

Лучше, наверное, снова включить телевизор. Но Изидора пугали бесчисленные рекламные ролики, предназначенные оставшимся на Земле нормалам. Они сообщали — самыми хитроумными способами — о том, что ему, специалу, не требовалось и никогда не потребуется. Вся эта информация ему без надобности. Он не мог эмигрировать, даже если бы очень сильно захотел. Так зачем ему слушать все это? Чтоб их разодрало, вместе с их программой колонизации! Вот бы и в новых мирах они начали войну — теоретически это возможно, — и все бы закончилось, как на Земле! И пусть все эти эмигранты превратятся в специалов!..

«Это было бы хорошо, — подумал он. — Однако пора и на работу».

Он шагнул к двери, ведущей в неосвещенный холл, потянул за ручку и… отшатнулся, уткнувшись взглядом в пустоту здания. Пустота лежала, поджидая его, там, снаружи; она тут же деловито потекла в его квартиру. «О Боже!» — подумал он, захлопывая дверь. Боже, он еще не готов подняться по лязгающей лестнице, ведущей на пустую крышу, где у него нет своего животного. Тут же родилось эхо, понеслось в пустоте, разрастаясь и захватывая этажи. «Самое время взяться за рукоятки», — сказал себе Изидор, пересек гостиную и склонился над черным ящиком эмпатоприемника.

Включив его, он тут же почувствовал слабый запах озона, исходящий от блока питания, нетерпеливо и судорожно вздохнул и ощутил мгновенный прилив бодрости. Катодно-лучевая трубка засветилась, имитируя телевизионное изображение. Вскоре сформировался коллаж, составленный из случайных сочетаний цвета и размытой формы предметов. Картинка будет неизменна, пока Изидор не коснется рукояток… Поэтому, снова глубоко вздохнув, чтобы окончательно успокоиться, он взялся за рукоятки-близнецы.

Изображение тут же обрело четкость. Джон увидел хорошо знакомый ландшафт — древний коричневый бесплодный склон с пучками высохших стеблей, похожих на кости, упирался в серое бессолнечное небо. Вверх по склону с трудом брел одинокий человек. Это был пожилой мужчина, почти старик, в выцветшей одежде, которую как будто сшили из куска серого неба. Звали его Уилбур Мерсер. Он едва переставлял ноги. Касающийся рукояток Джон Изидор, наблюдая за ним, словно исчезал из гостиной. Обветшалая мебель и тронутые разрушением стены уходили прочь; вскоре он совсем перестал их замечать. Вместе с тем, как обычно, появилось ощущение, что он проникает внутрь изображения, перестает быть сторонним наблюдателем. Это он поднимается по бесконечно длинному склону; это его ноги запинаются об острые камни; это он с трудом вдыхает едкий туман неба, неба чужого, неземного, далекого, которое эмпатоприемник делает своим, знакомым, невероятно близким.

Он преодолел рубеж реальности и оказался в этом мире стандартным, но озадачивающим способом. Вновь осуществилось физическое слияние — ментальное и духовное отождествление — с Уилбуром Мерсером. И у Джона Изидора, и у всех остальных, кто одновременно с ним сжимал рукоятки, здесь, на Земле, или в одном из колониальных миров.

Джон слышал их всех, впитывал в себя лепет их мыслей, звучащих в его собственном мозгу, ощущал многочисленные сущности. Их, как и его, волновало одно: объединенные интеллекты обращали внимание только на холм, на необходимость взбираться все выше и выше. Шаг за шагом цель приближалась, но очень медленно, подъем осуществлялся почти незаметно. «Вперед!» — подгонял себя Джон, слыша, как грохочут осыпающиеся камни. Сегодня подняться выше, чем вчера, а завтра… Часть Уилбура Мерсера, Джон поднял вместе со всеми голову, пытаясь разглядеть вершину. Ее не видно, но она где-то там. Она слишком далеко, но придет день, и они увидят ее.

Брошенный камень попал ему в руку. Он почувствовал боль и обернулся. Следующий камень пролетел мимо. Врезавшись в землю, он издал скрежещущий звук, от которого побежали мурашки по спине. «Кто там опять?» — подумал Джон, пытаясь разглядеть мучителя. Давнишний противник находился за пределами видимости; он — или оно? — следовал за Джоном в течение всего подъема по склону и отступит лишь тогда, когда Джон достигнет вершины…

Он вспомнил вершину, когда склон вывел его на ровную площадку, но едва ли не сразу начался новый склон. Сколько раз уже это происходило? Не один точно, но все они стерлись из памяти, слились воедино, как слились будущее и прошлое… И то, что он уже испытал, и то, что еще предстоит испытать, — все смешалось, и в памяти не было ничего, и не будет уже; но тут наступил момент, когда можно было остановиться и отдохнуть, и даже потрогать рану на руке, оставленную брошенным камнем.

«Боже! — устало подумал он. — Где справедливость? Почему я поднимаюсь вверх один? И почему меня мучает то, чего я даже не вижу?».

И тут же общий лепет слившихся внутри него многочисленных чужих сущностей сломал иллюзию одиночества.

«Вы тоже почувствовали это», — подумал он.

«Да, — ответили голоса. — Камень попал нам в левую руку, это дьявольски больно».

«О'кей, — сказал он. — Будет лучше, если мы снова отправимся в путь».

Он продолжил медленное восхождение, и все немедленно двинулись следом.

Когда-то, помнил он, все было совсем по-другому. До того, как явилось проклятие, существовала счастливая часть жизни. Его приемные родители, Фрэнк и Кора Мерсер, обнаружили его на спасательном надувном плоту, возле побережья Новой Англии… Или это была Мексика, в районе порта Тампико? Сейчас он уже не мог восстановить в памяти все обстоятельства. Детство было прекрасным. Он любил все живое, в особенности зверей, он был способен возвращать к жизни умерших животных. Вокруг всегда были кролики и насекомые, но где это происходило, на Земле или в колониальном мире… Теперь он не помнил даже этого. Зато хорошо помнил убийц, потому что они арестовали его как ненормального, как специала из специалов… И жизнь изменилась.

Местный закон запрещал возвращать умерших к жизни. Ему обстоятельно разъяснили это на шестнадцатом году жизни. Целый год он продолжал использовать свою способность тайно, в еще не исчезнувшем тогда лесу, но его выдала старуха, которую он никогда не видел и ничего о ней не слышал. Без согласия родителей они, убийцы, использовав радиоактивный кобальт, облучили уникальное утолщение в его мозгу, и он погрузился в странный мир, о существовании которого раньше и не подозревал. Это была яма, наполненная трупами и мертвыми костями, и многие-многие годы он пытался выбраться из нее. Осел и жаба, наиболее симпатичные ему создания, исчезли, вымерли; остались лишь гниющие фрагменты — безглазая голова здесь, обрубок руки там… Наконец птица, явившаяся в этот мир, чтобы умереть, рассказала ему, где он оказался. Оказывается, он попал в загробный мир и не сможет выбраться отсюда до тех пор, пока кости, наваленные вокруг, не станут вновь живыми существами; он сделался частью метаболизма чужих жизней и восстать из праха мог только вместе с ними.

Как долго будет продолжаться этот процесс, он не знал: ничего существенного не происходило, и время было попросту неизмеримо. Однако в конце концов кости начали обрастать плотью, пустые глазницы заполняться, а новые глаза видеть. Одновременно восстанавливались клювы и рты, они принимались кудахтать, лаять и устраивать кошачьи концерты. Возможно, это он воскресил их, возможно, в его мозгу вновь образовалось экстрасенсорное утолщение. А может быть, он был и ни при чем, может быть, произошел естественный процесс. Как бы то ни было, его долгое умирание завершилось, и вместе с другими существами он начал восходить. Потом, давным-давно, он потерял их из виду и в какой-то момент обнаружил, что восходит в полном одиночестве. Но они находились рядом, на этом бесконечном склоне, и по-прежнему сопровождали его, и каким-то странным, ненормальным образом он ощущал их внутри себя…

Изидор стоял, вцепившись в обе рукоятки и чувствуя, как неохотно отпускают его существа, с которыми он слился. Все должно было закончиться как всегда. Во всяком случае, рука в том месте, куда угодил камень, болела и кровоточила.

Отлепив пальцы от рукояток, он осмотрел руку и, слегка пошатываясь, отправился в ванную, чтобы промыть ссадину. Это была не первая рана, которую он получил при слиянии с Мерсером, и наверняка не последняя. Люди преклонного возраста даже умирали во время подъема — особенно вблизи вершины, где мучения начинались всерьез.

«Буду удивлен, если сумею повторить эту часть пути, — сказал он себе, обрабатывая рану. — Может и сердце остановиться… Нет, лучше жить в городе, где есть доктора с их электроразрядными аппаратами. Оставаться здесь, в одиночестве, слишком рискованно».

Впрочем, Изидор всегда знал, что рискует. Рисковал он и прежде. Так же как большинство людей, а особенно немощные старики.

Он промокнул руку мягкой салфеткой «Клинекс».

И услышал приглушенный и далекий звук телевизора.

«В здании есть еще кто-то, — в страхе подумал Джон, не веря собственному предположению. — Это не мой телевизор, мой выключен. Я даже чувствую, как дрожит пол под ногами. Точно, телевизор работает внизу».

Он медленно смял салфетку и бросил ее в урну.

«Я больше не одинок, — понял он. — В доме поселился новый жилец. В одной из квартир. Причем настолько близко, что я могу его слышать. Должно быть, через два или три этажа, не ниже… Надо посмотреть, — быстро решил он. — Что нужно делать, когда в доме новый жилец? Спуститься и спросить что-нибудь. А что именно?».

Он понятия не имел, как поступить — прежде здесь с ним ничего подобного не случалось. Кто-то просто выезжал, кто-то эмигрировал, но вселялись в дом впервые.

«Надо просто им что-нибудь отнести, — решил он. — Стакан воды или, скорее, молока… Да, точно, молоко или крупу, или, возможно, яйцо… Или хотя бы их эрзац-заменители».

Заглянув в холодильник (компрессор которого давно уже сдох), Изидор обнаружил только сомнительного вида кусок маргарина. Вытащив его, он бесшумно закрыл дверцу холодильника. Сердце стучало как ненормальное.

«Надо, чтобы новый жилец не догадался, что я безмозглик, — напомнил себе Изидор. — Если жилец поймет, что я безмозглик, он не станет со мной разговаривать. Так было всегда. Интересно — почему?».

И он поспешил на лестничную площадку.

Глава 3.

По пути на работу Рик Декард, как и бог знает сколько других людей, остановился перед витриной одного из крупнейших зоомагазинов Сан-Франциско. В центре большого, смахивающего на дисплей окна, в прозрачной пластиковой клетке с искусственным обогревом, стоял страус и косил глазом в сторону прохожих. Судя по информационной табличке на клетке, птицу только что привезли из кливлендского зоопарка. И это был единственный страус на всем Западном побережье. Попялившись на птицу, Рик еще несколько минут мрачно изучал ценник. Потом он взглянул на часы, обнаружил, что опаздывает на работу как минимум на четверть часа, и поехал дальше, к Дворцу правосудия на Ломбард-стрит.

Едва Рик успел открыть дверь офиса, как его окликнул начальник, полицейский инспектор Гарри Брайант, небрежно одетый рыжеволосый мужчина с оттопыренными ушами, но с мудрым внимательным взглядом, замечавшим вокруг себя все хоть чуть-чуть стоящее внимания.

— Встречаемся в девять тридцать в моем кабинете. — Инспектор Брайант быстро просматривал досье, отпечатанное на тонкой гладкой бумаге. — Холден угодил в госпиталь «Гора Сион» с дыркой в хребтине. Лазерный луч… Дейв проваляется на больничной койке по крайней мере месяц. До тех пор, пока эскулапы не убедятся, что один из этих новых органопластиковых протезов прижился.

— Что случилось? — спросил Рик, чувствуя холодок в груди.

Еще вчера главный охотник департамента был в абсолютном порядке. В конце рабочего дня он, как обычно, со свистом унесся в собственном ховеркаре в сторону плотно населенного престижного района Ноб Хилл, где у него была квартира.

Брайант снова промямлил что-то насчет девяти тридцати и исчез.

Подойдя к своему кабинету, Рик услышал за спиной голос секретарши, Энн Марстен:

— Мистер Декард, вы уже знаете, что случилось с мистером Холденом? В него стреляли. — Она вошла следом за Риком в тесный душный кабинет и сразу включила кондиционер.

— Да, — рассеянно отвечал Рик.

— Не иначе как один из этих супербашковитых анди, которых выпускает «Роузен Ассошиейшн», — продолжала мисс Марстен. — Вы не читали рекламный проспект компании? Они теперь используют «Нексус-6», новый мозг, который состоит из двух триллионов ячеек и имеет десять миллионов отдельных нервных связей. — Она понизила голос. — Вы пропустили видеозвонок утром. Мисс Уайлд сказала, что он шел через коммутатор. Ровно в девять.

— Входящий? — спросил Рик.

— Ответный на запрос. Мистер Брайант обращался к руководству Русского сектора ВПУ.[4] Он выяснял, не согласятся ли они поддержать официальную жалобу против заводов «Роузен Ассошиейшн», расположенных на Востоке.

— Гарри все еще надеется очистить рынок от мозга «Нексус-6»? — Рик даже не удивился.

С момента первого опубликования в августе 1991 года спецификации и графика выполнения работ большинство полицейских агентств и департаментов, имевших дело с беглыми анди, тут же подали протесты. «Советская полиция может не больше нашего», — сказал тогда Рик. Юридически изготовители мозга «Нексус-6» пользовались колониальным законодательством: их крупнейшие автоматические фабрики располагались на Марсе.

«Будет лучше, если мы воспримем появление нового мозга как неизбежность, — добавил тогда Рик. — При внедрении новых типов мозга всегда происходит одно и то же. Я помню поднявшийся вой, когда в 89-м ребята из команды Садермана представляли старую модель Т-14. Все до единого полицейские департаменты Западного полушария тут же выразили бурный протест, заявляя, что, в случае нелегального проникновения андроида Т-14 на Землю, у них нет ни единого теста для идентификации искусственного мозга».

Надо заметить, что какое-то время это заявление оставалось справедливым. Насколько помнил Рик, более пятидесяти андроидов с мозгом Т-14 пробрались тем или иным путем на Землю, и некоторых из них не удавалось обнаружить в течение года. Но вскоре институтом имени Павлова в Советском Союзе был разработал тест Войта на эмпатию. И ни одному андроиду с мозгом Т-14, как впоследствии стало известно, так и не удалось пройти этот спецтест…

— Хотите знать, что ответила русская полиция? — спросила мисс Марстен. — Я успела все выяснить. — Ее круглое, как апельсин, покрытое веснушками лицо просияло.

— Я узнаю ответ от Гарри Брайанта! — Рик почувствовал легкое раздражение.

Кабинетные сплетни всегда выводили его из себя, потому что чаще всего оказывались далеки от истины и неизменно приукрашивали ситуацию. Усевшись за стол, он принялся увлеченно рыться в ящиках. Наконец мисс Марстен, поняв намек, выкатилась из кабинета.

Когда дверь за нею захлопнулась, Рик выудил из ящика потрепанный конверт. Откинувшись на спинку кресла, он изучал содержимое конверта, пока не наткнулся на то, что искал, — спецификацию, составляющую перечень основных характеристик мозга «Нексус-6».

Быстро просмотрев текст, Рик убедился, что мисс Марстен выложила ему абсолютно верную информацию. «Нексус-6» действительно состоит из двух триллионов ячеек и имеет возможность выбора из десяти миллионов комбинаций активных церебральных связей. За 0,45 секунды андроид с таким мозгом способен принимать адекватное решение по любому из четырнадцати базовых реакций-состояний. Таким образом, никакими тестами по проверке интеллектуальных способностей этого анди в ловушку не заманишь. Впрочем, анди не попадали в ловушки IQ-тестов уже многие годы, с тех самых 70-х, когда прекратилось производство примитивных моделей.

Более того, отметил для себя Рик, модели типа «Нексус-6» по интеллектуальным показателям превосходят специалов. Иными словами, андроиды, оборудованные новым мозгом «Нексус-6», с прагматичной и сугубо деловой точки зрения стали превосходить большую — но наименее развитую — часть человечества. Слуга во многих случаях оказывался более ловок, чем его владелец.

Однако критерием для оценки становились новые достижения — и в частности тест на эмпатию Войта-Кампфа. Ведь андроид, независимо от того, насколько он интеллектуально одарен, не видел ни малейшего смысла в слиянии, которое возникало обычно между последователями мерсеризма, а в это сопереживание удавалось погрузиться любому человеку безо всяких затруднений, даже специалу-безмозглику.

Как и большинство людей, Рик временами просто поражался, почему андроиды так беспомощны перед тестом на эмпатию. Сочувствие, очевидно, существует только внутри людского сообщества, тогда как определенного уровня интеллект можно обнаружить почти в каждом типе и классе живых существ, включая паукообразных. Способность к эмпатии требовала неослабного группового инстинкта, в то время как для организма-единоличника (к примеру, паука) групповой инстинкт бесполезен. Более того, фактически, такой инстинкт стремился бы снизить паучью жизнестойкость, поскольку заставлял бы его чувствовать у своей добычи желание жить. А значит, все хищники, даже высокоразвитые млекопитающие семейства кошачьих, умерли бы от голода.

Рик когда-то решил для себя, что эмпатия должна быть присуща только травоядным или, по крайней мере, всеядным существам, способным отказаться от мясной диеты. В конечном счете дар сопереживания сотрет границы, отделяющие охотника от жертвы, победителя от побежденного. Как при слиянии с Мерсером, все вместе — и каждый в отдельности — совершали восхождение или, когда жизненный цикл завершался, одновременно погружались в пучину загробного мира. Это было что-то типа биологического страхования, правда, обоюдоострого. Когда какое-либо существо испытывало радость, состояние всех остальных существ тоже включало в себя фрагменты радости. И наоборот, если какое-либо живое существо страдало, тень этого страдания падала на всех остальных. В результате групповые животные — такие, как человек, — получали дополнительный фактор выживания. А совы или кобры погибали.

Очевидно, человекоподобный робот представлял собой хищника-одиночку.

Рику нравилось думать об андроидах именно таким образом: это делало его работу приятной. Отправляя в отставку (то есть убивая) анди, он не нарушал закона жизни, установленного Мерсером.

«Убивайте только убийц», — сказал им Мерсер в тот год, когда «ящики сочувствия» впервые появились на Земле. И по мере развития мерсеризма в полновесную теологическую систему концепция «Убийцы» незаметно стала преобладающей. В мерсеризме абсолютное зло цеплялось за изношенный плащ восходящего неверной походкой старика, но всегда оставалось неясно, кем или чем вызвано его появление. Мерсерит ощущал зло без понимания, откуда оно взялось. Иными словами, мерсерит свободно определял скрытое присутствие Убийцы, где бы он ни появился. Беглый человекоподобный робот (каким бы великим интеллектом он ни обладал!), если он убил своего хозяина, если он не склонен был ухаживать за животными, если он не обладал способностью к сопереживанию, к радости за успех иной формы жизни или к печали за ее неудачу, — этот анди для Рика Декарда был Убийцей.

Мысль про животных напомнила Рику о страусе, которого он видел в витрине зоомагазина. Он на время отложил спецификацию «Нексус-6», взял щепотку нюхательного табака «Миссис Сиддон № 3» и задумался. Потом глянул на часы, обнаружил, что у него еще есть время, поднял трубку настольного видеофона и попросил Энн Марстен:

— Соедините меня с зоомагазином «Счастливый Пес» на Саттер-стрит.

— Да, сэр, — ответила мисс Марстен и открыла абонентский справочник.

«Не могут же они заломить за страуса такую сумму, в самом деле, — сказал себе Рик. — Просто понуждают покупателя поторговаться, как поступали в старые времена торговцы автомобилями».

— Зоомагазин «Счастливый Пес», — донесся мужской голос, и на экране возникло счастливое лицо.

Было слышно, как за спиной продавца возятся и кричат животные.

— У вас в витрине страус, — сказал Рик, вертя в руке керамическую пепельницу. — Какой бы вы хотели за него первый взнос?

— Давайте прикинем… — Продавец взял ручку и листок бумаги. — Первый взнос составляет примерно треть суммы. — Он что-то записал на листке. — Позвольте вас спросить, сэр, не намерены ли вы предложить нам что-нибудь в счет покупки?

— Я пока не решил, — сдержанно ответил Рик.

— Скажем, мы заключаем контракт на тридцать месяцев под шесть процентов в месяц. Это очень, очень низкие комиссионные. Тогда ваша ежемесячная выплата после разумного первого взноса…

— Вам бы стоило сделать скидку, — возразил Рик. — Скиньте пару тысяч, и я не стану ничего вносить в счет покупки. Просто возьму за наличные.

«Дейв Холден выбыл из игры, — подумал он. — Это может принести немалую выгоду… если мне дадут в текущем месяце достаточно заданий».

— Сэр! — Продавец был непоколебимо вежлив. — Цена, которую мы просим, и так на тысячу долларов ниже, чем в каталоге. Вы загляните в «Сидни», я подожду. Я это к тому, сэр, чтобы вы сами убедились в справедливости нашей цены.

«Господи! — подумал Рик. — Ну почему они так твердолобы?» Тем не менее, посылая этому парню мысленные проклятия, он вытащил из кармана пальто потрепанную книжицу каталога «Сидни», пролистал до раздела «Страус» (подразделы «самцы-самки», «молодые-старые», «больные-здоровые», «не имевшие хозяев-имевшие хозяев») и принялся изучать цены.

— Не имевший хозяев, самец, молодой, здоровый, — перечислял продавец. — Тридцать тысяч долларов. — Он тоже смотрел в каталог «Сидни». — То есть на тысячу долларов ниже каталожной. Теперь о первом взносе…

— Я подумаю и перезвоню вам, — перебил его Рик и собрался прервать связь.

— Как вас зовут, сэр? — настороженно спросил продавец.

— Фрэнк Мерривелл.

— Будьте любезны, мистер Мерривелл, ваш адрес? Ну-у-у… Если вдруг меня не окажется на месте, когда вы позвоните.

Рик назвал ему липовый адрес и отключился.

«Цены просто грабительские! — подумал он. — Тем не менее находятся люди, которые покупают… У некоторых просто немеряно денег».

Он снова поднял трубку видеофона и строго сказал:

— Дайте мне внешнюю линию, мисс Марстен. И не подслушивайте, разговор конфиденциальный. — Рик смерил секретаршу жестким взглядом.

— Да, сэр, — ответила мисс Марстен. — Можете набирать номер. — Она отключилась, оставив его один на один с внешним миром.

Рик набрал номер магазина, продававшего эрзац-животных, — того самого, где он приобрел свою овцу. На экране появился мужчина в халате ветеринара:

— Доктор Макри.

— Это Декард. Сколько будет стоить электрический страус?

— Я бы сказал, что вам он обойдется меньше, чем за восемь сотен. Когда вы хотите его получить? Мы соберем его быстро. Таких заказов совсем немного, и…

— Мы поговорим об этом позже, — перебил Рик: на часах было уже девять тридцать. — Всего доброго!

Он поспешно отключился, встал из-за стола и через несколько мгновений уже открывал дверь в приемную кабинета Брайанта. Войдя, он кивнул сначала младшей секретарше — привлекательной, серебряноволосой, с длинной, до талии, косой; потом старшей, смахивающей на монстра из юрских болот, холодной и коварной, как древнее привидение, охраняющее ворота в загробный мир. Женщины не произнесли ни слова, он тоже промолчал.

Открыв внутреннюю дверь, ведущую в кабинет, он кивнул своему начальнику, который беседовал по видеофону. Угнездившись в кресле, Рик раскрыл захваченную с собой спецификацию на «Нексус-6» и, пока Брайант с кем-то разговаривал, еще раз перечитал ее. Он чувствовал странную удрученность, хотя, если брать во внимание внезапный выход из игры Дейва, ему бы следовало быть по крайней мере сдержанно-удовлетворенным.

Глава 4.

«Наверное, меня беспокоит то, что случившееся с Дейвом может произойти и со мной, — подумал Рик Декард. — Анди, способный прошить лазером Дейва, вполне может обойтись подобным образом и со мной».

Впрочем, он тут же почувствовал, что беспокоит его что-то совсем другое.

— Я вижу, ты прихватил с собой эти чертовы данные на «Нексус-6», — сказал инспектор Брайант, отключив видеофон.

— Да, мне уже настучали, — ответил Рик. — Сколько анди участвуют в деле, и что Дейв успел раскопать?

— Изначально — восемь, — ответил Брайант, заглядывая в лежащую на столе папку. — Двоих Дейв успел взять за жабры.

— Значит, оставшиеся шестеро скрываются где-то здесь, в Северной Калифорнии?

— Судя по всему, да. Во всяком случае, Дейв считает именно так. Это я с ним сейчас разговаривал. Все материалы по делу я нашел в его столе. Дейв говорит, что вся информация по делу здесь. — Брайант постучал пальцем по стопке бумаг.

Он принялся перелистывать страницы и старательно облизывать языком губы. Похоже было, что он не спешит передавать материалы Рику.

— У меня нет срочных дел, — сказал тот. — Я готов заменить Дейва.

— Тестируя подозреваемых, Дейв использовал усовершенствованную шкалу Войта-Кампфа, — задумчиво произнес Брайант. — Тебе следует иметь в виду, что тест не выявляет новую модель мозга. Выявляющего теста вообще не существует. Шкала Войта, усовершенствованная три года назад Кампфом, — вот и все что у нас имеется. — Инспектор замолчал, погрузившись в раздумья, потом продолжил: — Дейв считает тест работоспособным. Может, он и прав. Но мне бы хотелось, чтобы ты, прежде чем браться за оставшихся шестерых, сначала проверил тест на работоспособность. — Он вновь постучал пальцем по стопке бумаг. — Слетай-ка ты в Сиэтл и поговори с парнями Роузена. Добейся, чтобы они предоставили тебе репрезентативную выборку моделей, снабженных мозгом «Нексус-6».

— И пропущу их через шкалу Войта-Кампфа.

— Это легко только на словах… — Брайант, похоже, сказал эту фразу самому себе, а вовсе не Рику.

— Извините…

— Я сам поговорю с руководством «Роузен Ассошиейшн», пока ты летишь. — Брайант замолк, глянул на Рика, хрюкнул и принялся грызть ногти.

Рик молча ждал. Наконец старший инспектор принял решение:

— Я намерен предложить им включить в процесс тестирования несколько людей, перетасовав их с андроидами. И ты не будешь знать, кто есть кто. Я согласую это с производителями к моменту твоего прибытия туда. — Он резко ткнул пальцем в сторону Рика, лицо его сделалось озабоченным. — Тебе впервые придется сыграть роль старшего охотника за премиальными. Дейв занимался этим много лет, у него огромный опыт.

— У меня тоже, — напряженно заметил Рик.

— Ты работал с теми, кого получал от Дейва. Это он решал, кого нужно взять себе, а кого можно поручить Рику Декарду. А теперь тебе досталась шестерка анди, которых он собирался отправить в отставку своими руками. И один из них его опередил. Вот он. — Брайант развернул ориентировку так, чтобы Рику было видно. — Макс Полоков. Во всяком случае, так этот анди себя называет. Если, конечно, Дейв не ошибся. Все держится только на его предположениях. Вот список. Тесту Войта-Кампфа были подвергнуты первые трое из списка. Двоих анди Дейв отправил в отставку, а затем наткнулся на Полокова. И тот подстрелил его прямо во время тестирования.

— А это подтверждает, что Дейв не ошибся, — заметил Рик. — Иначе бы его не подстрелили. Других мотивов для убийства у Полокова не было.

— Все, отправляйся в Сиэтл! — сказал Брайант. — И молчи там побольше. Переговоры я беру на себя. А ты только слушай. — Инспектор поднялся на ноги и подошел к Рику. — Если вдруг случится, что тест Войта-Кампфа провалит один из людей…

— Это же невозможно! — сказал Рик.

Старший инспектор поднял руку:

— Несколько недель назад мы обсуждали с Дейвом как раз эту тему. Наши мнения совпали. Я получил перед этим через ВПУ сообщение от советской полиции, с которым было предписано ознакомиться не только Земле, но и колониям. Группа психиатров из Ленинграда обратилась в ВПУ со следующим сообщением. Они применили последний и наиболее точный аналитический аппарат, использующийся для идентификации андроидов, — иными словами, шкалу Войта-Кампфа, — к тщательно отобранной группе шизоидов и шизофреников. В особенности к тем, кто обнаруживает так называемое «выравнивание аффекта». Ты наверняка слышал об этом.

— Это как раз то, что оценивает шкала Войта-Кампфа, — сказал Рик.

Брайант прошел по кабинету:

— Значит, ты понимаешь, почему они заволновались.

— Проблема существует давно. С того самого момента, когда мы впервые столкнулись с андроидами, внешне похожими на людей. Консенсус полицейских оценок основан на статье Лурье Кампфа «Блокирование ролевой функции у неполных шизофреников». Она была написана восемь лет назад. Кампф сравнивал снижение эмпатических способностей, обнаруженных у людей с нарушениями психики, с рефлексами андроида, но основательно…

— Ленинградские психиатры, — резко оборвал Рика старший инспектор, — считают, что некоторые больные люди не смогут пройти тест по шкале Войта-Кампфа. Если их проверить по полицейской методике, то вполне можно принять за человекоподобных роботов. Ошибка станет очевидна только потом, когда они уже будут мертвы.

— Но все эти больные должны…

— Да, они должны содержаться в специальных закрытых учреждениях. Они не способны ориентироваться и жить во внешнем мире. Будучи несомненными психопатами, они не смогут оставаться незамеченными. Разве только кто-либо из них спятит быстро и внезапно, а вокруг не окажется человека, способного заметить перемену. Но ведь такое случается…

— Вероятность — один к миллиону, — возразил Рик, хотя и понимал, к чему клонит Брайант.

— Дейва беспокоило, — продолжал Брайант, — появление андроидов с новым мозгом «Нексус-6». Корпорация «Роузен», как тебе известно, заверила нас, что «Нексус-6» можно обнаружить с помощью стандартного теста. Нам пришлось поверить им на слово. Однако теперь, как мы и предвидели, их слова становится мало. Ты понимаешь, какие серьезные последствия повлечет за собой твоя неудача в Сиэтле? Если тебе не удастся выявить всех человекоподобных роботов, мы лишимся надежного аналитического аппарата, и нам никогда не удастся найти анди-беглецов. Еще хуже, если ты идентифицируешь человека как андроида… — На лице Брайанта застыла ледяная улыбка. — Сложится ужасающая ситуация, даже если все, включая представителей корпорации «Роузен», будут держать язык за зубами. Нам останется делать вид, будто ничего не случилось, но длиться долго это не может. Придется поставить в известность ВПУ, а они, в свою очередь, сообщат в Ленинград. В итоге, рано или поздно, пресса обо всем пронюхает. И если мы не разработаем к тому моменту новую шкалу… — Брайант вернулся за стол. — По-моему, тебе пора. Возьми служебный кар и заправься на нашей станции.

Рик встал:

— Могу я взять с собой материалы Дейва Холдена? Я бы просмотрел их по дороге.

— Давай сначала проведем тестирование в Сиэтле, — сказал Брайант тем безжалостным тоном, который Рик Декард хорошо знал.

* * *

Когда Рик посадил ховеркар на крышу здания «Роузен Ассошиейшн» в Сиэтле, его там уже ждала молодая женщина. Темноволосая и стройная, в модных массивных пылезащитных очках, она подошла к ховеркару, держа руки в карманах длинного полосатого пальто. На ее маленьком личике застыло выражение угрюмой холодности.

— Что случилось? — спросил Рик, выбравшись из кара.

— Ничего, — ответила девушка. — Мы тут кое с кем поговорили по видеофону. — Она резко вытащила из кармана руку, протянула Рику, и тот автоматически пожал ее.

— Я — Рэчел Роузен. А вы, полагаю, мистер Декард.

— Это была не моя идея, — сказал Рик.

— Да, понимаю, инспектор Брайант изложил нам суть дела. Но вы — официальный представитель полицейского департамента Сан-Франциско, а у вас не верят, что наши модели общественно полезны. — Она то и дело прикрывала глаза длинными черными ресницами, которые, похоже, были искусственными.

— Человекоподобный робот, — заметил Рик, — как любая другая машина, может быть и общественно полезным, и общественно опасным. Полезность нас не интересует.

— Зато вас интересует опасность, — согласилась Рэчел Роузен. — Это правда, мистер Декард, что вы охотник за премиальными?

Рик пожал плечами и неохотно кивнул.

— Вы видите в андроиде нечеловека, и это позволяет вам отправить его в отставку, как говорят на вашем жаргоне.

— Вы уже подобрали мне группу для тестирования? — спросил Рик. — Я бы предпочел… — Он запнулся и замолк, внезапно увидев животных.

«Конечно же, такая могущественная корпорация может себе это позволить», — подумал он. В самой глубине души Рик, несомненно, предвидел, что натолкнется на подобную роскошь. И не удивился. Но ощутил что-то вроде тоски. Забыв о девушке, он осторожно подошел к ближайшему загону и оказался настолько близко, что почувствовал их запах. Вернее, несколько запахов, потому что здесь было несколько прекрасных созданий. Они сидели и стояли, а одно, очень напоминавшее енота, спало.

Рик видел живого енота впервые в жизни. Он знал енотов только по стереофильмам, которые показывало телевидение. По неизвестным причинам пыль подействовала на енотов так же, как и на птиц, — их практически не осталось. Повинуясь велению сердца, Рик достал из кармана каталог «Сидни» и пролистал до раздела «Еноты». Цена, как и в случае с першероном, была напечатана курсивом: в свободной продаже на рынке не было ни одного экземпляра. Каталог «Сидни» просто зафиксировал цену, с которой совершилась последняя сделка по еноту, и цена эта была просто астрономической.

— Его зовут Билл. — Девушка уже стояла за спиной Рика. — Билли-енотик… Его приобрели в прошлом году у филиала нашей корпорации.

Она кивнула куда-то в сторону, и Рик вдруг обнаружил вокруг вооруженных охранников с лазерными автоматическими винтовками «Шкода». Охранники не сводили с Рика внимательных глаз, и, видимо, это продолжалось с самого момента посадки.

«И не важно, — подумал Рик, — что на ховеркаре четко нанесена эмблема полицейского транспортного средства».

— Крупнейший производитель андроидов, — задумчиво произнес Рик, — и вкладывает прибыль в покупку живых существ.

— Взгляните-ка на сову, — посоветовала Рэчел Роузен. — Она здесь, сейчас я разбужу ее. — Девушка неспешно двинулась к небольшой клетке, в центре которой возвышалось сучковатое мертвое деревце.

Но ведь в мире не осталось ни одной живой совы, хотел сказать Рик. По крайней мере, всем внушали именно эту мысль. А в каталоге «Сидни» совы были помечены буквой «в» — вымершие. И не только совы — крошечные буквы «в» были разбросаны по всему каталогу.

Девушка шла впереди, и Рик проверил свои подозрения, заглянув в каталог «Сидни». И обнаружил, что так оно и есть. «„Сидни" никогда не ошибается, — сказал он себе. — И мы все прекрасно знаем это. И потому нам не на что рассчитывать».

— Это подделка, — уверенно заявил он.

Разочарование его становилось все сильнее и сильнее.

— Вовсе нет. — Девушка улыбнулась, и ее маленькие зубки на фоне иссиня-черных волос и темных глаз показались Рику ослепительно белыми.

— Но в «Сидни» говорится… — Рик протянул ей каталог. Ему очень хотелось доказать Рэчел свою правоту.

— Мы никогда ничего не покупаем у «Сидни», — отмахнулась девушка. — Да и у других официальных дилеров. Все наши поступления идут от частных лиц, а закупочные цены мы попросту не разглашаем. К тому же, корпорация имеет собственных натуралистов. В настоящий момент они работают в Канаде. Там еще осталось изрядное количество лесов, во всяком случае, по нынешним меркам. Территории их достаточны для обитания мелких животных, а порой и птиц.

Рик долго стоял, пристально разглядывая сову, которая дремала на суку. Тысячи мыслей рождались в его сознании. Он думал о войне и о тех днях, когда с неба начали падать совы, одна за другой, одна за другой… Он вспомнил, как средства массовой информации принялись сообщать о вымирании различных видов животных — сегодня исчезла последняя лисица, а назавтра видели труп последнего барсука — до тех пор, пока людям не надоело читать эти бесконечные некрологи.

А потом Рик подумал о том, как сильно ему хочется заполучить настоящее животное, и помимо его воли в нем ожила подлинная ненависть к электрической овце, о которой он вынужден был заботиться, как о настоящей. «Это тирания вещи, — подумал он, — которая даже не догадывается о моем существовании. Вот так и андроиды не способны оценить существование кого-либо, кроме самих себя». Прежде он никогда не думал о сходстве электрического животного и анди. «Электрическое животное, — сделал он вывод, — можно рассматривать как разновидность примитивного робота, замкнутого на себя самого. И наоборот, андроиды могут быть расценены как высокоразвитая модификация эрзац-животного». Оба определения вызвали в нем чувство отвращения.

Он повернулся к Рэчел Роузен:

— Если вы надумаете продавать сову, какую назначите цену и какой попросите аванс?

— Мы никогда не продадим нашу сову, — ответила девушка. Она испытующе посмотрела на Рика, и на лице ее появилась смесь удовлетворения и жалости; по крайней мере, так ему показалось. — А если все-таки решим продать ее, цена покажется вам непомерной. Какое животное вы держите дома?

— Овцу, — ответил он. — Черномордую суффолкскую овцу.

— Вам не о чем сожалеть.

— Я счастлив, — ответил Рик, — Просто я всю жизнь хотел иметь сову, даже до того дня, как они начали умирать, — и тут же добавил: — Все, кроме вашей.

— Согласно нашей «Программе спасения» мы намерены купить еще одну сову, которая сможет спариваться со Скрэппи. — Девушка кивнула на сову, по-прежнему дремавшую на сухом дереве.

И тут сова на мгновение открыла оба глаза — желтые щелочки родились и умерли — и вновь окунулась в дрему. Грудка птицы поднялась и опустилась, как будто сова грустно вздохнула.

К первоначальному ощущению благоговейного страха и тоски в душе Рика прибавилось чувство горечи и потери. С трудом оторвав взгляд от совы, он сказал:

— Пора начинать тестирование выборки. Мы можем спуститься вниз?

— Мой дядя лично разговаривал с вашим начальником, так что сейчас он, возможно…

— Вы родственники? — перебил Рик. — Эта огромная корпорация — ваше семейное дело?

Будто и не заметив этих вопросов, Рэчел произнесла:

— Дядя Элдон сейчас, возможно, уже подготовил и андроидов, и контрольную группу. Идите за мной.

Она направилась к лифту, снова засунув руки в карманы и не оглядываясь. Рик поколебался несколько мгновений, ощутив раздражение, но потом двинулся следом.

— Что вы имеете против меня? — спросил Рик, когда они оказались в лифте.

Она помолчала, как будто не знала, что ответить. А потом с подчеркнутой любезностью сказала:

— Ну, вы, мелкий чиновник департамента полиции, оказались в необычной ситуации. Понимаете, что я имею в виду? — Взгляд, которым она одарила Рика, переполняло откровенное презрение.

Тот решил не реагировать:

— Скажите, какую часть вашего общего производства составляют андроиды с мозгом «Нексус-6»?

— Все сто процентов, — ответила Рэчел.

— Я уверен, что мы сможем выявить их по шкале Войта-Кампфа.

— А если не сможете, то нам придется отказаться от продажи «Нексус-6» на рынке? — Темные глаза девушки вспыхнули; она с негодованием смотрела на Рика до тех пор, пока кабина не остановилась, а дверцы не разъехались в стороны. — И только потому, что департамент полиции не способен справиться с простой задачей — обнаружить несколько андроидов «Нексус-6», которые удрали от хозяев…

Навстречу им шагнул пожилой мужчина, худощавый и энергичный. На лице его читалась откровенная озабоченность, как будто за последние несколько часов произошло нечто неординарное.

— Я — Элдон Роузен, — представился мужчина, и они обменялись рукопожатием. — Слушайте, Декард, вы, надеюсь, понимаете, что мы не производим андроидов на Земле. Мы не можем просто позвонить по видеофону на производство и попросить, чтобы нам доставили несколько экземпляров нашей продукции «Нексус-6». Вы поймите меня правильно, мы вовсе не отказываемся сотрудничать с вами. Как бы то ни было, я сделал все, что мог. — Он нервно провел левой рукой по жидким волосам.

Приподняв кейс с эмблемой департамента, Рик сказал:

— Я готов начинать.

Явная нервозность Роузена прибавила Рику уверенности. «Они же боятся меня, — внезапно понял он. — Видимо, в моих силах остановить производство моделей «Нексус-6». Результаты теста скажутся на коммерческой деятельности корпорации. То, что я сделаю в течение ближайшего часа, несомненно, очень сильно повлияет на будущее «Роузен Ассошиейшн» как здесь, в Штатах, или в России, так и на Марсе».

Двое Роузенов внимательно наблюдали за ним, и он почувствовал неестественность их манер. Явившись сюда, он принес с собой пустоту и тишину экономической гибели. «Они распоряжаются необычайной мощью, — подумал он. — „Роузен Ассошиеишн“ — один из индустриальных столпов всей системы. Ведь производство андроидов неразрывно связано с процессом колонизации, и если остановится первое, то рухнет и второе… И в «Роузен Ассошиейшн» отлично это понимают. После звонка Брайанта старик Роузен ни о чем другом и не думает».

— На вашем месте я бы не волновался, — заметил Рик, следуя за Роузенами по хорошо освещенному широкому коридору. Он испытывал сейчас чувство удовлетворения. Подобные мгновения в жизни, как никакие другие, доставляли ему истинную радость. Скоро эта парочка узнает, на что способен тестер. — Если вы не доверяете шкале Войта-Кампфа, — продолжал Рик, — то почему бы вашей компании не разработать новый альтернативный тест? Это вполне возможно, но часть ответственности тогда ляжет на вас.

Они вошли в роскошно обставленное помещение с коврами, диванами, торшерами и невысокими кофейными столиками, на одном из которых лежали свежие номера журналов, в том числе и февральское приложение к каталогу «Сидни», которое Рик еще не видел. И не удивительно, потому что февральское приложение должно было поступить в продажу только через три дня. Похоже, у «Роузен Ассошиейшн» с «Сидни» самые отличные взаимоотношения.

Рик взял приложение в руки.

— А вот это уже оскорбление общественного доверия, — раздраженно сказал он. — Никто не имеет права узнавать изменение цен раньше установленного срока. — Он попытался вспомнить соответствующую статью федерального законодательства, но безуспешно. — Я забираю его с собой! — Он раскрыл кейс и бросил журнал внутрь.

После минутной заминки Роузен произнес:

— Послушайте, офицер, мы не привыкли просить…

— Я не офицер! — оборвал его Рик. — Я охотник за премиальными.

Он расположился за ближайшим столиком, вытащил из кейса тестер Войта-Кампфа и включил его.

— Можете пригласить первого испытуемого, — сообщил он Элдону Роузену, который выглядел теперь совсем измученным.

— Я бы хотела посмотреть, — сказала Рэчел, усаживаясь рядом. — Я никогда не видела, как проводят тест на эмпатию. Как работает ваш прибор?

— Вот эта штука, — Рик приподнял плоский адгезивный[5]диск с подсоединенными проводами, — фиксирует расширение капилляров в области лица. Известно, что на нравственно шокирующий вопрос существует простейший рефлекторный ответ, так называемый «стыд» или «румянец смущения». Реакция эта не контролируется силой воли, как электропроводность кожи, частота дыхания или пульс. А вот это, — он показал Рэчел другой прибор, похожий на карандаш, испускающий луч света, — регистратор напряжения глазных мышц. Одновременно с «румянцем смущения» почти всегда можно зарегистрировать их слабое, но уловимое движение…

— …которого не бывает у андроидов, — досказала Рэчел.

— Они не реагируют на вопросы-раздражители. Хотя биологически существуют. Потенциально…

— Начинайте тест с меня, — оборвала его Рэчел.

— Почему? — озадаченно спросил Рик.

— Мы выбрали ее в качестве первого тестируемого, — хрипло сказал Элдон Роузен. — Возможно, она андроид. Мы надеемся, что вы сумеете определить.

Он неуклюже опустился в кресло, достал сигарету и закурил.

Глава 5.

Тонкий луч белого света бил в левый глаз Рэчел Роузен, а на щеке ее висел прилепленный Риком адгезивный диск. Девушка выглядела совершенно спокойной.

Устроившись на диване так, чтобы можно было считывать показания обоих индикаторов тестера, Рик Декард сказал:

— Я буду описывать определенные жизненные ситуации. Вы должны высказывать свое мнение о каждой из них, причем как можно быстрее. Разумеется, время вашей реакции будет фиксироваться.

— А еще разумеется, — холодно сказала Рэчел, — что смысл моих ответов фиксироваться не будет. Ваш тест оценивает лишь реакцию глазных мышц и капиллярное расширение — параметры, которые вы используете в качестве основных показателей. Но я намерена отвечать, я хочу пройти через все это… — Она на секунду замолкла. — Начинайте, мистер Декард.

Рик выбрал вопрос номер три:

— На день рождения вам дарят бумажник из телячьей кожи.

Стрелки обоих индикаторов бешено дернулись, проскочили зеленый регистр и остановились в красном.

— Я не приму подарка, — сказала Рэчел. — И сообщу о дарителе в полицию.

Сделав короткую пометку, Рик продолжил, обратившись к восьмому вопросу шкалы Войта-Кампфа:

— У вас есть маленький сынишка. Он показывает вам свою коллекцию бабочек вместе с банкой, в которой умерщвляет их.

— Я отведу его к врачу, — тихо, но твердо ответила Рэчел.

Вновь стрелки отклонились, но на этот раз не так далеко, как в первый раз. Рик сделал новую пометку.

— Вы смотрите телевизор, — продолжил он, — и вдруг замечаете, что по вашему запястью ползет оса.

— Я убью ее, — сказала Рэчел.

На этот раз стрелки остались почти спокойны, лишь слабо и на мгновение дернулись. Рик отметил реакцию и выбрал следующий вопрос.

— Листая журнал, вы наталкиваетесь на цветной разворот. Там изображена обнаженная девушка… — Он запнулся.

— Кого вы пытаетесь выявить? — ядовито спросила Рэчел. — Андроида или лесбиянку?

Стрелки остались на нуле, даже не дернулись.

— Фотография нравится вашему мужу, — продолжил Рик.

Стрелки по-прежнему оставались в начальном положении.

— Девушка, — добавил он, — лежит на большом и красивом ковре из медвежьей шкуры.

Стрелки остались неподвижны, и это явно была реакция андроида. Она не обратила внимания на главную деталь — шкуру мертвого животного. Ее — вернее, его, андроида — мозг сконцентрировался на других фактах.

— Ваш муж повесил фотографию на стену и любуется ею, — закончил Рик вопрос.

На сей раз стрелки двинулись с места.

— Разумеется, я бы ему этого не позволила, — ответила Рэчел.

— О'кей, — кивнул Рик. — Теперь подумайте вот над чем. Вы читаете роман, написанный в давние времена, еще до войны. Герои произведения отправляются на экскурсию на рыбный причал Сан-Франциско. Проголодавшись, они заходят в ресторан, где все блюда готовятся из морских продуктов. Один из героев заказывает омара, и повар подает его в сосуде с кипящей водой…

— О боже! — воскликнула Рэчел — Ужас какой!.. Неужели они так поступали? Это мерзко! Вы имеете в виду живого омара?

Стрелки, однако, и не дернулись. Формально — реакция адекватная. Но по приборам — симулированная.

— Вы арендуете коттедж в горах, — сказал Рик. — Территория вокруг все еще покрыта зеленью. Внутри коттеджа огромный камин, рядом сосновые дрова…

— Ну, — нетерпеливо кивнула Рэчел.

— По стенам кто-то развесил старинные карты, гравюры Курье, репринтные издания нот Айвза, а над камином прикрепил голову взрослого оленя-самца с крупными рогами. Ваши гости расхваливают внутреннюю обстановку коттеджа, и вы все вместе восхищаетесь…

— Ну не оленьей же головой! — воскликнула Рэчел.

Индикаторы отметили реакцию, но стрелки не вышли за пределы зеленого сектора.

— Вы забеременели, — продолжал Рик. — Парень пообещал жениться на вас. Но ушел к другой, вашей лучшей подруге. Вы делаете аборт и…

— Я бы никогда не сделала аборта, — ответила Рэчел. — Вы бы в любом случае не дали. За это приговаривают к пожизненному заключению, а полиция всегда следит…

На сей раз обе стрелки резво скакнули в красный сектор.

— Откуда вам известно, — с любопытством спросил Рик, — о трудностях, связанных с проведением аборта?

— Да об этом все знают, — ответила Рэчел.

— Такое ощущение, будто у вас в этих делах имеется собственный опыт. — Рик пристально следил за стрелками, которые вновь скакнули к другому краю шкалы. — Еще вопрос. Вы познакомились с мужчиной. Он приглашает вас к себе домой. Там он предлагает вам выпить. Взяв в руки стаканы, вы заглядываете в спальню. Она шикарно обставлена, на стенах висят плакаты с боем быков. Они вас заинтересовали, вы хотите рассмотреть их повнимательнее. Но мужчина закрывает дверь, обнимает вас и говорит…

— Что такое плакаты с боем быков? — перебила Рэчел.

— Рисунки, обычно цветные и крупные, изображающие матадора в плаще и быка, пытающегося его забодать. — Рик был озадачен. — Сколько вам лет?

Возможно, ее вопрос объясняется возрастом…

— Восемнадцать, — ответила Рэчел. — О'кей! Значит, мужчина закрывает дверь, обнимает меня и говорит… Что же он говорит?

— А вам известно, чем заканчивался бой быков?

— Полагаю, кто-то получал ранение.

— Быка в конце всегда убивали, — Рик внимательно следил за стрелками.

Они слегка подрагивали, не более того. Никакого отклонения.

— Последний вопрос, — сказал Рик. — Он из двух частей. Вы смотрите по телевизору старое кино, снятое еще до войны. Показывают банкет. Он в самом разгаре, гости наслаждаются сырыми устрицами.

— Фу-у! — сказала Рэчел.

Стрелки резко качнулись.

— Следующее блюдо — отварная собака, фаршированная рисом.

Стрелки качнулись и на этот раз, но гораздо слабее, чем при упоминании об устрицах.

— Сырые устрицы для вас противнее отварной собаки? — Он выключил «карандаш», положил его на столик, отлепил от щеки Рэчел адгезивный диск. — Вы — андроид, — сказал он ей (вернее, ему, роботу). — Это вывод по результатам теста.

Он повернулся к Элдону Роузену, который с напряженным вниманием следил за его действиями. Лицо пожилого человека, будто пластилиновое, сменило одну за другой несколько мин и остановилось на раздражении.

— Я прав, не так ли? — переспросил Рик.

Ни один из Роузенов не снизошел до ответа.

— Послушайте, — рассудительно сказал Рик, — между нашими интересами нет никаких противоречий. Чтобы тест Войта-Кампфа работал — для вас не менее важно, чем для нас.

— Она не андроид, — ответил старший Роузен.

— Я вам не верю.

— Какой смысл ему лгать? — яростно крикнула Рэчел. — Если бы мы ставили целью обмануть вас, то пошли бы другим путем.

— В таком случае, нам придется провести анализ ткани вашего костного мозга, — сказал Рик. — Тогда мы абсолютно точно определим, андроид вы или нет. Правда, процедура эта длительна и болезненна, но…

— По закону, — прервала его Рэчел, — вы не имеете права насильно подвергнуть меня такой процедуре. Кроме того, анализ костного мозга живого человека, в отличие от трупа «отставного» андроида, займет много времени. Ваш проклятый тест Войта-Кампфа правильно определяет только специалов. Их проверяют постоянно, и пока правительство не отказалось от этих проверок, вы сумели протащить этот тест и для выявления андроидов. Вы правы лишь в одном — данный тест завершен.

Она поднялась на ноги, отошла прочь и, не оборачиваясь, уперла руки в боки.

— Проблема вовсе не в законности проведения анализа костного мозга, — хрипло сказал Элдон Роузен. — Проблема в том, что ваш тест на эмпатию в отношении моей племянницы полностью провалился. Я могу объяснить, почему ее реакции напоминают реакции андроидов. Рэчел родилась на борту «Саладера-3» и провела там четырнадцать лет. Из восемнадцати… Ее воспитывали девять взрослых членов экипажа да бортовая информотека. Именно от них она получила сведения о Земле. Корабль, как вам известно, повернул обратно, пролетев шестую часть пути к Проксиме. Иначе бы Рэчел и вовсе не увидела Землю, разве лишь на старости лет.

— И вы бы меня «отправили в отставку», — добавила Рэчел, не поворачивая головы. — Я была бы убита в первой же полицейской облаве. Я знаю это, я тут уже четыре года, и меня гоняют по шкале Войта-Кампфа не впервые. Я очень редко покидаю здание корпорации, это слишком рискованно. На дорогах полицейские кордоны, да еще летающие патрули, которые вылавливают незарегистрированных специалов.

— И андроидов, — добавил Элдон Роузен. — Хотя обычным людям, конечно же, об этом не скажут. Им о том, что андроиды живут на Земле, среди нас, знать не положено.

— Думаю, вы не правы, — сказал Рик. — Полицейские агентства и у нас, и в Советском Союзе вылавливают андроидов всех до единого. Население Земли теперь невелико, и каждый рано или поздно попадется под случайную проверку.

Так, по крайней мере, считали в ВПУ…

— Каковы у вас инструкции на случай, если вы окрестите андроидом человека? — спросил Элдон Роузен.

— Это внутриведомственный вопрос. — Рик начал складывать аппаратуру в кейс.

Роузены молча наблюдали за его манипуляциями.

— В этом случае я должен прекратить тестирование, — добавил Рик. — Нет смысла продолжать. Ошибившийся раз ошибется и дважды. — Он захлопнул кейс.

— Мы могли бы обмануть вас, — сказала Рэчел, — и в случае со мной, и в отношении других девяти объектов, выбранных нами для тестирования. — Она энергично жестикулировала. — Мы просто решили, что чем быстрее вы поймете недостатки теста, тем лучше.

— Я должен был настоять на том, чтобы вы заранее представили мне список испытуемых, — сказал Рик. — В запечатанном конверте, с раскрытием кто есть кто. Тогда по окончании тестирования я мог бы сравнить его с полученными результатами, чтобы выяснить соответствие…

«Теперь ясно, — подумал он, — что о соответствии нет и речи. Брайант оказался прав. Слава богу, что мне не пришлось отправиться на охоту за премиальными, вооружившись этим тестом! Это была бы еще та охота!».

— Я предполагал, что вы, возможно, именно так и сделаете, — сказал Элдон Роузен. Он глянул на Рэчел, та кивнула. — Мы обсуждали эту возможность, — неохотно добавил он.

— Возникшая проблема неразрывно связана с вашей производственной деятельностью, мистер Роузен, — сказал Рик, — Никто не вынуждал вашу корпорацию доводить качество производимых вами андроидов до уровня, когда…

— Мы производим то, чего от нас ждут колонисты. И мы всегда следовали проверенному временем принципу, лежащему в основе любой коммерческой деятельности. Если бы наша фирма не разработала данную модель андроидов, это бы сделали наши конкуренты. Мы понимали, что разработка нового типа мозга — дело рискованное. Но вся проблема в том, что ваш тест Войта-Кампфа был неудачен изначально, еще до того, как мы создали «Нексус-6». Если бы вы не сумели классифицировать «Нексус-6» как андроида, если бы вы посчитали, что это человек… Но вы пришли к выводу с точностью до наоборот. — Тон Элдона Роузена стал жестким и неумолимым. — Вполне возможно, что ваш департамент — да и другие полицейские агентства — «отправил в отставку» немало настоящих людей, у которых оказались слабо развиты эмпатические способности. Как у моей невинной племянницы. Ваше положение, мистер Декард, с точки зрения общественной морали крайне незавидное Ваше, а вовсе не наше!

— Иными словами, вы не дадите мне провести тест на хотя бы на одном экземпляре «Нексус-6». — Рик тоже добавил в голос жесткости. — Вы специально подсунули мне эту шизоидную девицу.

«Тесту конец, — подумал он. — Какого черта я купился на их уловку! Впрочем, после драки кулаками не машут».

— Мы победили вас, мистер Декард, — произнесла Рэчел Роузен тихим размеренным голосом. Потом она повернулась к нему лицом и улыбнулась.

* * *

Даже теперь Рик не мог понять, как «Роузен Ассошиейшн» удалось заманить его в ловушку, да еще с такой легкостью. Мастера, подумал он. Гигантские корпорации и опыт накапливают гигантский. Фактически, корпорация — это разновидность группового разума. А Элдон и Рэчел Роузены — публичные выразители идей этого производственного мамонта. Его, Рика, ошибка теперь очевидна. Она заключается в том, что он воспринял Роузенов как не связанных друг с другом людей. Но больше он такой ошибки не сделает.

— Ваш начальник, мистер Брайант, — сказал Элдон Роузен, — начнет задавать вопросы, когда выяснится, что вы провалили тест еще до начала тестирования. — Он указал глазами на потолок.

Рик поднял голову и увидел телекамеру. Его ошибка в ведении дела с Роузенами была зафиксирована.

— Думаю, сейчас, — сказал Роузен, — всем нам лучше присесть и… — Он жестом пригласил Рика к разговору. — Думаю, мы могли бы прийти к взаимному соглашению, мистер Декард. Нет никаких причин беспокоиться. Появление «Нексус-6» надо принимать как факт. Мы, в «Роузен Ассошиейшн», принимаем. Надеюсь, вы — тоже.

— Вам ведь хочется иметь сову? — спросила Рэчел, наклонившись к Рику.

— Сомневаюсь, что она когда-нибудь у меня появится, — ответил Рик, прекрасно понимая, что имеет в виду эта девица.

Итак, корпорация намерена заключить с ним сделку. Напряжение, какого он прежде никогда не ощущал, сковало все его мышцы. А потом оно прорвалось, и горячие волны накатили на душу и тело.

— Но ведь сова, — сказал Элдон Роузен, — это именно то, чего вам хочется. — Он вопросительно посмотрел на племянницу. — Мне кажется, мистер Декард чего-то недопонимает…

— Все он прекрасно понимает, — возразила Рэчел. — Ему совершенно ясно, к чему мы клоним. Правда, мистер Декард? — И она вновь придвинулась к Рику, на сей раз ближе, так что он уловил тонкий аромат духов и даже, кажется, ощутил тепло тела. — Ведь мы с вами на одной стороне, мистер Декард. Практически сова ваша. — Она повернулась к Элдону Роузену. — Он же охотник за премиальными, помнишь? А теперь он останется без премиальных и будет получать одно лишь жалованье. Я правильно говорю, мистер Декард?

Рик кивнул.

— И сколько же андроидов сбежало на сей раз? — поинтересовалась Рэчел.

— Восемь. Первоначально. Двоих уже отправили в отставку, но не я.

— И как много вы получаете за каждого андроида? — спросила Рэчел.

Рик пожал плечами:

— Всяко бывает.

— Если у вас нет качественного теста, значит вы, не сумеете идентифицировать андроида. А если вы не сумеете идентифицировать андроида, у вас нет способа получить премиальные. Таким образом, если шкалы Войта-Кампфа не станет…

— Ее заменит новая шкала, — сказал Рик. — Такое уже случалось.

Такое действительно уже случалось. Трижды, если быть точным. И новая шкала — более современный аналитический аппарат — уже готовилась. Ее внедрение — вопрос времени.

— Рано или поздно шкала Войта-Кампфа, разумеется, выйдет из употребления, — согласилась Рэчел. — Но не теперь. Мы не сомневаемся, что она способна отличить модель «Нексус-6» от человека, и нам бы хотелось, чтобы на ней основывалась ваша специфическая работа. — Стиснув руки, она покачивалась взад-вперед и напряженно вглядывалась в Рика, пытаясь понять его реакцию.

— Скажи ему, что он может забрать сову, — проскрипел Элдон Роузен.

— Вы можете забрать сову, — сказала Рэчел, по-прежнему не спуская глаз с Рика. — Ту, что на крыше. Скрэппи. Но мы бы хотели спарить ее, если удастся приобрести самца. Кроме того, нам будет принадлежать все потомство. Таковы наши условия.

— А если мы поделим выводок? — сказал Рик.

— Нет! — отчеканила Рэчел.

Элдон Роузен кивнул и добавил:

— Вряд ли вам стоит претендовать на единоличное владение всеми совами до скончания веков. Есть и еще одно условие. Вы не можете завещать сову. С вашей смертью сова возвращается в собственность корпорации.

— В ваших интересах будет убить меня, — сказал Рик. — И вернуть себе сову. Такие условия мне не подходят, это слишком опасно.

— Вы ведь охотник за премиальными, — заметила Рэчел. — Вы умеете обращаться с лазерным пистолетом. Он и сейчас у вас с собой. Если вы не способны защитить себя, то как справитесь с шестеркой беглых «Нексус-6»? А они гораздо круче старых W-4 от «Гоззи Корпорэйшн».

— Но сейчас я охочусь на них. А при ваших условиях охотиться станут на меня. — Рику крайне не нравилась мысль о том, что его начнут выслеживать. Он видел, к чему приводила такая «игра». Даже с андроидами в результате происходили необратимые изменения.

— Хорошо, — согласилась Рэчел, — мы готовы пойти на уступки. Вы сможете завещать сову наследникам. Но весь выводок наш, мы настаиваем на этом. Если не согласны, катитесь назад, в Сан-Франциско, и попытайтесь объяснить своему начальству, что шкала Войта-Кампфа не в состоянии отличить анди от человека. По крайней мере, когда ее используете вы… И начинайте искать другую работу.

— Дайте мне немного подумать, — сказал Рик.

— Хорошо, мы покинем вас на некоторое время. В этой комнате думается неплохо. — Рэчел глянула на свои часики.

— В вашем распоряжении полчаса, — добавил Элдон Роузен.

Дядя и племянница молча направились к дверям.

«Они выложили все, что собирались, — подумал Рик. — Остальное за мной».

Рэчел уже закрывала дверь, когда он сказал им вслед:

— Вам удалось поймать меня на ошибке и записать это, о чем я даже не догадывался… Вы знаете, что моя работа основана на использовании шкалы Войта-Кампфа… Плюс эта ваша чертова сова…

— Это уже ваша сова, дорогой, — сказала Рэчел. — Мы прикрепим к лапке совы бирку с вашим именем и домашним адресом и отправим в Сан-Франциско. И он уже будет ждать вас дома, когда вас выгонят с работы.

«Он?.. — подумал Рик. — Эта девица назвала самку „он“… »

— Одну секунду!

— Да? — Рэчел шагнула назад. — Вы уже приняли решение?

— Я бы хотел, — сказал Рик, открывая кейс, — задать вам еще один вопрос по шкале Войта-Кампфа. Пожалуйста, присядьте.

Рэчел оглянулась на дядю. Тот кивнул. Девушка неохотно вернулась и села на прежнее место.

— Что вам еще надо? — сердито спросила она, подняв брови.

Рик мгновенно заметил, что она напряжена.

Минуту спустя на ее щеке уже висел адгезивный диск, а в правый глаз бил лучик света из «карандаша». Рэчел ждала, на ее лице застыло выражение крайней неприязни.

— Мой кейс, — сказал Рик, выуживая листки с вопросами, — красив, не правда ли? Нас обеспечивает ими департамент.

— И что? — Голос Рэчел прозвучал слабо.

— Он обтянут детской кожей, дорогая! — Рик любовно погладил поверхность кейса. — Стопроцентной натуральной кожей ребенка.

Стрелки на тестере скакнули как сумасшедшие. Но только после некоторой паузы. Ответная реакция произошла с явным запозданием. Рик знал время ответной реакции с точностью до долей секунды; этой задержки между вопросом и ответом практически вообще не должно было быть.

— Спасибо, мисс Роузен! — Рик начал убирать части тестера в кейс. — Теперь все.

— Вы уходите? — удивилась Рэчел.

— Да. Теперь я вполне удовлетворен.

— А остальные девять испытуемых?

— В отношении вас шкала адекватна, — ответил Рик. — И этого вполне достаточно. Шкала по-прежнему эффективна. — Он повернулся к Элдону Роузену, мрачно застывшему возле двери. — Она знает?

Иногда анди и не догадывались, кем они являются. В память им внедрялись искусственные воспоминания — в надежде на то, что реакция на тестирование изменится в нужную сторону.

— Нет, — сказал Элдон Роузен. — Мы запрограммировали ее очень серьезно. Но думаю, она начала подозревать. — Он неторопливо подошел к девушке. — Ты, наверное, догадалась, когда он решил задать тебе еще один вопрос?

Бледная Рэчел кивнула.

— Не бойся его. Ты ведь не беглый андроид, проникший на Землю нелегально. Ты собственность «Роузен Ассошиейшн» — рекламная модель для показа эмигрантам. — Элдон Роузен положил девушке руку на плечо, надеясь успокоить.

Рэчел передернуло от его прикосновения, как от неожиданного приступа боли.

— Он прав, — сказал Рик. — Я не собираюсь отправлять вас в отставку, мисс Роузен. Всего доброго! — Он двинулся к двери, но вдруг остановился. — Сова действительно настоящая?

Рэчел бросила быстрый взгляд на старшего Роузена.

— Он в любом случае улетит, — спокойно ответил Элдон Роузен. — Не имеет никакого значения. Сова поддельная. Живых уже давно нет.

Рик кивнул и двинулся к двери.

Двое смотрели ему вслед. Никто ничего не сказал. Ибо все уже было сказано…

«Вот так работает самый крупный производитель андроидов», — подумал Рик.

Ему еще не приходилось сталкиваться с подобной нахрапистостью и хитростью. Ничего удивительного в том, что у стражей закона столько неприятностей из-за модели «Нексус-6».

«Рэчел! — понял он вдруг. — Она и есть «Нексус-6»! Наконец-то я столкнулся с андроидом данной модели! И, черт возьми, они едва не взяли меня за горло! И черт возьми, они едва не скомпрометировали шкалу Войта-Кампфа — единственный метод, который у нас остался для того, чтобы находить их!.. Да, «Роузен Ассошиейшн» проделала хорошую работу — по крайней мере, в попытке защитить свой товар. А мне предстоит столкнуться еще с шестью такими, прежде чем я закончу свою работу».

Да, он получит свои премиальные. Каждый цент.

Если допустить, что останется жив…

Глава 6.

Телевизор по-прежнему грохотал. Шагая по засыпанным пылью ступенькам лестницы, Джон Изидор продирался сквозь безграничную пустоту здания туда, где она, пустота эта, похоже, заканчивалась, где гремел знакомый голос Бастера Френдли, радостно вещающего для своей обширной аудитории.

— Эй, люди! Будем энергичными! Сейчас пора прослушать краткий метеорологический прогноз на завтра. Сначала для Восточного побережья США. Спутник «Мангуст» докладывает, что осадки будут досаждать нам до полудня, а потом слегка распогодится, так что если кто из вас, дорогие, собрался прошвырнуться, стоит подождать до после полудня… Кстати, о ваших ожиданиях… Осталось всего десять часов до момента, когда я выложу вам суперважную новость. Предупредите друзей! Я сообщу вам такое, что вы вывихнете челюсти. И если вы думаете, что это обычное…

Изидор постучался, и телевизор исчез. Он не просто замолчал, он канул в небытие, как будто простой стук в дверь лишил его жизни.

Однако даже сквозь закрытую дверь Изидор чувствовал, что в квартире кто-то есть. И не потому, что телевизор кто-то выключил. Странные способности, вдруг проснувшиеся в нем, донесли до него молчаливый ужас, исходящий от притаившегося в дальнем углу квартиры незнакомого существа, пытающегося избежать встречи с ним, с Изидором.

— Эй! — позвал он. — Я живу наверху. Я услышал звук вашего телевизора. Давайте познакомимся, а? — Он подождал, прислушиваясь.

В ответ ни звука, ни движения: его слова никого не успокоили.

— Я принес кусочек маргарина, — крикнул Джон, приблизив лицо к массивной двери, чтобы его услышали получше. — Вам… Меня зовут Джей Эр Изидор. Я работаю на широко известного ветеринара, мистера Ганнибала Слоута. Вы наверняка слышали о нем. Меня уважают, у меня есть работа. Я вожу грузовичок мистера Слоута.

Дверь осторожно открылась, и он увидел молоденькую девушку. Та глядела на него, крепко держась за дверь, будто черпала из нее силы, помогавшие стоять на ногах. Страх придавал ей странный вид: черты лица выглядели размытыми; казалось, будто она не живое существо, а разбитая скульптура, которую потом наспех склеили и забыли тут. Ее огромные, застывшие глаза растерянно смотрели на гостя, а губы кривились в тщетной попытке улыбнуться.

— Вы думали, в этом здании никто не живет, — внезапно догадался Изидор. — Вы думали, оно давно опустело.

— Да, — кивнув, прошептала девушка.

— Но ведь это здорово, когда у тебя есть соседи, — заметил Изидор. — Черт, пока вы не появились, у меня не было ни одного.

Видит бог, это была не шутка…

— Значит, здесь никого нет? — спросила девушка. — Во всем здании только вы и я?

Она явно почувствовала себя увереннее, выпрямилась и поправила растрепавшиеся темные волосы. Изидор обнаружил, что у нее прекрасная, хоть и миниатюрная, фигурка, красивый разрез глаз и длинные черные ресницы. На ней были лишь пижамные штаны и ничего больше — Изидор явно застал новую соседку врасплох. Отведя глаза, он обнаружил за ее спиной полный кавардак: тут и там лежали открытые чемоданы, а их содержимое было разбросано по грязному полу. Впрочем, это показалось Изидору вполне естественным: ведь она только-только вселилась.

— Да, кроме вас и меня, в здании никого нет, — ответил он. — И я не буду вас беспокоить. — Он нахмурился: на его подарок, олицетворяющий собой подлинный довоенный ритуал, даже и внимания не обратили.

Похоже, девушка представления не имела о том, что такое подарки. А может, не знала, для чего нужен маргарин. Изидор интуитивно почувствовал это. Казалось, девушка озадачена маргарином больше, чем приходом незваного гостя.

— Старый добрый Бастер, — произнес Джон, пытаясь окончательно успокоить ее. — Он вам нравится? Я смотрю его каждое утро и каждый вечер. Когда возвращаюсь домой. Смотрю, пока ужинаю, и ночью, пока не отправляюсь спать.

— Кто… — Девушка запнулась и рассерженно поджала губки. Похоже, она разозлилась сама на себя.

— Бастер Френдли, — объяснил Изидор. Казалось странным, что девушка ничего не слышала о самом известном на Земле комике. — Откуда вы приехали? — с любопытством спросил он.

— Не думаю, что это сейчас самое главное. — Она стрельнула в него быстрым взглядом и, кажется, все-таки начала успокаиваться. Во всяком случае, тело ее расслабилось. — Буду рада составить вам компанию! Позже, когда я устроюсь. Сейчас, конечно, об этом не может быть и речи.

— Почему не может быть и речи? — ошарашенно спросил Изидор.

Все в ней озадачивало его. «Возможно, — подумал он, — я слишком долго жил один. Возможно, я выгляжу странно. Говорят, все безмозглики так выглядят». Эта мысль заставила его помрачнеть.

— Я мог бы помочь вам распаковать вещи, — предложил он, чувствуя, что дверь вот-вот захлопнется перед его носом. — И расставить вашу мебель.

— У меня нет мебели, — сказала девушка. — Все эти вещи, — она оглядела комнату, — были здесь и раньше.

— Они не годятся, — заметил Изидор.

Он мог определить это с первого взгляда. Стулья, ковер, столы — все насквозь прогнило; жертвы деспотичного времени, они все глубже погружались в пучину разрушения. В этой квартире много лет никто не появлялся. И как только девушка собирается жить в подобной обстановке?

— Послушайте, — искренне сказал он, — если осмотреть дом, можно отыскать для вас мебель и поприличнее. В одном месте найдем лампу, в другом — стол…

— Спасибо! — кивнула девушка. — Я это сделаю сама.

— Вы в одиночку собираетесь осмотреть дом? — Изидор не мог поверить услышанному.

— А почему бы и нет? — спросила она, напрягаясь.

На ее лице опять появилась явственная гримаса страха.

— Я пытался сделать это, — сказал Изидор. — Однажды. С тех пор я лечу прямо к себе. Стараюсь не вспоминать о том, что в доме есть и другие квартиры. Их тут сотни. Но в них никто не живет, хотя от людей осталось имущество. Даже семейные фотографии и одежда. Те, кто умер, не смогли ничего взять с собой, а те, кто эмигрировал, просто не захотели. Все это здание, кроме моей квартиры, сплошное хламье.

— Хламье? — Она опять не поняла.

— Хламье — это бесполезные вещи. Старые рваные упаковки, пустые спичечные коробки, обертки от жвачки. И прочий мусор. Когда вокруг никого нет, хламье производит само себя. Например, если вы, перед тем как лечь спать, не уберете хламье в своей квартире, утром окажется, что его стало в два раза больше. Его всегда и везде становится все больше и больше.

— Вижу, — растерянно ответила девушка, не зная, шутит он или говорит серьезно.

— Это Первый Закон Хламья, — сказал Изидор. — «Хламье всегда побеждает нехламье»… Нечто похожее на закон Бликера о фальшивых деньгах. В этом доме давно уже некому воевать с хламьем.

— И оно захватило весь дом, — закончила девушка и кивнула: — Теперь я поняла.

— Квартира, которую вы себе выбрали, просто захвачена хламьем. В ней нельзя жить. Нужно найти вам другое жилье, где меньше хламья, но… — Он запнулся.

— Но что?

— Мы все равно не сумеем победить хламье, — ответил Изидор.

— Почему? — Девушка вышла из квартиры, прикрыв одной рукой дверь, а другой — маленькие высокие груди. Она явно хотела разобраться в том, что он говорит. По крайней мере, ему так показалось. Главное, что она его слушала.

— С хламьем невозможно справиться, — сказал Изидор. — Его можно только ненадолго победить где-нибудь в одном месте. В своей квартире мне удалось создать равновесие между хламьем и нехламьем. Но если я умру или куда-то надолго уеду, хламье тут же возьмет свое. Это универсальный принцип. Он действует везде во Вселенной. Наша Вселенная движется к заключительному этапу своего развития. К полной и абсолютной Захламленности. Исключая, конечно, склон великого восхождения Уилбура Мерсера.

Девушка распахнула глаза:

— Я не вижу связи.

— Все дело в сути мерсеризма. — Изидор снова почувствовал недоумение. — Разве вы не участвуете в слиянии? Разве у вас нет эмпатоприемника?

— Я не захватила его с собой, — осторожно произнесла девушка, помолчав. — Полагала, что найду здесь другой.

Изидор даже заикаться начал:

— Н-но в-ведь эмп-патоскоп — это главная ценность из всего, что у нас есть! Он как часть тела. С его помощью мы общаемся с другими людьми, сливаемся с их мыслями и чувствами. Он — средство против одиночества… Хотя чего я объясняю?.. Вы же знаете все это и без меня… Это все знают. Мерсер не оставляет даже таких, как я… — Он запнулся.

Но было слишком поздно: все уже было сказано, и теперь она знала, кто он такой. На ее лице вспыхнуло отвращение.

— Я почти прошел ай-кью-тест, — пробормотал он дрожащим голосом. — Я не пропащий специал, всего лишь умеренный. Я совсем не такой, как те, о ком вы наверняка слышали. К тому же, это не заботит Мерсера…

— Насколько мне известно, это можно считать основным недостатком мерсеризма. — Голос девушки был безразличен.

Она просто сказала об известном ей факте, понял Изидор. О факте своего отношения к безмозгликам…

— Наверное, мне лучше подняться к себе, — сказал он и пошел прочь.

И только сейчас заметил, каким мягким от тепла его руки стал кусочек маргарина.

Девушка смотрела, как он уходит, и ее лицо абсолютно ничего не выражало. И вдруг крикнула ему вслед:

— Подождите!

— Зачем? — спросил он, оборачиваясь.

— Мне нужна ваша помощь. Помогите подобрать подходящую мебель. Из других квартир, вы же говорили. — Она шагнула к нему, ее обнаженное до пояса тело было красивым и грациозным: ни грамма лишнего веса. — Когда вы возвращаетесь с работы? Вы сможете помочь мне вечером?

— А вы сможете приготовить ужин? — спросил Изидор. — Если я принесу продукты?

— Нет, у меня слишком много дел. — Девушка так легко отмахнулась от его вопроса, что Джон сообразил: она не совсем поняла, о чем он.

Теперь, когда исчез ее былой страх, в девушке появилось что-то новое. Гораздо более странное. И, подумал Изидор, весьма прискорбное. Холодность.

«Будто дохнуло из пустоты между населенными мирами, — подумал Изидор. — Но вот что еще более странно… Пустота идет не от того, что она говорит или делает. Наоборот — от того, чего она не говорит и не делает».

— Как-нибудь в другой раз, — сказала девушка, повернулась и неспешно двинулась к двери в свою квартиру.

— Вы запомнили мое имя? Джон Изидор, и я работаю…

— Вы уже сообщили мне, на кого работаете. — Она резко остановилась, пинком распахнула дверь. — Ваш хозяин — некая персона по имени Ганнибал Слоут. Я уверена, что он существует только в вашем воображении. Меня зовут… — Она бросила на него еще один, полностью лишенный теплоты взгляд и настороженно сказала: — Я Рэчел Роузен.

— Из «Роузен Ассошиейшн»? — спросил Изидор. — Крупнейшего производителя человекоподобных роботов, которые используются в нашей колониальной программе?

Непонятное выражение промелькнуло на девичьем лице, но тут же исчезло.

— Нет, — сказала она. — Я никогда о них не слышала. И понятия не имею, чем занимается эта корпорация. Думаю, она — тоже плод больного воображения, присущего безмозглику Джону Изидору с его персональным эмпатоприемником. Бедному мистеру Изидору…

— Но из вашего имени следует, что вы…

— Мое имя, — сказала девушка, — Прис Стрэттон. Так меня зовут по мужу. Я употребляю только это имя. Я никогда не пользуюсь никаким другим именем, кроме Прис. Называйте меня Прис. — Она о чем-то задумалась и добавила: — Нет, лучше обращайтесь ко мне «мисс Стрэттон». Ведь мы совсем не знаем друг друга. По крайней мере, я вас не знаю.

Дверь за нею захлопнулась, и Джон остался один в усыпанном пылью холле.

Глава 7.

«Ну вот так вот», — подумал Дж. Р. Изидор, сжимая в руке кусок маргарина. — А может быть, она передумает и позволит мне называть ее Прис. Особенно если я раздобуду банку консервированных овощей, какие выпускали еще до войны».

Обрадованный этой мыслью, он шагнул к лестнице. Но тут к нему явилась другая мысль, вовсе не радостная.

«А вдруг она не знает, как их готовят, — подумал он. Но тут же сообразил: — О'кей, это я и сам могу. Я приготовлю обед на двоих и покажу ей, как это делается. И может, в будущем она сумеет сама, если захочет. А почему бы ей и не захотеть, если я покажу, как это делается. Все знают, что большинство женщин любят готовить. Даже такие молоденькие. У них такой инстинкт».

Поднявшись по лестнице, он вошел в свою квартиру.

«Иначе к этой Прис и не подступишься», — думал он, надевая белую рабочую одежду и понимая, что если даже очень поторопиться, он все равно опоздает на работу и мистер Слоут страшно рассердится. Ну и что из того? Странно, она не знает о Бастере Френдли. Это просто невозможно! Бастер — самый известный человек на Земле. Если, конечно, не считать Уилбура Мерсера… Но Мерсер — не человек, он, скорее, является существом со звезд, привнесенным в нашу культуру свыше. По крайней мере, так говорят люди. Так, к примеру, говорит мистер Слоут, а уж Ганнибал Слоут всяко знает, что говорит…

Странно и то, что девушка путается со своим собственным именем. Возможно, ей потребуется помощь…

«Смогу ли я оказать ей хоть какую-нибудь помощь? — спросил себя Джон. И не нашел ответа. — Я всего-навсего специал, безмозглик, у меня нет никаких знаний. Я не могу жениться. Я не могу эмигрировать, и пыль рано или поздно меня наверняка убьет. Мне нечего предложить Прис».

Переодевшись, он быстро поднялся по лестнице на крышу, к своему старенькому ховеркару.

* * *

Час спустя Джон уже сидел за рулем грузовичка, и ему сдали первое за день вышедшее из строя животное. Это был электрокот. Сейчас он лежал в пластиковом пыленепроницаемом контейнере в хвосте машины и часто и тяжко дышал. Будто задыхался… Любой бы поверил, что кот настоящий.

Изидор отправился назад, в клинику Ван Несса, — так солидно (и лживо) называлось заведение, которое в действительности являлось не более чем скромной мастерской по ремонту эрзац-животных.

Кот начал громко стонать.

«Ну и ну, — подумал Изидор. — Он издает такие жуткие звуки, как будто и вправду помирает. Возможно, закоротило батарею, и контуры постепенно выходят из строя».

Похоже, ремонт предстой^ серьезный, и Милту Борогроуву, технику клиники Ван Несса, придется приложить все свое умение.

«Я же не назвал хозяину кота даже приблизительную стоимость ремонта», — вспомнил Изидор и даже расстроился. Парень попросту отдал ему кота и сказал, что тому стало плохо ночью, на чем беседа и прекратилась. Хозяин кота уселся в мощный ховеркар последней модели и с ревом умчался в небо. Клиент был новый, Изидор видел его в первый раз.

— Продержишься, пока мы долетим до мастерской? — сказал Джон.

Кот лишь хрипел.

— Ладно, сейчас сяду и перезаряжу тебя.

Изидор опустил грузовичок на ближайшую свободную крышу, не выключая мотора, открыл пылезащитный контейнер, который, в сочетании с белой формой Изидора и украшающей машину эмблемой лечебницы, создавал полное впечатление, что перед вами — самый настоящий ветеринар для самых настоящих животных.

Электрический механизм, спрятанный под очень похожей на натуральную шкурой (выглядящей как длинная серая шерсть), булькал и пускал пузыри, видеокамеры глаз потухли, металлические челюсти были плотно сжаты. Изидора всегда поражало, как хорошо у эрзац-животных программируются «симптомы болезни». Вот и устройство, лежащее сейчас на его коленях, было смонтировано таким хитрым образом, что, когда выходил из строя один из главных узлов механизма, конструкция выглядела вовсе не сломанной, а по-настоящему больной. «Они способны одурачить кого угодно», — подумал Изидор, пытаясь отыскать на пушистом животе эрзац-животного крышку блока питания. Но крышка была маленькой, и сразу он ее не нашел, а долго возиться времени не было — механизм практически перестал работать. Если дело в замыкании, то можно перерезать один из питающих проводов. Тогда произойдет полное обесточивание, и, по крайней мере, с электрокотом ничего больше не произойдет. А в мастерской Милт заменит провод.

Изидор пробежал пальцами по псевдопозвонкам хребтины. Провода, которые тянутся от блока питания, должны быть где-то здесь. Здорово сделано!.. Жаль только, провода не обнаружить — как ни прощупывай!.. Несомненно, кот изготовлен компанией «Уилрайт и Карпентер»; их продукция дороже, чем у других фирм, зато сделано — комар носа не подточит!

Изидор еще раз провел пальцами по хребту и сдался. Все равно эрзац-кот перестал работать. Похоже, замыкание — если именно оно было причиной поломки — полностью разрядило аккумулятор или сожгло главный двигатель. «Ремонт будет недешев, — подумал Джон. — Очевидно, тот парень не отдавал животное, как положено, трижды в год на профилактику. Что ж, сумма, которую он выложит за ремонт, станет ему хорошим уроком».

Он вернулся на место водителя, грузовик вновь взмыл в воздух и быстро полетел к мастерской.

Во всяком случае, Изидору больше не надо было слушать бьющие по нервам хрипы электрокота.

«Ерунда какая! — подумал он. — Знаешь ведь, что слышишь всего лишь имитацию, что вопли издает динамик! Тем не менее все внутри выворачивается наизнанку. Вот бы подыскать другую работу!».

Изидор вздохнул. Если бы не IQ-тест, с которым ему не удалось справиться, он бы ни в жизнь не согласился на эту унизительную работу, которая к тому же плохо влияет на психику. С другой стороны, фальшивые страдания эрзац-животных ничуть не беспокоят Милта Борогроува и их общего босса, Ганнибала Слоута.

«Выходит, это только я такой, — подумал Джон Изидор. — Наверное, когда человек, став специалом, деградирует, то есть шагает вниз по ступенькам эволюционной лестницы и погружается в болото загробного мира… Ой, лучше об этом вообще не думать!..».

Ничто не угнетало его больше, чем то мгновение, когда он сравнивал свои нынешние умственные способности с теми, которые у него были раньше. День ото дня сообразительность и энергичность в нем таяли. Он ничем не отличался от тысяч похожих на него специалов, и все они двигались к куче пепла, превращаясь в живое хламье…

Для компании он включил приемник и настроился на аудио-версию шоу Бастера Френдли, которая сопровождала телепередачу ежедневно по двадцать три «горячих» часа непрерывно. Оставшийся от суток час отводился на две религиозные проповеди, прерываемые десятью минутами тишины.

— …рад вновь видеть вас на шоу, — сказал Бастер Френдли. — Давайте поприветствуем Аманду. Насколько я помню, прошло уже почти два дня с того момента, как ты здесь побывала. Скажи, дорогая, тебя взяли в новый фильмец?

— Я сабиралась натчать снимаца есчо фтчера, но они сахатели, тчтоп я натчала ф семь.

— В семь утра? — уточнил Бастер Френдли.

— Та, фее ферно, Байстер, ф семь утра! — Аманда Вернер хохотнула своим знаменитым смехом, почти имитирующим смех Бастера.

Аманда Вернер и несколько других красивых, элегантных, полногрудых леди из стран, названия которых не упоминались, плюс несколько так называемых сельских юмористов составляли — с некоторыми вариациями в очередности участия — основу шоу. Женщины вроде Аманды Вернер никогда не снимались в фильмах и никогда не участвовали в театральных спектаклях. Они жили своей собственной красивой жизнью, являясь гостями бесконечной программы Бастера. Изидор как-то даже прикинул, что они торчат в студии до семидесяти часов в неделю.

И когда только Бастер записывает, кроме телешоу, еще и радиопередачи? И как Аманда Вернер находит время, чтобы ходить к нему в гости всякий день, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом?.. И как им удается трепаться без умолку? Они же никогда не повторяются. Во всяком случае, Изидор ни разу не ловил их на этом. Их реплики, всегда остроумные, всегда новые, не были похожи на заранее отрепетированные. В телепередачах у Аманды переливались волосы, глаза сверкали, зубы сияли белизной. Она никогда никуда не уезжала, никогда не выглядела уставшей, никогда не запиналась, отвечая на бесконечные остроты, шутки и гэги Бастера. Шоу Бастера Френдли в телевизионной и радиоверсиях не только транслировалось через спутник на всю Землю, но и передавалось на колониальные миры. Предприняли даже трансляцию передачи в сторону Проксимы — на случай, если колонизация достигнет этой звезды. Доберись «Саландер-3» до цели своего полета, путешественники обнаружили бы там поджидающего их Бастера Френдли. И удовольствию их не было бы предела…

Впрочем, было в Бастере и то, что вызывало недовольство Джона Изидора. Тонкими, почти незаметными намеками Бастер высмеивал эмпатоприемники. И не от случая к случаю, а постоянно. Собственно говоря, он потешался и в данный момент.

— …никто не бросает в меня камни. — Бастер трепался все с той же Амандой Вернер. — И коли я соберусь взобраться по какому-нибудь склону на горку, то не забуду взять с собой пару бутылочек пива «Будвайзер»!

Аудитория в студии расхохоталась, послышались дружные аплодисменты. А Бастер продолжал:

— И я выложу вам архиважную новость, когда совершу восхождение. Засекайте время — новость явится к вам точно через десять часов!

— Фосьми и меня, тарагой! — заливалась Аманда. — Кроме пифа, фосьми и меня! Ф тот тень, когта они шфырнут ф тепя камень, я прикрою тепя сфоим телом!

Аудитория просто заревела от восторга, а Джон Изидор почувствовал бессильный гнев, от которого сразу заломило затылок. Почему Бастер Френдли постоянно издевается над мерсеризмом? Никто еще не решался на такое. Ведь Уилбура Мерсера даже ООН поддерживает. А американская и советская полиция публично заявили, что мерсеризм снижает преступность, поскольку граждане стали чаще сочувствовать соседям. «Человечеству необходимо как можно больше эмпатии!» — неоднократно заявлял Титус Корнинг, Генеральный секретарь ООН. Быть может, Бастер строит насмешки из зависти и ревности, предположил Изидор. Это, несомненно, объясняло бы многое, ведь они, Бастер и Уилбур Мерсер, явно соперничают. Но что за соревнование развернулось между ними? За что они борются?

Да за наши души, решил Изидор. Они сражаются за право контролировать наши психические сущности; с одной стороны — эмпатоприемники, с другой — гогот и насмешки Бастера Френдли.

Надо рассказать об этом Ганнибалу Слоуту, решил он. И спросить, верно ли мое предположение. Слоут должен знать ответ.

* * *

Посадив грузовик на крыше клиники Ван Несса, Джон быстро отнес контейнер, в котором лежал неподвижный эрзац-кот, вниз, в кабинет Ганнибала Слоута. Когда Изидор вошел, мистер Слоут оторвался от инвентарного перечня запасных частей, его серое, как пепел, лицо нахмурилось и покрылось рябью морщин. Словно вода под ветром… Ганнибал Слоут не был специалом, он просто был слишком стар, чтобы эмигрировать, и потому был вынужден доживать свои годы на Земле. Пыль постепенно разрушала его — лицо стало серым, серыми сделались и мысли; ноги потеряли силу, и былая энергичная походка превратилась в качающуюся и неуверенную. Он смотрел на окружающий мир сквозь очки, в буквальном смысле запорошенные пылью.

По каким-то причинам мистер Слоут никогда не протирал стекла очков. Похоже, он просто признал свое поражение и перестал сопротивляться радиоактивной пыли, и она давным-давно приступила к грязному процессу погребения мистера Слоута под собой. К настоящему времени пыль уже почти отняла у него зрение. За те немногие годы, что ему остались, она лишит его и остальных органов чувств, и в итоге у мистера Слоута останется только дребезжащий, напоминающий воронье карканье, голос, который, впрочем, тоже вскоре умолкнет навеки…

— Что это там у тебя? — спросил мистер Слоут.

— Кот. У него коротыш в блоке питания. — Изидор поставил контейнер прямо на заваленный бумагами стол.

— С какой стати ты приволок его ко мне? — возмутился мистер Слоут. — Тащи в мастерскую, к Милту. — Тем не менее он открыл крышку и вытащил электрокота на белый свет. Когда-то он и сам был ремонтником, причем очень хорошим.

— Мне кажется, — сказал Изидор, — что Бастер Френдли и мерсеризм борются за наши души.

— Если это так, — отозвался мистер Слоут, осматривая кота, — то Бастер побеждает.

— Он побеждает сейчас, — заметил Изидор. — Но в конечном итоге все равно проиграет.

Мистер Слоут поднял голову и уставился на своего работника:

— Почему это?

— Потому что Уилбур Мерсер всегда возрождается. Он вечен. Его сбрасывают с вершины холма, он погружается в загробный мир, но с неизбежно восстает из праха… И мы вместе с ним. Значит, мы вечны, как и он. — Изидор чувствовал себя удивительно хорошо: он так здорово складывал фразы. Обычно в присутствии мистера Слоута он начинал мямлить и запинаться.

— Бастер бессмертен не меньше Мерсера, — ответил мистер Слоут. — Нет никакой разницы.

— Как он может быть бессмертен? Он же человек.

— Не знаю, — сказал мистер Слоут. — Но это правда. Хотя, конечно, этого никогда не признают.

— И потому Бастер Френдли может подготовить за сутки сорок шесть часов шоу?

— Верно.

— А Аманда Вернер и все остальные женщины?

— Они тоже бессмертны.

— Неужели они — высшая форма жизни, пришедшая к нам из-за пределов Солнечной системы?

— Я никогда не мог определить это наверняка, — сказал мистер Слоут, все еще осматривая кота. Он снял запыленные очки и заглянул в приоткрытую пасть кота. — Разве лишь в отношении Уилбура Мерсера… — Последние слова он произнес почти неслышно.

Потом он выругался. Одно ругательство цеплялось за другое, как будто мистер Слоут сооружал словесную цепочку. Изидору показалось, что процесс «сооружения» длился не меньше минуты.

— Этот кот, — сказал наконец мистер Слоут, — настоящий, не подделка. Я знал, что когда-нибудь нечто подобное произойдет. И кот этот мертв. — Он глянул прямо в остекленелые глаза трупа и «соорудил» новую цепь ругательств.

В дверь заглянул Милт Борогроув — крупного телосложения мужчина в синем парусиновом фартуке.

— Что случилось? — спросил он. Увидев кота, он зашел внутрь кабинета и приподнял животное.

— Безмозглик приволок его сюда, — сказал мистер Слоут. Еще никогда прежде в присутствии Изидора он не произносил это слово вслух.

— Будь он еще жив, — вздохнул Милт, — мы бы отвезли его к настоящему ветеринару. Интересно, сколько он стоит? Есть у кого-нибудь каталог «Сидни»?

— В-ваша с-страховка п-покроет это? — спросил Изидор мистера Слоута. Он почувствовал, как у него задрожали ноги, перед глазами встала темно-бордовая завеса с вкраплениями зеленых пятнышек.

— Да, — прорычал мистер Слоут. — Но не это меня сейчас беспокоит. Мир потерял еще одно живое существо. Как это получилось, Изидор? Неужели ты не заметил разницы?

— Я думал, — с трудом выговорил Изидор, — что это отлично сделанный электрокот. Его качество меня одурачило… То есть я хочу сказать, что он выглядел как живой, потому что был мастерски изготовлен…

— Я думаю, Изидор не мог заметить разницу, — мягко произнес Милт. — Для него они все одинаковые, что живые, что поддельные. Он наверняка пытался спасти его. — Милт повернулся к Изидору: — Что ты предпринял, попытался заменить аккумулятор? Или определить, где в нем произошло замыкание?

— Д-да, — признался Изидор.

— Вероятней всего, кота бы все равно не удалось спасти, — сказал Милт. — Вины безмозглика в случившемся нет, Ган. Наоборот, он попал в точку: подделки стали чертовски напоминать настоящих животных. Посмотри, как в новых моделях действуют блоки, имитирующие болезни! А живые звери продолжают умирать, и это главная опасность, подстерегающая их владельцев. Мы от живых отвыкли, потому что видим вокруг только фальшивки.

— Проклятый лом! — произнес мистер Слоут.

— П-по утверждениям М-Мерсера, — сказал Изидор, — все ж-живое возрождается. Этот цикл с-справедлив и для ж-животных. Я хочу с-сказать, мы все взойдем вместе с-с ними, когда умрем.

— Это ты расскажешь тому парню, владельцу кота, — сказал мистер Слоут.

Изидор, не уверенный, что босс говорит серьезно, переспросил:

— Вы имеете в виду, что я должен с-собщить ему? Но ведь вы всегда лично с-связывались с-с клиентами. — Изидор страдал ВФ-боязнью, то есть не мог разговаривать по видеофону. Позвонить, тем более незнакомому человеку, было для него делом фактически невозможным.

Мистер Слоут прекрасно знал это.

— Не вешай на него этот груз, — сказал Милт. — Я сам позвоню. — Он подошел к видеофону. — Какой номер?

— Где-то здесь, у меня… — Изидор принялся судорожно рыться в карманах белого халата.

— Я хочу, чтобы позвонил безмозглик, — громко сказал Слоут.

— Я ж-же не могу п-пользоваться видеофоном, — крикнул Изидор, его сердце едва не выскакивало из груди. — Поскольку я волосатый урод, грязный и сутулый, с кривыми зубами и серым лицом. Кроме того, я болен из-за радиации и думаю, что скоро умру.

Милт улыбнулся и повернулся к мистеру Слоуту:

— Если бы я чувствовал себя так, как он, я бы тоже не стал пользоваться видеофоном. Торопись, Изидор, если ты не дашь мне номер, я не смогу позвонить, и тогда это придется делать тебе. — Он протянул Изидору раскрытую ладонь.

— Позвонит безмозглик, — сказал мистер Слоут. — Иначе он уволен. — Мистер Слоут не смотрел ни на Милта, ни на Изидора, он уставился в пространство перед собой.

— Да брось ты, — запротестовал Милт.

— М-мне не нравится, когда м-меня называют б-безмозгликом, — сказал Изидор. — П-пыль п-подействовала и на в-ваши организмы. Хотя и не на м-мозги, как у м-меня.

«Меня уволят, — подумал он. — Я не смогу позвонить».

И тут он вспомнил, что хозяин кота умчался на работу. И дома у него никого нет.

— Д-думаю, я с-смогу п-позвонить, — сказал он, вытаскивая из кармана визитку клиента.

— Видишь? — сказал мистер Слоут. — Он может, если на него надавить.

Подсев к видеофону, Изидор набрал номер.

— Вижу, — вздохнул Милт. — Но тебе не следовало на него давить. К тому же он прав: пыль подействовала на тебя, ты чертовски близок к слепоте. А еще через пару лет и слышать перестанешь.

— На тебя пыль тоже подействовала, Борогроув, — сказал Слоут. — Твоя кожа стала цвета собачьего дерьма.

На экране видеофона появилось лицо типичной белой женщины с волосами, стянутыми в тугой узел.

— Да? — сказала она.

— М-миссис П-Пилсен? — Изидора захлестнула волна ужаса: ему и в голову не могло прийти, что дома у хозяина кота осталась жена. — Я хотел бы п-п-поговорить с вами о к-к-к… — Он замолчал, потер рукой дергающийся в нервном тике подбородок и наконец справился с языком и губами: — Ваш кот.

— А-а, вы забрали с собой Горация, — сообразила миссис Пилсен. — У него в самом деле пневмония? Так считал мистер Пилсен.

— Ваш кот умер, — сказал Изидор.

— Боже! Как — умер?!

— Мы заменим его. У нас есть страховка. — Изидор оглянулся на мистера Слоута; тот, похоже, не возражал. — Владелец нашей фирмы, мистер Ганнибал Слоут… — Джон запнулся, — лично…

— Нет, — произнес мистер Слоут, — мы выпишем чек. Сумма — согласно каталогу «Сидни».

—..лично выберет для вас кота взамен умершего, — закончил фразу Изидор, сам себе удивляясь. Начиная разговор, он был уверен, что его хватит от силы на десяток слов. Но вот он уже произнес несколько фраз, и они следовали друг за другом, подчиняясь законам логики. Мистер Слоут и Милт Борогроув уставились на него, а он продолжал: — Опишите нам кота, которого вы бы хотели иметь. Окрас, пол, порода — бесхвостый, персидский, абиссинский…

— Гораций умер! — Это было все, что смогла вымолвить миссис Пил сен.

— У него была тяжелая форма пневмонии, — сказал Изидор. — Он умер на пути в клинику. Наш старший врач, доктор Ганнибал Слоут, не сомневается, что его уже невозможно было спасти. Но, к счастью, миссис Пилсен, мы можем заменить его.

Слезы навернулись на глаза миссис Пилсен.

— Гораций был уникальным котом. Другого такого не найдешь. Он часто — даже когда был еще котенком — вставал на задние лапы и смотрел на нас с таким выражением, будто хотел о чем-то спросить. Мы никогда не могли понять сути его вопроса. Возможно, сейчас он уже получил на него исчерпывающий ответ. Все мы там будем, в конечном счете.

На Изидора снизошло вдохновение.

— Может, вы желаете электрокота, точную копию Горация? Мы могли бы заказать для вас превосходную ручной работы модель фирмы «Уилрайт и Карпентер», которая будет до мельчайших деталей повторять вашего…

— Какой ужас! — воскликнула миссис Пилсен. — Что вы такое говорите! Не вздумайте предложить это Эду, он с ума сойдет. Он любил Горация сильнее всех остальных своих котов, а они у мужа были с самого детства.

Милт оттер Изидора от видеофона и сказал женщине:

— Мы можем выписать вам чек на сумму согласно каталогу «Сидни» или, как предложил мистер Изидор, готовы выбрать вам нового кота. Нам очень жаль, что ваш кот скончался, но, как уже заметил мистер Изидор, пневмония в тяжелой форме почти всегда приводит к летальному исходу.

Он произнес это как истинный профессионал; из всего штата клиники Ван Несса Милт лучше всех справлялся с деловыми разговорами по видеофону.

— Но как же я сообщу мужу? — вздохнула миссис Пилсен.

— Хорошо, мэм. — Милт чуть скривился. — Мы позвоним ему сами. Прошу вас сообщить номер его рабочего видеофона. — Он поднял руку и зашевелил пальцами.

Мистер Слоут сунул ему ручку и листок бумаги.

— Послушайте… — Миссис Пилсен, похоже, уже взяла себя в руки. — Возможно, ваш коллега прав. Возможно, мне следует заказать копию Горация, но только так, чтобы Эд никогда ничего не узнал и не мог отличить электрокота от настоящего.

— Если вы закажете копию, мы сделаем все возможное, — ответил Милт. В голосе его зазвучало сомнение. — Тем не менее, по опыту, хочу вас предупредить, что хозяина животного не одурачишь. Обычно копии заказывают для посторонних. Для соседей, к примеру… Как только присмотришься к электрическому животному повнимательнее…

— Эд никогда не присматривался к Горацию, хоть и любил его. Котом всегда занималась я. Ну, там, меняла песок в ящике и прочее… Думаю, мне стоит заказать электрокота, но если Эд выведет нас на чистую воду, вы подберете настоящего, взамен Горация. Хотя, я, конечно, не хочу, чтобы мой муж узнал. Боюсь, для него это будет удар. Именно поэтому он и держал кота на расстоянии. И когда Гораций на самом деле заболел… пневмония, вы сказали?.. Эд буквально запаниковал и отказывался верить в это. Потому долго вас не вызывал. Слишком долго… Я догадывалась, еще до вашего звонка. — Она кивнула, с трудом сдерживая слезы. — Сколько времени уйдет на изготовление копии?

— Десять дней, — ответил Милт, прикинув. — Мы доставим его днем, когда ваш муж будет на работе. — Милт попрощался, выключил видеофон и повернулся к мистеру Слоуту: — Ее муж разберется в том, что перед ним липа, за пять секунд. Но раз она хочет…

— Владельцам, которые любят своих питомцев, — уныло сказал мистер Слоут, — в таких случаях не позавидуешь. Какое счастье, что нам не надо иметь дело с настоящими животными. Представьте, настоящему ветврачу приходится делать такие звонки ежедневно! — Он внимательно посмотрел на Изидора. — Иногда ты кажешься не таким уж и глупым, Изидор. Ты вел разговор вполне рассудительно. Даже если учесть, что потом тебя заменил Милт.

— Он все сделал лучше некуда, — согласился Милт. — Боже, как это трудно! — Он поднял труп Горация. — Я отнесу его вниз, в мастерскую. Ган, позвони в фирму «Уилрайт и Карпентер», пусть пришлют дизайнера обмерить и сфотографировать. Я не позволю им забирать кота в свои мастерские. Я потом сам сравню копию с оригиналом.

— Пусть-ка с ними поговорит Изидор, — решил мистер Слоут. — С него все это началось. После разговора с миссис Пилсен он вполне справится со звонком в «Уилрайт и Карпентер».

Милт повернулся к Изидору:

— Главное — не отдавать им оригинал. А они будут на этом настаивать, потому что так им будет легче справиться с работой. Будь решителен и настойчив.

— Угу. — Изидор моргнул. — О'кей! Наверное, стоит позвонить прямо сейчас, пока кот не начал разлагаться. Мертвые тела ведь разлагаются, или что там с ними происходит?

Внутри него родилась волна ликования.

Глава 8.

Посадив служебный ховеркар — более скоростной и мощный, чем стандартные модели, — на крыше Дворца правосудия (Сан-Франциско, Ломбард-стрит), охотник за премиальными Рик Декард, взяв кейс, спустился в кабинет Гарри Брайанта.

— Скоро же ты вернулся, — сказал тот, откинулся на спинку кресла и взял щепотку нюхательного табака «Специальный № 1».

— Я получил сведения, за которыми вы меня посылали, — ответил Рик, уселся в кресло напротив и поставил кейс на пол.

«А ведь я очень устал», — вдруг понял он. А еще он понял, что почувствовал усталость в момент возвращения в департамент. И теперь подумал, появится ли у него возможность отдохнуть перед предстоящей работой.

— Как там Дейв? — спросил он. — С ним можно поговорить? Я хочу повидать его, прежде чем займусь первыми анди.

— Сначала ты разберешься с Полоковым, — сказал Брайант. — С тем анди, что продырявил Дейва. Его надо отправить в отставку как можно скорее, ведь он знает, что находится в нашем списке.

— До разговора с Дейвом?

Брайант потянулся за бумажным листком:

— Полоков нашел работу в городе. Он стал мусорщиком, вывозит отходы. — Он протянул ориентировку Рику.

— Кажется, на эту работу принимают только специалов? — сказал тот.

— Полоков и подделывается под сильно деградировавшего специала. И, кстати, неплохо справляется с ролью. Это-то Дейва и обмануло — Полоков и выглядит, и ведет себя как безмозглик. Играет столь искусно, что даже Дейва обвел возле пальца. Значит, теперь ты не сомневаешься в шкале Войта-Кампфа? Ты абсолютно уверен в ней после Сиэтла?

— Абсолютно, — коротко ответил Рик. Он не стал вдаваться в подробности того, что произошло.

— Что ж, поверю на слово, — сказал Брайант. — Но вдруг все решит единственная ошибка…

— Не решит. Ошибок в охоте за анди не будет. Обойдемся без сложностей.

— Но ведь модель «Нексус-6» сложна…

— Я уже выявил одного, — сказал Рик. — А Дейв — двоих. Даже троих, если добавить Полокова. Ладно, первым делом я отправлю в отставку Полокова, а вечером или завтра утром поговорю с Дейвом. — Рик потянулся за бумагой с данными на андроида Полокова.

— Есть еще одна новость, — заметил Брайант. — К нам направляется советский коп. Пока ты находился в Сиэтле, я получил от него вызов. Он связался со мной прямо с борта аэрофлотовского ракетоплана, который прибывает в час. Его имя Шандор Кадали.

— Чего он хочет?

Крайне редко, чуть ли не впервые, копы из ВПУ забирались в Сан-Франциско.

— ВПУ проявляет большой интерес к «Нексус-6». Они просили, чтобы ты взял в пару их человека. В качестве наблюдателя… А может, он и поможет, если сумеет. Тебе самому решать, как его использовать. Но я уже дал согласие на совместную работу.

— А что будет с премиальными? — спросил Рик.

— Полагаю, делиться тебе не придется, — проскрипел Брайант.

— Ну что ж, такое решение финансово привлекательно. — У Рика не было абсолютно никакого желания делиться своим счастливым выигрышем с головорезом из ВПУ.

Брайант это, разумеется, понимал.

Рик принялся изучать ориентировку на Полокова. В документе было описание человека — вернее, анди, — его адрес и место работы: «Компания по уборке мусора с прилегающих к заливу территорий» с центральным офисом на Гиэри.

— Будешь дожидаться советского копа, чтобы тот помог тебе отправить Полокова в отставку? — спросил Брайант.

— Я всегда работаю один, — ощетинился Рик. — Конечно, решение принимать вам… Я выполню любой приказ. Но я бы предпочел разобраться с Полоковым прямо сейчас, пока не прилетел Кадали.

— Ладно, будь по-твоему, — решил Брайант. — Но когда приступишь ко второму пункту списка… Следующая у нас мисс Люба Люфт, вот ее данные… Когда возьмешься за нее, подключишь к делу Кадали.

Рик переложил документы со стола в кейс, вышел из кабинета начальника и вновь поднялся на крышу, где стоял ховеркар. «А теперь пора наведаться в гости к мистеру Полокову», — сказал он себе и похлопал рукой по стволу лазерника.

* * *

Отправившись в гости к андроиду Полокову, Рик решил сначала посетить офис «Компании по уборке мусора».

— Я ищу одного вашего работника, — сообщил он хмурой седой женщине, сидящей у видеофонного коммутатора.

Здание «мусорной компании» удивило его: огромное и современное, с большим количеством кабинетов для служащих, кругом ковры с толстым ворсом и дорогие столы из натурального дерева. Рик в очередной раз убедился, что сбор и переработка мусора и отходов в послевоенные годы — это весьма и весьма прибыльный бизнес. Планета все больше и больше напоминает помойку, и чтобы сохранить ее для людей, помойку требуется чистить и вывозить… Ведь как любит шутить Бастер Френдли: «Земля погибнет под слоем, но не радиоактивной пыли, а хламья».

— Вам к мистеру Экерсу, — сказала хмурая женщина. — Мистер Экере — главный менеджер по персоналу. — Она указала на заваленный бумагами внушительный стол (правда, из искусственного дуба), за которым сидел тощий невзрачный тип в очках с толстыми стеклами.

Рик сунул ему под нос идентификат полицейского:

— Где сейчас находится служащий вашей компании Полоков? На работе или дома?

Мистер Экере неохотно проконсультировался со своими бумагами и сказал:

— Полоков сейчас должен быть на работе. Утилизация ховеркаров на нашей фабрике в Дейли-Сити и затапливание их в заливе. Однако… — Менеджер по персоналу замялся, проконсультировался с очередной бумагой, снял трубку видеофона и переговорил с кем-то. — Выходит, его нет? — спросил он, подводя итог переговоров, положил трубку и повернулся к Рику: — Полоков сегодня на работу не вышел. Объяснений от него не поступило. Что он натворил, офицер?

— Если он вдруг появится, — сказал Рик, — не сообщайте ему, что я здесь был и расспрашивал о нем. Понимаете?

— Да, понимаю, — ответил Экере, надув губы — как будто Рик только что высмеял его познания в сути полицейской работы.

Далее Рик погнал служебный ховеркар к дому в Тендерлойне где жил Полоков. «Мы никогда не поймаем его, — говорил он себе. — Брайант и Холден слишком медлительны. Вместо того, чтобы устраивать мне командировку в Сиэтл, Брайант должен был отправить меня по следу Полокова еще прошлой ночью, сразу после того, как Дейв Холден напоролся на луч лазерника».

Он посадил кар на крышу, выбрался из кабины и двинулся к шахте лифта.

«Что за мрачное место», — подумал он, оглядываясь.

Заброшенные загоны для животных, засыпанные многолетней пылью, в одной из клеток — останки эрзац-животного, похоже, электроцыпленка… Оказавшись в лифте, Рик спустился на этаж, где жил Полоков, нашел холл перед квартирой, весьма смахивающий на подземную пещеру. Он включил узколучевой полицейский фонарик, питающийся от атомной батарейки, и осмотрел холл, а затем еще раз заглянул в ориентировку с данными Полокова: тест Войта-Кампфа был к андроиду применен, так что без этой части задания можно было обойтись и переходить сразу к уничтожению.

«Хорошо бы покончить с ним прямо здесь», — подумал Рик. Он поставил на пол сумку с боекомплектом, на ощупь открыл ее и достал модулятор «Пенфилд» с круговым излучателем; установил ключ настройки на оцепенение. Самого Рика от действия модулятора защищал компенсирующий остронаправленный луч, нацеленный на него из металлического корпуса прибора.

«Сейчас они уже стоят как замороженные, — подумал Рик, выключая модулятор. — И люди, и анди. Я ничем не рискую. Остается одно — зайти в квартиру и пристрелить Полокова из лазерника. Если, конечно, он в квартире, что вовсе не факт».

С помощью универсального ключа, анализирующего и открывающего все известные виды замков, он справился с дверью и проник в квартиру с лазерником наготове.

Полокова не наблюдалось. Квартира была завалена обломками мебели и мусором, представляя собой настоящую обитель хламья. Личных вещей Полокова тоже не было — кругом валялось только то, что андроид, вселяясь, унаследовал от прошлого и что, покидая квартиру, оставил будущему (если, конечно, найдется следующий арендатор).

«Так и я знал, — сказал себе Рик, — Ну что ж, первая тысяча долларов удрала. Вполне возможно, она уже на пути в Антарктический округ. Главное — вне моей юрисдикции. Теперь Полокова отправит в отставку другой охотник за премиальными из другого департамента. Он же и деньги получит. А мне надо отправляться за следующим анди, пока не вспугнули всю группу… Итак, познакомимся с Любой Люфт».

Вернувшись в кабину ховеркара, он доложил Гарри Брайанту:

— С Полоковым не повезло. Смылся. Думаю, сразу после того, как ранил Дейва. — Рик посмотрел на часы. — Хотите, чтобы я встретил и захватил с собой Кадали прямо из аэропорта? Это сэкономит время, а мне не терпится заняться мисс Люфт. — Ориентировка на дамочку-анди уже лежала на его коленях, и он внимательно изучал ее.

— Хорошая мысль, — сказал Брайант. — Правда, мистер Кадали уже здесь. Его ракетоплан приземлился раньше расписания. Один момент!.. — Брайант переговорил с невидимым собеседником. — Он прилетит к тебе и встретит тебя там, где ты сейчас находишься, — сообщил Брайант, вновь повернувшись к экрану. — А ты тем временем изучишь данные мисс Люфт.

— Оперная певица. Якобы из Германии. В настоящее время работает в «Оперной компании Сан-Франциско». Должна иметь превосходный голос, раз пробилась так быстро… О'кей, я подожду Кадали здесь. — Рик продиктовал Брайану свои координаты и прервал связь.

«Придется строить из себя оперного знатока, — решил Рик, перечитывая ориентировку. — Интересно было бы послушать, как она исполняет партию донны Анны в „Дон Жуане"…».

В его коллекции имелись записи великих певиц прошлого, таких как Элизабет Шварцкопф, Лотте Леман и Лиза Делла Каза. По крайней мере, пока он будет готовить тестер Войта-Кампфа, у него будет о чем поговорить с Любой Люфт…

Видеофон издал сигнал вызова. Рик поднял трубку.

— Мистер Декард, вызов из Сиэтла, — сообщила дежурная видеофонистка департамента. — Мистер Брайант велел соединить с вами. Вызов из «Роузен Ассошиейшн».

— О'кей, — .согласился Рик.

«Какого черта им от меня надо?» — удивился он. Насколько он успел заметить — где Роузены, там неприятности. Ничего Другого от них не дождешься…

На экране появилось лицо Рэчел Роузен.

— Привет, офицер Декард. — Голос ее был откровенно заискивающим, и это сразу насторожило Рика. — Вы сейчас очень заняты? Или я могу поговорить с вами?

— Можете, — кивнул Рик.

— В корпорации обсудили ситуацию, сложившуюся из-за сбежавших «Нексус-6». Поскольку мы лучше всех знаем этот тип мозга, мы решили, что у вас будет больше шансов на успех, если один из нас поработает в паре с вами.

— И чем же вы сможете помочь?

— Ну, по ходу дела будет видно. Когда вы начинаете поиски?

— И все же… Чем вы поможете?

Рэчел долго не раздумывала:

— Любой «Нексус-6» при приближении человека настораживается. А вот если в контакт с ним войдет другой «Нексус-6»…

— Вы определенно намекаете на себя.

— Да. — Она кивнула, лицо ее сделалось серьезным.

— Вы уже помогли мне. Больше чем достаточно.

— Но я действительно считаю, что вы нуждаетесь в моем присутствии.

— А я сомневаюсь… Хорошо, я обдумаю ваше предложение и перезвоню.

«После дождичка в четверг, — сказал он себе. — Если я в ком и нуждаюсь, то только не в Рэчел Роузен, прочесывающей вместе со мною пыльные коридоры».

— Неправда, — сказала Рэчел. — Вы вовсе не перезвоните. А между тем, и вы представить себе не можете, сколь опасным может оказаться сбежавший «Нексус-6» и как сложно с ним справиться. Мы считаем себя вашими должниками… Ну, вы ведь помните, как мы себя с вами повели…

— Я обязательно приму ваши предостережения к сведению. — Рик собрался повесить трубку.

— Без меня, — быстро сказала Рэчел, — один из них обязательно отправит вас в отставку. Он вас опередит!

— До свидания! — Рик отключился.

«Нормален ли мир, — спросил он себя, — в котором андроид звонит охотнику за премиальными и предлагает помощь?».

Рик связался с дежурной видеофонисткой департамента.

— Не соединяйте меня больше с Сиэтлом.

— Да, мистер Декард. Мистер Кадали уже разыскал вас?

— Нет, я еще жду его. Ему бы надо поспешить, я не собираюсь торчать тут целый день. — Рик повесил трубку.

Он снова взялся за ориентировку на Любу Люфт, но тут в небе появилось такси, опустившись на крышу в нескольких ярдах от машины Рика. Из такси вылез краснолицый мужчина ангелоподобной внешности, лет пятидесяти пяти, одетый в дорогую шинель, пошитую в русском стиле. Он приблизился к ховеркару Рика, улыбаясь и протягивая для приветствия руку.

— Мистер Декард? — спросил он со славянским акцентом. — Премиальный охотник полицейского департамента Сан-Франциско?

Опустевшее такси поднялось в воздух, русский проводил его отсутствующим взглядом.

— Шандор Кадали, — представился он затем, открыл дверцу ховеркара и угнездился на соседнем с Риком сиденье.

Обмениваясь с Кадали рукопожатием, Рик заметил у представителя ВПУ лазерный пистолет совершенно незнакомой модели.

— Нравится? — сказал Кадали. — Интересная штучка, не так ли? — Он вытащил пистолет из кобуры. — Я раздобыл его на Марсе.

— Мне казалось, я знаю все марки ручного оружия, — признался Рик. — Даже те, что производятся и используются в колониях.

— Мы сделали это для самих себя, — сказал Кадали, сияя, как славянский Санта-Клаус. Его румяное лицо просто переполняла гордость. — Вам нравится? У него есть конструктивное отличие от предыдущих моделей… Посмотрите сами. — Он передал пистолет Рику.

Тот, имея за спиной многолетний опыт обращения с оружием, тщательно изучил лазерник.

— И в чем же отличие? — спросил он, не понимая.

— А вы нажмите спуск.

Направив ствол в окно ховеркара, Рик так и сделал. Однако ничего не произошло, луч не появился. Рик озадаченно глянул на Кадали.

— Спусковой блок отсоединен, — бодро сказал Кадали. — Он остался у меня. Видите? — Гость разжал кулак — на его ладони лежала микросхема. — В этом случае можно целиться в кого угодно. Не боясь, что случайно выстрелишь.

— Вы не Полоков, вы — Кадали, — сказал Рик.

— Вы, наверное, хотели сказать наоборот? Напутали с перепугу?

— Я имел в виду, что вы — Полоков, андроид. Вы не из советской полиции. — Рик носком ботинка нажал кнопку защиты от опасности, вмонтированную в пол кабины ховеркара.

— Почему не стреляет мой лазерный пистолет? — спросил Кадали-Полоков, целясь в Рика. Он выдернул из гнезда микросхему спускового блока, снова вставил ее и опять нажал кнопку.

— Синусоидальная волна превращает луч лазера в поток самого обыкновенного света, — объяснил Рик.

— В таком случае я самым обыкновенным образом сверну вам шею. — Андроид бросил оружие и потянулся обеими руками к горлу Рика.

Как только пальцы андроида коснулись его шеи, Рик выстрелил из старинного «Магнума» 38-го калибра, кобура которого всегда пряталась у него под мышкой. Пуля попала андроиду в голову, и его черепная коробка буквально взорвалась.

Великолепный мозг «Нексус-6», почти обманувший охотника за премиальными, превратился в миллионы крохотных частиц, сумасшедшим вихрем разлетевшихся по кабине ховеркара. Похожие на радиоактивную пыль, они тут же начали оседать на одежде Рика.

Безголовое тело «отставленного» андроида ударилось о дверцу кара, оттолкнулось от нее и всей своей тяжестью навалилось на Рика, который с трудом отпихнул от себя подергивающийся в конвульсиях «труп».

Потом он дрожащей рукой дотянулся до видеофона, снял трубку и связался с Дворцом правосудия.

— У меня срочное сообщение, — сказал он. — Передайте Гарри Брайанту, что я зацапал Полокова.

— Вы зацапали Полокова. Полагаю, мистер Брайант поймет ваше сообщение, не так ли?

— Еще как поймет! — заверил Рик и отключился.

«Никогда я не был так близок к Богу! — сказал он себе. — Мне стоило бы задуматься над предостережением Рэчел Роузен, но я повел себя как идиот и едва не поплатился за беспечность. Но в конечном итоге, я зацапал Полокова».

Его надпочечники прекратили выбрасывать в кровь адреналин; сердце перестало колотиться как сумасшедшее; дыхание быстро успокаивалось. Правда, его все еще продолжало трясти.

«Как бы то ни было, — вздохнул Рик, — я только что заработал тысячу долларов. И они достались мне не на халяву. Реакция у меня лучше, чем у Дейва Холдена. Но, конечно, случившееся с Дейвом заставило меня держать ушки на макушке; этого нельзя не признать. Дейва-то предупредить было некому».

Он снова взялся за видеофон и набрал номер своей квартиры. Дожидаясь ответа, сумел закурить: руки почти перестали трястись.

Наконец на экране появилось опухшее от шестичасовой депрессии и самообличений лицо жены. Айрен выглядела так, будто неделю не отрывалась от бутылки.

— О, привет, Рик!

— Что случилось с кодом «пять-девять-четыре», который я набрал перед выходом из дома? Неужели модулятор…

— Я перенабрала код. Сразу, едва ты ушел. Что тебе надо? — Голос ее быстро погружался в привычное болото тоски. — Я ужасно устала, у меня нет никаких надежд. Никаких!… Даже на наш с тобой брак! Тебя наверняка ухлопает какой-нибудь анди. Или это уже произошло? И ты звонишь, чтобы сообщить мне об этом? Анди ранил тебя?

Где-то за ее спиной заревел телевизор, завопил Бастер Френдли, сразу же заглушив голос Айрен. Рик видел ее шевелящиеся губы, но слышал один только телевизор.

— Послушай! — рявкнул он, пытаясь перекричать Бастера Френдли. — Ты можешь меня выслушать?! Мне наконец повезло! Появилась новая модель андроидов. С ними, похоже, никто, кроме меня, не справится! Пока я отправил в отставку всего одного, но это только начало. Знаешь, что у нас появится после того, как я закончу?

Айрен посмотрела на него невидящими глазами и кивнула:

— О-о-о!

— Я же еще ничего не сказал!

Можно было, конечно, выложить ей пришедшую на ум идею, но это было бессмысленно. На сей раз она ушла в депрессию слишком глубоко. Она даже не слышит его слов. Это все равно что говорить с пустотой…

— Увидимся вечером, — горько сказал Рик и повесил трубку.

«Будь она проклята! — выругался он. — Чего ради я все время рискую жизнью? Ее совершенно не заботит, сможем ли мы приобрести страуса или нет. Ее ничем не прошибить. Почему я не развелся с нею два года назад, когда к нам впервые пришла мысль разбежаться? Впрочем, ничто не мешает разбежаться и сейчас…».

Рик наклонился, собрал рассыпавшиеся по полу кабины документы, в том числе и ориентировку на Любу Люфт. Его продолжали преследовать невеселые мысли о жене.

«Никакой поддержки от нее не дождешься, — думал он. — Андроиды, с которыми я сталкивался, обладали большей жаждой жизни, чем моя жена. Как ни крути, Айрен ничего не способна мне дать».

Ему вдруг вспомнилась Рэчел Роузен.

«Ее предостережение относительно менталитета модели «Нексус-6» полностью подтвердилось, — подумал он. — Если не потребуется делиться премиальными, я бы согласился поработать в паре с нею».

Столкновение с Кадали-Полоковым кардинально изменило его взгляды на возможности анди.

Включив двигатель ховеркара, он ринулся в небо и направился к зданию военно-мемориального оперного театра, где, если верить Дейву Холдену, он мог найти в это время дня Любу Люфт.

Рик с удивлением обнаружил, что ждет встречи с нею. Некоторые андроиды-женщины казались ему весьма привлекательными. Более того, кое-кто из них вызывал в нем самое настоящее чувство физического влечения. Это было весьма странное ощущение: умом он понимал, что перед ним машины, но они все равно вызывали у него эмоциональную реакцию.

Вот, к примеру, Рэчел Роузен… Впрочем, нет, решил он, Рэчел слишком тоща. Грудь, как у маленькой девочки. Плоская, как доска, и совершенно неинтересная. Можно найти какую-нибудь и посимпатичнее. Что говорится в ориентировке о Любе Люфт, на сколько лет она выглядит?

Он вытащил из кейса нужный документ и заглянул в графу «кажущийся возраст».

«Двадцать восемь», — гласила ориентировка. Однако сделать окончательный вывод можно только при личной встрече, в контактах с анди всегда так.

«Хорошо, что я хоть что-то знаю об опере, — подумал Рик. — В этом еще одно мое преимущество перед Дейвом: в смысле культуры я более развит. И я попытаюсь сам отправить в отставку еще одного анди, прежде чем попрошу помощи у Рэчел. Если, конечно, мисс Люфт не окажется крепким орешком…».

Однако интуиция подсказывала ему, что с певичкой проблем не возникнет. Полоков из всей восьмерки считался самым крутым. Остальных, даже не знающих, что на них началась охота, он положит одного за другим, как утиный выводок…

Спускаясь к украшенной декоративными элементами крыше оперного театра, он распевал попурри из оперных арий на псевдоитальянском языке, слова которого сочинял тут же, на ходу. Даже без «Пенфилда», которого сейчас не было под рукой, настроение Рика было пропитано сплошным оптимизмом. И острым ощущением ликующего предчувствия.

Глава 9.

Старинное здание оперного театра было построено из стали и камня и имело форму кита. Рик прошел в его брюхо и сразу же окунулся в гармонию голосов и звуков музыкальных инструментов. Оказалось, он попал на репетицию. Труппа работала над «Волшебной флейтой» Моцарта — он мгновенно узнал мелодию последней сцены первого акта. Мавры-рабы — другими словами, хор — вступили чуть раньше, нарушив прелесть простого ритма волшебных колокольчиков.

«Приятная неожиданность», — улыбнулся Рик и уселся в одно из кресел бельэтажа. «Волшебная флейта» была одной из самых любимых его опер. Внимания на него, похоже, никто не обращал.

На сцене Папагено, одетый в фантастическое одеяние из птичьих перьев, присоединился к Памине, чтобы спеть четверостишие, от которого у Рика всегда накатывались слезы на глаза.

Könnte jeder brave Mann solche Glöckchen finden, seine Feinde würden dann ohne Mühe schwinden.[6]

«Жаль, — подумал Рик, — что в реальной жизни нет волшебных колокольчиков, которые могут заставить наших врагов исчезнуть. Да и сам Моцарт, написав „Волшебную флейту", почти тут же умер — на четвертом десятке — от какой-то болезни почек. И похоронен был вместе с нищими».

Вспомнив это, Рик задался вопросом: а предчувствовал ли Моцарт, что будущего для него не существует, что он уже растратил все отпущенное ему время? «Возможно, то же ждет и меня, — подумал он, наблюдая за продолжающейся репетицией. — Подойдет к концу репетиция, закончатся спектакли, умрут певцы, рано или поздно утихнет последняя нота… В итоге имя „Моцарт" будет побеждено всепоглощающей пылью. Если не здесь, на Земле, так на другой планете. Все что мы можем, так это ускользать какое-то время от назначенной нам судьбы. Вот и анди… Какое-то время они могут ускользать от меня, но рано или поздно все равно будут отправлены в отставку. Либо мной, либо другим охотником за премиальными. В каком-то смысле я — часть разрушающей мир энтропии. „Роузен Ассошиейшн" создает, а я разрушаю. Во всяком случае, так это должно казаться им».

На сцене Папагено и Памина теперь пели дуэтом. Рик, прервав философские размышления, слушал их голоса.

Папагено. Дитя мое, что нам теперь сказать?

Памина. Лишь правду, вот что можем мы сказать!

Подавшись вперед, Рик принялся изучать Памину и ее замысловатое платье с волочащимся сзади шлейфом. Сравнив ее внешность с ориентировкой, Рик удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

«Вот он, мой третий андроид модели „Нексус-6"», — подумал °н удовлетворенно. — Его зовут Люба Люфт. Ирония судьбы, но ее роль пробуждает сентиментальность. Что ж, такой энергичный и привлекательный беглый андроид вряд ли сообщит правду о себе».

Люба Люфт продолжала петь, и Рик поражался возможностям ее голоса. Сравнивая его с записями старых мастеров из своей коллекции, он все больше убеждался, что Люба Люфт ни в чем им не уступает. В «Роузен Ассошиейшн» создали шедевр, этого нельзя не признать. И он вновь ощутил себя, sub specie aeternitatis[7], разрушителем того, что видит и слышит.

«Возможно, чем лучше она функционирует, чем лучше поет, тем нужнее я, — подумал он. — Останься андроиды низкокачественными, как древние Q-40 (производитель — «Дирейн Ассошиейшн»), то не возникло бы никаких проблем, и никому бы не потребовались мои профессиональные навыки…».

Люба Люфт продолжала петь.

«И все-таки — когда же ее прикончить? — подумал он. И решил: — Да чем скорее, тем лучше. Хотя бы в перерыве, когда она окажется в гримерной».

Репетицию прервали, когда завершился первый акт. Дирижер на английском, французском и немецком языках объявил, что репетиция продолжится через полтора часа, и отправился прочь из оркестровой ямы. Музыканты, убрав инструменты, последовали за ним. Рик встал из кресла и направился за кулисы, туда, где располагались артистические уборные. Он шагал за музыкантами, раздумывая, не пора ли начать процесс «отставки».

«Самое время, — решил он. — Надо кончать с нею как можно быстрее. Немедленно приступаю к делу, и как только получу убедительные доказательства…» Впрочем, он понимал, что убедительные доказательства будут получены только в процессе тестирования. «Кроме того, может оказаться, что Дейв в случае с Любой Люфт ошибся», — подумал он.

Рик и вправду в глубине души надеялся, что Холден ошибся. Но понимал, что это маловероятно. Интуиция профессионала говорила Рику об обратном. А она за долгие годы работы в департаменте ни разу его не подводила…

Остановив статиста, одетого в костюм мавра-раба, Рик спросил, где находится гримерная мисс Люфт. Мавр подсказал. Через минуту Рик был у двери, на которой висел листок бумаги с надписью: «Мисс Люфт. Просьба не беспокоить». Рик вздохнул и постучал.

— Войдите.

Он вошел. Девушка сидела возле гримерного стола. На ее коленях лежала раскрытая папка с нотами — певица просматривала партитуру, делая в ней пометки шариковой ручкой. Мисс Люфт была в сценическом костюме Памины, край шлейфа лежал на соседнем стуле.

— Да? — Она оторвала глаза от партитуры. — Вы же видите, я занята.

Грим делал ореховые глаза девушки неправдоподобно большими. В ее английском Рик не уловил ни малейшего акцента.

— Вы поете лучше, чем Шварцкопф, — сказал он.

— Кто вы? — В голосе певицы прозвучали холодные и враждебные нотки.

Но Рик уловил и совсем другой холод — тот, которым веяло от всех андроидов. Они выделялись одним и тем же: мощный интеллект, целеустремленность… и холодность. Она всегда вызывала у него чувство сожаления. Но без нее он бы не смог их выслеживать.

— Я из полицейского департамента Сан-Франциско.

— Да? — Ее огромные ореховые глаза остались спокойны, она даже не моргнула. — И что же вас привело сюда? — Она была сама любезность.

Усевшись в ближайшее кресло, Рик открыл кейс:

— Меня прислали провести с вами стандартный персонифицирующий тест. Мне нужно всего несколько минут.

— Это столь срочно? — Она кивнула на папку с партитурой. — Я еще далеко не закончила… — Теперь она смотрела на гостя с опаской.

— Очень и очень срочно! — Рик начал доставать из кейса элементы тестера Войта-Кампфа.

— Это тест на определение «ай-кью»?

— Нет, на эмпатию.

— Тогда мне придется надеть очки. — Она потянулась к ящику стола.

— Если вы обходитесь без очков, изучая партитуру, то они и при тестировании вам не понадобятся. Я продемонстрирую вам несколько картинок и задам несколько вопросов. — Рик встал, подошел к девушке и прилепил к ее сильно напудренной щеке адгезивный диск с датчиками. — А еще мы пустим в ваш глаз лучик света. — Он пристроил у нее на голове «карандаш». — Ну вот и все.

— Вы предполагаете, что я андроид, так ведь? — спросила певица почти шепотом. — Но я вовсе не андроид! Я никогда не была на Марсе! И ни разу в жизни не видела андроидов! — Ее Длинные накладные ресницы непроизвольно задрожали; было видно, что она изо всех сил пытается взять себя в руки. — Вы получили информацию, что в труппе скрывается андроид? Я бы с удовольствием помогла вам… А разве бы я предложила вам свою помощь, если бы была андроидом?

— Андроид, — спокойно объяснил Рик, — не заботится о судьбе остальных андроидов. Это один из признаков, по которым мы их и выявляем.

— В таком случае, — сказала мисс Люфт, — вы должны быть андроидом.

Рик ошарашенно уставился на девушку.

— Потому что, — продолжала она, — ваша работа — убивать других андроидов, не так ли? Вы… Вы… Как же их называют?.. — Она изо всех сил пыталась вспомнить.

— Я — охотник за премиальными, — сказал Рик. — Но я вовсе не андроид.

— Этот тест, которым вы хотите меня проверить… — В ее голос вернулось спокойствие. — Вас самих-то проверяли?

— Да, — кивнул Рик. — Давным-давно, когда устраивался на работу в департамент.

— А вдруг это искусственная память?!. У андроидов ведь бывают искусственные воспоминания…

— Мое начальство знает о предстоящем тестировании. Оно проводится в принудительном порядке.

— А может, раньше существовал похожий на вас человек, но вы убили его и заняли его место. И ваше начальство об этом и знать не знает. — Она улыбнулась. Как будто приглашала Рика поверить в невероятное.

— Давайте-ка лучше приступим к тестированию. — Он вытащил из кейса вопросник.

— Я готова пройти тест, — сказала Люба Люфт, — но только после вас.

Рик снова был ошарашен.

— Это было бы вполне справедливо, — продолжала девушка. — Тогда бы я убедилась… Я же не знаю… Вы кажетесь таким жестоким и странным. — Она вздрогнула, будто от холода, но тут же улыбнулась. Ее улыбка была полна надежды.

— Вы не сумеете провести тест Войта-Кампфа, — сказал Рик. — Процесс тестирования требует немалого опыта… А теперь, пожалуйста, внимательно слушайте. Вопросы связаны с обычными жизненными ситуациями, в которых может очутиться любой. От вас требуется совершенно однозначный ответ — как вы поступите в той или иной ситуации. Отвечайте как можно быстрее. Имейте в виду, время ответной реакции фиксируется. — Рик задал ей первый вопрос: — Вы смотрите телевизор и вдруг замечаете, что по вашему запястью ползет оса. — Рик глянул на секундомер, а потом на стрелки-близнецы.

— А что такое оса? — спросила Люба Люфт.

— Летающее и жалящее насекомое.

— Ой, как странно! — Ее огромные глаза расширились, словно Рик раскрыл ей величайшую тайну мироздания. — А разве они существуют до сих пор? В жизни не видела ни одной осы.

— Они все давно вымерли из-за пыли… Действительно, странно… Вы и в самом деле не знаете, что такое оса? Мне кажется, вы уже родились в те времена, когда существовали осы. Если только…

— А как будет «оса» по-немецки? — вдруг спросила певица.

Рик попытался вспомнить, но безуспешно.

— Вы отлично знаете английский, — сердито сказал он.

— Да, я говорю без акцента, — поправила его девушка. — Но это потому, что учила партии, когда предстояло исполнять произведения Перселла, Уолтона и Вогана Уильямса. Однако словарный запас у меня невелик. — Она робко глянула на Рика.

— Wespe, — сказал он, вспомнив.

— О да, eine Wespe![8] — Девушка рассмеялась. — А что был за вопрос? Я уже забыла…

— Давайте перейдем к следующему вопросу, — предложил Рик; после «лингвистических» разговоров проверить адекватность реакции было уже невозможно. — Вы смотрите по телевизору старое кино, снятое еще до войны. Показывают банкет… — Рик решил пропустить первую часть вопроса. — Главное блюдо — отварная собака, фаршированная рисом.

— Убивать и есть собаку никому и в голову не придет, — сказала Люба Люфт. — Она же стоит целое состояние… Ой, я поняла!.. Это была имитация собаки! Эрзац. Верно?.. Подождите, но ведь они сделаны из проводов и электромоторов. Их есть невозможно!

— Действие происходит до войны. — В душе Рика родилось Раздражение.

— Но я не помню жизнь до войны.

— Но вы же видели старые фильмы по телевизору.

— Фильм снимали на Филиппинах?

— С какой стати?

— С такой, — сказала Люба Люфт. — Именно на Филиппинах употребляли в пищу вареных собак, фаршированных рисом. Я вспомнила… Я читала книгу про…

— От вас требуется прямой ответ, — перебил Рик. — Я хочу получить от вас социальную, эмоциональную и моральную реакции.

— На тот фильм? — Певица немного подумала. — Да я бы вообще не стала его смотреть. Я бы переключила телевизор на Бастера Френдли.

— А почему?

— Ну кому придет в голову смотреть старый фильм, снятый на Филиппинах, — возбужденно произнесла Люба Люфт. — Разве на Филиппинах когда-либо было что-либо интересное, кроме Батанского марша смерти? Вы бы стали его смотреть? — Она возмущенно посмотрела на Рика.

Стрелки индикаторов мотались туда-сюда, не имея ни малейшего желания где-нибудь остановиться.

Подумав немного, Рик решил перешел к следующему вопросу.

— Вы арендуете коттедж в горах…

— Ja,[9]— кивнула она. — Продолжайте. Я готова вас выслушать.

— Территория вокруг все еще покрыта зеленью…

— Ой, простите! — Она принялась щипать мочку уха. — Я никогда не слышала какого словосочетания. Что значит «покрыта зеленью»?

— Это значит, что на территории все еще растут деревья и кусты. Внутри коттеджа огромный камин, рядом сосновые дрова. По стенам кто-то развесил старинные карты, гравюры Курье, репринтные издания нот Айвза, а над камином прикрепил голову взрослого оленя-самца с крупными рогами. Ваши гости расхваливают внутреннюю обстановку коттеджа, и вы все вместе восхищаетесь…

— Я не поняла слова «курье», «айвз» и «внутренняя обстановка»… — Люба Люфт напряглась и, казалось, попыталась извлечь из памяти значения этих слов. — Подождите. — Она подняла руку и серьезно сказала: — Это как собака с рисом. Курье — это приправа для приготовления риса. «Curry» по-немецки.

Рик никак не мог понять: то ли Люба Люфт в самом деле не разбирается в некоторых английских словах и выражениях, то ли попросту пудрит ему мозги?.. Посоветоваться ему было не с кем. Поэтому, проконсультировавшись с самим собой, он решил задать следующий вопрос. А что ему оставалось?

— Вы познакомились с мужчиной. Он приглашает вас к себе домой. Там он предлагает вам…

— Nein![10] — перебила его Люба. — Я не могла там оказаться! Это очень легкий ответ.

— Но это был еще не вопрос!

— Вы задали неправильный вопрос? Но я же поняла, о чем вы меня спрашиваете! Как вопрос, который я поняла, может быть неправильным? Или я не должна была его понимать? — Она нервно потерла щеку и смахнула с нее адгезивный диск с датчиками.

Диск упал на пол и закатился под гримерный стол.

— Ach Gott![11]— прошептала она и нагнулась, пытаясь поднять прибор.

Послышался треск рвущейся ткани: сценический костюм оказался ей маловат.

— Я сам подниму! — Рик отодвинул Любу в сторону, опустился на колени и принялся шарить рукой под столом.

Наконец он нащупал диск, поднялся на ноги. И обнаружил, что смотрит в ствол лазерника.

— Ваши вопросы приняли несколько странное направление, — произнесла Люба Люфт скрипучим голосом. — Как я и ожидала… Вы вовсе не из департамента полиции. Вы — сексуальный маньяк.

— Можете посмотреть мой идентификат, — сказал Рик и потянулся к карману пальто. Рука его начала дрожать. Как после схватки с Полоковым.

— Если сунете руку в карман, я убью вас, — пообещала певица.

— Вы убьете меня в любом случае, — ответил Рик, задаваясь вопросом: что бы случилось, возьми он с собой Рэчел Роузен?.. Впрочем, раздумывать о том, что не произошло, было бессмысленно.

— Покажите-ка мне остальные вопросы. — Люба Люфт протянула руку, и Рик неохотно передал ей вопросник. — «Листая журнал, вы наталкиваетесь на цветной разворот. Там изображена обнаженная девушка»… Ничего иного я и не ждала… «Вы забеременели. Парень пообещал жениться на вас. Но ушел к Другой, вашей лучшей подруге. Вы делаете аборт и…» С вами все ясно. Я звоню в полицию.

Она пересекла комнату — ствол лазерника по-прежнему смотрел в сторону Рика, — сняла трубку видеофона и набрала номер.

— Департамент полиции Сан-Франциско? — спросила она. — Мне необходимо вызвать полисмена.

— Ничего лучшего вы и придумать не могли, — сказал с облегчением Рик.

Однако поведение Любы Люфт показалось ему странным. Почему она не пристрелила его?.. Ведь когда заявится патрульный коп, шансы на это сведутся к нулю. И дело пойдет, как должно идти.

«Мисс Люфт уверена, что она — человек, — решил он. — Мисс Люфт просто не знает, что она — анди».

Через несколько минут — все это время Люба держала Рика под прицелом лазерника — в гримерную ввалился здоровенный, как бык, полисмен в архаичной синей форме с пистолетом и звездой.

— Все в порядке, — сказал он Любе. — Можете убрать ваше оружие.

Люба опустила пистолет, полисмен взял ее оружие и осмотрел его.

— Ну так что здесь произошло? — спросил он девушку. И прежде чем она успела ответить, повернулся к Рику и рявкнул: — Кто вы такой?

— Этот тип приперся в мою гримерную, — сказала Люба Люфт. — Я первый раз в жизни вижу его. Он сказал, что проводит то ли опрос, то ли нечто подобное и хочет задать мне ряд вопросов. Я согласилась, но" вопросы оказались непристойными.

— Давайте-ка глянем на ваш идентификат, — проревел бык, протягивая руку.

— Я охотник за премиальными и работаю в департаменте, — сказал Рик, отдавая ему документ.

Внимательно осмотрев идентификат Рика, полицейский заявил:

— Я знаю всех охотников за премиальными. Вы говорите, что работаете в департаменте полиции Сан-Франциско, так?

— Мой непосредственный начальник — инспектор Гарри Брайант. Я принял к исполнению список Дейва Холдена, потому что Дейв попал в больницу.

— Как я уже сказал, я знаю всех охотников за премиальными, которые работают в департаменте полиции Сан-Франциско, — повторил бык. — Но вас я не знаю. — Он вернул Рику идентификат.

— Позвоните инспектору Брайанту, — сказал Рик.

— Никакого инспектора Брайанта не существует, — заявил бык.

Рик наконец начал понимать, что происходит.

— Вы андроид, — сказал он полисмену. — Как и мисс Люфт. — Он подошел к видеофону и поднял трубку. — Я намерен позвонить в департамент.

«Интересно, — подумал он, — как далеко мне удастся зайти, прежде чем два андроида меня остановят?».

Номер департамента… — проревел бык.

— Я знаю! — Рик набрал номер.

Дежурный подключился почти мгновенно.

— Мне необходимо срочно поговорить с инспектором Брайантом, — сказал Рик.

— Простите, кто его вызывает?

— Рик Декард. — Он замер, ожидая ответа.

Бык в синем, не обращая никакого внимания на Рика, записывал показания мисс Любы Люфт.

После недолгой паузы на экране появилось лицо Гарри Брайанта. Увидел Рика, он спросил:

— Что случилось?

— Тут затруднение, — ответил Рик. — Одному из списка, составленного Дейвом, удалось вызвать сюда так называемого патрульного полицейского. Похоже, мне не удается доказать ему, кто я есть на самом деле. Он заявляет, что знает всех охотников в департаменте, а обо мне никогда не слышал. — Он вздохнул и добавил: — Он и вас не знает.

— Я бы хотел с ним поговорить, — сказал Брайант.

— Инспектор Брайант хочет с вами поговорить, — позвал Рик полисмена.

Бык перестал расспрашивать мисс Люфт и подошел к видеофону, чтобы взять трубку.

— Патрульный Крэмс, — громко представился он.

В ответ не раздалось ни звука.

— Алло? — Бык повторил свое «алло» еще несколько раз, подождал и повернулся к Рику: — На линии никого нет. И экран пуст.

Вырвав трубку из его огромных лап, Рик крикнул:

— Мистер Брайант? — Прислушался, подождал.

Ничего. Тишина.

— Я наберу номер еще раз, — сказал Рик, что тут же и проделал. Ответа не было. Рик подождал некоторое время и вновь набрал знакомые цифры. Видеофон звонил, но на вызов никто не отвечал. Однако Рик все ждал и ждал…

— Дайте-ка я попробую! — Патрульный Крэмс отобрал у Рика трубку. — Вы, наверное, не туда звоните. — Он начал нажимать кнопки. — Номер департамента — восемь-четыре-два…

— Я знаю номер, — сказал Рик.

— Вызывает патрульный Крэмс, — проревел бык в трубку видеофона. — Скажите, есть ли в департаменте инспектор по имени Брайант? — Последовала короткая пауза. — Ясно!.. А как насчет охотника за премиальными, называющего себя Риком Декардом? — Снова пауза. — Вы уверены? Может, его приняли на службу совсем недавно? Да… да, понимаю… О'кей, большое спасибо. Нет, я контролирую ситуацию. — Патрульный Крэмс повесил трубку и повернулся к Рику.

— Я же только что связывался с ним, — сказал Рик. — Я говорил с Брайантом, он сказал, что хочет поговорить с вами. Должно быть, какие-то неполадки на линии… Вы же сами видели! Я разговаривал, и лицо инспектора Брайанта было на экране. А теперь связи почему-то нет! — Рик совершенно не понимал, что происходит.

— Ладно, — сказал патрульный Крэмс, — Заявление мисс Люфт у меня есть. Давайте-ка, Декард, отправимся во Дворец правосудия, чтобы я мог снять с вас показания.

— О'кей, — согласился Рик. Он повернулся к Любе Люфт: — Я быстро вернусь. И мы продолжим тестирование.

— Он точно сексуальный маньяк, — сказала Люба Люфт патрульному Крэмсу. — Меня от одного его вида в дрожь бросает. — Ее и в самом деле передернуло.

— Какую оперу вы репетируете? — поинтересовался патрульный Крэмс.

— «Волшебную флейту», — сказал Рик.

— А я не вас спросил. Я спросил ее. — Патрульный посмотрел на Рика с открытой неприязнью.

— Мне просто хочется побыстрее оказаться во Дворце правосудия, — сказал Рик. — Недоразумение должно быть улажено. — Он направился к выходу из гримерной, подхватив свой кейс.

— Подождите-ка! — заявил патрульный Крэмс. — Я должен проверить ваши карманы!

Обыскав Рика ловкими профессиональными движениями, он тут же нашел и лазерник, и «Магнум». Отобрал их, потом понюхал ствол «Магнума» и сказал:

— Из этого совсем недавно стреляли.

— С его помощью я только что отправил в отставку анди, — согласился Рик. — Останки все еще в моем ховере, на крыше.

— Вот как?.. Значит, поднимемся наверх и осмотрим.

Мисс Люфт проводила их до двери.

— Надеюсь, он больше не вернется, — сказала она. — Не так ли, офицер? Я боюсь его, он ненормальный.

— Если в его ховере лежит мертвое тело, — ответил патрульный Крэмс, — он едва ли сегодня вернется.

Он подтолкнул Рика в спину, и они поднялись на крышу оперного театра. Открыв дверцу ховера, патрульный Крэмс принялся осматривать то, что осталось от Полокова.

— Это андроид, — сказал Рик. — Я получил приказ отправить его в отставку, но он едва не отправил в отставку меня. Он притворился…

— Показания с вас снимут во Дворце правосудия, — перебил патрульный Крэмс.

Он посадил Рика в кабину своего кара, сел за руль, вызвал еще одну патрульную машину, дав указание забрать останки Полокова.

— Ну что, Декард? — сказал он, повесив трубку. — Вперед?

Кар рванулся в небо и взял курс на юг.

— Дворец правосудия находится в противоположном направлении, — сказал Рик, — на Ломбард-стрит.

— Дворец правосудия находился там когда-то, — отозвался патрульный Крэмс, — а новое здание расположено на Мишн-стрит. Старое здание, о котором вы говорите, должно быть, уже превратилось в руины. Оно не используется много лет. Наверное, вы не забегали туда с тех самых пор…

— Везите меня на Ломбард-стрит, — сказал Рик.

Теперь он и сам убедился, каких успехов могут добиться андроиды, объединив усилия. Вряд ли он доживет до конца полета, его ждет впереди то же, что случилось с Дейвом, а может, и хуже…

— А девчонка-то ничего! — сказал вдруг Крэмс. — Конечно, в таком костюме с фигуркой не разберешься, но в остальном она чертовски хороша.

— Признайтесь, вы ведь андроид? — покосился на него Рик.

— С какой это стати? Я вовсе не андроид. Вы, похоже, убиваете людей, оправдывая себя мыслью, что они — андроиды… Теперь мне ясно, почему мисс Люфт так сильно перепугалась. Ей очень повезло, что она успела вызвать нас.

— Тогда доставьте меня во Дворец правосудия на Ломбард-стрит.

— Я ведь уже сказал…

— До него не более трех минут лету, — сказал Рик. — Я хочу его увидеть. Я каждое утро являюсь туда на работу. Туда, а не на Мишн-стрит… И я хочу убедиться в том, что его покинули Десятилетие назад, как вы говорите.

— А может, это вы андроид? — усмехнулся патрульный Крэмс. — Андроид с искусственной памятью, которую вам внедрили. Вы не думали о таком варианте развития событий?

Усмешка его стала холодной, и он продолжал гнать кар на юг.

Рик остро ощутил свое поражение и вжался в сиденье. Ему оставалось лишь беспомощно ожидать, что произойдет в следующую секунду. Что бы ни замышляли андроиды, он полностью находился в их руках.

«Но одного из них я все-таки ущучил, — сказал он себе. — Я угрохал Полокова. А еще двоих прикончил Дейв».

Внизу уже тянулась Мишн-стрит. Полицейский кар Крэмса устремился вниз и пошел на посадку.

Глава 10.

Здание Дворца правосудия, на которое опускался кар Крэмса, выделялось среди близлежащих строений. По периметру крыши располагалось несколько остроконечных, украшенных орнаментом башенок в стиле барокко. В остальном оно было современным, хотя и несколько вычурным архитектурным сооружением и сразу понравилось Рику Декарду. Вот только видел он это здание впервые в жизни.

Полицейский ховеркар опустился на крышу. А несколькими минутами позже Рика уже регистрировали.

— Три-ноль-четыре, — доложил патрульный Крэмс сидевшему за столом сержанту. — И шесть-один-два-точка-четыре. Представлялся сотрудником департамента.

— Четыре-ноль-шесть-точка-семь, — ответил сержант, заполняя стандартный регистрационный формуляр.

Писал он медленно и откровенно скучал. Все в нем говорило, что он занимается сейчас самым обычным делом, что ничего важного не произошло.

— Теперь сюда! — Патрульный Крэмс подвел задержанного к небольшому белому столику, за которым оператор готовил к работе знакомое Рику оборудование. — Энцефалограф. Для идентификации.

— Без вас знаю, — сказал сквозь зубы Рик.

В былые времена, когда он тоже работал патрульным, ему приходилось таскать во Дворец правосудия всяких подозрительных типов. И точно так же он подводил их к белому столику, но только совсем не к этому. Тот столик находился в другом здании и на другой улице.

С Рика сняли энцефалограмму и препроводили в не менее знакомое помещение, называемое в былые времена «обезьянником». Совершенно автоматически он начал прикидывать, какие ценные вещи нужно включить в опись при изъятии. Но тут же остановил себя. «Чушь какая-то! — подумал он. — Что это за типы? Если здешний департамент существует давно, почему мы ничего о нем не знаем? И почему они ничего не знают о нас? Два параллельных полицейских департамента, которые ни разу не вступили между собой в контакт… Две конторы, которые до моего задержания ни разу не пересекались друг с другом… — Рик мотнул головой. — Чушь!.. Или пересекались? Может, сегодняшняя встреча неожиданна только для меня?.. Да ну, мура! Никогда не поверю, что на Ломбард-стрит ничего не знают о здешней конторе, если она включена в структуру полицейского аппарата, если все эти люди действительно те, за кого себя выдают».

Мужчина в штатском (но явно полицейский) некоторое время наблюдал за Риком, потом подошел и поинтересовался у патрульного Крэмса:

— Что за тип?

— Подозревается в убийстве человека, — доложил Крэмс. — В его ховере обнаружено тело без головы. Он заявляет, что это останки андроида. Тело отправлено в лабораторию с целью провести анализ костного мозга. Кроме того, представившись работником департамента, охотником за премиальными, задержанный проник в гримерку певицы Любы Люфт и задавал ей вопросы, наводящие на размышления. У певицы возникли определенные сомнения, и она обратилась к нам за помощью… Хотите заняться его делом, сэр?

— Да, — ответил штатский.

Рик внимательно осмотрел его: голубоглазый, с узким лицом, широким носом и невыразительными губами. Штатский в свою очередь оглядел Рика и велел выпустить его из «обезьянника». Потом, указав на кейс, спросил:

— Что у вас тут, мистер Декард?

— Оборудование для проведения теста Войта-Кампфа, — ответил Рик. — Патрульный Крэмс задержал меня в тот момент, когда я тестировал подозреваемую.

Штатский открыл кейс и принялся изучать составные элементы тестера.

— Я задавал мисс Люфт вопросы из стандартного ВК-вопросника, отпечатанного…

— Вы знаете Джорджа Глизана и Фила Реша? — перебил Штатский.

— Нет, — ответил Рик: оба имени ему ничего не говорили…

— Это охотники за премиальными в Северной Калифорнии. Оба из нашего департамента. Думаю, вы познакомитесь с ними, раз уж попали к нам. Вы ведь андроид, мистер Декард? Знаете, почему я спрашиваю? Дело в том, что уже несколько раз нам попадались сбежавшие анди, выдававшие себя за охотников, которые, якобы преследуя подозреваемых, пересекали границу штата Калифорния.

— Я не андроид, — ответил Рик. — Можете проверить меня при помощи теста Войта-Кампфа. Когда-то меня уже проверяли, но я готов пройти тест еще раз. Тем более что заранее знаю результат. Я могу позвонить жене?

— Вам разрешен всего один звонок. Вы предпочитаете поговорить с нею, а не с адвокатом?

— Я позвоню жене. А уж она сделает все остальное.

Полицейский в штатском достал из кармана пятидесятицентовую монету и протянул Рику:

— Видеофон вон там, на стене.

Он спокойно проследил за тем, как Рик идет к аппарату, и продолжил изучение содержимого кейса.

Опустив монету, Рик набрал домашний номер. Он стоял, глядя в темный экран; казалось, ожидание длится целую вечность…

Наконец, экран осветился, на нем появилось женское лицо.

— Привет! — сказала женщина.

Это была не Айрен. Рик никогда в жизни не видел ее.

Он повесил трубку и медленно вернулся к полицейскому в штатском.

— Неудачно? — поинтересовался тот. — Ладно, можете сделать еще один звонок. Мы тут не формалисты. Только не звоните своему поручителю. В вашем случае закон не допускает освобождения под залог или поручительство. Вот когда вам будет предъявлено обвинение…

— Знаю, — резко ответил Рик. — Я знаком с процессуальными нормами.

— Возьмите! — Штатский протянул Рику кейс. — Идемте в мой кабинет, мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.

Он направился к одной из боковых дверей. Рик пошел следом. Когда они подошли к двери, штатский остановился и сказал:

— Меня зовут инспектор Гарленд.

Они обменялись коротким рукопожатием. Потом Гарленд открыл дверь и кивком пригласил Рика войти.

В кабинете стоял большой стол, на котором не лежало ни одной бумажки.

— Садитесь!

Рик опустился на стул перед столом.

— Тест Войта-Кампфа, — сказал Гарленд, — о котором вы упомянули… — Он указал на кейс. — Все эти приборы, которые вы с собой таскаете… — Гарленд набил трубку, попыхтел, раскуривая. — Это устройство для обнаружения анди?

— Тест Войта-Кампфа — наш базовый тест, — ответил Рик. — Это единственный надежный аналитический аппарат, с помощью которого можно определить новый тип мозга «Нексус-6». Неужели вы ничего не слышали об этом тесте?

— Я знаю несколько профильно-аналитических шкал, помогающих обнаруживать андроидов. Но ваш тест мне незнаком.

Инспектор продолжал внимательно изучать Рика. Тот, в свою очередь, попытался догадаться, о чем думает Гарленд, но лицо инспектора было непроницаемо.

— У вас список в кейсе, — продолжал Гарленд. — Это и есть ваше задание? Ориентировки на Полокова, на мисс Люфт… Между прочим, следующий в списке — я.

Рик уставился на инспектора, схватил кейс, открыл, разложил перед собой листки. Гарленд был прав. Рик перечитал ориентировку на инспектора. Оба некоторое время молчали, а потом инспектор, нервно кашлянув, сказал:

— Малоприятная новость — обнаружить себя в списке у охотника за премиальными. Даже если этот охотник не по своей воле сидит в твоем кабинете. — Он взял трубку внутренней связи и спросил: — Пришлите ко мне кого-нибудь из наших охотников за премиальными… Мне все равно кого… Да, спасибо. — Он отключил связь и сказал Рику: — Фил Реш будет здесь через минуту. Сначала мы заглянем в его список подозреваемых, а потом продолжим разговор.

— Вы думаете, в его списке могу оказаться я? — удивился Рик.

— Вполне вероятно. Это мы скоро узнаем. В таких щекотливых ситуациях следует получать точную информацию. В вашей ориентировке я назван не полицейским инспектором, а страховым агентом. Все остальное полностью совпадает: физические параметры, рост, внешность, привычки, домашний адрес, даже хобби. Да, это я, все верно. Смотрите сами. — Он протянул листок Рику, который тут же уткнулся в документ.

Дверь в кабинет распахнулась, и вошел тощий высокий мужчина, с резко очерченными скулами, в очках с роговой оправой и с топорщащейся бородкой, как у Ван Дейка. Гарленд поднялся и представил Рика:

— Фил Реш, это Рик Декард. Тоже охотник за премиальными. Думаю, вам пора познакомиться.

Охотники обменялись рукопожатием.

— Из какого вы города, если не секрет? — спросил Фил Реш.

Гарленд, опередив Рика, ответил:

— Из Сан-Франциско. Смотри-ка вот сюда. Вот его список отставников, а вот очень интересная ориентировка.

Он передал Филу Решу документ, который минуту назад изучал Рик.

— Послушай, Гар, — удивленно произнес Реш. — Да ведь это ориентировка на тебя!

— Верно, — согласился инспектор. — Но это не все. Здесь много любопытных моментов. Вот ориентировка на Любу Люфт, оперную певицу, она тоже в списке. Вторым номером. После Полокова. Ты помнишь Полокова? Он уже мертв: этот наш охотник за премиальными… или андроид, или черт знает кто!., уложил Полокова. Лаборатория сейчас проводит анализ костного мозга, чтобы выяснить, имел ли он основания…

— Я как-то беседовал с Полоковым, — задумчиво сказал Фил Реш, теребя всклокоченную бородку. — Этакий здоровенный Санта-Клаус из советской полиции? Думаю, идея провести анализ его костного мозга не лишена смысла.

— Почему ты так решил? — раздраженно спросил Гарленд. — Ведь тогда получится, что Декард — не убийца, что он действовал на законных основаниях, что он всего-навсего отправил в отставку очередного беглого анди!

— Полоков просто поразил меня своей холодностью, — сказал Реш. — Чрезвычайно башковитый и расчетливый. И чертовский единоличник.

— Большинство советских полицейских именно так и выглядят, — ответил Гарленд.

Было видно, что инспектор уязвлен.

— С Любой Люфт я не встречался, но слышал ее записи, — продолжал Реш. Повернувшись к Рику, он спросил: — Вы успели ее проверить?

— Я только приступил к тесту, — сказал Рик, — задал два или три вопроса. Она сумела вызвать этого быка, патрульного Крэмса, который прервал тестирование.

— А Полоков? — поинтересовался Фил Реш.

— На его проверку у меня не было никаких шансов.

Фил Реш кивнул и произнес вслух, но будто советовался с самим собой:

— Насколько я могу судить, у вас не было возможности проверить и нашего инспектора Гарленда.

Гримаса негодования исказила лицо инспектора, и он возмущенно воскликнул:

— Разумеется, нет!

— Какой тест вы используете? — продолжал Фил Реш.

— Шкалу Войта-Кампфа.

— Не знаю такой…

Рик приглядывался к новым знакомцам. Похоже, и Реш, и Гарленд мыслили глубоко и стремительно, но каждый из них решал свою собственную задачу.

— Я всегда говорил, — продолжал Реш, — что самое надежное прикрытие для беглого андроида — работа в структуре такой мощной полицейской организации, как ВПУ. С тех пор как я увидел Полокова, не было дня, чтобы у меня не возникала мысль проверить его, но повода так и не представилось. Да и как он мог представиться?.. Нет, самая надежная крыша для предприимчивого андроида — место полицейского, — повторил Реш.

Инспектор Гарленд медленно поднялся на ноги, пристально посмотрел на Фила Реша и спросил:

— А меня тебе тоже всегда хотелось проверить?

Легкая ухмылка коснулась лица Фила Реша. Он открыл было рот, но не произнес ни слова: как будто получил беззвучный приказ заткнуться. Впрочем, Рику вовсе не показалось, что Реш промолчал из опаски перед вспыхнувшим гневом инспектора.

— По-моему, ты плохо просек ситуацию, Фил, — сказал Гарленд. — Этот человек… или андроид… по имени Рик Декард прибывает к нам из фантомного, иллюзорного, несуществующего полицейского департамента, который, как он утверждает, все это время занимает здание старого ведомственного штаба на Ломбард-стрит. Он ничего не знает о нас, а мы — о нем, хотя работаем, что называется, бок о бок. Он пользуется аналитическим тестом, о котором мы даже не слышали. В списке «отставников», который у него имеется, не андроиды, а человеческие существа. Он уже убил одного… по крайней мере, одного. И не вызови мисс Люфт патрульного, этот тип уже пристрелил бы ее, а в данный миг шнырял бы тут, вынюхивая, как подобраться ко мне.

— Хм-м-м, — промычал Фил Реш.

— Хм-м-м, — гневно передразнил его Гарленд. Выглядел он так, будто его с минуты на минуту хватит апоплексический удар. — И это все, что ты можешь мне сказать?

Ожил интерком, и женский голос сообщил:

— Инспектор Гарленд, лаборатория может сообщить о результатах анализа по трупу Полокова.

— Полагаю, нам всем стоит прослушать их заключение, — сказал Фил Реш.

Гарленд, взглянув на него, едва ли не вскипел. Потом он нагнулся над интеркомом, нажал кнопку:

— Слушаю вас, мисс Френч.

— Анализ костного мозга, — сообщила мисс Френч, — доказывает, что мистер Полоков был человекоподобным роботом. Если вам требуются более детальные данные…

— Спасибо, этого вполне достаточно! — Гарленд откинулся в кресле и принялся мрачно созерцать противоположную стену кабинета, будто не замечая ни Рика, ни Фила Реша.

— На чем основан тест Войта-Кампфа, мистер Декард? — поинтересовался Реш.

— На эмпатической реакции на разнообразные житейские ситуации. Главным образом проверяется отношение к животным.

— Наш будет попроще, — сказал Реш. — В основе лежит задержка рефлективного ответа со стороны верхних ганглиев спинного мозга у человекоподобных роботов. По сравнению с людьми она достигает нескольких микросекунд. — Реш взял со стола инспектора Гарленда чистый лист бумаги, шариковую ручку и начертил упрощенную схему. — В качестве раздражителя используют звуковой сигнал или световую вспышку. Проверяемый нажимает кнопку, время задержки между воздействием и ответной реакцией фиксируется. Разумеется, замеры производятся несколько раз. Обычно для надежного результата вполне хватает десяти замеров. Далее, как в случае с Полоковым, проводится дополнительный анализ костного мозга.

В кабинете на некоторое время повисла тишина. А потом Рик сказал:

— Вы можете проверить меня. Я готов. И, конечно, хотел бы проверить вас. Если вы не против…

— Естественно, — пробормотал Реш. Его мысли сейчас явно занимал инспектор Гарленд. — Сколько раз я говорил, что рефлекс-тест Бонели должен регулярно проводиться среди полицейских. Причем чем выше чин, тем жестче проверка. Я ведь говорил это, инспектор?

— Ты говорил, — сказал Гарленд. — А я всегда выступал против. Ибо считаю, что подобные проверки ухудшают психологический климат среди сотрудников департамента.

— Ну, сейчас-то, наверное, вы не станете возражать, — сказал Рик. — Особенно после того, как получены лабораторные результаты на Полокова?

Глава 11.

— Сейчас я возражать не стану, — ответил Гарленд и наставил палец на охотника за премиальными Фила Реша: — Но предупреждаю тебя заранее, что результаты теста тебе вряд ли понравятся.

— А ты знаешь эти результаты заранее? — спросил с удивлением Реш. Он вовсе не выглядел довольным.

— До последней запятой, — заверил инспектор Гарленд.

— О'кей, — кивнул Реш. — Схожу наверх и принесу тестер Бонели. — Он пересек кабинет, распахнул дверь и, обернувшись, сообщил Рику: — Я вернусь минуты через три-четыре.

Дверь захлопнулась.

Инспектор Гарленд выдвинул верхний правый ящик стола, вытащил лазерник и взял Рика на прицел.

— Это бессмысленно, — сказал Рик. — Реш проведет посмертный анализ моего костного мозга, как в случае с Полоковым. А потом будет настаивать на проведении… как вы это называете?., рефлекс-тест Бонели, да?.. И для вас, и для себя.

Ствол лазерника по-прежнему смотрел на Рика.

— Плохо складывается сегодняшний день, — сказал Гарленд. — Особенно когда я понял, кого доставил Крэмс. Сработала интуиция, именно поэтому я и вмешался.

Он медленно опустил пистолет. Потом положил его на прежнее место, в верхний правый ящик стола, задвинул ящик, закрыл на ключ, а ключ положил в карман.

— И что же покажут тесты, если нас троих проверить? — спросил Рик.

— Идиот проклятый этот Реш! — процедил Гарленд.

— Он не знает?!

— Он даже не подозревает. У него и в мыслях нет… Иначе бы он не смог стать охотником. Это человеческая работа, она не для андроида. — Гарленд кивнул на кейс Рика. — Ваш список оставшихся подозреваемых и ориентировки верны. Я знаю их всех. — Он помолчал несколько секунд, словно собирался с духом. И продолжил: — Мы прилетели с Марса все вместе, на одном корабле. Но без Реша. Он задержался на неделю, ему внедряли систему искусственной памяти.

Вновь наступила тишина.

Впрочем, это было нечто большее, чем тишина…

— Как он поведет себя, когда узнает? — спросил Рик.

— Не имею ни малейшего представления, — рассеянно произнес Гарленд. — Хотя с чисто абстрактной точки зрения вопрос чрезвычайно любопытный… Реш способен убить меня и себя, возможно, способен застрелить даже вас. А может начать убивать всех подряд — и людей, и андроидов. Я допускаю любое развитие событий — андроид с искусственно внедренной памятью способен на все. Особенно если считает себя человеком.

— Так зачем же тогда вы идете на такой риск?

— Это не только риск, — сказал Гарленд. — Это еще и огромный шанс утвердиться здесь, на Земле, где нас даже за животных не считают. Где любой червяк и древесный клоп дороже и желаннее всех нас, вместе взятых! — Гарленд прикусил начавшую вдруг дрожать нижнюю губу и некоторое время молчал. Наконец он справился с собой: — Для вас будет лучше, если Фил Реш пройдет тест Бонели. А меня пусть проверит он. В этом случае ситуация предсказуема: для Реша я стану очередным анди, которого следует как можно быстрее отправить в отставку. Впрочем, и у вас могут быть проблемы, Декард. Такие же как у меня. Знаете, где я прокололся? Я не знал, кто такой Полоков. Должно быть, он прибыл сюда раньше нас. Наверняка намного раньше нас. С другой группой, о которой мы ничего не знали. Когда я оказался на Земле, он уже внедрился в структуру ВПУ. Я не должен был допускать огласку результатов анализа его костного мозга. А Крэмс не должен был тащить вас сюда.

— Меня мог прикончить еще Полоков.

— Да, у него были явные отклонения. Не думаю, что он имел такой же тип мозга, как и мы. Возможно, он был иначе активирован или имел иную структуру. В итоге — иной тип мышления, непонятный даже нам. Но очень мощный. Возможно, даже слишком мощный.

— Когда я звонил домой, — сказал Рик, — я не соединился с женой. Почему?

— Наши видеофонные линии замкнуты в обособленную систему. Какой бы номер вы ни набрали, вы не выйдете за пределы здания. Это гомеостатический механизм, Декард. Мы почти полностью отрезаны от Сан-Франциско. Мы знаем о вас, но вы не знаете о нас. Иногда случайный посетитель… вот как вы сегодня… забредает к нам или доставляется сюда с целью защитить наш маленький мирок. — Он указал на дверь судорожным жестом. — Скоро заявится наш энтузиаст Фил Реш и притащит с собой портативную «ищешь, ищешь, не найдешь». Не правда ли — он у нас большой выдумщик? На этот раз он придумал способ уничтожить и себя, и меня, и, судя по всему, вас.

— Вы, андроиды, в критических ситуациях никогда не приходите друг другу на помощь, — заметил Рик.

— Вы правы, — сказал Гарленд. — Мы несомненно испытываем недостаток одной людской способности. Той, что называется эмпатией…

Дверь кабинета резко распахнулась. Появился Фил Реш, держа в руках незнакомое Рику устройство с торчащими в разные стороны проводами.

— А вот и мы, — сказал он, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Поставил устройство на кресло, в котором сидел прежде, поднял голову.

Инспектор резко вскинул в сторону Реша правую руку. В тот же миг Фил Реш (и Рик Декард тоже) бросился на пол, перекатился на спину, успев в падении выхватить пистолет, и выстрелил.

Лазерный луч, направленный опытной рукой, прожег аккуратное отверстие в черепе инспектора. Гарленд повалился на стол, из его руки вылетел миниатюрный излучатель. Потом труп медленно сполз со стола и, как мешок, тяжело повалился на пол.

— Он забыл, — сказал Реш, поднимаясь на ноги, — что это моя работа. Я могу почти точно предсказать поведение андроида. Полагаю, вы за время службы научились тому же. — Он спрятал лазерник, нагнулся и внимательно осмотрел останки своего бывшего начальника. — Что он вам говорил, пока я отсутствовал?

— Что он — андроид. И что вы… — Рик запнулся (в голове понеслись мысли — просчитывая, отбирая варианты, строя нужную фразу) и продолжил —…скоро поймете, что он андроид. И пары минут не пройдет…

— А еще что?

— Что здание контролируется андроидами.

Фил Реш быстро проанализировал ситуацию:

— Это затруднит наше исчезновение… Номинально я волен входить и выходить в любое время, когда потребуется. И имею право вести с собой задержанного. — Фил Реш прислушался: из коридора не доносилось ни единого подозрительного звука. — Остается надеяться, что никто ничего не слышал. Похоже, в этом кабинете почему-то нет «жучков»… — Он осторожно пихнул тело андроида носком ботинка. — Удивительно, но работа охотника вырабатывает способность к предвидению. Я знал, что он выстрелит в меня, еще до того, как открыл дверь. И очень удивлен, что Гарленд не прикончил вас, пока я ходил за прибором.

— Это почти произошло, — сказал Рик. — Он держал меня на мушке лазера и обдумывал варианты. Но, похоже, вы беспокоили его сильнее, чем я.

— Андроид бежит туда, куда его гонит охотник за премиальными, — заметил Реш без тени улыбки. — Наверное, вы понимаете, что надо вернуться в театр и отправить Любу Люфт в отставку прежде, чем ей сообщат, что здесь произошло. Скажите, вы тоже не считаете их личностями?

— Какое-то время считал, — сказал Рик. — Меня иногда мучила совесть, и я проклинал работу, которой приходилось заниматься. Это была моя защитная реакция от самого себя. Но теперь все изменилось. Вы правы, я сейчас же вернусь в оперный театр. При условии, что вы поможете мне выбраться отсюда.

— Если мы усадим Гарленда на стул… — Реш приподнял тело андроида, посадил на стул, придав рукам, туловищу и голове вполне естественное положение. — Если не присматриваться… А еще лучше, если никто не войдет в кабинет… — Фил Реш включил интерком и объявил: — Инспектор Гарленд просит не беспокоить его вызовами в ближайшие полчаса. Он занят очень важным следственным экспериментом, который ни в коем случае нельзя прерывать.

— Да, мистер Реш, — ответили ему.

Отключив интерком, Фил Реш повернулся к Рику:

— Пока мы находимся внутри здания, мне придется надеть на вас наручники. Но как только мы сядем в кар, я, естественно, их тут же сниму. — Он достал наручники и защелкнул их на запястьях Рика. — Идемте, нам здесь больше нечего делать. — Он шумно вздохнул, расправил плечи и пинком открыл дверь.

Полицейские в форме стояли и сидели тут и там, занимаясь своей ежедневной работой. Никто из них не обратил внимания, или по крайней мере сделал вид, что не обратил внимания на то, как Фил Реш вел Рика к лифту.

— У меня есть опасения… — прошептал Реш, пока они ждали кабину лифта. — Если внутри Гарленда имеется устройство, сигнализирующее о гибели андроида… — Он пожал плечами. — Впрочем, устройство уже должно было подать сигнал об уничтожении, и если…

Двери лифта распахнулись, из него вышло несколько мужчин и женщин с блеклыми и незапоминающимися лицами. На Рика и Реша по-прежнему не обращали внимания.

— Как полагаете, ваш департамент возьмет меня на работу? — спросил Реш, когда закрылись двери, отделив их от полицейских в вестибюле.

Он нажал кнопку с надписью «КРЫША», и кабина бесшумно двинулась вверх.

— Сюда-то я всяко не вернусь, — продолжал Реш. — Так что я теперь безработный.

— Я… не вижу причин для отказа, — сдержанно сказал Рик. — Правда, у нас в штате уже есть два охотника…

«Я обязан ему сказать, — подумал он. — Хотя это жестоко, и не только по отношению к Решу…».

Но как произнести эти слова?.. «Мистер Реш, вы — андроид, — подумал он, — вы вытащили меня из такой ужасной передряги, и вот вам награда за мое спасение. Почему?.. Потому! Ведь вы то, что мы оба ненавидим и презираем. Вы — главная цель, на которую направлена вся наша система уничтожения».

— Нет, ну это просто непостижимо, — сказал Фил Реш. — Просто невозможно! Я три года проработал под началом у андроидов. Почему я не заподозрил? Ведь наверняка возникали ситуации, когда можно было заподозрить обман и провести тест.

— Возможно, и не три года. Возможно, они внедрились в это здание несколько позднее.

— Они были здесь все время. Гарленд был моим непосредственным начальником все три года, что я здесь работаю.

— Он мне рассказал, что они прибыли на Землю большой группой, все вместе. И произошло это всего несколько месяцев назад, а не три года.

— Значит, поначалу существовал настоящий Гарленд, — сказал Фил Реш. — А в какой-то момент андроид занял его место. — Акулоподобное лицо Фила Реша вытянулось еще сильнее, он изо всех сил пытался понять происходящее. — Или… Или меня наградили искусственной памятью. Возможно, поэтому я и помню Гарленда столько времени. Но… — Скулы его закаменели, потом в лицо бросилась кровь. — Но ведь искусственную память можно внедрить только андроидам. Опыты подтвердили неэффективность ее использования в отношении людей.

Кабина остановилась, дверцы разъехались, и взорам охотников открылась безлюдная крыша. Ни было ни одного полицейского. Только кары спокойно стояли на своих местах.

— Вперед! — Реш распахнул дверцу ближайшего ховера.

Рик забрался в кабину, Реш сел за руль и запустил двигатель.

Через секунду кар взмыл в воздух, заложил крутой вираж и устремился на север, в направлении военно-мемориального оперного театра. Озабоченный Фил Реш вел ховер автоматически, было видно, что его мозг переполняли самые мрачные подозрения.

— Послушайте, Декард, — сказал он вдруг. — После того, как мы отправим в отставку Любу Люфт… Я хочу заранее попросить вас… — Голос его, хриплый и приглушенный, на миг прервался. — Вы меня понимаете. Проверьте меня по тесту Бонели или по своей эмпатической шкале. Чтобы узнать, кто я такой.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал уклончиво Рик.

— Вы не хотите проверять меня, так? — Реш понимающе посмотрел на Рика. — Полагаю, вам прекрасно известно, каким окажется результат. Гарленд, должно быть, вам что-то рассказал. Поделился неизвестными мне фактами…

— Нам предстоит нелегкая работа, — оборвал его Рик. — Думаю, даже вдвоем мы справимся с Любой Люфт не без труда. Она оказалась шустрее, чем я предполагал. Так что давайте для начала сосредоточим все свое внимание на ней.

— Дело не только в искусственной памяти. — Фил Реш будто его и не слышал. — У меня есть животное. Не эрзац, не электрическое, а настоящее, понимаете? Белка. Я люблю свою белку, Декард. Каждое чертово утро я ее кормлю и меняю ей бумажную подстилку… Вы понимаете, чтобы в клетке было чисто… А когда вечером возвращаюсь с работы, выпускаю ее из клетки, и она скачет по всей квартире, где ей вздумается. У нее в клетке есть колесо, вы когда-нибудь видели, как белка бегает в колесе? Она бежит и бежит, но колесо крутится, и белка остается на одном и том же месте. И мне кажется, что Баффи это нравится.

— А мне кажется, что белки не слишком смышлены, — сказал Рик.

Они продолжали лететь, но в кабине воцарилась тишина.

Глава 12.

В оперном театре Рику Декарду и Филу Решу сообщили, что репетиция уже закончилась и мисс Люфт покинула здание.

— Она не сказала, куда собирается пойти? — спросил Фил Реш у рабочего сцены, предъявив идентификат.

— В музей, — ответил рабочий, внимательно изучая документ. — Она сказала, что хочет осмотреть выставку работ Эдварда Мунка.[12] Завтра выставка заканчивается.

«А Люба Люфт закончится еще сегодня», — добавил про себя Рик.

Они двинулись к зданию музея, которое находилось в пяти минутах ходьбы от театра.

— Неужели вы надеетесь застать ее там? — поинтересовался Фил Реш. — Она наверняка удрала. Вряд ли мы найдем ее в музее.

— Может быть, и так, — сказал Рик.

Войдя в здание музея и выяснив, где находится выставка работ Мунка, они поднялись на нужный этаж. Вскоре они уже блуждали по залам, разглядывая картины и гравюры на дереве. К удивлению Рика, на выставке было многолюдно. Пришел даже целый класс грамматической школы. Пронзительный голос учительницы, казалось, заполнял все выставочные помещения. «Такой голос ожидаешь услышать от анди, — усмехнулся Рик. — И полагаешь, что анди и выглядит столь же уродливо. Но не тут-то было — их голоса звучат мелодично, а внешне они… — Он вспомнил Рэчел Роузен и Любу Люфт. — Даже человек, стоящий рядом со мной… Точнее, стоящая рядом со мной вещь…».

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы дома у анди было какое-нибудь домашнее животное? — спросил Реш.

По какой-то неосознанной причине Рик почувствовал настоятельную потребность быть жестоко-честным. Возможно, он уже начал внутренне готовиться к тому, что ждало его впереди.

— Я знаю о двух случаях, когда анди владели животными и заботились о них. Такое бывает очень редко. АнДи, как правило, не в состоянии содержать настоящих животных в порядке. Для того чтобы выжить, питомцы, помимо корма, должны получать от хозяина доброту и сочувствие. За исключением, возможно, рептилий и насекомых.

— А белка требует к себе доброты и сочувствия? Ей нужна атмосфера любви? Ведь Баффи чувствует себя прекрасно, шерстка у нее гладкая-прегладкая. Я через день чищу ее и расчесываю.

Возле одной картины Фил Реш остановился и впился в полотно глазами. На картине, написанной маслом, было изображено безволосое измученное создание с головой, похожей на перевернутую грушу. Руками существо в ужасе зажимало уши, рот был разорван в беззвучном крике. Звуковые волны от его крика разбегались в разные стороны, заполняли окружающее пространство; создание — то ли мужчина, то ли женщина — оказалось пленником собственного вопля. Оно одиноко стояло на мосту, и вокруг не было никого, кто мог бы услышать его. И крик отчаяния был ему другом.[13].

— Кроме полотна, он сделал еще и гравюру на дереве, — сказал Рик, прочитав табличку под картиной.

— Думаю, — произнес Фил Реш, — именно так должен чувствовать себя анди. — Реш жестами изобразил вокруг своей головы ментальные вопли-волны, какие нарисовал художник. — Нет, я не чувствую в себе такого ужаса, а раз так, то, возможно, я вовсе и не анд… — Он запнулся, потому что к картине приблизилась группа посетителей музея.

— Люба Люфт здесь. — Рик глазами указал на певицу.

Фил Реш тут же забыл про картину, мрачные мысли и страх.

Оба охотника двинулись в сторону мисс Люфт размеренной, неторопливой походкой, ничем не показывая своих намерений. Сохранять атмосферу спокойствия и обыденности было жизненно необходимо. Находившиеся в зале люди даже не догадывались о том, что среди них андроид. Охотник обязан защитить их любой ценой, даже в ущерб своей карьере.

На Любе Люфт были блестящие зауженные книзу брюки и отливающий золотом жилет. Сжимая в руке каталог выставки и ничего не замечая вокруг, певица стояла перед картиной с изображением совсем юной обнаженной девушки, сидящей на краю кровати.[14] На лице мисс Люфт застыло выражение изумления и благоговейного страха.

— Вы не позволите мне купить эту картину для вас? — спросил Рик.

Он стоял уже вплотную к Любе Люфт, чуть сбоку и сзади, придерживая ее за левый локоть, легко и в то же время уверенно, как бы демонстрируя, что она в его власти и ему ничего не стоит скрутить ее в мгновение ока. С другой стороны зашел Фил Реш, положил левую руку девушке на плечо, а правую держал под пиджаком, и пиджак в этом месте явно оттопыривался: Фил Реш не собирался играть в кошки-мышки, как в случае с инспектором Гарлендом.

— Эти картины не продаются. — Люба Люфт лениво глянула на Рика, узнала, и ее взгляд тут же наполнился яростью. Потом глаза ее сузились, а лицо побледнело, как будто тело певицы превратилось в труп и начало разлагаться, как будто жизненная энергия ушла из него, дав старт процессу автоматического превращения в руины. — Я думала, вас арестовали. Неужели вам позволили уйти?

— Мисс Люфт, — сказал Рик, — это мистер Реш… Фил Реш, это хорошо известная оперная певица Люба Люфт. — Он снова повернулся к Любе: — А тот бык-патрульный, что меня арестовал, оказался андроидом. Как и его начальник, инспектор Гарленд. Вы ведь знаете… вернее, вы ведь знали инспектора Гарленда? Он рассказал мне, что вы прибыли на Землю все вместе, на одном корабле.

— Полицейский департамент, куда вы обратились за помощью, — добавил Фил Реш, — располагается в здании на Мишн-стрит. Они помогали вашей группе поддерживать между собой связь. Анди оказались настолько самоуверенными, что даже приняли на работу человека, охотника за премиальными. Очевидно…

— Это вас, что ли? — перебила его Люба Люфт. — Вы человек не больше, чем я. Вы тоже андроид.

В воздухе повисла напряженная тишина. Затем Фил Реш, сохраняя самообладание, произнес:

— Хорошо. Но со мной мы разберемся в надлежащее время. — Он повернулся Рику: — Давайте поскорее отведем ее в кар.

Взяв Любу под руки — как два кавалера, — они направились к лифту. Певица не горела желанием идти вместе с ними, но, с другой стороны, и не слишком сопротивлялась; казалось, она примирилась с судьбой. Рик уже сталкивался с подобной реакцией андроидов на критические ситуации. Искусственная жизненная сила, превращающая анди в подобие людей, при слишком сильном давлении обстоятельств покидала их. Впрочем, не всех.

И сила эта могла возродиться в андроиде, внезапно и яростно.

Андроиды, однако, имели мощную внутреннюю установку не выделяться в толпе. И потому в музее, в окружении большого числа людей, Люба Люфт наверняка не станет прибегать к активному сопротивлению. Реальная стычка — и для нее, скорее всего, последняя — начнется в ховеркаре, где они будут скрыты от посторонних глаз. Оставшись с охотниками наедине, она с ужасающей внезапностью сможет отправить к чертям собачьим все изначальные запреты. Рик готовился к вспышке ее ярости и заставил себя не думать больше о Филе Реше. В конце концов, Реш сам сказал, что с ним разберутся в надлежащее время…

В конце коридора, в холле рядом с лифтами, располагался небольшой лоток, где продавались эстампы и книги по искусству. Люба Люфт остановилась возле него и повернулась к Рику:

— Послушайте! — Лицо ее слегка порозовело; она опять, на сей раз ненадолго, выглядела живой: — Купите мне репродукцию картины, на которую я смотрела, когда вы нашли меня. Ту, где девушка сидит на кровати…

Рик секунду подумал и обратился к продавщице, среднего возраста женщине со стянутыми в узел седыми волосами:

— У вас есть репродукция «Половой зрелости» Мунка?

— Только в альбоме его избранных работ, — ответила продавщица, снимая с полки красивый глянцевый том. — Двадцать пять долларов.

— Беру, — сказал Рик и полез за бумажником.

— Финансовый отдел моего департамента, — заметил Фил Реш, — и за миллион лет бы не выделил…

— Это мои собственные деньги! — Рик отдал продавщице банкноты, а Любе — альбом. — Теперь в лифт, едем вниз.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала Люба, когда они оказались в кабине лифта. — Что-то есть в вас, людях, очень странное и трогательное. Андроид бы на вашем месте никогда так не поступил. — Она пронзила взглядом Фила Реша. — Ему бы и в голову не пришло. Как он сказал, «и за миллион лет бы не выделил…» — Она продолжала пристально смотреть на Реша, теперь уже с явным отвращением и ненавистью. — Я действительно не люблю андроидов. С тех пор, как я прилетела с Марса, я занималась только тем, что подражала женщинам. Я старалась поступать так, как поступила бы нормальная женщина, я принимала решения и действовала так, будто у меня возникали мысли и стремления настоящего человека. Я подражала, насколько мне известно, высшей форме жизни… — Она усмехнулась Филу Решу: — Так ведь и с тобой происходит, Реш? Стараешься подражать…

— Я не намерен ее больше слушать! — Фил Реш сунул руку в карман пальто.

— Подождите! — Рик попытался схватить Фила Реша за руку, но тот увернулся, отступил на шаг. — Тест Бонели, — напомнил Рик.

— Она же сама призналась! Она — андроид! Чего тут ждать!

— Отправить анди в отставку только из-за того, что он тебя подколол?.. Отдайте пистолет! — Рик снова попытался отобрать у Реша лазерник, но тот опять увернулся. Однако, и уворачиваясь, он смотрел не на Рика, а на Любу Люфт, следил за ней пристально, не спуская глаз, подстерегал любое ее движение…

— О'кей, — сказал Рик. — В отставку ее!.. Прямо сейчас!.. Докажите, что она права. — Он вдруг понял, что Реш сейчас так и поступит, что он готов прикончить анди прямо здесь, в лифте, и крикнул: — Подождите!..

Однако Фил Реш уже выстрелил. Люба Люфт еще успела отшатнуться и втиснуться в угол, так что луч прошел мимо, но Реш сдвинул ствол пистолета за ней, и луч беззвучно прожег отверстие в ее животе. И тогда она начала кричать. Она сидела в углу на корточках, скрючившись и прижавшись к стенке лифта, и продолжала кричать.

«Как на картине», — подумал Рик и, достав свой пистолет, добил ее. Люба Люфт поперхнулась и ничком повалилась на пол. И то, что осталось от нее, ни разу даже не дернулось.

А Рик начал превращать в пепел страницы альбома, который всего несколько минут назад купил Любе. Он жег его старательно, не глядя на Реша и не говоря ни слова. Реш следил за Риком с недоуменным лицом, он явно не понимал происходящего.

— Вы же могли оставить альбом себе, — сказал он, когда Рик закончил. — Он обошелся вам…

— Как вы думаете, у андроидов есть души? — оборвал его Рик.

По-петушиному наклонив голову набок, Фил Реш посмотрел на него с еще большим замешательством.

— Я могу позволить себе это… — Рик кивнул на кучку пепла. — Я сегодня уже заработал три тысячи долларов.

— Вы считаете и Гарленда? — спросил Фил Реш. — Но ведь его убил я, а не вы. Вы в тот момент лежали на полу. Да и Люба тоже… Это я отправил ее в отставку.

— Любопытно, — сказал Рик, — где вы собираетесь получить деньги: в своем департаменте или в нашем? Когда мы доберемся до вашего кара, я проведу тест Бонели или Войта-Кампфа, и тогда с вами все станет ясно. Хотя, насколько я помню, вас в моем списке нет. — Дрожащими руками он открыл кейс, перебрал ориентировки. — Нет, вас в моем списке нет. Так что юридически я не могу заявлять права на вас, как на Любу Люфт и Гарленда.

— Вы уверены, что я андроид? Это то, что вам рассказал Гарленд?

— Да, это то, что мне рассказал Гарленд.

— А вдруг он пудрил вам мозги, — сказал Фил Реш. — Чтобы столкнуть нас лбами. Чтобы мы не могли действовать заодно, как у нас сейчас получилось. Мы будем идиотами, если позволим столкнуть нас лбами. Кстати, вы были абсолютно правы в отношении Любы Люфт. Мне следовало держать себя в руках даже тогда, когда она попыталась разозлить меня. Да, для охотника главное — уметь подавить в себе любое мешающее работе чувство. Но подумайте сами, мы бы так или иначе отправили Любу Люфт в отставку. Ну, случилось бы это не сейчас, а через полчаса! Ей бы не хватило времени даже на то, чтобы посмотреть купленный вами альбом. И я по-прежнему считаю, что вы зря его уничтожили, это бессмысленная трата. Я не понимаю этот ваш поступок, вы поступили совершенно нерационально.

— Я завязываю с этим бизнесом, — сказал Рик.

— И чем займетесь?

— Да чем угодно! Стану страховым агентом, как написано в ориентировке на Гарленда. Или эмигрирую. Точно! — Рик кивнул, — Отправлюсь на Марс.

— Но ведь кто-то должен делать и эту работу.

— Пусть используют андроидов. Будет гораздо лучше, если охотой на анди займутся анди. А с меня достаточно! Я больше не могу!… Она была прекрасной певицей. Думаю, даже лучшей на Земле. Это безумие!

— Нет, это необходимость! Вспомните: чтобы сбежать, анди Убивают людей! Не вытащи я вас с Мишн-стрит, вас бы там прикончили. Гарленд держал меня именно для такой грязной Работы. Именно для этого он вызвал меня в свой кабинет, когда вас привезли. А Полоков? Вы же говорили, что он едва не прикончил вас. А Люба Люфт? Ведь и она тоже… Мы вынуждены прибегать к насилию, потому что защищаемся. Это они проникли на нашу планету. Они — убийцы, лица без гражданских прав, маскирующиеся под…

— Под полицейских, — сказал Рик. — Под охотников за премиальными.

— Хорошо! — Реш поджал губы. — Проверьте меня на тест Бонели. Возможно, Гарленд солгал. Я просто уверен, что он солгал… Искусственная память не может быть настолько подробной. К тому же, у меня белка!

— Да-да, ваша белка. Я и забыл о вашей белке.

— Если я — анди, — сказал Фил Реш, — и вы убьете меня, вы можете забрать мою белку. Я прямо сейчас напишу, что завещаю ее вам.

— Анди не владеют собственностью, поэтому им бессмысленно писать завещание.

— Ладно… Тогда вы просто отправитесь ко мне домой и заберете Баффи.

— Возможно, так и будет, — кивнул Рик.

Кабина остановилась на первом этаже, дверцы разъехались.

— Оставайтесь с Любой, — сказал Рик. — Я вызову патрульную машину, чтобы труп забрали во Дворец правосудия. Пусть сделают анализ костного мозга. — Рик покрутил головой, увидел будку видеофона, вошел, опустил монету и трясущимися пальцами набрал номер.

«Она была превосходной певицей, — сказал он себе, стиснув трубку. — Не понимаю, как этот великий талант мог оказаться опасным для нашего общества? — Он доложил о случившемся в департамент и повесил трубку. — Нет, — сказал он себе. — Она вовсе не была великим талантом. Она была всего-навсего андроидом. Как Фил Реш, который не менее опасен, и по тем же самым причинам. Так что мне не стоит раскисать».

Он вышел из будки и вернулся к лифту. Вокруг Фила Реша и тела Любы Люфт уже толпились люди. Кто-то набросил на останки девушки-андроида пальто. Пальто принадлежало не Решу.

Тот с энергичным видом стоял чуть в стороне и курил короткую серую сигару.

— Я льщу себя надеждой, — сказал ему Рик, — что тест квалифицирует вас как андроида.

— До чего же вы ненавидите меня! — ответил с некоторым восхищением Фил Реш. — Как быстро все меняется! На Мишн-стрит вы почему-то относились ко мне с противоположными чувствами. Впрочем, там я спасал вашу жизнь…

— Да, вы прикончили Гарленда. И с тем же усердием убили Любу. Вы убиваете не так, как я… Вы убиваете иначе, вы даже не пытаетесь… Ч-черт! — Рик с трудом сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. — Теперь я все понял! Вам нравится убивать. Вам всего лишь требуется предлог. Если у вас появится предлог, вы тут же укокошите и меня. Вот почему вам так понравилась идея, что Гарленд — андроид. Это открывало возможность для его убийства. Интересно, как вы поступите, если завалитесь на тесте Бонели. Убьете себя? Иногда андроиды прибегают к суициду.

Впрочем, Рик знал, что случалось подобное крайне редко.

— Да, я сам о себе позабочусь, — сказал Фил Реш. — Вам не стоит волноваться об этом, ваша задача — провести тестирование.

Прибыла патрульная машина. Из нее выпрыгнули двое полицейских, оценили ситуацию, без проблем продрались через толпу. Один из них узнал Рика и кивнул ему.

«Наконец-то мы можем убраться, — подумал Рик. — Здесь мы свою работу выполнили. До конца».

Они вернулись к зданию оперного театра, на крыше которого был оставлен ховеркар. И тут Реш сказал:

— Я отдам вам свой лазерник. Прямо сейчас, чтобы у вас не было опасений по поводу моей реакции на результаты теста. Короче, для вашей личной безопасности. — Он протянул Рику пистолет.

Тот забрал оружие. И спросил:

— Как же вы убьете себя, если результаты окажутся негативными?

— Я остановлю дыхание.

— Боже праведный! — воскликнул Рик. — Это же невозможно!

— Если я андроид, то возможно. У анди отсутствует спонтанное включение блуждающего нерва, — объяснил Фил Реш. — В отличие от людей. Разве вам не говорили, когда учили на охотника? Я знаю об этом уже много лет.

— Но умереть таким способом… — возразил Рик.

— Это совсем не больно.

— Но это же… э-э-э… — Подходящих слов Рик так и не нашел.

— Впрочем, я не думаю, что мне придется прибегнуть к данной процедуре, — заметил Фил Реш.

Они поднялись на крышу военно-мемориального оперного театра, где стоял ховеркар.

Заняв сиденье водителя и закрыв за собой дверь, Фил Реш сказал:

— Я бы предпочел пройти тест Бонели.

— Нет, — ответил Рик. — Я не знаю методики анализа.

«Ведь тогда мне придется полагаться на твою интерпретацию данных, — мысленно добавил он. — Так что этот номер не пройдет».

— Вы сообщите мне результат, не так ли? — спросил Фил Реш. — Если я — андроид, вы мне скажете об этом?

— Разумеется.

— Я действительно хочу знать правду. Я должен ее узнать. — Фил Реш вновь закурил сигару, покрутился на сиденье, стараясь устроиться поудобнее, но подходящей позы так и не нашел. — Вам действительно нравятся работы Мунка? — спросил он. — Те, что рассматривала Люба Люфт?.. Меня они не тронули. Мне вообще не интересен реализм. Мне нравится Пикассо и…

— «Половая зрелость» датирована тысяча восемьсот девяносто четвертым годом, — сказал Рик. — В то время не было ничего, кроме реализма. Вы должны принять это во внимание.

— Но ведь другая картина, та, на которой изображен зажавший уши и кричащий человек… она совсем иная.

Открыв кейс, Рик принялся выуживать из него элементы тестера.

— Сложный аппарат, — заметил Фил Реш, внимательно наблюдая за Риком. — Сколько вопросов вы мне зададите, чтобы сделать окончательный вывод?

— Шесть или семь. — Рик протянул Филу Решу адгезивную пластинку. — Прилепите к щеке. Поплотнее. Кроме того, в ваш глаз будет направлен луч света. Не дергайтесь, глазное яблоко должно оставаться неподвижным.

— Рефлекторные сокращения мышц, — сразу понял Фил Реш. — Но раздражитель не физический. Вы будете задавать устные вопросы… Это то, что мы называем реакцией вздрагивания.

— Вы полагаете, что сможете ее контролировать? — спросил Рик.

— Наверное, нет. Со временем, может быть. Но на начальной стадии сознательный контроль невозможен. Если только… — Он запнулся. — Начинайте. Я нервничаю и слишком разболтался… Извините!

— Говорите все, что вздумается, — сказал Рик.

«Говори-говори, — подумал Рик. — До могилы тебе рукой подать. Если ты, конечно, представляешь ее себе. А мне до лампочки».

— Если тест докажет, что я — андроид, — сказал Фил Реш, — вам предстоит вновь обрести веру в человечество. Если же получится по-другому, придется вам создавать новую идеологию, которая будет объяснять…

— Я готов задать первый вопрос, — оборвал его Рик.

Тестер был полностью собран, и стрелки двух индикаторов чуть подрагивали, ожидая информации.

— Регистрируемый фактор — время ответной реакции, так что отвечайте как можно быстрее. — Первый вопрос Рик мог выбрать и по памяти.

Тестирование началось.

* * *

А когда закончилось, Рик какое-то время сидел в полной тишине. Затем начал разбирать тестер, складывая его элементы в кейс.

— Я вижу ответ на вашем лице! — Фил Реш вздохнул с абсолютно невесомым, почти конвульсивным облегчением. — О'кей, не вернете ли мою пушку? — Он нетерпеливо протянул руку.

— Похоже, вы были правы. — Рик положил лазерник на открытую ладонь Реша. — Я имею в виду планы Гарленда… Он, как вы и предполагали, хотел столкнуть нас лбами. — Рик чувствовал, что полностью разбит, и физически, и морально.

— Вы уже сформулировали основные принципы новой идеологии? — спросил Фил Реш. — Те, которые объяснят мое поведение как представителя человеческой расы?

— В вашей эмпатических способностях есть дефект. Но наш тест его не определяет. Ваши чувства по отношению к андроидам.

— Несомненно, это не проверишь.

— А может, и стоило бы…

Рик никогда прежде не задумывался об этом, никогда не относился с сочувствием к андроидам, которых убивал. Он всегда воспринимал андроидов как умные механизмы, по крайней мере, так ему подсказывало сознание. Но в своем отношении к анди он явно отличался от Фила Реша. И инстинктивно чувствовал, что прав.

«Что это? — спросил он себя. — Эмпатия по отношению к искусственно созданной структуре?.. К тому, что только притворяется живым?.. Но ведь Люба Люфт выглядела подлинно живой, в ней не было даже намека на подделку».

— Вы понимаете, что произойдет, — тихо сказал Фил Реш, — если мы поставим андроидов и животных, в смысле эмпатической идентификации, на одну доску?

— Мы не сможем защищать себя.

— Вот именно! Эта новая модель, «Нексус-6»… Они сделают из нас отбивную. Вы и я, все охотники за премиальными — мы стоим между «Нексус-6» и человечеством, мы барьер, который разделяет Две различности. Кроме того… — Он замер, обнаружив, что Рик вновь достает элементы тестера. — Я думал, проверка закончена.

— Я хочу задать вопрос самому себе, — пояснил Рик. — А вы мне скажете, что зарегистрируют стрелки приборов. Вы отметите показания, а вывод я сделаю сам. — Он прилепил адгезивный диск к щеке, установил «карандаш» так, что луч падал ему точно в глаз. — Вы готовы? Следите за стрелками. Задержку времени засекать не будем, я хочу знать лишь величину показаний.

— Я готов, — ответил любезно Фил Реш.

— Я спускаюсь на лифте вместе с андроидом, которого только что поймал, — громко сказал Рик. — Внезапно кто-то убивает его… без предупреждения.

— Почти нет реакции, — сообщил Фил Реш.

— На каком уровне остановились стрелки?

— Левая — на 2,8. Правая — на 3,3.

— Андроид был женщиной, — громко сказал Рик.

— Теперь они соответственно на 4,0 и 6,0.

— Слишком много, — заметил Рик. Он снял со щеки адгезивный диск и выключил свет. — Реакция явно эмпатическая, — продолжал он. — Этот уровень соответствует ответам на большинство вопросов. Выше только экстремальные, которые связаны с использованием детской кожи в декоративных целях… В общем, вопросы патологического характера.

— Каковы же выводы?

— Я проявляю эмпатическую реакцию только на определенных андроидов, — сказал Рик.

«Например, на Любу Люфт, — добавил он мысленно. — Так что я ошибался. В реакции Фила Реша нет ничего неестественного и нечеловеческого. Дело во мне самом».

Он глянул на Реша. Тот молчал.

«Интересно, — подумал Рик, — а до меня испытывал ли кто-либо из людей такую жалость к андроидам?.. Конечно, я едва ли впредь столкнусь с похожей ситуацией. Скорее всего, моя реакция аномальна, и в ней повинны чувства, вызванные „Волшебной флейтой", голосом Любы, ее состоявшейся карьерой. Раньше я ничего подобного не испытывал. По крайней мере, не обращал внимания. Ни с Полоковым, ни с Гарлендом. И, — понял Рик, — если бы я получил доказательства, что Фил Реш — андроид, я бы прикончил его безо всякого сочувствия. По крайней мере, после смерти Любы».

Он опять посмотрел на Реша. И задал себе новый вопрос.

«А велики ли отличия между подлинно живущими людьми и человекоподобными созданиями? — подумал он. — В музейном лифте я спускался вниз с двумя существами, одно из них было человеком, другое же — андроидом… Но мои чувства теперь совершенно переменились. Они противоположны общепринятым. Они противоположны тем, которые я привык испытывать. Так что же это?».

— Вы в затруднительном положении, Декард, — произнес Фил Реш, как показалось Рику, не без удовольствия.

— И что же мне делать?

— Виной всему секс, — сказал Фил Реш.

— Секс?

— Причина в том, что она… вернее, он, андроид, был для вас физически привлекателен. Хотя с вашей точки зрения будет правильнее сказать «привлекательна»… Раньше с вами ничего подобного не случалось? — Фил Реш рассмеялся. — Нас учили, что главная проблема в работе охотника — половое влечение. Разве вам не известно, Декард, что колонисты имеют любовниц-андроидов?

— Это же незаконно, — заметил Рик, сразу вспомнив соответствующую статью колониального законодательства.

— Конечно, половая связь человека и андроида запрещена законом. Но и любые сексуальные вариации противозаконны. Однако люди всегда идут на такие связи.

— Но если это не секс, а настоящая любовь?

— Любовь — всего лишь иное имя секса.

— А любовь к родной стране? Или любовь к музыке?

— Если ваша любовь направлена на женщину или на андроида в женском обличье, это секс, — сказал Риш. — Да придите вы в себя, Декард, и посмотрите правде в глаза. Вы хотите уложить в постель андроида в женском обличье — не больше и не меньше! Со мной однажды было нечто подобное. Я только-только начал работать охотником. Не падайте духом, все это пройдет. Просто случившееся шло наперекор привычному порядку. Не вы ее убили, вы лишь присутствовали при том, как ее убили. И почувствовали к ней физическое влечение. Я вам советую повторить. Только сделайте все в обратной последовательности.

Рик уставился на него:

— Сначала переспать с ней…

—..а затем ее убить, — коротко сказал Фил Реш. На его лице застыла жесткая улыбка.

«Ты чертовски хороший охотник за премиальными, — подумал Рик. — И твое отношение к анди доказывает это. А вот я?..».

Неожиданно, впервые за время работы охотником, он вдруг засомневался в себе.

Глава 13.

Дорога с работы домой была сегодня поистине бесконечной.

«Там ли она еще? — спрашивал себя Джон Р. Изидор, пересекая темнеющее небо по огромной дуге. — Неужели сидит одна в переполненной хламьем квартире и смотрит по телевизору Бастера Френдли, вздрагивая от страха всякий раз, когда ей чудится, что кто-то ходит по холлу перед ее квартирой? Наверное, и меня она испугается…».

Он уже побывал на продуктовом черном рынке. И теперь на свободном сиденье лежал пакет, наполненный деликатесами — банками с соевым творогом, консервированными персиками и настоящим дьявольски ароматным сыром. Изидор был слишком взволнован и вел грузовичок неровно, рывками. Машина то поднималась, то опускалась, двигатель кашлял и взревывал после каждого резкого движения. А Изидор ругал механиков, вспоминая, что всего месяц назад отдавал грузовичок в ремонт.

Запах персиков и сыра распространился по всей кабине, проник в ноздри и вызвал чувство радостного возбуждения. На все эти деликатесы Джон ухлопал двухнедельный аванс, полученный у мистера Слоута. Мало того, под сиденьем, где она не могла упасть и разбиться, лежало самое главное его сокровище — бутылка шабли. До сих пор Изидор хранил ее в депозитном сейфе «Бэнк оф Америка» и отказывался продавать, даже когда за нее предлагали сумасшедшие деньги. Он хранил бутылку уже давно — на тот случай, если в его жизни вдруг появится девушка. И вот, наконец, это произошло — девушка появилась….

Вид заваленной хламьем крыши его дома, как обычно, подействовал на Джона очень угнетающе. Шагая от кара к лифту, он заставил себя не смотреть по сторонам, а только под ноги; он сосредоточил внимание на пакете и драгоценной бутылке; он внушал себе, что ни в коем случае не попадет в расставленные хламьем капканы и спасется от неизбежного в этом случае экономического разорения. Когда лифт, поскрипывая, прибыл, Изидор вошел и отправил его в обратный путь, но не на свой этаж, а ниже, где теперь обитала его соседка Прис Стрэттон. Остановившись перед дверью, Изидор тихонько постучал в дверь донышком бутылки, его сердце просто рвалось из груди наружу.

— Кто там? — Голос девушки, приглушенный дверью, все равно прозвучал отчетливо: испуганный, но взрезающий тишину, как лезвие ножа.

— Это Джей Эр Изидор говорит, — уверенно произнес Джон, вспомнив, как приобрел сегодня с помощью видеофона мистера Слоута власть над жизненными ситуациями. — У меня тут с собой несколько вкусностей, и я думаю, что вместе мы бы могли сообразить весьма неплохой обед.

Дверь чуть приоткрылась. Прис вглядывалась в сумрак холла. За ее спиной не горела ни одна лампа.

— Ваш голос звучит иначе, — заметила она. — Вы словно повзрослели.

— У меня было сегодня немало удачных дел. Как и обычно… И если вы вп-п-п-пустите меня…

— …вы мне о них расскажете. — Она приоткрыла дверь пошире, так, чтобы он мог протиснуться. А затем, увидев, что он принес, вскрикнула, и лицо ее засветилось волшебной радостью.

Но почти тут же волшебная радость сменилась болезненной горечью, а лицо застыло железобетонной маской.

Джон отнес пакет и бутылку на кухню, аккуратно положил на стол и поспешил назад, в комнату.

— Что случилось? — спросил он, — Вы потратились на меня впустую, — сказала Прис.

— Почему?

— О-о-о… — Она пожала плечами и бесцельно побрела по комнате, засунув руки в карманы тяжелой старомодной юбки. — Когда-нибудь я расскажу вам… — Она подняла на него глаза. — Во всяком случае, это очень мило с вашей стороны. Но теперь я хочу, чтобы вы ушли. У меня нет ни сил, ни желания разговаривать с кем бы то ни было. — Она нерешительно, еле переставляя ноги, двинулась в сторону двери. Похоже, сил у нее действительно не было.

— Я знаю, почему вам так плохо, — сказал Джон.

— Да? — Голос ее, когда она приоткрыла дверь в холл, стал совсем пустым и каким-то бесплотным.

— У вас нет друзей. Вам сейчас намного хуже, чем утром, когда мы познакомились, и это потому…

— У меня есть друзья! — Голос ее внезапно обрел твердость и энергичность. — Вернее, были. Семеро друзей. Столько их было вначале, но с тех пор уже поработали охотники за премиальными. Так что некоторые из них, а возможно, и все, мертвы. — Она побрела к окну, глянула в черноту ночи с редкими хилыми огоньками в соседних домах. — Возможно, сейчас я и вовсе осталась в живых одна из всей нашей восьмерки. Так что, может, вы и правы. И у меня уже нет друзей…

— Кто такие охотники за премиальными?

— Вот это здорово!.. Похоже, вы, люди, даже не предполагаете, что они существуют. Охотник за премиальными — это профессиональный убийца, которому дается список тех, кого надо убить. За это ему платят премию. В настоящее время, насколько мне известно, тысячу долларов за каждого, до кого он доберется. Обычно он работает по контракту с городскими властями, так что получает и жалованье. Однако, чтобы у него был стимул работать, жалованье ему платят весьма и весьма скромное.

— Вы уверены? — спросил Изидор.

— Да, — кивнула она. — Вы хотели спросить, уверена ли я, что у него есть стимул? Да, у него есть стимул. И еще какой! Он получает наслаждение от своей работы.

— Думаю, вы ошибаетесь, — сказал Изидор.

Никогда в жизни он не слыхал о таких мерзостях. Бастер Френдли, к примеру, о них не рассказывал.

— Это никак не соответствует нынешней этике мерсеризма, — продолжал он. — Все живое едино. Нет человека, который был бы как остров, как сказал когда-то Шекспир.

— Это сказал Джон Донн.

— Неважно! — Изидор, волнуясь, замахал руками. — В жизни своей не слышал ничего ужаснее! Разве вы не можете позвонить в полицию?

— Нет.

— И они охотятся за вами ? Они могут прийти сюда и убить вас? — Теперь Изидор понял, почему в поведении девушки ощущалась такая скрытность. — Ничего удивительного, что вы так испуганы и никого не хотите видеть.

Но тут он подумал, что Прис, возможно, заблуждается. Либо она психопатка, и у нее мания преследования. Либо ее мозг пострадал от пыли, и она стала самым обычным специалом…

— Я достану их первым!

— Каким это образом? — Девушка слабо улыбнулась, показав ряд небольших, удивительно белых зубов.

— Я получу лицензию на право ношения лазерного пистолета. Это совсем не сложно. Здесь, вдали от центра, где почти никто не живет и полиция этот район не патрулирует, только самому и заботиться о своей безопасности. Мне обязаны разрешить.

— Ну, а когда вы будете на работе?

— Я возьму отпуск.

— Это очень мило с вашей стороны, Джей Эр Изидор, — сказала Прис, — но если охотники за премиальными уже убили остальных: и Макса Полокова, и Гарленда, и Любу, и Хаскина, и Роя Бати… — Она запнулась и скривилась. — Если Ирмгард и Рой Бати мертвы, то уже ничто не имеет значения. Они — мои лучшие друзья. Какого черта они не дают о себе знать? Какого черта?!

Джон пошел на кухню, достал из шкафа пыльные, всеми забытые тарелки, чашки и стаканы, начал мыть их в раковине. Горячая вода текла сначала тонкой ржавой струйкой, но в конце концов стала чистой. На кухне появилась Прис, уселась за стол. Джон откупорил бутылку шабли, открыл пару банок, разложил по тарелкам их содержимое.

— Что это такое белое? Нет, не сыр. Вот это, — указала Прис.

— Изготовлено из сои и сыворотки. Жаль, у меня нет… — Он перестал мыть посуду. — Это едят с мясной подливкой.

— Андроид, — пробормотала Прис. — Обычно такие промахи совершают андроиды. На мелочах их и ловят. — Она обошла вокруг стола, остановилась у Джона за спиной. И вдруг, к немалому его удивлению, обняла за талию и на какое-то мимолетное мгновение прижалась к нему. — Я попробую персик… — Она осторожно взяла длинными пальцами скользкий оранжево-розовый ломтик.

И тут же, едва надкусив его, расплакалась. Холодные слезы катились по ее щекам и капали на блузку. Джон не знал, как себя вести, и потому начал открывать новую банку.

— Будь оно все проклято! — сказала с яростью Прис. — Ладно… — Она отошла от Джона и начала мерить кухню медленными шажками. — Понимаете, мы жили на Марсе. Вот почему мне многое известно об андроидах. — Голос ее дрогнул, но она справилась с собой. Было очевидно, что возможность поделиться с кем-то горем была ей просто необходима.

— И единственные люди на Земле, с которыми вы знакомы, — сказал Изидор, — это ваши друзья, экс-эмигранты?

— Мы знали друг друга еще до отлета. Мы жили в поселке неподалеку от Нового Нью-Йорка. Рой Бати и Ирмгард управляли аптекой. Он был фармацевтом, а она — специалистом по косметике… ну, там лосьоны, кремы, мази… На Марсе часто пользуются мазями и кремами, смягчающими кожу. Я… — Она заколебалась. — Я брала у Роя лекарства… Первое время я сильно в них нуждалась, потому что… ладно, все равно… Это ужасное место. Тут… — Прис резким жестом обвела квартиру. — Тут ерунда, по сравнению… Вы думаете, я страдаю потому, что одинока? Дьявол, вот на Марсе я была одинока! Там намного страшнее, чем здесь!

— А разве андроиды вам не помогали? Я слышал рекламу… — Джон, открыв, наконец, банку, принялся за еду.

Прис, глядя на него, подошла к столу, взяла стакан и пригубила, казалось, не обратив никакого внимания на вкус вина.

— Я понял так, что андроиды помогают колонистам.

— Андроиды не менее одиноки, чем люди.

— Вам нравится вино?

Прис поставила стакан на стол:

— Оно просто прекрасно.

— Это первая бутылка за три года.

— Мы вернулись, — сказала Прис, — потому что там невозможно жить. Марс не пригоден для жизни, по крайней мере, уже миллиард лет. Он немыслимо стар. Вы ощущаете его ужасающую старость даже в песке и камнях!.. — Она села за стол. — Как бы то ни было, первое время я получала от Роя лекарства; я жила только на новом синтетическом болеутоляющем, на силенизине. А потом я встретила Хорста Хартмана, который тогда владел магазинчиком почтовых марок и редких открыток: там у вас столько свободного времени, что не может не появиться хобби. И Хорст заинтересовал меня доколониальной беллетристикой.

— Вы подразумеваете старые книги?

— Рассказы о космических полетах, написанные до начала эры освоения космоса.

— Как можно написать рассказ о космических полетах до того, как они начались?

— Писатели, — сказала Прис, — это умели.

— Но каким образом?

— Они фантазировали. Чаще всего ошибались. Например, когда они писали о Венере, она получалась у них настоящим раем: джунгли с огромными монстрами и женщинами, которые носили блестящие металлические нагрудники. — Она посмотрела на Изидора. — Вас заинтересуют рассказы про крупных сильных женщин с длинными светлыми волосами и блестящими нагрудниками размером с дыню?

— Нет, — сказал Джон.

— Кстати, Ирмгард — блондинка. Но некрупная… Во всяком случае, заниматься контрабандой доколониальной беллетристики — старых журналов, книг и фильмов — на Марсе выгодно. Ничто так не захватывает. Читать о городах и гигантских предприятиях, о более чем успешной колонизации. Можете себе представить, как бы все это выглядело? На что бы походил Марс?.. А каналы!..

— Каналы? — Джон смутно помнил, что когда-то о них читал: в прежние времена люди верили, что на Марсе есть каналы…

— Они пересекают планету во всех направлениях, — сказала Прис. — А кругом существа с других звезд. Были и рассказы о Земле, где действие происходит в наше время или чуть позже и где нет никакой радиоактивной пыли.

— Наверное, от рассказов вам становилось еще хуже.

— Не становилось, — резко сказала Прис.

— А вы не прихватили с собой хоть что-нибудь из этой доколониальной беллетристики? — Изидору пришло в голову, что он непременно должен попытаться одолеть хоть одну книгу.

— На Земле они ничего не стоят, потому что хобби здесь не в моде. К тому же у вас полно книг в библиотеках: мы же их оттуда и получали. Книги воровали из земных библиотек и отправляли автоматическими ракетами на Марс. Вы стоите ночью под открытым небом, и вдруг вспышка: ракета упала, и повсюду вокруг нее валяются доколониальные журналы беллетристики. Настоящее богатство! И разумеется, вы прочитываете их от корки до корки, прежде чем продать. — Прис оживилась, тема разговора была ей интересна. — Из всех…

Послышался стук во входную дверь.

Лицо Прис посерело.

— Я не подойду, — прошептала она. — Сидите тихо, чтобы ни звука. — Она вытянула шею, прислушиваясь. — Я не помню, заперла ли двери, — произнесла она одними губами. — Боже мой, надеюсь, что заперла. — Ее безумный умоляющий взгляд остановился на Изидоре, как будто тот был способен превратить надежду в реальность.

Далекий, приглушенный мужской голос донесся из холла:

— Прис, ты здесь? Это Рой и Ирмгард. Мы получили твою открытку.

Поднявшись, Прис сходила в спальню и вернулась с ручкой и обрывком бумаги, села рядом с Изидором и торопливо нацарапала: «Подойдите к двери вы».

Изидор, нервничая, отобрал у нее ручку и написал в ответ: «Что сказать?»

Прис, едва не порвав от злости бумагу, написала: «Посмотрите, они ли это».

Изидор нахмурился, но поднялся и двинулся прочь из кухни. Откуда ему знать, они это или не они?.. Он открыл дверь.

Два человека стояли в полумраке холла: невысокая красивая женщина, похожая на Грету Гарбо, с голубыми глазами и почти желтыми волосами; рядом — крупный мужчина. У него были умные глаза, но широкое монголоидного типа лицо, которое придавало его внешности брутальный оттенок.

Женщина была одета в модную меховую пелерину, высокие блестящие ботинки и зауженные брюки. На мужчине была потрепанная рубашка и испачканные брюки, которые создавали впечатление нарочитой вульгарности. Он улыбнулся Изидору, но его яркие, прищуренные глаза остались непроницаемы.

— Мы ищем… — Маленькая белокурая женщина не договорила, посмотрев за спину Изидору. Ее лицо осветилось восторгом, и она с радостным криком прошмыгнула в квартиру: — Прис! Как ты?

Изидор обернулся. Женщины стояли в обнимку. И тогда он шагнул в сторону, пропуская в квартиру Роя Бати, крепкого и смуглолицего, с угрюмой кривой улыбочкой, замершей на губах.

Глава 14.

— Мы можем говорить? — спросил Рой, кивая на Изидора.

Прис, буквально светившаяся от счастья, ответила:

— До определенной степени… — Она повернулась к Изидору: — Вы извините нас!

Она увела обоих Бати в другой угол комнаты и о чем-то с ними пошепталась. Затем все трое присоединились к Дж. Р. Изидору, который остро чувствовал неуместность своего нахождения здесь.

— Это мистер Изидор, — представила его Прис. — Он проявляет заботу обо мне.

Слова прозвучали с легким оттенком злого сарказма, и Изидор растерянно заморгал.

— Видите? — продолжала Прис. — Он принес мне натуральную еду.

— Еду… — эхом повторила Ирмгард Бати и грациозно двинулась на кухню — проверять. — Персики, — воскликнула она, убедившись, и, не дожидаясь приглашения, схватила чашку и ложку.

Улыбаясь Изидору, она откусывала от ломтика и, не жуя, проглатывала пищу: так обычно едят изголодавшиеся животные. Ее улыбка отличалась от улыбки Прис: она была просто теплой, безо всяких скрытых намеков.

Приблизившись к ней — а он чувствовал, что его влечет к блондинке даже помимо собственной воли, — Изидор спросил:

— Вы с Марса?

— Да, мы удрали. — Ее голос взлетел, будто птичка, а голубые глаза, когда она посмотрела на Джона, заискрились. — В каком ужасном здании вы живете! Здесь больше никто не живет, правда? Мы не заметили других светящихся окон.

— Я живу наверху.

— Ой, а я подумала, что вы и Прис живете вместе. — В голосе Ирмгард Бати не было и капли неодобрения: она определенно имела в виду именно то, что сказала.

Рой Бати сурово — хоть и с улыбкой на лице — сообщил:

— Ну что ж, они добрались и до Полокова.

Улыбка, появившаяся на лице Прис с появлением друзей, мгновенно растаяла.

— А еще до кого? — прохрипела девушка.

— А еще они добрались до Гарленда, — сказал Рой Бати. — И Андерса с Гитчелом. А потом, несколько часов назад, они добрались и до Любы. — Он выкладывал новость за новостью со странным энтузиазмом, будто испытывал при этом некую радость, будто ему нравилось произносить слово «добрались», будто он получал удовольствие от транса, в который впала Прис. — Я считал, что им удастся добраться до Любы, помните, я говорил об этом во время полета?..

— Так что теперь нас осталось… — прошептала Прис и не договорила.

— Всего трое, — закончила за нее Ирмгард с какой-то тревожной обстоятельностью.

— Вот почему мы здесь! — Голос Роя Бати наполнился неожиданной теплотой; казалось, он просто наслаждается неуклонным ухудшением ситуации.

Изидор никак не мог понять этого человека.

— Боже мой! — в ужасе произнесла Прис.

— У них есть ищейка, — сказала Ирмгард, — охотник за премиальными по имени Дейв Холден. — Когда она произносила имя, казалось, с ее губ капал яд. — Полоков почти прикончил его, но тот все-таки выжил.

— Он почти прикончил его, — эхом повторил Рой, и улыбка просто расплылась по его лицу.

— Сейчас он в госпитале, этот Холден, — продолжала Ирмгард. — И, по всей видимости, список передали другому охотнику за премиальными. Полоков едва не прикончил и того. Но охотник вывернулся и убил Полокова и тут же отправился за Любой. Мы знаем об этом, ей удалось связаться с Гарлендом, и тот прислал подмогу, охотника арестовали и привезли в здание на Мишн-стрит. Понимаешь, Люба сообщила нам сразу же после того, как человек Гарленда задержал охотника. Она не сомневалась, что все будет о'кей. Она была уверена, что Гарленд убьет охотника. — Ирмгард вздохнула и добавила: — Но, очевидно, на Мишн-стрит случилось нечто непредвиденное. Что именно, мы не знаем. И возможно, никогда уже не узнаем.

— У охотника есть список с нашими данными? — спросила Прис.

— Да, дорогая, — ответила Ирмгард. — Думаю, что да. Но он не знает, где мы находимся. Мы с Роем не вернемся в старую квартиру: мы увезли на каре все, что смогли. Мы решили поселиться в одной из квартир в этом полуразвалившемся доме.

— Вы считаете, это разумно? — осмелился спросить Изидор, собравшись с духом. — В-в-всем в одном м-м-месте?

— Они прикончили всех, кроме нас, — подытожила Ирмгард. Она, как и ее муж, казалась теперь необычно холодной, несмотря на кажущееся волнение.

«Они все выглядят очень странно», — подумал Изидор.

Он чувствовал это, хотя и не мог определить, в чем именно заключалась странность. Как будто в их мыслях доминировала какая-то особая и пагубная абстрактность. Исключая, возможно, Прис: та была несомненно очень напугана. И потому казалась почти настоящей, почти естественной.

— Почему ты не живешь с ним? — спросил Рой у Прис, кивая на Изидора. — В какой-то степени он бы мог защищать тебя.

— Безмозглик? — удивилась Прис, — Я не собираюсь жить с безмозгликом! — Ее ноздри от возмущения задрожали.

— Я думаю, быть снобом в такой момент — дурнее некуда, — быстро сказала Ирмгард. — Охотники за премиальными действуют очень быстро; он может попытаться покончить с нами уже сегодня вечером. Возможно, ему пообещали дополнительную премию, если он закончит дело к ночи…

— Закрою-ка я дверь! — Рой подошел к двери и одним мощным ударом ладони захлопнул ее. — Думаю, тебе следует пойти с Изидором, Прис. А мы с Ирм устроимся где-нибудь в этом же здании. Только так мы сможем помочь друг другу. Я захватил с собой кое-какое электронное оборудование. Барахло, разумеется, — я взял его на корабле. Установлю двусторонние «жучки», так, чтобы ты, Прис, слышала, что происходит у нас, а мы бы слышали, что у тебя. Кроме того, поставлю систему сигнального оповещения на случай опасности, ее сможет включать любой из нас. Совершенно очевидно, что поддельные идентификаты не срабатывают, даже у Гарленда. Конечно, Гарленд сам накинул себе петлю на шею, приказав доставить задержанного охотника на Мишн-стрит. Это была ошибка. И Полоков, вместо того чтобы убраться от охотника как можно дальше, рискнул на него напасть. Мы не повторим их ошибок, мы затаимся. — Голос его звучал спокойно. Казалось, Рой ничуть не взволнован; наоборот, ситуация наполняет его почти маниакальной энергией. — Я считаю… — Он шумно задышал, завладевая вниманием всех присутствующих в комнате, включая Изидора. — Я думаю, мы трое остались в живых неспроста. Я думаю, что если бы у охотника была информация о том, где мы можем находиться, он бы уже появился здесь. Ведь основное правило охотника — работать с дьявольской быстротой. Чем быстрее он действует, тем больше заработает.

— А раз он медлителен, — кивнула Ирмгард, — мы удерем от него, как уже удрали сегодня. Я уверена, что Рой прав. Я уверена, что охотнику известны только наши имена, но не местонахождение. Бедняжка Люба… Устроиться на работу в военно-мемориальный оперный театр, да еще перед самым открытием сезона! Отыскать ее можно было без труда…

— Ну, она сама того пожелала, — сказал Рой. — Она верила, что окажется в безопасности, если займет место в обществе.

— По крайней мере, ты ее предупреждал, — напомнила Ирмгард.

— Да, — согласился Рой. — Я предупреждал ее. Предупреждал я и Полокова, чтобы он не выдавал себя за сотрудника ВПУ. И Гарленда я предупреждал, что он плохо кончит и что его отправит в отставку один из охотников, находящихся в его же подчинении. Что, скорее всего, и произошло. — Рой принялся покачиваться взад-вперед на каблуках. Лицо его стало задумчивым.

Изидор, заикаясь, произнес:

— С-слушая мистера Бати, я так п-п-понял, что он в-в-ваш лидер.

— О да, Рой — лидер, — согласилась Ирмгард.

— Это он устроил наш перелет с Марса на Землю, — пояснила Прис.

— Тогда, — сказал Изидор, — в-вам лучше с-согласиться с-с ним. — Его голос полнился и надеждой, и напряженностью. — Думаю, будет п-п-потрясающе, П-п-прис, если вы п-п-поживете у меня. Я п-пару дней п-п-посижу дома. И п-п-позабочусь, чтобы с вами все было о'кей.

«А возможно, Милт сделает мне какое-нибудь оружие, — подумал он. — Что-нибудь способное остановить любого охотника за премиальными… Кем бы он ни оказался».

И тут Изидору представилась жуткая картина: некто страшный и беспощадный, со списком жертв в одной руке и оружием в другой, выполняя бюрократические законы, быстро движется по квартире. Тварь без эмоций и даже без лица. И если убить эту тварь, на ее месте тут же возникнет другая не менее безликая и невозмутимая. И так будет продолжаться до той поры, пока все естественное, по-настоящему живое не будет убито.

«Просто невероятно, — думал Изидор, — что полиция бессильна против охотников. Никогда не поверю, что убийцы сильнее полиции».

Он посмотрел на Прис, и тут ему в голову пришла новая мысль.

«А может быть, — подумал он, — люди рядом со мной что-то натворили. А может быть, они незаконно эмигрировали на Землю. Нам ведь говорили, ТВ объявляло, чтобы мы сообщали о любой посадке корабля за пределами установленных посадочных площадок. Полиция должна следить за такими нарушениями».

Он снова посмотрел на Прис.

«Но даже в этом случае никого не должны убивать преднамеренно. Это противоречит мерсеризму».

— Я нравлюсь безмозглому, — сказала Прис.

— Не называй его так, — попросила Ирмгард и с явным сочувствием глянула на Изидора. — Подумай, как бы он мог назвать тебя.

Прис не ответила, на лице ее застыла загадочность.

— Я, пожалуй, начну устанавливать «жучки», — сказал Рой. — Мы с Ирмгард останемся в этой квартире. Ты, Прис, пойдешь с… мистером Изидором.

Рой Бати шагнул к двери с удивительной для человека такой комплекции быстротой. Распахнул ее и исчез, слившись с темнотой холла. Дверь тут же захлопнулась. Стоило Рою выйти, Изидору явилась странная галлюцинация: он потрясающе отчетливо увидел металлическую раму и платформу со шкивами, блоками, батареями, башенками и какими-то механизмами… а затем на этом месте возникли неясные контуры человеческой фигуры, обрели четкость — это в квартиру вернулся из темного холла Рой Бати. Изидор почувствовал, как на него накатывает нервный смех. С трудом подавил приступ. И удивился этому.

— Человек действия, — сказала Прис, ее голос доносился будто издалека. — Жаль только, собранные им механизмы плохо работают.

— Если нам удастся спастись, — произнесла Ирмгард серьезно и будто в упрек Прис, — то лишь благодаря Рою.

— Будет ли с этого толк… — Прис задумчиво пожала плечами. Похоже, она обращалась сама к себе. Потом она повернулась к Изидору: — О'кей, Джей Эр. Я иду вместе с вами, и вы можете охранять меня.

— В-в-всех в-вас! — незамедлительно сказал Изидор.

Ирмгард Бати ответила ему торжественно и не без пафоса:

— Я хочу, чтобы вы знали… Мы очень вам признательны, мистер Изидор. Вы — первый, кого мы действительно можем назвать своим другом на Земле. Очень мило с вашей стороны, и я надеюсь, что когда-нибудь мы сможем отплатить вам тем же. — Она скользнула к нему и погладила его по руке.

— У вас, случаем, нет доколониальной беллетристики? — спросил он. — Почитать?

— Простите, не поняла? — Ирмгард Бати вопросительно посмотрела на Прис.

— Тех старых журналов, — объяснила Прис. Она уже собрала кое-какие вещи.

Изидор забрал у нее узел, чувствуя, как в душе его разгорается жар удовольствия от достигнутой цели.

— Нет, Джей Эр… Мы не смогли захватить с собой ни одного номера. А причины я уже вам объяснила.

— Тогда я завтра же п-п-пойду в библиотеку, — сказал он, выходя в холл. — И п-п-принесу читать и вам, и себе. И у вас будет занятие п-п-помимо ожидания.

* * *

Он проводил Прис в свою квартиру, темную, пустую и душную. Занеся вещи в спальню, включил свет и телевизор.

— Мне тут нравится, — сказала Прис, но тон ее был таким же безразличным, как и прежде.

Засунув руки в карманы юбки, она прошлась по квартире. Кислое выражение на ее лице вскоре переросло в откровенное неудовольствие.

— Что случилось? — спросил Изидор, раскладывая на кушетке ее вещи.

— Ничего… — Она подошла к окну, раздвинула шторы и с отсутствующим видом уставилась во тьму.

— Если вы думаете, что они ищут вас..

— Все это лишь галлюцинация, — перебила Прис, — вызванная лекарствами, которые дал мне Рой…

— П-п-простите?

— Вы действительно думаете, что охотники существуют?

— Но мистер Бати сказал, что они убили ваших друзей.

— Рой Бати такой же псих, как и я, — сказала Прис. — Не были мы на Марсе! На самом деле мы удрали сюда из психиатрической клиники на Восточном побережье. Мы все — шизофреники, страдающие эмоциональными расстройствами. Выравнивание аффекта — вот как это называется. У нас групповые галлюцинации.

— Я не думаю, что это правда, — сказал он, разрываясь от желания помочь.

— Почему вы не верите? — Она как-то неестественно вывернула шею и внимательно на него посмотрела. Взгляд ее был настолько строг, что его бросило в краску.

— П-п-потому что такие вещи с-с-случаются крайне редко. П-п-правительство никогда никого не убивает, ни за какие п-п-преступления. А мерсеризм…

— Да поймите вы! — сказала Прис. — Если вы не человек, то вам приходится жить совершенно по-другому.

— Неправда, даже животные… даже угри и суслики, змеи и пауки… даже их жизнь священна.

Прис, продолжая разглядывать Изидора, сказала:

— Значит, правительство никого не убивает? Или все-таки убивает? Как вы сказали? Даже у животных жизнь священна, да? Закон защищает все живое, да? Все, что состоит из органики, что скачет и ползает, роет норы и летает, роится и откладывает яйца, плавает и… — Она замолкла, потому что в квартире появился Рой Бати.

За ним, шурша, тянулся по полу длинный хвост разноцветных проводов.

— Насекомые, — сказал он, нимало не смутившись, что подслушал, — священны в особенности! — Сняв со стены гостиной картину, он прикрепил к крючку небольшое устройство, отступил на шаг, оценил свою работу и вернул картину на прежнее место. — Теперь сигнализация. — Он поднял с пола провода и присоединил их к другому устройству. Потом подозвал Прис и Джона Изидора, показал им устройство, продолжая улыбаться своей жуткой улыбкой. — Это сигнализация. Провода запихнем под ковер. Они будут выполнять роль датчика и улавливать появление… — он на секунду задумался, — любого разумного существа, помимо нас четверых.

— Ну и что делать, когда мы услышим сигнал? — спросила Прис. — Охотник вооружен. Не можем же мы броситься на него и загрызть насмерть?

— Система снабжена «Пенфилдом», — продолжал Рой. — Сигнализация включит модулятор настроения, который вызовет у незваного гостя состояние паники. Конечно, охотник способен действовать чрезвычайно быстро. Но я установил «Пенфилд» на максимальную мощность. Человек может находиться вблизи модулятора не дольше пары секунд. Потом у человека развиваются симптомы панического состояния: он перестает контролировать работу рук и ног, возникает стремление к бегству, наступают мышечные и нервные спазмы. Все это даст нам возможность прикончить его. По всей видимости…. Все зависит от того, в каком он окажется физическом и психическом состоянии.

— А нам сигнал не повредит? — спросил Изидор.

— Он прав! — Прис посмотрела на Роя Бати. — Сигнал подействует на Изидора.

— Ну и что? — отмахнулся Рой, продолжая работу. — Он в панике удерет из дома вместе с охотником, только и всего. А у нас появится время для спасения. Охотники не станут убивать Изидора, его нет в их списке. Поэтому он — наше лучшее прикрытие.

— Ничего лучшего ты, Рой, конечно, придумать не мог? — резко сказала Прис.

— Нет, — ответил он. — Не мог.

— В-возможно, завтра я дос-с-стану оружие, — напомнил Изидор.

— А ты уверен, Рой, что система не поднимет тревогу из-за Изидора? — спросила Прис. — В конце концов, он… ну, сам знаешь.

— В систему установлена компенсирующая схема, которая не даст реагировать на его личное энцефалоизлучение, — объяснил Рой. — Сигнал тревоги прозвучит только при появлении постороннего человека, обычного человека. — Он хмуро глянул на Изидора, даже не задумываясь над тем, что сказал секунду назад.

— Вы — андроиды, — сообразил наконец Изидор. Он уже не боялся, ему было все равно. — Теперь я знаю, почему они хотят убить вас… Вы действительно неживые.

Как же он раньше не понимал происходящего?.. Как?.. Ведь все же ясно! Охотники за премиальными, убийство друзей, бегство на Землю, все эти предосторожности… Где была его голова!

— Сказав «обычный человек», — Рой Бати смотрел на Прис, — я использовал неточный термин.

— Неважно, мистер Бати, — вздохнул Изидор. — По отношению ко мне это ничего не меняет. Я имею в виду, что я — специал. Я бы не сказал, что со мной нехорошо обращались, но я, например, не могу эмигрировать. — Он понял, что ведет себя как folletto,[15] но остановиться не мог. — Вам нельзя прилетать сюда, а мне нельзя улететь… — Ему, наконец, удалось заставить свой язык замолчать.

Ответом ему было довольно долгое молчание. Потом Рой Бати сказал:

— Вам бы не понравился Марс. Вы ничего не потеряли.

— Долго же до вас доходило! — восхитилась Прис. — Мы мало отличаемся от людей, правда?

— Наверное, это и подвело Гарленда с Максом Полоковым, — сказал Рой Бати. — Они были чертовски уверены, что никто ничего не заметит. Да и Люба тоже.

— Вы очень умны! — Разобравшись, кто они такие, Изидор снова почувствовал волнение и гордость. Как днем. Но сейчас его способности быстро исчезали. — Вы думаете абстрактно и вы не… — Он принялся жестикулировать, потому что уже не мог подобрать слова, чтобы из них получились понятные предложения. Как и обычно. — Мне жаль, что у меня не такой ай-кью, как у вас. Тогда бы я прошел тест, и меня бы не называли безмозглым. Я думаю, вы очень умны. Я бы многому научился у вас…

Наступила долгая пауза. Потом Рой Бати сказал:

— Надо заканчивать сигнализацию. — Он возобновил работу.

— Он все еще не понимает, — сказала с надрывом Прис, — каким образом нам удалось сбежать с Марса. На что нам пришлось пойти.

— Мы ничем не можем ему помочь, — проворчал Рой Бати.

— Я не думаю, что нам нужно беспокоиться из-за мистера Изидора, — прозвучал голос Ирмгард Бати.

Все оглянулись. Ирмгард стояла около распахнутой двери в холл. Она торопливо подошла к Изидору, заглянула ему в лицо.

— С ним они обращались так же плохо, как с нами. Его не интересует, каким образом нам удалось сбежать с Марса. Он знает нас, и мы ему нравимся, а наша эмоциональная поддержка значит для него больше, чем вся его прошлая жизнь. Конечно, нам все это непросто понять, но такова истина. — Она опять заглянула Изидору в лицо. — Вы можете заработать чертову уйму денег, если сообщите в полицию. Понимаете? — Она резко повернулась к мужу: — Он все понимает, но он нас не выдаст.

— Вы великий человек, Изидор, — сказала Прис. — Вы гордость расы людей.

— Будь он андроидом, — сердечно сказал Рой, — он бы выдал нас завтра в десять утра. Отправился бы на работу, и… нам каюк. Я поражен и восхищен. — Изидор не мог понять, серьезно говорит Рой или, как обычно, насмехается. — Мы и представить не могли, что в этой толпе враждебных лиц, среди ненависти и злобы, встретим на Земле друга. — Смех Роя скорее походил на лай.

— Я абсолютно спокойна, — заявила Ирмгард.

— А стоило бы трястись от страха, — парировал Рой.

— Давайте проголосуем, — сказала Прис. — Именно так мы поступали на корабле, когда появлялись разногласия.

— Хорошо, — согласилась Ирмгард. — Я молчу. Но имейте в виду: если мы решим удрать отсюда, мы вряд ли найдем другого такого человек, который примет нас и поможет нам. Мистер Изидор просто… — Она запнулась, не находя нужного слова.

— Специал, — подсказала Прис.

Глава 15.

Голосование происходило, как торжественная церемония.

— Я за то, чтобы остаться, — объявила Ирмгард. — В этой квартире и в этом здании.

— Я за то, чтобы убить мистера Изидора и перебраться в другое место, — заявил Рой Бати.

Супруги — да и Джон Изидор с ними — повернулись к Прис, напряженно ожидая ее решения.

— Я за то, чтобы мы остались здесь, — тихо произнесла Прис. И добавила чуть громче: — Я думаю, что отношение Джея Эра к нам перевешивает опасность, которая от него исходит. Он знает местные условия. Совершенно ясно, что нам не удастся жить среди людей, оставаясь незаметными. На этом погорели и Полоков, и Гарленд, и Люба, и Андерс.

— Они совершили ту же ошибку, какую сейчас совершаем мы, — заявил Рой Бати. — Каждый из них доверился человеку, решив, что этот человек отличается от остальных людей. Что он, как ты сказала, — специал.

— Откуда нам знать, что произошло в действительности, — возразила Ирмгард. — Мы можем только догадываться. Я думаю, что они слишком свободно вели себя среди людей… Даже пели со сцены, как Люба, например. Мы полагаемся… Да, Рой, я уверена! Мы полагаемся на то, что нас выдает! Нас убивают как раз из-за того, что мы чрезмерно, дьявольски умны! — Ирмгард впилась взглядом в мужа, ее маленькие груди стремительно вздымались и опускались. — Мы слишком хороши… Рой, ты совершаешь ту же ошибку здесь и сейчас… Черт меня дери, если ты не совершаешь ее!

— Думаю, Ирм права, — сказала Прис.

— Значит, мы вверяем наши жизни в руки нестандартного, гибнущего… — Рой замолк. — Я очень устал, — тихо добавил он. — У нас было слишком долгое путешествие сюда, Изидор. А тут мы еще слишком недолго. К сожалению.

— Надеюсь, — радостно сказал Изидор, — я смогу сделать ваше пребывание на Земле более приятным.

Он действительно почувствовал уверенность в своих силах. Ему казалось, что он сможет им помочь, и это будет кульминационный момент всей его жизни — не зря же он обрел новый авторитет, справившись с видеофонными разговорами на работе.

* * *

Едва закончился рабочий день, Рик Декард через весь город полетел в район, где несколько кварталов занимали компании-дилеры по продаже животных. Тут были огромные стеклянные витрины и яркие рекламные панно.

Навалившаяся на Рика жуткая депрессия так и не проходила. Потому он и полетел сюда — поглазеть на животных, поболтать с продавцами, — надеясь, что только здесь ему помогут отыскать выход из болота хандры. Раньше, во всяком случае, так оно и было: вид животных и их специфический аромат неизбежно поднимали ему настроение. И он очень надеялся, что так будет и в этот вечер.

— Слушаю вас, сэр! — Опрятно одетый продавец новых животных подошел к Рику, который остекленелым взглядом вперился в одну из витрин. — Вам что-нибудь понравилось?

— Мне все понравилось, — признался Рик. — За исключением цен.

— А вы назовите приемлемую для вас сумму, — предложил продавец. — Скажите, что именно вам хочется, какой предпочитаете вид оплаты. Мы обсудим условия с менеджером по продажам и заключим с вами договор.

— У меня три тысячи наличными, — сказал Рик. Департамент выплатил ему премиальные в конце рабочего дня. — Сколько стоит вон то семейство кроликов?

— Сэр, если вы готовы заплатить первый взнос в три тысячи наличными, я бы предложил вам подумать вот о чем… Почему бы вам не стать владельцем крупного животного, а не пары кроликов?.. Скажем, козла.

— Вообще-то я никогда не задумывался, хочу ли я козла, — признался Рик.

— Простите, сэр… Не означает ли ваше появление здесь, что у вас изменилось финансовое положение?

— Да, я не каждый день хожу с тремя тысячами в кармане.

— Я так и подумал, когда вы заговорили о кроликах. Дело в том, сэр, что кролика может купить любой. Но вы мне кажетесь человеком, способным стать хозяином такого крупного животного, как козел.

— И чем же он хорош, этот ваш козел? — заинтересовался Рик.

— Он хорош хотя бы уже тем, что его можно научить боднуть всякого, кто, возможно, попытается украсть ваше животное.

— Если только в козла не выстрелят гипнодротиком, а потом не погрузят в ховеркар, — сказал Рик.

Продавец будто и не слышал:

— Козел предан своему хозяину. У него свободная душа, которую не упрячешь в клетку. Есть и еще одна существенная деталь, о которой вы можете не знать. Случается, что, вложив в покупку деньги, хозяин однажды утром обнаруживает, что животное умерло, потому что слопало что-то радиоактивное. Козлу не страшна загрязненная квазипища, он выдерживает такие дозы отравы, которые валят с ног и коров, и лошадей, а уж про котов и говорить нечего. Если рассматривать покупку с точки зрения долгосрочного вложения капитала, козлы — а в особенности самки — предоставляют своим владельцам несомненные преимущества.

— Это… самка? — Рик кивнул в сторону крупного черного козла, который стоял в центре клетки, и направился к животному.

Продавец двинулся следом. Козел, как показалось Рику, был и впрямь красив.

— Да, это самка. Это черная нубийская порода. Обратите внимание — очень крупный экземпляр. Основной претендент на звание лучшего животного, которое выставили на рынке в нынешнем году. И мы предлагаем вам купить эту козу по заманчивой, удивительно низкой цене.

Вытащив из кармана потрепанный каталог «Сидни», Рик открыл на странице «Козы», нашел породу — черная нубийская, — изучил цену.

— Вы внесете первый взнос наличными? — спросил продавец. — Или предложите в качестве компенсации ваше нынешнее животное?

— Наличными, — сказал Рик.

Продавец написал цену на небольшом листке бумаги и быстро, почти украдкой, показал Рику.

— Слишком много. — Рик покачал головой и написал свой вариант цены.

Теперь запротестовал продавец:

— Мы не можем позволить себе отдать козу едва ли не задаром. — Он написал новое число. — Козе еще нет года, ее потенциальная продолжительность жизни очень велика.

— Согласен, — вздохнул Рик, посмотрев на бумажку.

Он подписал контракт, внес в качестве первоначального взноса премию за отставленных анди. И вскоре стоял в трех шагах от ховеркара, ошеломленно глядя, как служащие магазина грузят клетку в кар. «Теперь у меня вновь есть животное, — сказал он себе. — Подлинное, не электрическое. Второе настоящее животное в моей жизни».

Однако, вспомнив о сумме кредита, которую предстоит выплачивать, тут же ужаснулся. Пришлось заняться самовнушением.

«Я должен был купить это животное! — сказал себе Рик. — После всего, что мне рассказал Фил Реш… Я должен восстановить веру в собственные силы и возможности. В противном случае мне придется бросить работу».

Он забрался в кабину ховера, аккуратно поднял машину в небеса и повел домой, к Айрен. При мысли о жене руки его начинали стыть.

«Айрен рассердится, — сказал он себе. — Она все время будет думать о сумме выплат. К тому же, поскольку она большую часть времени торчит дома, на ее плечи ляжет обязанность ухаживать за козой». Он снова помрачнел.

Осторожно опустив кар на крышу, Рик выключил двигатель и некоторое время сидел, сплетая в уме правдоподобную версию случившегося. «Покупка необходима мне из-за работы, — думал он. — Для престижа. Давно пора заменить электрическую овцу, это поддельное животное подрывает мой боевой дух… Вот это я и скажу Айрен», — решил он.

Рик выбрался из кабины ховера и взялся за клетку, осторожно вытаскивая ее наружу. В конце концов ему удалось аккуратно опустить ее на крышу. Коза, скользя копытцами по гладкому днищу клетки, за все время не издала ни звука. Только с благодарностью смотрела на Рика блестящими глазами. Будто понимала цену его усилий…

Потом он спустился на свой этаж, прошел знакомым коридором к холлу перед квартирой, открыл дверь.

— Привет! — выглянула с кухни Айрен, занятая приготовлением ужина. — Где ты так задержался?

— Поднимемся на крышу? — сказал Рик. — Я хочу показать тебе кое-что.

— Ты купил животное. — Она сняла фартук, машинально поправила волосы и направилась следом за мужем.

Они вышли из квартиры и быстрыми шагами двинулись по коридору.

— Мог бы и посоветоваться со мной… — Айрен вздохнула. — Я имею право участвовать в принятии решения, когда речь идет о самом ценном приобретении, которое мы когда-либо…

— Я хотел сделать сюрприз, — оборвал ее Рик.

— Ты сегодня заработал премиальные, — сказала жена. Будто выдвинула обвинение…

— Да, — признался Рик. — Я отправил в отставку трех анди. — Он нажал кнопку лифта, и через мгновение они начали приближаться к Богу. — Я должен был сделать эту покупку, — сказал Рик. — Что-то сегодня пошло не так, как обычно. Что-то изменило мое отношение к отставкам анди. И я вдруг понял одно: если не куплю животное, не смогу больше работать охотником.

Лифт доставил их наверх, на крышу. Рик вывел жену в вечерний сумрак. Включив прожектора, которыми пользовались все жители дома, молча осветил козу. И стал ждать реакции жены.

— Мой бог! — прошептала Айрен. — Мой бог! — Она приблизилась к клетке, не сводя с козы глаз, потом обошла клетку, осмотрев животное со всех сторон. — Она живая? Она не поддельная?

— Абсолютно живая, — сказал Рик, — если только мне не всучили эрзац.

Впрочем, такое случалось крайне редко: штраф за подделку составлял сумму, в два с половиной раза превышавшую рыночную стоимость подлинного животного.

— Но не думаю, что меня обманули.

— Козел черной нубийской породы, — сказала Айрен.

— Коза, — поправил Рик. — Самка козла… Возможно, в будущем нам удастся спарить ее. И мы получим молоко, из которого можно делать сыр.

— Мы можем выпустить ее? Переведем в загон, где овца?

— Ее следует держать на привязи, — сказал Рик. — По крайней мере, несколько дней.

Айрен пропела странным, почти детским голосом:

— Жизнь моя — это любовь и наслаждение… Старая, старая песня Йозефа Штрауса. Помнишь? Когда мы впервые встретились? — Она обняла его за шею и поцеловала. — Много любви. И очень много наслаждений.

— Спасибо! — ответил Рик, в свою очередь сжимая ее в объятиях.

— Давай поскорее спустимся вниз и возблагодарим Мерсера. Затем вновь поднимемся сюда и дадим ей имя. И возможно, ты найдешь веревку, чтобы ее привязать. — Айрен потянула его за собой, к лифту.

Сосед Билл Барбур, стоявший возле своей Джуди, поглаживая и почесывая лошадь, окликнул их:

— Прекрасная коза, Декард! Примите мои поздравления! Вечер добрый, миссис Декард. Возможно, у нее появятся козлятки. Возможно, мы сторгуемся: я поменяю жеребенка на двух козлят.

— Спасибо! — сказал Рик. Он догнал Айрен. — Эта покупка вылечит твою депрессию? — спросил он. — Мою уже вылечила.

— Конечно, вылечит, — ответила Айрен. — Теперь мы можем признаться всем, что наша овца поддельная.

— Зачем нам это надо? — осторожно спросил Рик.

— Но мы же можем это сделать! Теперь нам нечего скрывать, ведь наши мечты сбылись! — Она вновь встала на цыпочки, прижалась и быстро поцеловала Рика, ее дыхание, страстное и прерывистое, щекотало ему шею. Потом она протянула руку к кнопке лифта.

Рик почувствовал какое-то беспокойство и сказал:

— Давай не пойдем домой. Давай постоим возле козы. Просто посмотрим, а может, и покормим ее. Мне дали с собой пакет с овсом на первое время. И почитаем руководство по уходу за козами; мне дали его бесплатно, вместе с овсом. Мы можем назвать ее «Евфемия».

В этот момент подъехал лифт, и жена заскочила в кабину.

— Айрен, подожди, — попросил Рик.

— Будет безнравственно не слиться с Мерсером в порыве признательности, — сказала Айрен. — Я сегодня держалась за рукоятки эмпатоприемника, и мне помогли снять депрессию… конечно, чуть-чуть, не так сильно, как помогла коза. Но все же в меня попал камень, вот сюда — Она показала мужу запястье, на котором он различил синяк. — И я непрестанно думала о том, насколько лучше мы становимся, когда мы с Мерсером. Несмотря на боль. Физическая боль, но духовное слияние… Я ощущала всех и каждого, по всему миру, всех, кто сливался воедино в тот миг. — Она подставила ногу, не давая дверцам лифта закрыться. — Входи же, Рик! Это недолго. Ведь ты и так почти не участвуешь в слиянии. Мне хочется, чтобы ты поделился своим настроением со всеми. Ты должен предоставить им такую возможность, аморально оставлять радость только себе.

Она, конечно же, была права. Поэтому Рик вновь вошел в лифт и вернулся в квартиру. Оказавшись в гостиной, Айрен стремительно включила эмпатоприемник: ее лицо оживилось, наполняясь благодатью, оно осветилось, как растущий месяц.

— Я хочу, чтобы все знали, — сказала Айрен. — Однажды я слилась с человеком, который только что приобрел животное. А однажды… — Лицо ее помрачнело; благодати не стало. — Я ощутила боль человека, у которого погибло животное… Но мы, остальные, кто был рядом с ним в тот момент, мы поделились своими небольшими радостями… Мне нечем было тогда поделиться, как ты знаешь… а остальные приободрили человека. Я думаю, мы сейчас потенциально можем предотвратить чье-нибудь самоубийство. То, что в нас, что мы чувствуем, может…

— Они получат нашу радость, — сказал Рик, — но мы ее потеряем. Поменяем то, что чувствуем мы, на то, что чувствуют они. Наша радость будет потеряна.

На экране эмпатоприемника уже кружились яркие бесформенные пятна. Глубоко вздохнув, жена крепко взялась за рукоятки.

— В действительности мы не потеряем наше чувство, если не станем насильно удерживать его в себе. Ты ведь никогда по-настоящему не участвовал в слиянии, Рик, не так ли?

— Кажется, нет, — ответил Рик.

Он вдруг начал понимать, впервые в жизни, какое значение имеет мерсеризм в жизни таких людей, как Айрен, что они из него черпают. Вероятно, общение с охотником за премиальными, Филом Решем, изменило синаптические связи в мозгу Рика.

— Айрен, — настойчиво позвал он и оттащил жену от эмпатоприемника. — Послушай, я хочу рассказать о том, что со мной сегодня случилось. — Он довел ее до дивана, посадил рядом с собой, лицом к лицу. — Я познакомился с другим охотником, которого никогда прежде не видел. Это настоящий хищник. Ему нравится уничтожать анди. И во время совместной охоты я впервые увидел анди другими глазами. Я хочу сказать, что раньше относился к ним так же, как Реш.

— Это не может подождать? — спросила Айрен.

— Я протестировал самого себя, задал себе вопрос, чтобы проверить реакцию, — продолжал Рик. — И обнаружил, что во мне появилось сострадание к андроидам. Знаешь, что это значит?.. Ты сегодня утром сказала о «несчастных анди». Так что ты должна понимать, о чем я говорю. Вот почему я купил козу. Я никогда не сочувствовал андроидам. Возможно, это лишь депрессия, как у тебя. Теперь я понимаю, как ты страдаешь… Я всегда думал, что тебе нравится это состояние, я считал, что ты можешь из него выйти, стоит тебе только захотеть, если не сама, так с помощью модулятора. Я только теперь понял: когда ты в депрессии, тебе на все наплевать. Апатия, вызванная тем, что ты утратила ощущение собственной значимости. Не имеет значения, как ты себя чувствуешь, если сама для себя ничего не значишь…

— А что с твоей работой? — Вопрос вонзился в Рика как нож.

Рик заморгал.

— Что с работой? — повторила Айрен. — Какова ежемесячная выплата за козу? — Она требовательно протянула руку.

Машинально он достал и отдал ей контракт.

— Ого! — сказала она тонким голосом. — А каковы проценты? Святый Боже, это только проценты такие! И ты решился на покупку, потому что почувствовал депрессию! Да, ты верно сказал, это для меня еще тот сюрприз!.. — Она вернула мужу контракт. — А впрочем, ладно. Я все равно счастлива, что ты купил козу. Я уже люблю ее. Но она нас сожрет. — Айрен посерела.

— Я переведусь в другой отдел, — сказал Рик. — В департаменте десять… даже одиннадцать отделов… К примеру, я могу перейти в отдел, расследующий воровство животных.

— Но премиальные деньги! Они нам нужны. Иначе магазин заберет козу назад.

— Я перезаключу контракт. Растяну его с тридцати шести до сорока восьми месяцев. — Он достал шариковую ручку, принялся считать, записывая цифры на обратной стороне контракта. — В итоге получается меньше на пятьдесят два с половиной доллара в месяц.

Зазвонил видеофон.

— Черт! — недовольно произнес Рик. — Если бы мы не спустились, если бы остались на крыше с козой, мы бы и знать не знали, что нас вызывают.

Направляясь к видеофону, Айрен сказала:

— Чего ты испугался? Это же не из магазина, они еще не могут забрать козу. — Она протянула руку к трубке.

— Из департамента, — догадался Рик и направился в спальню. — Скажи, что меня нет.

— Алло, — сказала Айрен в трубку.

«Еще три анди, — подумал Рик. — Еще три андроида, за которыми мне придется гоняться сегодня, вместо того чтобы побыть дома».

На экране появилось лицо Гарри Брайанта, так что прятаться было поздно. На негнущихся одеревенелых ногах Рик двинулся обратно к видеофону.

— Да, он здесь, — уже говорила Айрен. — Мы купили козу. Прилетайте посмотреть, мистер Брайант. — Некоторое время она слушала ответ инспектора, потом протянула трубку Рику. — У него для тебя что-то важное.

Вернувшись к эмпатоприемнику, она быстро устроилась возле прибора и сжала рукоятки. И почти мгновенно окунулась в слияние. Рик стоял с трубкой в руках, остро чувствуя ментальное бегство жены и собственное одиночество.

— Слушаю, — сказал он.

— Мы тут поймали за хвост последних андроидов, — сообщил Гарри Брайант. Он звонил из своего кабинета: Рик видел знакомый стол, заваленный документами, бумагами и всяким хламом. — Несомненно, они обеспокоены, поскольку двое из них переехали с квартиры, адрес которой нам дал Дейв. Теперь ты можешь их найти… минутку… — Брайант порылся в бумажных залежах и отыскал нужную бумагу.

Рик привычно достал ручку, положил на колено контракт, чтобы записать.

— Нежилое здание 3967-С, — прочитал инспектор. — Там же и третий анди. Отправляйся как можно быстрее. Предположительно, они в курсе того, что ты убрал Гарленда, Любу и Полокова, именно поэтому они совершили противозаконную смену адреса.

— Противозаконную, — повторил Рик.

«Да они же просто спасают свои жизни», — подумал он.

— Айрен сказала, вы купили козу, — поинтересовался Брайант. — Сегодня? Сразу, как ты уехал из департамента?

— По дороге домой.

— Обязательно прилечу посмотреть после того, как отправишь в отставку последних андроидов. Кстати, я только что беседовал с Дейвом. Я ему рассказал, с какими ты столкнулся трудностями. Он просил тебя поздравить и посоветовал быть еще осторожнее. Дейв сказал, что «Нексус-6» намного умнее, чем он думал. Честно говоря, он долго не хотел верить, что ты прикончил за день троих.

— Троих больше чем достаточно, — сказал Рик. — Я сегодня больше ни на что не способен. Мне надо отдохнуть.

— К завтрашнему утру они уберутся из нашего района, — сказал инспектор Брайант.

— Вряд ли так скоро… Завтра они еще будут поблизости.

— Ты покончишь с ними сегодня. Пока они не окопались в другом месте. Они не ждут тебя сейчас.

— Уверен, что ждут, — сказал Рик. — Им теперь по-другому нельзя.

— Трясет после Полокова?..

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Ладно, все о'кей, — ответил Рик. — Я немедленно отправляюсь туда. — Он собрался было положить трубку.

— Сообщишь мне о результатах. Я буду в своем кабинете.

— Если справлюсь с ними, куплю овцу, — сказал Рик.

— У тебя же есть овца. И всегда была, сколько тебя знаю.

— У меня электроовца, — сообщил Рик и положил трубку.

«На сей раз куплю настоящую овцу, — сказал он себе. — Я должен обзавестись овцой в виде компенсации».

Айрен прилипла к черному ящику эмпатоприемника. Лицо ее светилось благостью. Рик постоял возле жены, положил ей руку на грудь. И почувствовал, как грудь вздымается и опускается, да и не только грудь — вся ее жизнь, вся внутренняя энергия. Айрен не заметила его: слияние с Мерсером, как обычно, поглотило ее без остатка.

На экране медленно взбиралась вверх по склону расплывчатая фигура старика в рубище. Неожиданно вслед Мерсеру полетел камень. Наблюдая за стариком, Рик подумал: «Боже, мое положение гораздо хуже, чем его. Мерсеру не приходится выполнять работу, чуждую своей натуре. Он страдает, но ему, по крайней мере, не приходится насиловать собственную совесть».

Рик осторожно отцепил пальцы жены от рукояток. После чего занял ее место. Он даже не мог вспомнить, когда последний раз садился за эмпатоприемник. Не на этой неделе и не на прошлой… Но сейчас это был импульс, порыв, неожиданное решение. И все произошло так внезапно…

Перед ним возник унылый ландшафт: лишь сорные травы торчали тут и там. Воздух наполнился запахом умерших цветов, но вокруг была пустыня и не было никакого намека на дождь.

Перед Риком стоял человек. Его утомленные, пропитанные болью глаза сияли печальным светом.

— Мерсер?!

— Я твой друг, — ответил старик. — Но ты должен идти своим собственным путем, так, будто меня не существует. Ты понимаешь? — Он развел руками.

Руки были пусты.

— Нет, — сказал Рик. — Не понимаю. Мне нужна помощь.

— Как я могу спасти тебя, если себя спасти не способен? — Старик улыбнулся. — Разве ты не видишь? Здесь нет спасения.

— Тогда что здесь?! — сердито сказал Рик. — И зачем ты здесь?

— Чтобы доказать тебе, что ты не одинок, — ответил Уилбур Мерсер, — Что я даже в пустыне буду с тобой. И так будет всегда. Иди и выполни задание, даже если считаешь его неправильным.

— Почему? — спросил Рик. — Почему я должен делать то, что неправильно? Я брошу работу и эмигрирую.

Старик печально усмехнулся:

— Где бы ты ни оказался, ты всюду будешь обязан выполнять работу, которую считаешь неправильной. Это основное условие существования жизни, ты всегда будешь вынужден насиловать собственную совесть. В определенные моменты так обязано поступать любое живое создание. Эта обязанность — постоянный спутник живого существа, символ его поражения, его проклятие, но этим проклятием питается все живое. В любой точке Вселенной.

— И это все, что ты можешь мне сказать? — воскликнул Рик.

Послышался свист летящего камня. Рик присел, и камень попал ему прямо в ухо. Он тут же отпустил рукоятки и… вновь оказался в гостиной, рядом с женой и эмпатоприемником. Голова сильно болела и кружилась. Он коснулся рукой щеки — кровь стекала по ней крупными горячими каплями.

Айрен уже ласкала носовым платком ухо Рика.

— Спасибо за то, что ты вырвал меня! Терпеть не могу, когда попадает камень… Спасибо за то, что ты принял камень на себя!

— Я ухожу, — сказал Рик.

— Работа?

— Целых три работы. — Он взял из ее рук носовой платок и направился к двери. Голова все еще кружилась, но боль быстро отступала. Зато к горлу подступила тошнота.

— Удачи! — сказала Айрен.

— Я зря подержался за эти рукоятки, — ответил Рик. — Мерсер говорил со мной, но ничем не помог. Он знает не больше моего. Он всего-навсего старик, который поднимается на вершину холма, чтобы там умереть.

— Но разве это не откровение?

— Это откровение я знал и раньше… Увидимся! — Он вышел в коридор и захлопнул за собой дверь.

«Нежилой дом 3967-С, — вспомнил он, но для верности достал контракт и глянул на его оборотную сторону. — Это в пригороде, там пустующих домов полным-полно. Отличное место, чтобы спрятаться. Отыскать их можно только ночью, по зажженным окнам. Что ж, полечу как мотылек, — на свет. Но после них ни одного анди больше не будет. Займусь чем-нибудь другим, зарабатывать на жизнь можно и другими путями. Эти будут последними. Мерсер прав. Я должен через них перешагнуть».

Он сел в лифт и поехал наверх.

«Однако удастся ли мне это, вот вопрос! — думал он. — И это вовсе не вопрос морали. Это вопрос практический. Скорее всего, я не смогу отправить их в отставку. Даже если постараюсь: я слишком утомлен, и слишком многое произошло сегодня. Возможно, Мерсер знал это. Возможно, он предвидел, что случится».

Лифт остановился. Рик вышел на крышу.

«А ведь я знаю, где найти помощь, — думал он. — Мне ее уже предлагали».

Он быстро залез в темную кабину ховеркара и набрал номер.

— «Роузен Ассошиейшн», — ответила появившаяся на экране девушка.

— Рэчел Роузен, — сказал Рик.

— Извините, сэр?

— Соедините меня с Рэчел Роузен, — рявкнул Рик.

— Мисс Роузен ждет вашего звонка?

— Еще как!

Ждать пришлось около десяти минут. Наконец на экране появилось темное личико Рэчел Роузен.

— Привет, мистер Декард.

— Вы сейчас очень заняты, или я могу поговорить с вами? — спросил он. — Помните то, что вы мне сегодня предлагали?

Он сказал «сегодня», но казалось, что с их предыдущего разговора успело родиться и отправиться в могилу целое поколение. И вся накопившаяся в представителях этого поколения усталость переселилась сейчас в тело Рика. Он был просто раздавлен физически. «Наверное, — подумал он, — меня добил тот камень». Кровь все еще текла, он промокнул рану носовым платком.

— Вам поранили ухо, — заметила Рэчел. — Какая жалость…

— Вы действительно считали, что я не позвоню вам? — спросил Рик. — Что вы тогда сказали?

— Я сказала, один из «Нексус-6» обязательно отправит вас в отставку.

— Вы ошиблись.

— Да? Но ведь вы звоните. Как бы то ни было. И, должно быть, хотите, чтобы я прилетела к вам в Сан-Франциско?

— Сегодня же вечером!

— По-моему, сейчас уже слишком поздно. До вас лететь не меньше часа. Лучше я появлюсь завтра утром.

— Мне приказано покончить с ними немедленно, — сказал Рик. И после паузы добавил: — Из первоначальной восьмерки осталось только трое.

— Звучит так, будто у вас сегодня был ужасный день.

— Если вы не прилетите сейчас, — сказал он, — я отправлюсь за ними в одиночку, а одному мне с ними не справиться… Да-а, я только что купил козу, — добавил он. — На премиальные, которые получил за предыдущих трех.

— Ох уж эти мне люди! — Рэчел рассмеялась. — От козлов плохо пахнет.

— От козлов — да. Но не от коз. Я прочитал об этом в инструкции по уходу.

— Вы действительно выглядите измученным, — сказала Рэчел. — Вы отдаете себе отчет в том, что собираетесь отправиться на охоту еще за тремя «Нексус-6»? Никому и никогда еще не удавалось отправить в отставку шестерых андроидов за один день.

— Франклин Пауэре, — сказал Рик. — Около года назад, в Чикаго. Он отправил в отставку семерых.

— Там были устаревшие Y-4 компании Макмиллана. Это не в счет. — Она на пару секунд задумалась. — Рик, я вправду не могу прилететь. Я даже еще не обедала.

— Рэчел, вы действительно нужны мне, — сказал Рик. И добавил мысленно: «Иначе я отправлюсь на встречу с собственной смертью… Я знаю это. Мерсер знал это. Думаю, и ты, голубушка, тоже это понимаешь. А я тут трачу время, уговаривая тебя!.. Впрочем, андроидов ведь не уговаривают. Это не тот термин».

— Извините, Рик, сегодня я действительно не смогу прилететь, — повторила Рэчел. — Но завтра утром — обязательно.

— Месть андроида, — вздохнул Рик.

— Что?

— Я поймал вас на шкале Войта-Кампфа, вот вы и…

— Вы так считаете? — Ее глаза были наивными, как у ребенка. — Вы действительно так считаете?

— До свидания! — сказал он и собрался повесить трубку.

— Слушайте, — быстро произнесла Рэчел. — У вас с головой не в порядке.

— Конечно, ведь вы привыкли считать, что в порядке с головой только у модели «Нексус-6».

— Нет, я действительно не понимаю. — Рэчел вздохнула. — Могу только сказать, что вам не хочется заниматься этой работой сегодня вечером… А может быть, и вообще не хочется. Вы уверены, что желаете, чтобы я помогла вам прикончить трех оставшихся андроидов? Или хотите, чтобы я отговорила вас от этой затеи?

— Прилетайте сюда, и мы снимем номер в отеле.

— Зачем?

— Я узнал сегодня кое-что интересное, — хрипло сказал Рик. — О взаимоотношениях между мужчиной-человеком и женщиной-андроидом. Летите сейчас в Сан-Франциско, и я оставлю анди в покое. Мы займемся кое-чем другим.

Она некоторое время изучала его лицо и вдруг сказала:

— О'кей. Я вылетаю. Где мы встретимся?

— В «Святом Френсисе». Это единственный приличный отель, сохранившийся в Зоне Залива.

— И вы ничего не будете предпринимать, пока я не прилечу?

— Я буду сидеть в номере, — сказал Рик, — и смотреть Бастера Френдли по телику. Уже целых три дня у него в гостях Аманда Вернер. Она мне нравится. Я могу смотреть на нее всю оставшуюся жизнь. У нее даже груди смеются…

Он повесил трубку и несколько минут сидел не двигаясь и без единой мысли в голове. В себя его привел проникший в кабину кара холод. Рик повернул ключ зажигания и несколько мгновений спустя уже летел в направлении центра Сан-Франциско, к отелю «Святой Френсис».

Глава 16.

Рик Декард снял один из поразительно роскошных и огромных номеров отеля. В ожидании Рэчел он уселся в мягкое кресло и принялся изучать ориентировки на двух андроидов — Роя и Ирмгард Бати.

Стереоснимки, приложенные к ориентировкам, оказались невысокого качества. По-видимому, скрытая съемка была произведена далеко не в идеальных условиях. Тем не менее вполне можно было рассмотреть, что женщина выглядит очень привлекательно. Рой Бати, напротив, производил совершенно иное впечатление. В его внешности было нечто отталкивающее.

«Фармацевт на Марсе», — прочитал Рик и подумал: «Скорее всего, эта специальность была прикрытием. А на самом деле андроид занимался исключительно физическим трудом, пахал в поле, мечтая… Интересно, мечтают ли андроиды? — задал себе вопрос Рик. И тут же ответил: — Разумеется. Именно поэтому они убивают своих хозяев и бегут на Землю! Они жаждут лучшей жизни, отказываясь быть рабами. Как у Любы Люфт: петь в „Дон Жуане" и „Кармен" много интереснее, чем вкалывать на бесплодных каменистых полях мира, который попросту непригоден для жилья».

«Рой Бати, — гласила ориентировка, — агрессивен, самоуверен, быстро завоевывает авторитет. Интересуется мистикой. Зачинщик побега всей группы. Идеологически обосновал данное преступление претенциозной догмой о священности „жизни" андроидов. Кроме того, экспериментировал с ворованными наркотическими (лекарственными) препаратами. Будучи задержанным, заявил в оправдание, что опыты ставил на группе андроидов с единственной целью — вызвать у них состояние, близкое к характерному для мерсеризма слиянию, которое для андроидов, как известно, недоступно».

В тексте ориентировки присутствовала некая толика жалости. Жестокий, хладнокровный андроид, надеющийся, видите ли, обрести качество, которым люди совершенно сознательно обделили его при создании…

Но у Рика он жалости не вызывал. Из записей Дейва было ясно: единственное чувство, которое может вызвать Рой Бати, — это неприязнь. Андроид надеялся испытать слияние, а когда стало ясно, что опыт не удался, он спланировал убийство людей и удрал на Землю…

Однако к настоящему моменту ситуация сильно изменилась. Из первоначальной группы в восемь анди осталось лишь трое. Но и они уже обложены. Пусть даже промахнется Рик, их найдет другой охотник.

«Время неумолимо, — подумал Рик. — Цикл вашей жизни почти завершен. Наступают последние сумерки. И придет тишина смерти».

Дверь в номер со стуком распахнулась.

— Ну и полет! — выдохнула Рэчел Роузен, появляясь на пороге в длинном, блестящем, как рыбья чешуя, плаще. Плащ был расстегнут, и под ним на Рэчел были только бюстгальтер и шорты, такие же, из «рыбьей чешуи». На плече у нее висела дамская сумочка на длинном, как у почтальона, ремне, а в руке она держала бумажный пакет.

— Симпатичный номер. — Рэчел посмотрела на часы. — Ого, быстрее, чем за час. Я показала рекордное время. — Она протянула Рику пакет: — Я купила бутылку. Бурбон.

— Самый опасный из восьмерки еще жив, — сказал Рик и протянул ей ориентировку на Роя Бати. — Главный организатор.

Рэчел, осторожно положив пакет на стол, взяла листок, прочитала.

— Вы нашли, где он сейчас?

— Да. Мне сообщили номер нежилого здания. В пригороде. Там живут только совершенно деградировавшие специалы да безмозгл ики.

— А что известно еще о двоих? — спросила Рэчел.

— Обе женщины. — Он протянул ей ориентировки на Ирмгард Бати и на андроида, называющего себя Прис Стрэттон.

Взглянув на последнюю ориентировку, Рэчел произнесла: «О-о-о!..» — бросила листки на стол, подошла к окну и уставилась на зарево, висящее над центром Сан-Франциско.

— Думаю, вы нацелились, кроме пары Бати, и на последнего, — сказала она дрожащим голосом. — И вас совершенно не заботит…

Бледное лицо Рэчел повернулось к Рику, и стало ясно, что она внезапно потеряла самообладание.

— О чем вы? — Рик взял листки и вновь просмотрел их, пытаясь догадаться, что могло напугать Рэчел.

— Не пора ли открыть бурбон? — Рэчел отнесла в ванную бумажный пакет и вернулась с двумя стаканами. Она все еще выглядела расстроенной, неуверенной в себе и… задумчивой. — Ты можешь открыть бутылку? — спросила она, неожиданно переходя на «ты». — Бурбон стоит целое состояние, понимаешь? Из довоенных запасов, никакой синтетики.

Рик взял бутылку, аккуратно открыл, наполнил бурбоном два стакана и тоже перешел на «ты»:

— Скажи мне, в чем дело?

— Ты сказал, что если я прилечу сегодня вечером, оставшиеся анди будут забыты. «Мы займемся кое-чем другим», — пообещал ты. Ну вот, я прилетела…

— Скажи мне, что тебя расстроило?

— Так чем бы мы могли заняться? — сказала Рэчел вызывающим тоном. — Вместо суеты и волнений из-за трех последних анди «Нексус-6»?

Она скинула плащ, отнесла в прихожую, повесила на вешалку.

И Рик впервые смог внимательно рассмотреть ее тело.

«Не скажешь, что пропорции тела типично женские, — подумал он. — Из-за огромной гривы темных волос голова кажется слишком большой. Миниатюрные груди и худосочное тело делают ее похожей на подростка. Однако эти огромные глаза и длиннющие ресницы могут принадлежать лишь взрослой женщине».

Рэчел стояла сейчас, перенеся вес на носки: руки ее были чуть согнуты в локтях.

«Эта поза, — подумал Рик, — напоминает затаившегося кроманьонца, представителя расы высоких худых охотников. Ни грамма жира: плоский живот, маленькая задница и совсем крошечная грудь — Рэчел смоделировали, взяв за основу телосложение кельтского типа».

Стройные ноги ниже коротких шорт смотрелись нейтрально, без намека на сексуальность, поскольку не было присущих половозрелым женщинам округлостей. И потому, хотя они и производили приятное впечатление, но принадлежали скорее девочке-подростку, чем женщине. Если бы, опять же, не беспокойные проницательные глаза…

Рик осторожно глотнул бурбона. Напиток был непривычно крепким, с незнакомым вкусом и запахом, и пить его было не очень приятно. Впрочем, Рэчел, похоже, со своей порцией никаких трудностей не испытывала. Она уже сидела на кровати, рассеянно поглаживала покрывало и на глазах превращалась из охотника в капризулю.

Рик поставил стакан на тумбочку и пристроился рядом с девушкой. Кровать под его весом просела, Рэчел переменила позу.

— Так что же? — Он взял ее за руку. Рука была костлявая, холодная и чуть влажная. — Что тебя расстроило?

— Этот проклятый последний «Нексус-6», — с усилием, словно преодолевая себя, сказала Рэчел, — сделан по моему типу. — Она вновь впилась взглядом в покрывало, увидела торчащую нитку, выдернула, смяла в шарик и принялась катать на ладони. — Ты не заметил в ориентировке? Ведь это наш общий словесный портрет. Конечно, она может сделать другую прическу или надеть другое платье, она даже может купить парик. Когда ты ее увидишь, сразу поймешь, о чем я говорю. — Рэчел сардонически рассмеялась. — Хорошо, ты знаешь, что я — анди. А то бы ты сошел с ума, увидев Прис Стрэттон. Ты бы решил, что это я.

— Но почему это тебя так беспокоит?

— Дьявол! Да потому что я останусь одна, когда ты отправишь ее в отставку.

— А может, я не найду ее.

— Я знаю психологию «Нексус-6», — сказала Рэчел. — Именно поэтому я здесь, именно поэтому способна помочь тебе. Они укрылись в одном месте, все трое. Они будут рядом с этим чокнутым, который называет себя Роем Бати. Он их лидер, он будет руководить их обороной… — Губы ее скривились. — О боже, — прошептала она.

— Не стоит унывать, — сказал Рик.

Он взял Рэчел за маленький острый подбородок, с удобством разместившийся в его ладони, и повернул лицом к себе. «Интересно, на что походит поцелуй андроида?» — подумал он и, чуть наклонившись, поцеловал ее сухие губы. Никакой реакции не последовало: Рэчел осталась безразлична, будто он и не касался ее. Рик же что-то почувствовал. Или он обманывал себя?

— Жаль, что я сразу не догадалась. — Рэчел чуть отстранилась. — Я бы тогда ни за что не прилетела. Полагаю, ты хочешь получить от меня слишком много… А знаешь, что я чувствую? По отношению к андроиду Прис?

— Эмпатию, — сказал Рик.

— Да, что-то вроде этого. Мы ведь идентичны, там нахожусь я. Боже мой, наверняка так все и будет. В спешке ты отправишь в отставку меня, а не ее. И она вернется в Сиэтл. И станет жить моей жизнью. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Мы же механизмы, нас штампуют, как бутылочные пробки. И мое — лично мое существование — не более чем иллюзия. Я — всего-навсего рекламный образец. — Она задрожала.

Рика позабавила новая перемена. Теперь Рэчел сделалась сентиментально-угрюмой.

— Муравьи и вовсе абсолютно идентичны, — сказал он, — но их этот вопрос не беспокоит…

— Муравьи? Они не ощущают времени.

— А идентичные человеческие близнецы? Они не…

— Но они отождествляют себя друг с другом. У них есть эмпатическая, особенная взаимосвязь. — Рэчел поднялась, чтобы налить себе еще бурбона.

Ее уже покачивало. Она наполнила стакан и сделала пару очень приличных глотков. Какое-то время бесцельно слонялась по комнате, нахмурив брови; потом, будто бы случайно, наткнулась на кровать и плюхнулась рядом с Риком. Потянулась, забралась с ногами на покрывало. Облокотилась на огромную подушку и глубоко вздохнула.

— Забудь об анди. — В голосе ее зазвучала усталость. — Я просто без сил от этого полета. И от всего того, что узнала сегодня. — Она закрыла глаза. — Я просто хочу спать. Если я умру, — прошептала она, — то возможно, буду рождена на свет снова, когда «Роузен Ассошиейшн» отштампует следующий мозг моего типа. — Она открыла глаза и впилась в Рика жестким взглядом. — Знаешь, какова настоящая причина моего появления здесь? Зачем Элдон и остальные Роузены-люди хотели, чтобы я отправилась с тобой?

— Вести наблюдение, — ответил Рик. — И точно определить, что позволяет нам ловить «Нексус-6» с помощью шкалы Войта-Кампфа.

— Проколы при тестировании — только часть задания. Я должна узнать все тонкости, которые выдают охотникам «Нексус-6». Потом я делаю отчет, корпорация вносит изменения в структуру ДНК и меняет условия в зиготных ваннах. И мы получаем «Нексус-7». Потом охотники начинают выявлять нашу новую продукцию, а мы вносим очередные изменения. В конечном итоге корпорация создает андроида, которого выловить невозможно.

— Вы знаете о рефлекторном тесте Бонели?

— Да. Мы работаем над ганглиями спинного мозга. В один прекрасный день тест Бонели исчезнет с лица Земли. За ненадобностью… — Рэчел мягко улыбнулась.

Эта безобидная улыбка совершенно не стыковалась с ее словами. Рик никак не мог понять, серьезно Рэчел говорит или нет. Проблема общемирового значения подавалась на уровне хиханек-хаханек.

«Наверное, это особенность андроидов, — подумал Рик, — рассуждать о подобных проблемах в подобной манере. Полное отсутствие эмоциональности и непонимание смысла собственных слов. Пустое, формальное, чисто интеллектуальное определение отдельных терминов».

Более того, теперь Рэчел явно дразнила Рика. Как-то незаметно она перешла от оплакивания собственной судьбы к насмешкам над кавалером.

— Черт бы тебя побрал! — сказал он.

В ответ Рэчел просто рассмеялась:

— Я пьяна. Я не могу идти с тобой. Если ты оставишь меня здесь, — она сделала неопределенный жест, — я лягу спать, а после ты мне все расскажешь.

— Разумеется, — ответил Рик. — Вот только «после» не будет, потому что Рой Бати укокошит меня.

— Но я не могу помочь тебе. По крайней мере, сейчас. Я же пьяна. Главное, ты знаешь правду, тяжелую, противоправную, скользкую правду. Я — всего-навсего наблюдатель и не должна ни во что вмешиваться. Я не должна спасать тебя, меня совершенно не заботит — ты укокошишь Роя Бати или он тебя. Меня заботит только одно — как самой остаться в живых. — Рэчел открыла глаза, они были большие и круглые. — Боже, я чувствую эмпатию только по отношению к самой себе. Понимаешь, если я отправлюсь в этот пригород, в это заброшенное здание… — Она протянула руку и начала играть с пуговицей на рубашке Рика, медленно, неторопливо, и он даже не заметил, как пуговица оказалась расстегнутой. — Я не посмею отправиться туда, потому что андроидам глубоко наплевать друг на друга, и я совершенно уверена, что эта гадина Прис Стрэттон укокошит меня и займет мое место. Понимаешь?.. Да раздевайся же ты!

— Зачем?

— Чтобы мы могли лечь в постель.

— Я купил черную нубийскую козу, — сказал Рик. — Я должен отправить в отставку еще трех анди. А закончив работу, я должен вернуться домой к жене. — Он поднялся и подошел к бутылке бурбона, аккуратно отмерил и влил в себя вторую порцию. Руки дрожали почти незаметно. Возможно, от усталости.

«Мы оба очень утомлены, — подумал он. — Мы слишком утомлены, чтобы отправляться на охоту за тремя анди, самыми опасными из всей восьмерки».

Он постоял со стаканом в руке, и к нему пришло понимание — а скорее, озарение, — что отправляться в таком состоянии на охоту за андроидом-лидером смерти подобно. Все случившееся началось с Бати. Им оно и закончится. До сей поры Рик встречал и отправлял в отставку лишь слабые подобия зловещего Бати. Теперь пришло время главной встречи… И Рик чувствовал, как поднимается в нем волна страха, как деревенеет от нее тело, как цепенеет мозг…

— Теперь я точно не пойду без тебя, — сказал он Рэчел. — Мне, судя по всему, даже небезопасно сидеть здесь. Полоков сам нашел меня. Гарленд тоже нашел меня.

— Думаешь, Рой Бати станет искать тебя? — Рэчел поднялась, чтобы поставить на тумбочку пустой стакан. А заодно стянула с грудей бюстгальтер. Потом избавилась от него окончательно, отбросила прочь. Постояла, покачиваясь, и заулыбалась. — В моей сумке, — сказала она, — лежит прибор, который выпускают наши марсианские фабрики-автоматы. Он предназначен для защиты от опанст… — она состроила гримаску, — от опасности. Его принимают… — она снова состроила гримаску, — применяют при проверке вновь изготовленных андроидов в случае, если они… Поищи в моей сумке. Напоминает устрицу. Увидишь…

Рик взялся за сумку. Можно было подумать, что она принадлежит женщине-человеку — Рэчел таскала с собой все, что можно и нельзя. И Рику сразу стало ясно, что поиски станут серьезным и длительным процессом.

Тем временем Рэчел отбросила в угол туфли и расстегнула молнию на шортах. Постояла, ерзая бедрами, сначала на одной, потом на другой ноге, пока шорты не сползли на пол. Подцепила их ногой и отправила вслед за туфлями. Повалилась на кровать и потянулась к тумбочке за стаканом, но столкнула его на ковер.

— Проклятье! — выругалась она и вновь поднялась на ноги. Стоя в полупрозрачных трусиках, она некоторое время наблюдала, как Рик роется в ее сумке. Потом ей это надоело, и она осторожно приподняла одеяло, скользнула под него и укрылась.

— Это? — Рик показал ей металлический шар с кнопкой.

— Прибор вводит андроида в состояние оцепенения, — сказала Рэчел, не открывая глаз. — На несколько секунд. Останавливает дыхание. У тебя тоже, но люди могут функционировать без вдзоха… без вхзода… не дыша пару минут. А вот блуждающий нерв у анди…

— Знаю. — Рик выпрямился. — Нервная система андроидов не столь гибка… Но ты сказала, прибор отключает их всего на несколько секунд?

— Этого достаточно, — пробормотала Рэчел, — чтобы спасти твою жизнь. Так что понимаешь… — Она вновь села на кровати. — Если сюда ворвется Рой Бати, эта штуковина должна находиться у тебя в руке, чтобы ты мог сразу же нажать кнопку. И пока Рой Бати будет изображать из себя статую, пока его мозг будет страдать от недостатка кислорода, ты наверняка успеешь убить его.

— В твоей сумке лежит лазерник, — сказал Рик.

— Липа. — Она зевнула и вновь прикрыла глаза. — Андроидам запрещено носить с собой лазерники.

Рик подошел к кровати.

Рэчел вдруг смутилась, перевернулась на живот и спрятала лицо в белых простынях.

— Чистая, прекрасная, девственная постель, — сказала она. — Только чистые, прекрасные девушки, которые… — Она помолчала. — Андроиды не способны вынашивать детей, — добавила она потом. — Это недостаток?

Рик взялся за ее трусики и оголил белые холодные ягодицы.

— Это недостаток? — повторила Рэчел. — Не знаю даже, как и выразиться. Что это за ощущение — зачать ребенка? Что это за ощущение — чувствовать его в себе, а потом родить? Мы не рождаемся и не взрослеем. Вместо смерти от болезней или старости мы изнашиваемся, как муравьи. Опять муравьи, да?.. Вот кто мы все! Я не про тебя, я про себя. Мы — неживые, мы — заключенные в хитиновый корпус рефлексирующие механизмы. — Она приподняла голову и громко сказала: — Я неживая! Ты ложишься в постель не с женщиной. Не разочаруйся, хорошо?.. Ты вообще занимался когда-нибудь любовью с андроидом?

— Нет, — ответил Рик, развязывая галстук и расстегивая рубашку.

— Я узнавала… мне рассказывали… вполне убедительно, если не слишком задумываться, с кем ты. Но если задуматься, с кем… если зациклиться на том, что делаешь… тогда ничего не выйдет. По… э-э-э… психологическим причинам.

Он наклонился и поцеловал обнаженное плечо.

— Спасибо, Рик, — произнесла Рэчел потухшим голосом. — Помни главное: не задумывайся, с кем… просто делай это. Не останавливайся и не философствуй, потому что с философской точки зрения все происходящее печально. Для нас обоих.

— Но после, — сказал он, — я намерен отыскать Роя Бати. И мне нужно, чтобы ты отправилась со мной. Я знаю, что лазерник в твоей сумочке вовсе не липовый.

— Думаешь, я отправлю одного из них в отставку? В качестве подарка тебе, да?

— Думаю, несмотря на все, что сказала, ты мне поможешь. Иначе ты не лежала бы сейчас в этой постели.

— Я люблю тебя, — сказала Рэчел. — Если бы я вошла в комнату и увидела диван, покрытый твоей шкурой, у меня бы получился совсем человеческий результат по шкале Войта-Кампфа…

«Сегодня вечером, — подумал Рик, выключая свет, — я прикончу «Нексус-6», который будет выглядеть так же, как эта голая девочка. Боже милосердный, я влип! Как и предупреждал Фил Реш, я влип… Сначала переспать с ней, — вспомнил он. — А затем ее убить».

— Я не могу, — сказал он и отшатнулся от кровати.

— Очень жаль! — голос Рэчел задрожал.

— Не из-за тебя. Из-за Прис Стрэттон. Из-за того, что я должен буду сделать с ней.

— Но мы же с нею не одно и то же. Меня совершенно не заботит Прис Стрэттон. Послушай… — Рэчел скинула одеяло, и Рик различил в полумраке ее почти безгрудую, худенькую фигурку. — Иди ко мне в постель, и я прикончу Прис Стрэттон. Хорошо? Потому что я не могу не дойти до конца…

— Спасибо, — сказал он.

Чувство благодарности — ну конечно же, из-за бурбона — нарастало в его душе, сжимая горло.

«Двое, — подумал он. — Осталось двое, и можно уйти в отставку. В прямом смысле этого выражения… Остались только супруги Бати. Неужели Рэчел действительно способна поступить так? Переспать и убить?.. Видимо, да. Андроиды думают и функционируют совершенно по-другому…».

— Черт возьми! — нетерпеливо сказала Рэчел. — Ты идешь в постель или нет?!

И Рик пошел в постель.

Глава 17.

Потом они насладились всей здешней роскошью.

Рик заказал в номер кофе. Он долго сидел в кресле, разрисованном зелеными, черными и золотыми листьями, неторопливо потягивал кофе и думал о предстоящей работе. Рэчел в ванной, попискивая и что-то мурлыча, плескалась под струями горячего душа.

— Когда делаешь дело, делай его хорошо, — громко сказала она, выключив воду. Потом, нагая и порозовевшая, появилась из ванной. Волосы ее были стянуты резинкой. — Мы, андроиды, не способны управлять своими чувственными страстями. Ты наверняка об этом знал, потому и воспользовался моей слабостью. — Тем не менее, она вовсе не выглядела по-настоящему рассерженной. Более того, она была жизнерадостной и ничем не отличалась от тех обычных девушек, которых знавал Рик. — Мы что, действительно должны отправляться за тремя анди прямо сейчас?

— Да, — сказал он.

«Двое мои, одна — твоя, — подумал он. — Ты права: если делаешь дело, делай его хорошо…».

Рэчел закуталась в огромное белое банное полотенце и спросила:

— Ты получил наслаждение?

— Да.

— Ты еще раз переспишь с андроидом?

— Если это будет девушка, похожая на тебя.

— Ты знаешь, сколько живут человекоподобные роботы типа меня? Я существую уже два года. Можешь подсчитать, сколько мне осталось?

Поколебавшись, Рик ответил:

— Около двух лет.

— Им никак не удается решить эту проблему. Я имею в виду восстановление клеток. Полная воспроизводимость или хотя бы частичное возобновление. Так обстоят дела. — Она принялась яростно растираться. Лицо ее сделалось подчеркнуто-равнодушным.

— Мне жаль, — сказал Рик.

— К дьяволу! — отмахнулась Рэчел. — Это мне жаль, что я упомянула об этом. Во всяком случае, такое положение удерживает людей от желания связывать жизнь с андроидом.

— Эта проблема не решена и у модели «Нексус-6»?

— Дело не в типе мозга, а в метаболизме. — Она огляделась, подняла с пола свои трусики и начала одеваться.

Рик тоже оделся. Затем, понимая друг друга без слов, они поднялись на крышу, где стоял ховеркар. От лифта их сопровождал охранник в белой униформе, и они по-прежнему молчали. И только когда поднялись в ночное небо, Рэчел сказала:

— Какая прекрасная ночь!

— Моя коза, наверное, уже спит, — отозвался Рик. — Если только козы не ведут ночной образ жизни. Некоторые животные не спят вовсе. Моя овца, к примеру. По крайней мере, я этого не замечал. Когда бы ты на нее ни глянул, она смотрит на тебя и ждет, что ты ее покормишь.

— А какая у тебя жена?

Он не ответил.

— У тебя, наверное…

— Не будь ты андроидом… — перебил Рик. — Если бы я мог юридически жениться на тебе, я бы прямо сейчас сделал тебе предложение.

— Или бы мы жили во грехе, — сказала Рэчел. — Да вот только я неживая.

— Юридически ты неживая. Но биологически все живые тебе и в подметки не годятся. Разве внутри тебя провода и микросхемы, как в поддельных животных? Ты — органическое существо.

«Но через два года ты износишься и умрешь, — добавил он мысленно. — Потому что нам никогда не решить проблемы клеточного восстановления, как ты уже отметила. И потому все мои чувства к тебе не имеют никакого значения…».

Он посмотрел на нее и вздохнул.

«Мне конец, — подумал он. — В смысле — как охотнику за премиальными. После супругов Бати ничего уже не будет. Но только после сегодняшнего вечера».

— Ты грустишь, — заметила Рэчел.

Он протянул руку и погладил девушку по щеке.

— Ты не сможешь больше охотиться на андроидов, — спокойно сказала она. — Так что не грусти. Пожалуйста!..

Он уставился на нее.

— Ни один охотник за премиальными не смог больше охотиться, — продолжала Рэчел. — После того, как переспал со мной. Кроме одного. Очень циничный человек. Зовут его Фил Реш. По-моему, он полный псих. Он работает не за деньги.

— Я знаю, — ответил Рик.

Его охватило оцепенение. Абсолютное. Во всем теле.

— Наша поездка не будет пустой тратой времени, — сказала Рэчел. — Ведь ты встретишься с замечательным, духовно богатым мужчиной.

— С Роем Бати. — Рик кивнул. — Ты хорошо знала их всех?

— Да, я знала их всех с самого момента появления. Теперь я знаю только троих. Мы попытались остановить тебя сегодня утром, прежде чем тебе в руки попал список Дейва Холдена. Потом я попыталась сама, перед тем, как Полоков настиг тебя. А потом мне оставалось только ждать.

— Пока я не сломаюсь, — сказал Рик, — и не позвоню тебе сам.

— Мы с Любой Люфт были близкими подругами почти два года. Что ты думаешь о ней? Она тебе понравилась?

— Она мне очень понравилась.

— Но ты убил ее.

— Ее убил Фил Реш.

— О-о-о… Выходит, в оперный театр вы вернулись вместе. Этого мы не знали. Как раз перед этим мы потеряли связь между собой. Мы поняли только то, что она убита. И, естественно, решили, что это твоих рук дело.

— Ознакомившись с записями Дейва, — сказал Рик, — я все еще способен отправить в отставку Роя Бати… Но вряд ли Ирмгард Бати…

«И наверняка не смогу убить Прис Стрэттон, — подумал он. — Даже сейчас, когда знаю все…».

— Выходит, все случившееся в отеле, — сказал Рик, — состоялось исключительно…

— Корпорация стремится связать руки охотникам за премиальными, — ответила Рэчел. — И здесь, и в Советском Союзе. И, кажется, наш план достиг цели… по причинам, которых мы так и не поняли. Видимо, и это из-за нашей ограниченности.

— Сомневаюсь, что ваш план работал так чисто и так безотказно, как ты говоришь, — хрипло сказал Рик.

— Но с тобой-то мы справились.

— Это мы еще посмотрим!

— Я уверена, — сказала Рэчел. — Когда я увидела на твоем лице это выражение, эту печаль… Я этого и добивалась.

— Сколько же раз ты проделывала сей постельный трюк?

— Не помню. Семь или восемь. Нет, наверное, девять. — Она кивнула. — Да, девять раз.

— Ваша идея провалилась, — сказал Рик.

— Ч-ч-что? — пораженно воскликнула Рэчел.

Резко сдвинув руль управления вперед, Рик перевел ховеркар в пикирование.

— Во всяком случае, со мной этот номер не пройдет. Я убью тебя. А потом займусь Роем и Ирмгард Бати. И даже с Прис Стрэттон обойдусь без твоей помощи.

— За этим ты и садишься? — В ней проснулся страх. — Прекрасно, однако я — собственность, законная собственность корпорации. Я не беглый андроид, удравший с Марса. Меня нельзя ставить на одну доску с остальными.

— Но если я смогу убить тебя, — сказал Рик, — то смогу убить и остальных.

Руки Рэчел схватили сумку, начали рыться в этом вместилище хлама, упорно, настойчиво. Но так ничего и не нашли.

— Проклятая сумка, — свирепо произнесла она. — Никогда не нахожу в ней то, что необходимо. Ты убьешь меня без лишних ран? Я хочу сказать, сделай это аккуратно. Я не буду сопротивляться, хорошо? Я обещаю не сопротивляться. Ты согласен?

— Я понял теперь, почему Фил Реш сказал то, что сказал. Он вовсе не старался выглядеть циничным, у него попросту громадный опыт. Пройдя через все это… Мне не в чем обвинить его. Работа деформировала его личность.

— Только не в ту сторону. — Внешне Рэчел выглядела успокоившейся. Ее напряженность быстро уменьшалась, и жизненная сила покидала ее.

Подобное Рик часто наблюдал и у других андроидов. Классическое смирение с обстоятельствами. Механическое, интеллектуальное принятие того, чему никогда не поддавался настоящий организм, прошедший путь в два миллиарда лет борьбы за выживание.

— Терпеть вас, андроидов, не могу, когда вы сдаетесь, — жестко сказал он.

Кар уже приближался к земле, так что Рику пришлось резко потянуть руль на себя, чтобы предотвратить катастрофу. Затормозив, он опустил машину на землю, выключил двигатель и вытащил свой лазерник.

— В затылочную кость, в основание черепа, — попросила Рэчел. — Пожалуйста. — Она отвернулась, чтобы не видеть пистолета.

Но Рик уже убирал оружие:

— Я не могу сделать то, что сказал Фил Реш. — Он снова врубил двигатель, и через несколько секунд они опять были в воздухе.

— Если ты собираешься меня убить, — сказала Рэчел, — убей сейчас. Не заставляй ждать.

— Я не собираюсь тебя убивать. — Рик направил ховер в обратном направлении, к центру Сан-Франциско. — Твой кар на стоянке «Святого Френсиса»? Я отвезу тебя туда, и можешь уматывать в Сиэтл. — Больше сказать ему было нечего, и полет продолжался в молчании.

— Спасибо, что не убил меня, — сказала наконец Рэчел.

— Черт, да тебе осталось не более двух лет, ты же сама сказала. А мне — пятьдесят. Я проживу в двадцать пять раз дольше тебя.

— И тем не менее ты презираешь меня, — сказала Рэчел. — За мой поступок. — Ее голос снова обрел уверенность. — Ты прошел путем всех предыдущих охотников за премиальными. Все они выходили из себя и дико орали, что убьют меня, но когда дело доходило до действия, кишка у них оказывалась тонка. Точь-в-точь, как у тебя сейчас. — Она закурила сигарету, с наслаждением затянулась. — Ты ведь понимаешь, что это означает, не так ли? Это значит, что я была права: ты не сможешь больше отправлять андроидов в отставку. Я имею в виду не только себя, но и супругов Бати, и Стрэттон. Я думаю, тебе самое время убираться домой, к своей козе. И чуть-чуть отдохнуть. — Она вдруг подскочила, стряхнув что-то с плаща. — Бл…дь! — сказала она. — Пепел упал. — И вновь опустилась на сиденье, откинулась на спинку, расслабилась.

Рик ничего не ответил.

— Эта твоя коза… — продолжала Рэчел. — Ты ее любишь больше, чем свою жену. Сначала коза, потом жена, а уж потом все мы, грешные. — Она расхохоталась. — Что тебе осталось, кроме смеха?

Рик опять ничего не ответил. Пару минут они летели молча, потом Рэчел потянулась к радиоприемнику и включила его.

— Выключи, — сказал Рик.

— Выключить Бастера Френдли? Выключить Аманду Вернер и Оскара Скраггса? Пришло время послушать обещанную Бастером сенсационную новость, сейчас он ее выложит. — Она посмотрела на часы. — Совсем скоро. Ты уже слышал? Он своей сенсацией все уши прожужжал, подогревает интерес…

Из динамика донесся голос:

— …о да, хочьетца вам разговорьить, льюди, вот сидью рьядом с Басти, и мы разговарьем и потрьясно проводьим времья, напряжьенно ждьем с мьинут на мьинут, что этот новость, этот потрьясный заявлений…

Рик выключил радио.

— Оскар Скраггс, — сказал он. — Голос приличного человека…

Рэчел протянула руку, вновь включила радио.

— Я хочу слушать. Я буду слушать. Это чрезвычайно важно — то, что Бастер Френдли покажет всем сегодня.

Идиотский голос вновь начал бурчать из динамика, Рэчел откинулась на спинку сиденья, приняла удобную позу. Разгорающийся в темноте огонек сигареты сверкал как светлячок в ночи: бесспорный символ победы Рэчел Роузен. Ее победы над Риком.

Глава 18.

— Принесите сюда остальные мои вещи, — сказала Прис Дж. Р. Изидору. — Я хочу посмотреть телевизор. Мы должны знать, что за сенсационную новость приготовил Бастер.

— Да, — согласилась Ирмгард Бати, ясноглазая и стремительная, как стриж. — Нам нужен телик. Мы долго ждали сегодняшнего вечера.

— Мой телевизор показывает правительственный канал, — сказал Изидор.

Рой Бати, сидевший в углу гостиной в глубоком кресле, казавшемся продолжением его тела, поднялся и терпеливо объяснил:

— Мы хотим смотреть Бастера Френдли, Из. Или хотите, чтобы я называл вас Джей Эр?.. Как бы то ни было, вы ведь понимаете? Так что сходите-ка за телевизором.

Изидор прошел по пустому холлу к лестнице. Сильный аромат счастья по-прежнему жил в его сердце, порождая чувство гордости: ведь впервые в своей унылой жизни он кому-то нужен.

«От меня зависят другие!» — ликовал он, спускаясь по запыленным ступенькам.

А потом он с радостью понял, что сейчас не просто услышит Бастера Френдли (как по радио в грузовике), а увидит его. И не только самого Бастера, но и его сенсационную новость, возможно, самую важную новость за многие-многие годы. И все это благодаря Прис, Ирмгард и Рою…

Нет, жизнь определенно двинулась вверх.

Он вошел в квартиру, которую еще утром занимала Прис, отключил телевизор от электричества и отсоединил антенну. Тут на него набросилась тишина, и он сразу почувствовал слабость в руках. В отсутствие супругов Бати и Прис он почувствовал, что исчез из жизни и стал похож на выключенный телевизор.

«Надо находиться рядом с другими людьми, — подумал он. — Хотя бы для того, чтобы выжить. Конечно, до их появления я вполне мог выдерживать свое одиночество. Но теперь все изменилось, и возврата назад нет. Невозможно уйти от людей к нелюдям».

Его охватила жуткая паника, когда он осознал, как сильно теперь зависит от них. Слава Богу, что они остались…

Он прикинул количество вещей и решил, что справится с ними за два раза. Сначала отнесет телевизор, а затем вернется за оставшимися вещами Прис.

Через несколько минут он уже втаскивал телевизор в свою квартиру. Пальцы от тяжести едва ли не стонали, но он аккуратно поставил аппарат на кофейный столик в гостиной. Супруги Бати и Прис равнодушно наблюдали за его возней.

— В нашем здании хороший сигнал, — сказал Изидор, отдышавшись. Он воткнул вилку в розетку и подсоединил антенну. — Когда я смотрел Бастера Френдли и его…

— Включайте, — оборвал его Рой Бати. — И хватит болтать.

Изидор включил телевизор и вновь поспешил к двери.

— Схожу еще раз и принесу остальное. — Однако на пороге он задержался, чувствуя, что их присутствие по-настоящему согревает его.

— Вот и прекрасно, — в голосе Прис звучало равнодушие.

Изидор вздохнул и отправился вниз.

«Наверное, они эксплуатируют меня», — подумал он. Однако он этому только радовался. Ведь иметь друзей хорошо…

Внизу он собрал вещи девушки, уложил в два чемодана и вновь отправился в путь по холлу и лестнице.

И вдруг на очередной ступеньке заметил в пыли какое-то движение.

Он поставил чемоданы тремя ступеньками ниже, вытащил из кармана пластмассовый пузырек из-под лекарства, который, как все люди, всегда носил при себе. Перед ним был паук! Пусть и почти незаметный, но живой! Дрожа, Изидор опустил его в пузырек и плотно завернул крышечку, в которой иголкой были проделаны крошечные отверстия.

На этот раз он остановился, чтобы отдышаться, еще в дверях своей квартиры.

— …Да, люди! Время пришло. Это Бастер Френдли, который надеется, что вы полны страстного желания узнать о невероятном открытии, которое мне удалось сделать и которое подтверждено специалистами самого высокого уровня, которые в течение последних недель работали не покладая рук. Эй, люди! Вот моя новость!

— Я нашел паука, — сказал Джон Изидор.

Три андроида посмотрели на него, на секунду оторвавшись от телеэкрана.

— Давайте посмотрим… — Прис протянула руку.

— Не болтайте, когда на экране Бастер! — рявкнул Рой Бати.

— Но я никогда не видела паука! — Прис взяла пузырек, разглядывая сидевшее внутри существо. — Ой, сколько у него ног! Зачем ему так много ног, Джей Эр?

— Он как и все пауки, — сказал Изидор. Сердце его колотилось, и было трудно дышать. — У него восемь ног.

— Знаете, что я думаю, Джей Эр? — сказала Прис, поднимаясь. — По-моему, ему столько ног не требуется.

— Восемь? — переспросила Ирмгард Бати. — Неужели он не сможет двигаться на четырех? Отрежь-ка четыре, и посмотрим. — Она быстро открыла сумочку, вытащила маленькие блестящие маникюрные ножнички и протянула Прис.

Дж. Р. Изидора охватил дикий ужас.

Прис — с пузырьком в одной руке и ножницами в другой — отправилась на кухню и села за обеденный стол. Она отвернула крышку пузырька и вытряхнула паука.

— Видимо, он не сможет бегать так же быстро, — сказала она, — но ему все равно ни к чему бегать, раз некого ловить. Этот паук в любом случае умрет. — Она щелкнула ножничками.

— Пожалуйста, — сказал Изидор.

Прис посмотрела на него вопросительно:

— Он дорого стоит?

— Не калечьте его, — умоляюще протянул Изидор.

Прис отстригла пауку одну из лапок.

В гостиной Бастер Френдли рассказывал:

— Посмотрите на этот кадр — увеличенный фрагмент пейзажа. Это небо, которое вы обычно видите. Сейчас я попрошу, чтобы Ир л Парамитер, глава моей исследовательской группы, объяснил вам суть открытия, которое потрясет весь мир.

Прис отстригла вторую лапку и ограничила рукой кусок стола, по которому ползал паук. Она следила за ним с улыбкой.

— Если подвергнуть увеличенный видеокадр современным методам исследования, — заговорил по телевизору новый голос, — несомненен единственный вывод: серый фон неба и дневная луна, на фоне которых шагает Мерсер, не только неземные, они — искусственные.

— Вы все пропустите! — крикнула Ирмгард и примчалась на кухню, чтобы посмотреть, чем занимается Прис. — Проверишь потом, — принялась уговаривать она. — То, о чем они рассказывают, гораздо важнее! Это доказывает, что все, во что мы верили…

— Тише вы! — крикнул Рой Бати.

—..является истиной! — договорила Ирмгард.

— Так называемая «луна» нарисована, — продолжал голос из телевизора. — На одном из увеличенных кадров — вы видите его сейчас на экране — хорошо различаются мазки кисти. Кроме того, у нас есть доказательство, что высохшие сорняки, бесплодная почва… а возможно, и камни, которые швыряют в Мерсера невидимые противники… так же поддельны. Вполне вероятно, что «камни» изготовлены из мягкой пластмассы и не могут причинить настоящих ран.

— Другими словами, — перебил Бастер Френдли, — Мерсер вообще не страдает.

Глава исследовательской группы продолжал:

— Нам наконец удалось, мистер Френдли, найти одного человека, который занимался в Голливуде спецэффектами. Его зовут мистер Уэйд Кортот, и он, изучив снимки, заявил, что, на взгляд опытного человека, фигура «Мерсера» движется на фоне декораций. Более того, он узнал сценическую площадку и декорации, которые использовал один кинопромышленник, у которого Кортот работал несколько десятилетий назад.

— И сомнений заявление Кортота не вызывает, — добавил Бастер Френдли.

Прис к этому моменту отстригла пауку третью ногу, и несчастный ползал по столу, пытаясь освободиться. Но не мог.

— Разумеется, было бы глупо не поверить такому специалисту, как Кортот, — продолжал руководитель исследовательской группы сухим и педантичным голосом. — Мы провели много времени, изучая фотографии актеров, работавших в студиях пришедшего ныне в упадок Голливуда.

— И вы разыскали…

— Слушайте! — крикнул Рой Бати.

Ирмгард, шагнув к двери, пристально уставилась на телеэкран, и даже Прис перестала калечить паука.

— Просмотрев тысячи снимков, мы нашли старика, которого зовут Эл Джари. Он сыграл несколько эпизодических ролей в довоенных фильмах. Затем мы послали группу сотрудников в дом Эла Джари в Ист-Хармони, штат Индиана. И теперь я предоставляю слово одному из членов группы.

Наступила тишина. А потом заговорил новый голос, столь же скучный:

— Дом на Ларк-авеню в Ист-Хармони ветхий и запущенный. Расположен на окраине, где никто, кроме Эла Джари, не живет. Он любезно пригласил нас в грязную и захламленную гостиную, и я просканировал с помощью ментоскопа запутанное и туманное сознание Эла Джари, который сидел как раз напротив меня.

— Слушайте же! — опять крикнул Рой Бати. Он ерзал на краешке кресла, будто собирался броситься в атаку.

— Я обнаружил, — продолжал техник, — что старик и в самом деле снимался в серии коротких пятнадцатиминутных видеофильмов для заказчика, с которым никогда не встречался. Что «камни», как мы и предполагали, действительно изготовлены из каучукоподобной пластмассы, а «кровь» подменялась кетчупом. — Техник хихикнул. — Единственное же страдание, которому действительно подвергался мистер Джари, это невозможность в течения всего рабочего дня принять на грудь порцию виски.

— Значит, Эл Джари? — Бастер Френдли вновь появился на экране. — Ну и ну! Старик и в лучшие свои времена никогда не стремился к чему-либо, за что его можно было уважать. Эл Джари снялся в скучных унылых фильмах, а вернее, в целой серии фильмов, даже не зная для кого. И по сей день этого не знает. — Бастер хмыкнул. — Сторонники мерсеризма часто заявляют, что Уилбур Мерсер — вовсе не человек, что в действительности он — едва ли не божество, прилетевшее к нам с далекой звезды. Что ж, теперь вы видите, что это полная правда. Уилбур Мерсер и в самом деле не человек и в действительности не существует. Мир, в котором он совершает свое восхождение, — Голливуд, дрянная киностудия, которая давным-давно превратилась в хлам. Кто же, в таком случае, породил эту ложь и обманывал всю Солнечную систему? Задумайтесь над этим, люди…

— Мы можем никогда не узнать это, — пробормотала Ирмгард.

— Мы можем никогда не узнать это, — продолжал Бастер Френдли. — Как и цель этого надувательства. Да, люди, именно надувательства. Мерсеризм — это откровенное надувательство.

— Я считаю, мы знаем, — сказал Рой Бати. — Это же очевидно. Мерсеризм родился…

— Задумайтесь над этим, люди, — повторил Бастер Френдли. — Спросите себя, в чем заключается сила мерсеризма. Ну, если верить многочисленным его последователям, она в слиянии…

— Это эмпатия, которой обладают люди, — сказала Ирмгард.

—..мужчин и женщин всей Солнечной системы в единое целое. Но единое целое, которое управляется так называемым «телепатическим голосом Мерсера». Отметьте это. Любой честолюбивый политик, потенциальный Гитлер, мог бы…

— Нет, это все эмпатия, — яростно заявила Ирмгард. Сжав кулаки, она подскочила к Изидору. — Разве она доказывает, что люди способны на большее, чем мы? Потому что без Мерсера, без общения с ним, мы вынуждены верить вам на слово, мы должны верить, что вы впадаете в эмпатическое состояние — это неведомое групповое слияние… Что с пауком? — Она заглянула Прис через плечо.

Та отстригла пауку еще одну лапку.

— Осталось четыре, — сообщила она и подтолкнула паука пальцем. — Не ползет. Хотя и может.

В дверях, взволнованно дыша, появился Рой Бати. На лице его застыло выражение нескрываемого удовлетворения.

— Дело сделано. Бастер заявил во всеуслышание, и каждый человек в Системе услышал его слова: «Мерсеризм — надувательство». Весь опыт эмпатии — надувательство. — Он подошел к столу, с любопытством посмотрел на паука.

— Он не хочет двигаться, — сообщила Ирмгард.

— Сейчас я заставлю его двигаться. — Рой Бати достал коробок спичек, зажег одну и поднес к пауку — ближе и ближе, пока тот не пополз от огня.

— Я была права, — заявила Ирмгард. — Я же сказала, что он может ходить и на четырех ногах! — Она глянула на Изидора: — Что случилось? — Она погладила его по руке. — Вы ничего не потеряли. Мы заплатим вам по… как он называется?., по каталогу «Сидни». Не смотрите так, что за печаль?.. Или вы огорчились из-за Мерсера, потому что они о нем такое разузнали? Из-за этих исследований?.. Эй, ответьте же! — Она с тревогой потрясла Изидора за руку.

— Он огорчился, — сказала Прис, — потому что у него есть личный эмпатоприемник. В другой комнате. Вы же пользуетесь им, правда, Джей Эр?

— Конечно же, пользуется, — заметил Рой Бати. — Они все им пользуются… Возможно, они хоть теперь начнут над этим задумываться.

— Я вовсе не считаю, что эта новость убьет культ Мерсера, — возразила Прис. — Хотя сейчас большинство людей отнюдь не испытывают счастья. — Она повернулась к Изидору. — Мы ждали передачи несколько месяцев, мы знали, что Бастер дискредитирует мерсеризм. — Она поколебалась несколько секунд, но в конце концов добавила: — А почему бы и нет?.. Бастер — один из нас.

— Он — андроид, — пояснила Ирмгард. — И никто об этом не знает. Я имею в виду, не знают люди.

Прис отстригла пауку еще одну лапку. Внезапно Джон Изидор оттолкнул девушку и схватил искалеченное создание. Он отнес паука к раковине и, пустив воду, утопил его. И обнаружил, что вместе с пауком утонули все его мысли и чаяния.

— Он и вправду расстроен, — нервно сказала Ирмгард. — Не смотрите так, Джей Эр. И почему вы все время молчите? — Она повернулась к Прис и мужу. — Он меня пугает… Стоит возле раковины и молчит. Он не сказал ни единого слова с тех пор, как мы включили телевизор.

— Причина не в телевизоре, — сказала Прис. — Причина в пауке. Не так ли, Джон Эр Изидор? Но он привыкнет…

Ирмгард пошла в гостиную, чтобы выключить телевизор. Рой Бати смотрел на Изидора так, будто забавлялся. Потом сказал:

— Теперь все кончено, Из. Для мерсеризма, я имею в виду. — Ногтем он подцепил из раковины трупик паука. — Возможно, это был последний паук, — сказал он. — Последний живой паук на Земле. — Он помолчал, размышляя. — В таком случае теперь все кончено и для пауков.

— Я… не чувствую с-себя хорошо… — пробормотал Изидор и достал из кухонного шкафчика чашку. Сколько он простоял, держа ее в руке, он и понятия не имел. И наконец спросил Роя Бати: — Небо за с-спиной Мерсера нарисовано? Ненастоящее?

— Вы же видели увеличенный видеокадр на телеэкране, — ответил Рой Бати. — Мазки кисти.

— Мерсеризм не исчезнет, — сказал Изидор.

Что-то напугало этих трех андроидов, что-то ужасное…

«Наверное, паук, — подумал Изидор. — Этот паук мог оказаться последним на Земле. Так сказал Рой Бати». И паук погиб. И Мерсер погиб: он, Изидор, видел пыль на руинах его дома. Повсюду пыль. И хламье, которое захватывает все новые и новые места… Изидор слышал приближение хламья, беспорядок переходил в последнюю атаку. Хламье вскоре одержит оконча тельную победу, оно нависло над Изидором, окружило его, а он все еще держал в руке пустую чашку. Кухонная мебель уже начала скрипеть и раскалываться, и Изидор чувствовал, что то же самое происходит и на нижних этажах.

Протянув руку, он коснулся стены, и она треснула. Серые крошки, шурша, потекли, заспешили вниз — осыпающаяся штукатурка напомнила Изидору радиоактивную пыль. Он попытался присесть к столу, но гнилые, полые ножки стула тут же подломились. Он успел вскочить на ноги, поставил чашку на стол и попытался отремонтировать стул, но ножки разламывались в его руках, а винты, которыми он пытался скрепить разваливающиеся части, падали и проваливались в щели пола, и чашка на столе покрылась паутиной тонких трещин, и отвалилась от нее ручка, а потом и сама чашка превратилась в кучку бесформенных осколков, и хламья становилось все больше…

— Что он делает? — Голос Ирмгард дошел до Изидора, как будто издалека. — Он же ломает все вокруг! Изидор, прекратите!..

— Это не я, — сказал Изидор.

Его качало, но он отправился в гостиную, потому что хотел одиночества. Потом он стоял рядом с изодранной кушеткой и пялился на желтую стену, усыпанную пятнами, которые были оставлены однажды неведомыми умирающими жуками, и вновь вспомнил трупик паука с четырьмя лапками. Все здесь невероятно старо, понял он. Распад начался так давно, что его теперь уже не остановить. И труп паука открыл наступлению хламья новые пути…

И вот уже открылись разломы в полу, в них лежали останки животных: голова вороны, мумифицированные руки, которые могли принадлежать обезьянам. И ослик стоял в стороне, бездвижно, но как живой; по крайней мере, он еще не разлагался. Изидор двинулся к нему, чувствуя, как хрустят под ногами кости, будто хворост, но не успел добраться до ослика, которого любил едва ли не больше всех остальных… Блестящая синяя ворона упала сверху и уселась на лбу ослика. «Не тронь!» — крикнул Изидор, однако ворона уже быстро выклевала ослику глаза. «Опять я здесь, — подумал Изидор. — Опять это со мной случилось. И я буду здесь долго. Как прежде. Поскольку ничто здесь не изменилось».

Зашелестел сухой ветер, захрустели вокруг кости. Изидор почувствовал, что их теперь может уничтожить даже ветер. В таком-то состоянии… Едва время не останавливается. «Жаль, я не могу вспомнить, как выбраться отсюда», — подумал он. Посмотрев наверх, он не увидел ничего, за что бы можно было ухватиться.

— Мерсер! — громко позвал он. — Мерсер, ты где? Я вновь попал в загробный мир, но на этот раз тебя здесь нет.

Что-то проползло по его ноге. Изидор встал на колени и начал искать, и нашел, потому что существо двигалось очень медленно. Это искалеченный паук полз, хромая, на четырех оставшихся лапах. Изидор поднял его, осторожно положил на ладонь. «Кости самовосстанавливаются, — подумал он. — И паук вновь живой. Мерсер должен быть где-то рядом».

Ветер стал крепче, он ломал и разбрасывал оставшиеся кости, но Изидор ощущал присутствие Мерсера.

«Приди же, — позвал он Мерсера. — Проползи по моей ноге или отыщи другой способ встретиться со мной. Хорошо?.. Мерсер!» — позвал он и громко повторил вслух:

— Мерсер!

А вокруг уже теснились сорняки, они окружали Изидора, они лезли на стены, росли, тянулись, пока не превращались в споры. Споры наливались и раскалывались, разбрасывая ржавые куски железа и осколки бетонных плит, из которых когда-то были построены стены. Но когда стены рухнули, наступило опустошение. Опустошение наступает после всего…

После всего, кроме хилой, туманной фигуры Мерсера. Старик шел Изидору навстречу, спокойный как никогда.

— Небо нарисовано? — спросил Изидор. — Мазки, обнаруживающиеся при увеличении кадра, существуют?

— Да, — сказал Мерсер.

— Но я не вижу их.

— Ты подошел слишком близко. Ты должен идти длинным путем, путем андроидов. У них перспектива лучше.

— Поэтому они и обвинили тебя в том, что ты — мошенник?

— Я и есть мошенник, — ответил Мерсер. — Они правдивы. И их расследование правдиво. С точки зрения андроидов, я — пожилой, давно отправленный в отставку актер по имени Эл Джари. Они действительно приезжали ко мне и взяли интервью. И я рассказал им все, что они хотели знать.

— И даже о виски?

Мерсер улыбнулся:

— Это же правда… Они неплохо поработали. С их точки зрения, разоблачение из уст Бастера Френдли все разрушит. Им придется поработать, чтобы понять, почему после разоблачения ничего не изменилось. А почему? Да потому, что и ты, и я все еще здесь. — Мерсер поднял руку, указывая на знакомый бесплодный каменистый склон. — Я выведу тебя из загробного мира сейчас и буду выводить впредь — до тех пор, пока ты не утратишь интерес к жизни и не захочешь уйти. Но ты должен прекратить искать меня, потому что я никогда не прекращу искать тебя.

— Мне не понравилось упоминание о виски. Это унизительно.

— Дело в том, что ты высокоморальный человек. А я — нет. Я никогда никого не осуждал, в том числе и себя самого. — Мерсер протянул Изидору сжатую в кулак руку. — Пока я не забыл… Это твое. — Мерсер разжал кулак.

На его ладони спокойно сидел тот самый, искалеченный паук. Все лапки у него были целы.

— Спасибо! — Изидор пересадил паука на свою ладонь и хотел спросить Мерсера еще о чем-то…

Но тут система сигнализации подняла тревогу.

— В здании охотник за премиальными! — зарычал Рой Бати. — Выключите свет! Оттащите этого от эмпатоприемника. Пусть стоит наготове у двери. Быстрее! Сдвиньте его с места!

Глава 19.

Джон Изидор посмотрел вниз и увидел свои пальцы, вцепившиеся в рукоятки эмпатоприемника. Пока он приходил в себя, свет в гостиной погас. Изидор успел заметить, как метнулась в кухню Прис, спеша выключить свет и там.

— Послушайте, Джей Эр, — прошептала Ирмгард Бати в самое ухо Изидора, вцепилась ему в плечо и принялась трясти со всей силой.

Судя по выражению ее лица, она совершенно не сознавала, что делает. В слабом свете, проникавшем сквозь окна, ее лицо исказилось, стало похожим на тарелку, глаза начали косить и как будто лишились век.

— Вы будете ждать у двери, когда он постучит, — шептала Ирмгард. — Если, конечно, он постучит… Вы предъявите ему свой идентификат и заявите, что это ваша квартира и, кроме вас, здесь никого нет. И потребуете показать ордер на обыск.

Прис, уже прильнув к нему, шептала в другое ухо:

— Не впускайте его, Джей Эр. Говорите ему что-нибудь или делайте что-нибудь такое, что его остановит. Знаете, что он сделает, если впустить его в квартиру? Понимаете, что он совершит с нами?

Изидор стряхнул с себя женщин-андроидов и ощупью двинулся к двери. Нашел пальцами ручку и прислушался. Как всегда, ощутил холл за дверью, пустой и безжизненный.

— Слышишь что-нибудь? — грубо спросил Рой Бати, подойдя почти вплотную.

Изидор мгновенно почувствовал холодок страха, который расходился от тела андроида, будто туман.

— Выйди и посмотри, — сказал Рой Бати.

Открыв дверь, Изидор внимательно осмотрел холл. Воздух тут оказался свеж, хотя и с обычным привкусом пыли. Изидор все еще держал в ладони паука, отданного ему Мерсером. Был ли это тот самый паук, которому Прис отстригла лапки маникюрными ножницами Ирмгард? Вероятно, нет. Вероятно, правды Изидор никогда не узнает. Как бы то ни было, паук был жив. Он ползал в кулаке, но не кусался: он был из тех маленьких пауков, которые не способны прокусить кожу человека.

Изидор прошел до конца холла, спустился по ступенькам и свернул на террасу. В былые времена здесь зеленел огромный зимний сад. Во время войны сад погиб, да и терраса кое-где обвалилась. Но Изидору была знакома здесь каждая выбоина в полу, и он запросто вышел на террасу, прошел вдоль фасада здания и добрался до единственного зеленого пятна размером в квадратный ярд, окруженного пылью: пятно это составляли несколько полуживых сорняков. Изидор стал на колени, выпустил паука и почувствовал, как тот сбежал с его ладони. Что ж, дело сделано!.. Изидор поднялся с колен и выпрямился.

Луч фонарика осветил траву. В его свете полуживые стебли выглядели зловеще и казались совершенно незнакомыми. Зато Изидор вновь увидел паука, который сидел на зубчатом листке. Похоже, он чувствовал себя неплохо.

— Что вы здесь делаете? — спросил обладатель фонарика.

— Я выпустил паука, — удивленно сказал Изидор. Неужели незнакомец не видит?..

В ярком свете фонарика паук казался больше, чем жизнь.

— И теперь он может уйти.

— Почему вы не отнесли его к себе домой? — спросил незнакомец. — Вам надо было посадить паука в аптечный пузырек. Согласно январскому номеру «Сидни», большинство пауков выросли в розничной цене на десять процентов. Вы могли бы получить сотню с лишним.

— Если я вернусь с ним туда, — сказал Изидор, — она вновь начнет отстригать ему лапки. Постепенно. И смотреть, сможет ли он бегать.

— Так поступают андроиды, — сказал мужчина. Он засунул руку в карман пальто, вытащил что-то и протянул Изидору.

В свете фонарика охотник за премиальными показался Изидору совершенно обычным человеком. Круглое лицо, ни бороды, ни усов, ничего запоминающегося. Как клерк бюрократической конторы. Методичный, но неформальный. И не полубог в форме, как ожидал Изидор.

— Я следователь полицейского департамента Сан-Франциско, Декард, Рик Декард. — Мужчина убрал идентификат назад, в карман пальто. — Они там? Вся троица?

— Существа, — сказал Изидор. — Я забочусь о них. Двое — женщины. Они последние из группы, остальные умерли. Я перетащил телевизор из квартиры Прис в мою, так что они могли смотреть Бастера Френдли. Бастер, без сомнения, доказал, что Мерсер не существует. — Изидор заволновался, сообщая охотнику новость, о которой тот, возможно, еще ничего не слышал.

— Давайте поднимемся наверх, — сказал Декард. Потом вдруг достал лазерный пистолет и направил на Изидора, но через секунду, хотя и нерешительно, опустил оружие. — Вы ведь специал, не так ли? — спросил он. — Безмозглик.

— Но у меня есть работа. Я вожу грузовик… — Изидор охнул, обнаружив, что забыл название. — Клиника… Клиника… Клиника Ван Несса, — вспомнил он. — Ее хозяин — Ганнибал Слоут.

— Не проводите меня до квартиры, где они прячутся? В этом здании более тысячи квартир. Вы сэкономите мне кучу времени. — В голосе охотника чувствовалась сильная усталость.

— Если вы убьете их, вы больше не сможете сливаться с Мерсером, — сказал Изидор.

— Вы не хотите проводить меня?.. Скажите хоть, на каком этаже… Просто скажите мне, на каком этаже. А квартиру я и сам вычислю.

— Нет, — сказал Изидор.

— Согласно федеральному законодательству и законам штата… — начал Декард. И замолчал. — Спокойной ночи! — сказал он и пошел прочь, по террасе, внутрь здания.

Его фонарик кровоточил желтой струей света, растекающейся по дорожке.

* * *

Оказавшись внутри пустующего здания, Рик Декард выключил фонарик — тусклого света лампочек, которые горели на лестнице и в холлах, хватало, чтобы не только идти, но и думать на ходу.

«Безмозглик знал, что они — андроиды, — сказал себе Рик. — Знал до того, как я сообщил об этом. Знал, но не понимал, что это значит. С другой стороны, а кто понимает? Может, я? Понимал ли я?.. Один из анди — дубликат Рэчел, — вспомнил он. — Возможно, специал спал с ней. Интересно, приглянулась ли она ему? И не она ли пыталась отрезать пауку лапки?..».

Вокруг царила тишина.

«Можно вернуться и забрать с собой паука, — сказал себе Рик. — Я никогда не находил живых диких животных. Наверное, ощущение фантастическое: нагнуться и увидеть, что от тебя пытается удрать что-то живое. Возможно, в один прекрасный день повезет и мне, как повезло безмозглику».

У Рика был с собой прибор прослушки. Охотник включил его и настроил. Детектор начал вращаться, по экрану побежали вспышки. В тишине холла прибор ничего не зафиксировал. «На этом этаже пусто», — подумал Рик и перевел детектор в режим вертикального сканирования. И тут же зафиксировал слабый сигнал. Выше. Рик убрал прибор в кейс и шагнул на ступеньки.

В конце лестничного марша, укутанный тенью, кто-то стоял.

— Только шевельнись, и я тут же отправлю тебя в отставку, — сказал Рик, вглядываясь в тень.

В тени затаился мужчина. Пальцы Рика уже сжимали лазерник, но оружие стало вдруг немыслимо тяжелым: его было не поднять, не то что прицелиться… Это была ловушка, совершенно примитивная и вполне ожидаемая, и Рик попался, как пацан…

— Я не андроид, — сказал мужчина. — Меня зовут Мерсер. — Он шагнул из тени на свет. — Я живу в этом здании из-за мистера Изидора. Специала, у которого есть паук. Вы недавно с ним беседовали.

— Значит, я отлучен от мерсеризма? — спросил Рик. — Безмозглик был прав? Из-за того, что я намерен сделать в ближайшие несколько минут?

— Мистер Изидор говорил за себя, а не за меня, — сказал Мерсер. — Твое дело должно быть завершено. Я уже говорил об этом. — Он указал рукой за спину Рика. — Я пришел сообщить тебе, что один из них позади тебя, а не в квартире. С ним будет сложнее всего, но ты должен отправить его в отставку первым. — Шелестящий старческий голос приобрел юношескую звонкость: — Быстро, мистер Декард! На ступеньки!

Пистолет мгновенно полегчал, Рик развернулся, подогнул колени и ощутил бедрами ступеньки. К нему скользила женщина, которую он знал; женщина, которую он просто не мог не узнать. И не мог не опустить пистолет.

— Рэчел, — ошеломленно пробормотал он.

Неужели она полетела за ним в своем ховере? Неужели она следит за ним? Но почему?

— Возвращайся в Сиэтл, — решительно сказал Рик. — Оставь меня в покое. Мерсер объяснил мне, что я должен закончить дело.

И тут он увидел, что это не совсем Рэчел.

— Ради того, что мы должны значить друг для друга! — сказал андроид, приближаясь к Рику и протягивая руки, как будто собираясь обнять его…

«Одежда не та, — подумал Рик. — Но глаза, глаза те самые! И остальное тоже. Их, наверное, целый легион, и имя им — Рэчел Роузен. Корпорация изготовила их, чтобы защитить остальных».

Она неслась к нему с мольбой на лице, но Рик выстрелил.

И закрыл глаза — чтобы не видеть, как разлетаются останки разорванного на части андроида. А потом открыл и увидел, как скачет вниз по ступенькам лазерный пистолет (не его!), все ниже и ниже, ниже и ниже, и только на площадке замирает, наткнувшись на стену…

«С ним будет сложнее всего, сказал Мерсер… — Рик посмотрел туда, где стоял старик, но Мерсера и след простыл. — Они могут преследовать меня, эти Рэчел Роузен, пока я не умру. Или пока эта модель не выйдет из употребления. Вот только что случится раньше?.. Один из них не в квартире, сказал Мерсер… А ведь он спас меня, — подумал Рик. — Он появился и предупредил. Она бы… он бы прикончил меня, если бы Мерсер не предупредил. Теперь я могу завершить дело… Это было невозможно, она знала, что я не смогу… Но все кончено. В один момент. Я сделал невозможное. А с супругами Бати я разберусь по стандартной процедуре. С ними будет тяжело, но не так, как… с этим».

Он стоял один в пустом холле. Мерсер покинул его, выполнив свою миссию, от Рэчел — вернее, от Прис Стрэттон — ничего не осталось. Но где-то в здании ждали супруги Бати, зная, что случилось пару минут назад. Наверное, они боялись. Нападение было их ответом на появление в здании охотника. Это был их единственный шанс. И без Мерсера они бы его использовали. Но теперь к ним пришла зима…

«Надо покончить со всем этим как можно быстрее», — подумал Рик. Он достал из кейса ментоскоп, включил его, и прибор тут же зафиксировал ментальную активность. Ну вот он и нашел квартиру. И прибор теперь не нужен. Рик убрал его в кейс и постучал в дверь.

— Кто там? — спросил мужской голос.

— Это мистер Изидор, — сказал Рик. — Впустите меня, п-п-потому что я забочусь о вас, и двое из вас — женщины.

— Мы не откроем дверь, — сообщил женский голос.

— Я хочу посмотреть Бастера Френдли по телевизору Прис, — сказал Рик. — Теперь, когда он доказал, что Мерсера не существует, очень важно смотреть его передачи. Я вожу грузовик клиники Ван Несса, которая принадлежит мистер Ганнибалу С-с-слоуту. — Надо заикаться побольше. Как Изидор. — Вп-п-пустите меня! От-т-ткройте д-д-дверь! Это м-моя квартира.

Он подождал, и дверь открылась. Внутри квартиры Рик увидел темноту и две неясные тени.

Тень поменьше сказала женским голосом:

— Вы обязаны протестировать нас.

— Поздно, — ответил Рик.

Тень побольше старалась одновременно закрыть дверь и включить какое-то электронное устройство.

— Нет, — сказал Рик. — Я должен войти.

Он позволил Рою Бати выстрелить первым, увернулся от луча и только после этого поднял свой лазерник.

— Выстрелив в меня, вы потеряли законное право на прохождение проверки. Вы должны были вынудить меня применить шкалу Войта-Кампфа. Но теперь это не имеет значения.

Рой Бати выстрелил еще раз, промахнулся, бросил пистолет и убежал вглубь квартиры, в другую комнату. Возможно, к своему следующему электронному устройству.

— Почему Прис не прикончила тебя? — спросила миссис Бати.

— Потому что Прис нет, — сказал Рик. — Есть только Рэчел Роузен, снова и снова Рэчел Роузен.

В руке Ирмгард Бати блеснул пистолет. Похоже, Рой Бати хотел заманить его внутрь квартиры, чтобы жена могла выстрелить охотнику в спину.

— Мне очень жаль, миссис Бати, — сказал Рик и убил ее.

Из соседней комнаты прилетел крик ярости и муки.

— Ага, значит, ты любил ее, — сказал Рик. — А я любил Рэчел Роузен. А специал любил другую Рэчел.

Потом он выстрелил в Роя Бати.

Тяжелое тело повалилось на кухонный стол. Загремели тарелки и чашки, брызнули во все стороны осколками. Стол развалился, его останки и останки посуды смешались с останками того, что еще некоторое время дергалось, словно не желало умирать. Рик даже не посмотрел в его сторону, как не посмотрел и на тело Ирмгард Бати, лежащее возле входной двери.

«Я прикончил последнего, — неожиданно понял он. — Шестеро за один день. Почти рекорд. И все позади, и я могу отправиться домой, к Айрен и козе. И у нас будет много денег».

Он сел на кушетку и сидел в тихой квартире среди тихих предметов, пока в дверях не появился специал мистер Изидор.

— Лучше бы вам не смотреть, — сказал Рик.

— Я нашел ее на лестнице, — заплакал специал. — Прис…

— Не принимайте близко к сердцу, — сказал Рик, поднимаясь на ноги и чувствуя головокружение. — Где у вас видеофон?

Специал не ответил, он стоял не двигаясь. Рик сам нашел видеофон и позвонил в кабинет Гарри Брайанта.

Глава 20.

— Отлично! — сказал Гарри Брайант, выслушав доклад Рика. — Можешь отдыхать. Мы вышлем патрульный ховер за телами.

Рик повесил трубку.

— Андроиды глупы, — сказал он специалу. — Рой Бати не смог отличить вас от меня. Он принял мой голос за ваш. Он решил, что за дверью стоите вы. Полиция здесь все приведет в порядок. Вы бы переждали в соседней квартире, пока полицейские не закончат работу. Не сидеть же среди трупов…

— Я уйду отс-с-сюда, — ответил Изидор. — Я п-п-поселюсь ближе к центру, где м-м-много людей.

— В моем доме есть свободные квартиры, — сказал Рик.

Изидор не смог произнести без заикания ни одного слова:

— Н-н-не с-с-стану ж-ж-жить в-в-возле в-в-вас.

— Тогда спуститесь вниз или поднимитесь выше. Не оставайтесь здесь.

Специал продолжал стоять, не зная, что делать. Целая гамма разнообразных чувств пробежала его лицу. Потом он наконец развернулся и вышел из квартиры, оставив Рика в одиночестве.

«Что за мерзкая работа! — подумал Рик. — Я — словно кара Господня. Как мор и глад. Куда прихожу я, туда является древнее проклятие. Как сказал Мерсер, я нужен, чтобы творить зло. Все, что я делаю, — зло… Но, как бы то ни было, пора отправляться домой. Возможно, Айрен заставит меня забыться».

* * *

Айрен встретила его на крыше. Когда он вышел из кабины ховера, жена посмотрела на него так расстроенно, что он даже испугался, не сошла ли она с ума. Впервые за годы семейной жизни он видел Айрен в таком состоянии.

Обняв ее, Рик сказал:

— Все кончено. Думаю, Гарри Брайант позволит мне сменить…

— Рик, — перебила Айрен. — Я должна тебе сказать кое-что… Мне очень жаль… Коза умерла.

Как ни странно, новость не удивила Рика, она лишь добавила тяжести к тому камню, что лежал у него на душе.

— В контракте есть гарантийный срок, — сказал он. — Если коза заболеет в первые девяносто дней с момента покупки…

— Коза не заболела… — Айрен прочистила горло, но голос ее по-прежнему звучал хрипло: — Кто-то прилетел на крышу, вытащил козу из клетки, подвел к краю крыши… — она замялась.

— И столкнул вниз? — спросил Рик.

— Да, — кивнула Айрен.

— Ты видела, кто это был?

— Я хорошо ее запомнила, — кивнула Айрен. — Барбур был тут. Он спустился вниз и сказал мне, мы вызвали полицию, но когда они явились, животное уже умерло, а она удрала. Молоденькая девушка, невысокая, с темными волосами и огромными черными глазами. Очень худая. На ней был плащ, блестящий, как рыбья чешуя. На плече — сумка на длинном ремне. Как у почтальона… Она не пряталась от нас. Как будто наше присутствие ее совершенно не заботило.

— Думаю, заботило. Я думаю, Рэчел прокляла бы себя, если бы ты не увидела ее. Она очень хотела, чтобы ты увидела" того, кто убил козу. — Рик поцеловал жену. — И ты все это время стоишь здесь, на крыше?

— Всего полчаса. Это случилось полчаса назад. — Айрен ответила ему нежным поцелуем. — Как ужасно! И как бессмысленно!

Рик вернулся к ховеру, открыл дверцу, забрался в кабину.

— Нет, не бессмысленно, — объяснил он. — У нее были причины, с ее точки зрения.

«С точки зрения андроида», — подумал он.

— Куда ты опять? Я думала, ты спустишься и побудешь со мной. По телевизору сказали ужасную новость. Бастер Френдли заявил, что Мерсер — подделка. Что ты об этом думаешь, Рик? Ты считаешь, это правда?

— Все — правда, — сказал Рик. — Все, что кому-нибудь когда-нибудь приходило в голову. — Он запустил двигатель.

— С тобой все будет в порядке?

— Со мной все будет в порядке, — сказал Рик. И добавил: — Но когда-нибудь я умру. И это целых две правды. — Он захлопнул дверцу ховера, помахал Айрен рукой и умчался в ночное небо.

«Хотел бы я снова увидеть звезды, — подумал он. — Но теперь в небе только пыль. Никто больше не увидит звезд. По крайней мере, с Земли. Возможно, я отправлюсь туда, где смогу поглядеть на них».

Ховеркар набирал скорость и высоту, он летел за пределы Сан-Франциско, к опустошенным территориям на Севере, куда не забирались живые существа. А если и забирались, то с единственной целью — умереть.

Глава 21.

Раннее утро осветило землю внизу, кажущуюся серой, мертвой и бесконечной. Огромные камни, размером с дом, когда-то попали сюда, да так и остались, будто пришли на свидание друг к другу.

«Это похоже на заброшенный склад, — подумал Рик. — Товар давно вывезли, а тару — корзины, ящики, контейнеры — бросили за ненадобностью… А ведь когда-то здесь зеленели поля, и на лугах паслись животные. И даже стригли газоны… Но теперь в этом месте не захочется даже умереть».

Он опустил ховер ниже, и машина неслась сейчас почти над самой землей.

«Интересно, что бы сказал обо мне сейчас Дейв Холден? — подумал он. — В каком-то смысле я — величайший охотник за премиальными из всех когда-либо живущих. Еще никому не удавалось отправить в отставку шестерых «Нексус-6» за двадцать четыре часа. И едва ли кому-либо удастся повторить мой результат. Нет, надо все-таки позвонить Дейву!».

Неожиданно впереди вырос крутой каменистый склон, и Рик едва увел машину от столкновения. «Усталость, — решил он, — дальше лететь попросту опасно». Он перевалил через вершину холма, выключил зажигание и спланировал на обратный склон. В стороны брызнули мелкие камни, зашуршали, застучали, покатились, но посадка закончилась благополучно.

Когда камни остановились, Рик отдышался и набрал номер оператора междугородного видеофона в Сан-Франциско.

— Соедините с госпиталем «Гора Сион», — попросил он девушку.

Вскоре на экране появилась оператор госпиталя:

— «Гора Сион» слушает.

— У вас есть пациент по имени Дейв Холден. Могу ли я поговорить с ним? В каком он состоянии?

— Минуту, я проверю, сэр.

Экран временно потемнел. Время шло, но ответа не было. Рик достал щепотку нюхательного табака «Доктор Джонсон», заложил в нос, чихнул. Температура внутри ховера начала падать, и Рика уже охватила дрожь.

— Доктор Коста сказал, что мистер Холден не отвечает, — сообщила видеофонистка, неожиданно появившись на экране.

— Я из департамента полиции, — объяснил Рик и поднес к экрану свой идентификат.

— Минутку! — Девушка вновь исчезла.

Рик достал еще одну понюшку «Доктора Джонсона». Запах ментола в такую рань был просто невыносим. Опустив стекло кара, Рик выбросил жестянку с табаком в окно.

— Извините, сэр, — сказала девушка, — но состояние мистера Холдена таково, что доктор Коста не позволяет ему ответить на ваш вызов. Даже если это срочно, нельзя по крайней мере…

— Спасибо, — сказал Рик и повесил трубку.

Воздух снаружи тоже пах какой-то гадостью, и Рик спешно поднял стекло.

«Похоже, Дейв влип крепко, — подумал он. — Просто удивительно, как они не прикончили и меня. Наверное, я оказался слишком быстрым. Справился за один день. Они явно не ожидали от меня такой прыти. Гарри Брайант, торопя меня, был прав».

В кабине становилось все холоднее, и Рик, открыв дверцу, выбрался наружу. Тут же налетел ветер, прорвался сквозь одежду, пронизал до костей. Пришлось ходить вокруг ховера, хлопая себя руками по плечам, чтобы согреться.

«А было бы полезно поговорить с Дейвом, — подумал Рик. — Дейв бы одобрил мои действия. И понял бы то, чего не способен понять Мерсер. Для Мерсера все просто, потому что он готов принять все. Ничто ему не чуждо. Но содеянное мною чуждо мне самому. Вокруг меня все становится противоестественным. Я сам стал противоестественным».

Он пошел вверх по склону, но с каждым последующим шагом как будто становился тяжелее.

«Я слишком устал», — подумал он снова. Остановился и стер со лба пот — соленые слезы измученного тела. Ощутив злость к себе самому, он сплюнул, сплюнул с гневом и презрением на бесплодную землю, как будто этот плевок мог очистить душу. И продолжил восхождение по склону навстречу неизвестности, в одиночестве и вдали от всего мира, там, где не было ничего живого, кроме него, Рика…

Потом стало тепло. И даже не просто тепло, а жарко. Похоже, прошло много времени. Впридачу он ощущал дикий голод. Он не ел бог знает сколько времени. Жара и голод объединялись, превращались во что-то отвратительное, весьма смахивающее на поражение. «Да, — согласился Рик, — я и в самом деле проиграл. Но почему? Потому что убивал андроидов? Или из-за того, что Рэчел убила мою козу?».

Он никак не мог понять причин и продолжал тащиться вперед, в неопределенность, в галлюцинацию, захватившую его сознание. И вдруг оказался на краю обрыва, так и не сообразив, как это произошло, и следующий шаг должен был стать последним, и за ним должно было наступить фатальное падение туда, где боль и беспомощность, и некому было увидеть, как он падает, и некому было оценить степень его, Рика, и всеобщей деградации, и некому было понять, что даже храбрость и гордость все равно приведут к одному… К мертвым камням, к пораженным пылью сорнякам, сухим и безжизненным, не чувствующим ничего, не помнящим ничего, не знающим ни его ни прочих…

В этот момент первый камень — не муляж из каучука или мягкой пластмассы! — со свистом ударил его в пах. И боль — это первостепенное знание об абсолютном одиночестве и страдании — прикоснулась к нему со всей своей реальностью.

Он резко остановился. А затем, злясь на невидимых, но реальных погонщиков, продолжил восхождение. «Я иду вверх так же, как камни катятся вниз, — подумал он. — Без воли. Что бы это слово ни значило».

— Мерсер, — сказал он, дрожа. Остановился. Замер.

Прямо перед ними стояла туманная, расплывчатая фигура.

Неподвижная.

— Уилбур Мерсер. Это ты?

«Боже, — вдруг понял он. — Это же моя тень. Я должен поскорее спуститься с холма».

Он устремился вниз и тут же упал. Облака серой пыли заволокли все вокруг. Он вскочил и понесся дальше. Теперь он бежал и от пыли, оскальзываясь на камнях и с трудом удерживая равновесие. Наконец впереди показался ховер.

«Я спустился, — сказал он себе. — Я ушел с холма». Он дернул на себя дверцу, втиснулся в кабину. «Интересно, кто бросил камень? — спросил он себя. — Там же никого не было. И почему меня беспокоит этот вопрос? В меня уже попадали камнем во время слияния. Когда я пользовался своим эмпатоприемником. Но тогда камень ударил всех. Сейчас не произошло ничего нового. Или произошло? Потому что на этот раз камень попал только в меня».

Задрожав, Рик достал из «бардачка» новую баночку нюхательного табака. Он быстро содрал защитную клейкую ленту, открыл крышку и взял изрядную понюшку. Посидел, отдыхая — сам внутри, ноги снаружи.

«Это последнее место, куда стоило бы попасть, — подумал он. — И нет сил лететь обратно».

Он втянул ноги в кабину и закрыл дверцу.

«Если бы я только мог поговорить с Дейвом, — подумал он. — Я бы сразу пришел в норму. Я бы тут же убрался отсюда, вернулся домой и завалился спать. У меня по-прежнему есть электрическая овца, да и работу никто не отбирал. Скоро появятся новые анди, которых тоже потребуется отправлять в отставку. Моя карьера не закончена: со своим последним анди я далеко еще не разобрался…».

Он посмотрел на часы — девять тридцать.

«А может, из-за них я и переживаю, — подумал он. — Испугался, что анди больше не будет».

Он поднял трубку видеофона и набрал номер Дворца правосудия на Ломбард-стрит.

— Соедините меня с инспектором Брайантом, — сказал он появившейся на экране мисс Уайлд.

— Инспектора Брайанта сейчас нет. Он должен быть в своем каре, но я не могу с ним связаться. Видимо, он временно вышел из машины.

— Он не сказал, куда отправился?

— Сказал. Что-то про андроидов, которых вы отправили в отставку прошлой ночью.

— Тогда соедините меня с моей секретаршей.

Круглое веснушчатое лицо Энн Марстен тут же появилось на экране видеофона.

— Ох, мистер Декард! Инспектор Брайант пытался связаться с вами. Кажется, он внес ваше имя в список отличившихся и передал его шефу Каттеру. Вы ведь прикончили шестерых анди…

— Я прекрасно знаю, что я сделал, — сказал Рик.

— Никому прежде такое не удавалось… Да, мистер Декард, звонила ваша жена. Пыталась узнать, не случилось ли с вами чего. Кстати, с вами все хорошо?

Рик промолчал.

— Как бы то ни было, — сказала мисс Марстен, — вам бы стоило позвонить ей. Она просила передать, что будет дома, что ждет вашего звонка.

— Вы слышали, что произошло с моей козой?

— Нет, я даже не знала, что у вас есть коза.

— Они убрали мою козу, — сообщил Рик.

— Кто, мистер Декард? Похитители животных? Нам только что сообщили о новой банде тинэйджеров, которая…

— Нет, — перебил Рик. — Похитители жизней.

— Я не понимаю вас, мистер Декард. — Мисс Марстен пристально посмотрела на Рика. — Вы ужасно выглядите, мистер Декард. Вы очень утомлены, и… Боже, да у вас щека в крови.

Он провел ладонью по щеке. Глянул на руку: действительно кровь. Видимо, в него бросили не один камень…

— Вы выглядите, как Уилбур Мерсер, — сказала мисс Марстен.

— Выгляжу, — согласился Рик. — Я и есть Уилбур Мерсер. Я слился с ним и не могу разъединиться. Я и сижу здесь, ожидая разъединения. По-моему, это где-то возле границы с Орегоном.

— Может, прислать за вами служебный ховер?

— Нет, — ответил Рик. — Я больше не работаю в департаменте.

— У вас, мистер Декард, вчера был слишком тяжелый день, — сказала секретарь. — Вам нужно как следует выспаться, мистер Декард. Вы — наш лучший охотник за премиальными, самый лучший. Когда инспектор Брайант вернется, я скажу ему, что вы дома и вас не стоит будить. А сейчас позвоните жене, мистер Декард. Пожалуйста, позвоните, потому что она ужасно волнуется. Я вам скажу одно: вы оба в ужасном состоянии.

— Это из-за козы, — ответил Рик. — Причина вовсе не в андроидах. Рэчел ошибалась — у меня не было никаких проблем, когда я отправлял их в отставку. И специал ошибся, заявив, что я не смогу вновь слиться с Мерсером. Прав оказался только Мерсер.

— Будет лучше, если вы вернетесь в Зону Залива, мистер Декард. Туда, где есть люди. Возле границы с Орегоном никто не живет, так ведь? Вы там один?

— Странно, — сказал Рик. — У меня возникла абсолютная, полностью реальная иллюзия, что я стал Мерсером и люди швыряют в меня камни. Но ощущение было совсем не то, что возле эмпатоприемника, когда сжимаешь его рукоятки. Когда пользуешься эмпатоприемником, чувствуешь, что ты с Мерсером… А тут я был ни с кем. Я был один.

— Говорят, что Мерсер — подделка.

— Мерсер не подделка, — ответил Рик, — пока таковой не является реальность.

«Этот холм, — подумал он. — Эта пыль и эти камни… И каждый камень чем-то отличается от прочих».

— Боюсь, — сказал он, — что я теперь Уилбур Мерсер навсегда. Однажды став им, назад уже не вернешься.

«Неужели мне придется взбираться по склону вновь и вновь? — спросил он себя. — Вечно, как Мерсер… Я пойман вечностью».

— Прощайте, Энн! — сказал он.

— Так вы позвоните жене? Обещаете?

— Да, — кивнул он. — Спасибо вам, Энн. — Он повесил трубку.

«В постель, отдыхать, — подумал он. — В последний раз я лежал в постели вместе с Рэчел. Я — преступник. Связь с андроидом противозаконна, это очень серьезное преступление, и здесь, на Земле, и в колониальных мирах. Она теперь уже в Сиэтле, среди остальных Роузенов, настоящих и человекоподобных».

Он оторвал взгляд от потемневшего экрана и огляделся. Обнаружил на соседнем сиденье баночку с нюхательным табаком и убрал ее в «бардачок».

«Жаль, я не могу сделать с тобой то, что ты сделала со мной, — подумал он. — Хотя с андроидом этого не сделаешь, потому что они ни о ком не заботятся. Но если бы я убил тебя вчера вечером, сейчас моя коза была бы жива. Тут я допустил ошибку… Впрочем, я ошибся чуть раньше, когда улегся с тобой в постель. Во всяком случае, ты оказалась права, рассчитывая, что я изменюсь. Да только изменился я не так, как бы тебе хотелось. Изменился я в худшую сторону».

Он снова посмотрел на темный экран, будто Рэчел была там и слушала его.

«И теперь я тоже ни о ком не забочусь, — подумал он. — Да и не о ком больше. После того, что произошло со мной на пути к вершине холма… А интересно, что бы произошло, если бы я продолжил восхождение и добрался до вершины? Ведь там, на вершине, Мерсер умирает, там триумф Мерсера делается очевидным, именно там — в конце великого звездного цикла».

Рэчел его не слышала. И не она должна была его слышать. w «Но если я — Мерсер, — подумал он, — то я не могу умереть, даже через десять тысяч лет. Потому что Мерсер бессмертен».

Он взял трубку видеофона, на этот раз, чтобы позвонить жене.

И застыл в удивлении.

Глава 22.

Рик вернул трубку на место и приоткрыл дверцу. Неподалеку от ховера что-то двигалось, темное пятно среди камней… «Это же животное», — сказал он себе. Сердце придавило чудовищным грузом потрясения и пронзило стрелой знания. — Я же знаю, что это, — сказал себе Рик. — Я никогда не встречал это существо наяву, зато не раз видел в передачах о природе, которые показывает правительственное телевидение… Но они же вымерли!».

Трясущимися руками он вытащил потрепанный каталог «Сидни», раскрыл и прочел:

«ЖАБЫ (Bufonidae), все виды — „в“».

«Они вымерли много лет назад, — сказал он себе. — Жабы и ослы — любимые существа Уилбура Мерсера. Но жабы — самые любимые!.. Мне нужна коробка».

Рик закрутил головой, заглянул на заднее сиденье ховера. Пусто!.. Выскочил из кабины, подбежал к багажнику, открыл. Там лежала картонная коробка с запасным топливным насосом. Рик вытащил насос, взял с собой кусок веревки и медленно пошел к жабе. Не сводя с нее глаз.

Жаба очень хорошо приспособилась к окружающему пейзажу — она почти сливалась с вездесущей пылью. Наверное, изменение климата повлияло на окраску жабы. Если бы она не двигалась, Рик бы никогда ее не заметил. Сейчас она сидела не более, чем в двух ярдах от него.

«Что нужно делать, когда находишь считавшееся вымершим животное?» — спросил он себя. И попытался вспомнить.

Такое случается крайне редко… Кажется, нашедшему полагается «Звезда почета» от ООН и постоянная стипендия. И, кажется, речь шла о миллионах долларов…

«И всего-навсего надо найти любимое животное Святого Мерсера, — подумал Рик. — Боже мой! — Он мотнул головой. — Это просто невозможно! Я, наверное, сбрендил из-за пыли и стал специалом… Что-то со мной стряслось. Как с безмозгликом Изидором и его пауком. Случившееся с ним произошло и со мной. Неужели Мерсер устроил все это? Но ведь Мерсер — я. Значит, я устроил это. И я нашел жабу. Нашел, потому что вижу мир глазами Мерсера».

Рик присел на корточки рядом с жабой. Она к этому моменту зарылась в ямку, из пыли торчали лишь плоский лоб да глаза. Но метаболизм в ее организме явно замедлился, глаза потухли, в них не было сознания. Как будто она впала в транс. Рик с ужасом подумал, что она умирает.

Положив на землю картонную коробку, Рик принялся осторожно чистить жабу от пыли. Животное, казалось, не возражало. Будто его, Рика, здесь и не было…

Рик поднял жабу и почувствовал характерный холодок ее тела, сухого и морщинистого, почти дряблого. И даже не холодок, а могильный холод, как будто жаба жила под землей и никогда не видела солнца.

Однако теперь она задрыгала лапками, инстинктивно пытаясь вырваться.

«Большая жаба, — подумал Рик. — Наверное, взрослая и мудрая. Сумевшая выжить в условиях, в которых не выжили бы мы, люди… Интересно, где она находит воду, чтобы отложить яйца? — Он устроил жабу в коробке и принялся аккуратно перевязывать коробку веревкой. — Вот что способен увидеть Мерсер! Он умеет разглядеть ту жизнь, которую не видим мы, которая тщательно зарывается в прах мертвого мира. В любом пепле Вселенной Мерсер чувствует признаки жизни. И теперь я знаю, что, единожды взглянув на мир глазами Мерсера, я не смогу уже смотреть иначе. И ни один андроид не сможет отрезать лапу этому созданию. Как пауку безмозглика…».

Рик осторожно поставил коробку на свободное сиденье рядом с собой и взялся за руль. «Странно, — подумал он. — Как будто я вновь стал маленьким ребенком!».

Тот ужасный, неподъемный камень, который лежал у него на душе, исчез, и стало легко и радостно. «Надо сообщить Айрен, — подумал Рик и снял трубку видеофона. Но передумал и решил: — Сделаю ей сюрприз! Тут лёту всего тридцать-сорок минут».

Он нетерпеливо включил двигатель и стремительно вонзил ховер в серое небо. Через пару мгновений он уже мчался к Сан-Франциско, который лежал в семистах милях южнее.

* * *

Айрен Декард сидела перед «Пенфилдом». Ее правый указательный палец находился возле консоли аппарата, но до набора кода дело не доходило: она чувствовала себя слишком больной и безразличной, чтобы желать хоть чего-нибудь. На сердце у нее было тяжело, и эта тяжесть напрочь лишала Айрен будущего и любых возможностей, которые могли появиться впереди.

«Если бы Рик сидел рядом, он бы набрал мне «тройку», — подумала Айрен, — и у меня бы возникло желание набирать самой. И я бы набрала код кипучего веселья. Или три восьмерки — «Желание смотреть телевизор». Интересно, что там показывают?..».

Затем она снова задалась вопросом, куда исчез Рик.

«Он может вернуться, — сказала она себе. — Но, с другой стороны, может и не вернуться».

И ей вдруг показалось, что у нее совсем старые и хрупкие кости.

Раздался стук в дверь.

Забыв про «Пенфилд», Айрен вскочила. «Если это Рик, — подумала она, — то набирать код уже не придется. Если это Рик…» Она подбежала к двери и распахнула ее.

— Привет! — сказал Рик.

Это был он, с расцарапанной щекой, в мятой одежде. Даже волосы у него были серыми, и Айрен поняла, что это пыль. Пыль была на нем везде, на одежде, на руках и на лице. Кроме глаз… Что-то, похожее на благоговейный страх, светилось в его глазах. Как у мальчишки, который весь день носился на улице, в пыли и грязи, и теперь пришло время оставить игры и вернуться домой. Отдохнуть, умыться и рассказать о чудесах прошедшего дня.

— Как я рада тебя видеть! — сказала Айрен.

— У меня кое-что есть. — Он осторожно, двумя руками, держал картонную коробку. Войдя в квартиру, он не решился поставить ее на пол.

«Как будто, — подумала Айрен, — в коробке что-то слишком хрупкое и слишком ценное, что он хочет держать в руках вечно».

— Я сварю тебе кофе. — Она нажала на плите кнопку «кофе» и через несколько секунд поставила на кухонный стол наполненную до краев кружку Рика.

Он сел за стол, не выпуская коробки из рук, в округлившихся глазах засветилось удивление.

За те годы, что Айрен знала его, она ни разу не видела на лице мужа такого выражения. Что-то случилось с ним со вчерашнего вечера, с того момента, как он улетел. А теперь он вернулся с этой коробкой, и, похоже, в таинственной коробке и находилось то, что с ним случилось.

— Я буду спать, — объявил он. — Весь день. Я позвонил Гарри Брайанту и договорился с ним. Он дал мне сегодня выходной день и велел отдыхать. Что я и собираюсь делать. — Он осторожно поставил коробку на стол, взял чашку и покорно выпил, потому что этого хотела жена.

Айрен уселась напротив мужа и спросила:

— Что у тебя в коробке, Рик?

— Жаба.

— А можно мне посмотреть? — Она наблюдала, как муж развязывает коробку и снимает крышку. — Ой! — воскликнула она, увидев жабу: животное почему-то испугало ее. — А она не кусается?

— Можешь даже взять в руки. Она не кусается, у жаб нет зубов. — Рик вытащил жабу из коробки и протянул жене.

Преодолевая отвращение, Айрен взяла животное в руки.

— Я думала, что жабы вымерли, — сказала она, переворачивая жабу на спину и рассматривая ее лапы. — Интересно, они могут прыгать, как лягушки? Я имею в виду, она не спрыгнет внезапно с моей ладони?

— Лапы у жаб слабы, — пояснил Рик. — Это основное различие между жабами и лягушками. И еще вода. Лягушки обитают возле воды, а жабы могут жить и в пустыне. Эту я нашел в пустыне, на границе с Орегоном. Там нет ничего живого.

Рик потянулся, собираясь забрать жабу назад, но Айрен что-то нащупала у нее на животе. Продолжая держать существо вверх тормашками, она ногтем нажала на крышку. Раздался щелчок, и открылся маленький пульт управления.

* * *

— Ох! — Рик замер с отвисшей челюстью. — Да, вижу, ты права. — Бесконечно удрученный, он уставился на подделку. Потом забрал жабу из рук Айрен, потрогал лапы, как будто не понимал, что это такое. И наконец положил ее обратно в коробку.

— Интересно, как она оказалась в Калифорнийской пустыне? Наверное, кто-то привез ее туда и выпустил. Другого объяснения у меня нет.

— Вероятно, мне не стоило говорить тебе, что жаба электрическая… — Айрен погладила мужа по руке. Она почувствовала себя виноватой, видя, как он переменился.

— Ничего, — сказал Рик. — Я даже рад. Довольно… — Он помолчал. — Я предпочитаю знать правду.

— Воспользуешься «Пенфилдом»? Сразу почувствуешь себя лучше. Ты всегда находил в нем то, чего не находила я.

— Со мной все будет хорошо. — Он помотал головой, как будто пытаясь вытрясти из нее мусор. — Паук, которого Мерсер дал безмозглику Изидору, наверное, тоже искусственный. Но разве это имеет значение? У электрических тварей свои собственные жизни. Жалкие и презренные, как любые жизни.

— Ты выглядишь так, будто прошагал сотню миль, — сказала Айрен.

— Это был длинный день, — кивнул Рик.

— Ты идешь в постель или нет?

Рик посмотрел на жену со странным смущением:

— Но он уже закончился, правда?

Рик доверчиво смотрел ей в глаза. Казалось, он ждал, что Айрен даст ему исчерпывающий ответ, как если бы она все знала. Казалось, он сомневался в собственных словах. И они стали реальностью лишь тогда, когда она согласилась с мужем.

— Закончился, — сказала она.

— Боже мой, что это был за марафон! — воскликнул Рик. — Стоило стартовать, и у меня уже не было никакой возможности остановиться. Меня тащило и несло, пока я не добежал до супругов Бати. А потом мне нечего стало делать. Да еще эта… — Он замолк, пораженный тем, что едва не сказал вслух. — …эта часть пути, после того как я пришел к финишу, оказалась еще страшней. Я не мог остановиться, потому что не было того, чего ради стоило бы остановиться. Ты была права утром, назвав меня грязным копом.

— Я зря так сказала… Я чертовски рада, что ты вернулся домой живым и здоровым. — Айрен поцеловала мужа, и это, казалось, доставило ему наслаждение. Во всяком случае, лицо его вновь засветилось, как перед тем… перед тем, как обнаружилось, что жаба электрическая.

— Ты считаешь, что я был мерзок? — спросил он.

— Нет.

— Мерсер сказал мне, что я делаю дрянное дело, но в любом случае должен его закончить. Потрясающе!.. Иногда лучше сделать дрянное, чем хорошее.

— На нас лежит проклятье, — сказала Айрен. — Мерсер говорил об этом.

— Пыль? — спросил Рик.

— Убийцы, которые поймали Мерсера на шестнадцатом году… когда они сказали ему, что он не должен поворачивать время вспять и возвращать жизнь мертвым. Поэтому сейчас ему остается только двигаться вперед по линии жизни, к смерти. А убийцы бросают вслед камни. Они все еще преследуют его. И всех нас. Это один из них разбил тебе щеку?

— Да, — сказал Рик потухшим голосом.

— Так ты идешь в постель или нет? Если я наберу на твоем «Пенфилде» код шесть-семь-ноль?

— И что за настроение у меня будет?

— Давно заслуженное спокойствие, — сказала Айрен.

Он встал из-за стола. Все мышцы у него ныли, а на лице лежала печать изнеможения, будто он прошел через миллионы сражений, длившихся миллионы лет. Постепенно он справился с дорогой в спальню.

— Давно заслуженное спокойствие, — сказал он, — это хорошо.

Он растянулся на кровати. Пыль сеялась с его одежды и волос на белые простыни.

«Модулятор настроения можно и не включать», — поняла Айрен и нажала кнопку затенителя.

Стекла в спальне стали непрозрачными. Серый цвет дня исчез.

Спустя мгновение Рик уже спал.

Айрен постояла рядом с кроватью, глядя на мужа, но совсем недолго — пока не убедилась, что он не проснется внезапно, не подпрыгнет и не сядет на постели в страхе — что порой бывало ночью. Тогда она вернулась в кухню и села за стол.

Рядом, в коробке, шуршала электрическая жаба.

«А что она ест? — подумала Айрен. — И какой ей может потребоваться ремонт?».

Жаба продолжала шуршать.

«Ест она, скорее всего, искусственных мух», — решила Айрен.

Она открыла абонентский справочник, перелистала желтые страницы до рубрики: «Пища электрических животных». Потом набрала номер и, когда ответила продавщица, сказала:

— Я хотела бы заказать фунт искусственных мух. Тех, что летают по квартире и жужжат, пожалуйста!

— Вы заказываете для электрической черепахи, мэм?

— Для жабы.

— Тогда я предложу вам смешанный ассортимент: искусственных гусениц и летающих жуков всех типов, включая…

— Я предпочитаю мух, — сказала Айрен. — Вы доставите их на дом? Я не хочу выходить из квартиры. Мой муж спит, и я хочу быть уверена, что с ним все в порядке.

— Для жабы, — продолжала продавщица, — я бы еще предложила бесконечно возобновляющуюся лужицу, если у вас не рогатая жаба. Тогда мы предложим комплект в составе: песок, мультицветная галька и частицы органических остатков. И если вы намерены наладить непрерывный цикл питания, наш отдел обслуживания займется профилактикой и периодической регулировкой языка вашей жабы. Язык для жабы — это жизнь.

— Прекрасно, — сказала Айрен. — Я хочу, чтобы она работала отлично. Мой муж к ней очень привязан. — Она сообщила свой адрес и повесила трубку видеофона.

И почувствовала себя гораздо лучше, так, что наконец приготовила себе полную-полную чашку черного горячего кофе.

Филип Дик. Симулякры (перевод Н. Романецкий).

Глава 1.

Внутрифирменное информационное сообщение "Электронного музыкального предприятия" испугало Ната Флайджера, хотя он сам не понимал, почему. Речь в нем шла, в общем-то, об открывавшейся перед фирмой грандиозной возможности: наконец-то было обнаружено местонахождение знаменитого советского пианиста Ричарда Конгросяна, психокинетика, который играл Брамса и Шумана, не прикасаясь пальцами к клавишам инструмента, в его летней резиденции в Дженнере, в штате Калифорния. И о том, что, если повезет, Конгросяна можно будет привлечь к участию в записях в студии ЭМП.

И все же…

Возможно, размышлял Флайджер, это сумрачные, влажные тропические леса на самом севере Калифорнии так его отталкивали; ему были больше по нраву сухие южные земли в окрестностях Тихуаны, где размещались центральные службы ЭМП. Но Конгросян, согласно сообщению, отказывался выходить за порог своего летнего дома; возможно, он упразднился от концертной деятельности в связи с какими-то семейными обстоятельствами, намекалось даже на то, что это связано с какой-то трагедией, которая произошла то ли с его женой, то ли с ребенком. В сообщении высказывалось предположение, что это случилось несколько лет тому назад.

Было девять утра. Нат Флайджер налил воды в чашку и стал подпитывать влагой живую протоплазму, включенную в общую структуру звукозаписывающей системы "Ампек Ф-A2", которую он держал у себя в кабинете; это форма жизни родом с Ганимеда не испытывала болевых ощущений и пока совсем не возражала против того, что ее ввели в качестве одного из компонентов в сложную электронную систему. Нервная система ее была довольно примитивной, но в качестве звукового рецептора она была непревзойденной.

Вода просачивалась через мембраны "Ампека" и охотно воспринималась протоплазмой, о чем можно судить по учащению пульсаций в органической части системы. Я мог бы взять ее с собой, подумал Флайджер. Система "Ф-A2" была малогабаритной, да и по звуковым характеристикам он предпочитал ее более сложному оборудованию. Флайджер закурил сигарету и подошел к окну своего кабинета, чтобы включить сервопривод, раздвигавший оконные жалюзи, и впустить в помещение яркое горячее мексиканское солнце. "Ф-A2" вошла в состояние чрезвычайно высокой активности - солнечный свет и влага необычно интенсифицировали процессы ее обмена веществ. Флайджер по привычке с большим интересом наблюдал за тем, как работает система, однако ум его все еще был занят содержанием только что услышанного сообщения.

Он еще раз поднял передатчик информации, сжал его пальцами, и он тотчас же заскулил: "…Эта возможность ставит перед ЭМП весьма острую проблему, Нат. Конгросян отказывается от публичных выступлений, но у нас на руках имеется контакт, заключенный при посредничестве нашего берлинского филиала "Прт-Кур", и у нас есть все законные основания заставить Конгросяна участвовать в наших записях… Что ты на это скажешь, Нат?".

- Согласен, - произнес Нат Флайджер, рассеянно кивая головой в ответ на слова Лео Дондольдо.

Почему это знаменитый советский пианист приобрел в качестве своей летней резиденции дом в Северной Калифорнии? Это само по себе было очень смелым поступком, который был встречен с явным неодобрением центральным правительством в Варшаве. И если Конгросян мог себе позволить пренебрегать указами высшей коммунистической власти, то едва ли он уступит, открыв свои карты, перед ЭМП; Конгросян, которому было за шестьдесят, умел безнаказанно игнорировать правовые нормы современной общественной жизни как в коммунистических странах, так и в СШЕА. Подобно некоторым другим артистам, Конгросян шел своим путем, лавируя между двумя сверхмогущественными социальными системами современного мира.

Прижать его можно будет лишь привнеся определенный меркантильный элемент - как в виде рекламы, так и в виде прямой материальной заинтересованности. У публики короткая память - это общеизвестно; совсем не помешает убедительным образом напомнить ей о самом факте существования Конгросяна с его феноменальными музыкальными пси-способностями. Отдел рекламы ЭМП с готовностью возьмется за осуществление этой задачи.

Как- никак, им нередко удавалось способствовать продаже и восточного материала, а записи Конгросяна все-таки вряд ли подходили под этот разряд.

Но очень хотелось бы знать, насколько хорош Конгросян сегодня, так думал Нат Флайджер.

Передатчик пытался внушить ему схожие мысли: "…Все знают, что до самого недавнего времени Конгросян выступал только перед закрытой аудиторией, - налегал он. - Перед крупными шишками Польши и Кубы и даже перед элитой выходцев из Пуэрто-Рико в Нью-Йорке. Год тому назад он появился на благотворительном концерте в Бирмингеме, который давался перед пятьюдесятью миллионерами-неграми; средства, собранные на этом концерте, пошли в фонд содействия афро-мусульманской колонизации Луны. Я разговаривал с несколькими современными композиторами, которые там присутствовали. Они божатся, что Конгросян не растерял ничего из своего былого великолепия.

Ну- ка поглядим… Это было в две тысячи сороковом, пятьдесят два года. И, разумеется, он желанный гость в Белом Доме, где играет для Николь и этого ничтожества Дер Альте".

Надо взять эту "Ф-A2" в Дженнер и записывать именно на нем, окончательно решил Нат Флайджер. Возможно, это наш последний шанс: за артистами, обладающими такими пси-способностями, как у Конгросяна, ходит недобрая слава - они умирают рано.

Он ответил:

- Я займусь этим, мистер Дондольдо. Вылечу в Дженнер и попытаюсь провести с ним переговоры лично.

- Вввиии, - возликовал передатчик.

Нат Флайджер испытывал к нему искреннюю симпатию.

***

Известный своим несносным нахальством, сверхбдительный механический робот-репортер спросил, издавая скрежещущие звуки, более уместные для электропилы:

- Это правда, доктор Эгон Саперб, что сегодня вы намерены посетить свой кабинет?

Неужели нет никакого способа оградить хотя бы своей собственный дом от этих нахальных механических репортеров, подумал д-р Саперб. И тут же самому себе наполнил, что таких способов просто не существовало.

- Да, - ответил он. - Как только я позавтракаю, я сяду в свою тачку и отправлюсь в самый центр Сан-Франциско, припаркуюсь на стоянке, а оттуда направлюсь пешком прямым ходом в свой кабинет на Почтовой улице, где, как обычно, окажу психотерапевтическую помощь своему первому пациенту за сегодняшний день. Несмотря на закон, на так называемый Акт Макферсона.

И он вернулся к своему кофе.

- Вы ощущаете поддержку со стороны…

- Да, ИАПП полностью одобряет мои действия, - подтвердил д-р Саперб.

Действительно, он всего лишь десять минут тому назад разговаривал с исполкомом Интернациональной ассоциации практикующих психоаналитиков.

- Никак не возьму в толк, почему это решили проинтервьюировать именно меня. Все члены ИАПП будут в своих кабинетах сегодня утром.

А таких членов было более десяти тысяч, разбросанных по всей территории СШЕА, как в Северной Америке, так и в Европе.

Механический репортер замурлыкал доверительно:

- Как по-вашему, кто ответственен за принятие этого Акта Макферсона и готовность Дер Альте подписать его, придав ему силу закона?

- Вам это прекрасно известно, - ответил д-р Саперб, - не хуже меня самого. Не армия, не Николь и даже не НП. Это могущественная фармацевтическая фирма, картель "АГ Хемие" из Берлина.

Это было общеизвестно и не могло представлять из себя сенсацию.

Могущественный берлинский картель уже давно широко рекламировал по всему миру эффективность лечения душевных заболеваний с помощью лекарственных средств. На этом можно было заработать огромные барыши. И совершенно естественным следствием было объявление всех психоаналитиков шарлатанами, нисколько не лучшими, чем пропагандисты здоровой пищи или кислородного обогащения крови. Не то, что в старые добрые времена, когда психоаналитики занимали высокое положение в обществе. Д-р Саперб тяжело вздохнул.

- И это доставляет вам немалые душевные муки, - проникновенно продолжал механический репортер, - прекращение своей профессиональной деятельности под давлением определенных сил? Верно?

- Скажите своим слушателям, - медленно отчеканил д-р Саперб, - что мы намерены держаться до конца независимо от того, есть против нас закон или нет. Мы в состоянии помогать людям ничуть не в меньшей степени, чем химиотерапия. В особенности в случаях воображаемых нарушений психики - когда это связано со всей предыдущей жизненной историей пациента.

Только теперь он увидел, что механический репортер представляет одну из самых влиятельных телекомпаний, аудитория ее составляет не менее пятидесяти миллионов телезрителей, которые прямо сейчас наблюдают на экранах своих телевизоров за происходящим здесь любезностями. И от одной только мысли об этом язык во рту д-ра Саперба прилип к небу.

После завтрака, когда он вышел наружу к своей машине, он наткнулся на еще одного механического репортера, который залег в засаде.

- Дамы и господа, перед вами последний представитель венской школы психоанализа. Некогда, возможно, выдающийся психоаналитик доктор Саперб скажет вам несколько слов. Доктор, - репортер подкатился к нему, преградив ему дорогу, - как вы себя сейчас чувствуете, сэр?

- Препаршивейше, - ответил д-р Саперб. - Пожалуйста, дайте мне пройти.

- Направляясь в свой кабинет в последний раз, - объявил репортер, скользнув чуть-чуть в сторону, - доктор Саперб остро ощущает свою обреченность, однако, тем не менее, втайне продолжает гордиться тем, что уверен в правоте своего дела. Но только будущее рассудит, насколько он прав в своем упорстве. Подобно практике кровопускания, психоанализ пережил периоды своего расцвета и медленного увядания, а теперь его место занимает современная химиотерапия.

Взобравшись в кабину своей машины, д-р Саперб выехал на подъездную дорогу и вскоре уже катил по автомагистрали в сторону Сан-Франциско, чувствуя себя все еще весьма паршиво и очень опасаясь неизвестной схватки с представителями власти и той перспективы, что представляла ему в самом ближайшем будущем.

Он был уже не молод, чтобы участвовать в подобных событиях. В средней части его туловища накопилось много лишней плоти, зато поубавилось физической активности.

Каждое утро он немало огорчался при виде лысины, которую все с большой ясностью обнаруживал в зеркале ванной комнаты. Пять лет тому назад он развелся с Ливией, своей третьей женой, и больше уже не женился. Его работа стала его жизнью, заменяла ему семью. И что же теперь? Бесспорным был только тот факт, о котором сообщил робот-репортер: сегодня он направляется в свой кабинет в последний раз. Пятьдесят миллионов телезрителей по всех Северной Америке и Европе будут наблюдать за ним и гадать, как и он сам, удастся ли ему обзавестись новой профессией, открыть для себя новую высокую цель в жизни взамен прежней? Нет, вряд ли можно было на это надеяться.

Чтобы внести некоторое успокоение в свою душу, он поднял телефонную трубку и набрал номер молитвы.

Припарковавшись и пройдя пешком к своему кабинету на Почтовой улице, он обнаружил небольшую толпу зевак, еще несколько репортеров-роботов и немногочисленный наряд сан-францисских полицейских в синих мундирах, которые его там дожидались.

- Утро доброе, - весьма неловко поздоровался он с ним, поднимаясь по ступенькам ко входу в здание и держа в руку ключ.

Толпа расступилась перед ним. Он открыл дверь и настежь ее распахнул, запустив яркий утренний солнечный свет внутрь длинного коридора с эстампами Рола Кли и Кандинского на стенах, которые он и доктор Баклман развесили семь лет тому назад, пытаясь придать более нарядный вид этому довольно старому зданию.

Один из репортеров-роботов объявил:

- Наступает час испытания, дорогие телезрители - скоро появится первый пациент доктора Саперба.

Полиция, подобравшись, будто на параде, молчаливо ждала.

Приостановившись у двери перед тем, как пройти внутрь своего кабинета, д-р Саперб повернулся к тем, кто за ним следовал, и произнес:

- Прекрасный денек. Для октября, во всяком случае.

Он попытался было придумать какую-нибудь героическую фразу, которая придаст благородство тому положению, в котором он очутился. Но ничего такого в голову не приходило. Наверно, решил он, это из-за того, что благородство здесь вовсе ни при чем; он просто делает то, что делал пять раз в неделю в течение многих лет вплоть до самого этого дня, и не нужно быть каким-то особым смельчаком, чтобы поддержать столь давно заведенный порядок еще раз. Разумеется, он заплатит арестом за это свое ослиное упрямство; разумом своим он это прекрасно понимал, однако все его тело и вегетативная нервная система не воспринимали этого. И поэтому мускулы его продолжали нести вперед тело.

Кто- то из толпы, какая-то незнакомая женщина, выкрикнула:

- Мы с вами, доктор! Удачи вам.

Ее поддержали еще несколько голосов, образовав на какие-то несколько секунд общий одобрительный гул. На лицах полицейских была написана откровенная скука. Д-р Саперб переступил порог и прикрыл за собой дверь.

В приемной сидевшая за своим столом его секретарша Аманда Коннерс подняла голову и произнесла:

- Доброе утро, доктор.

Ее ярко- рыжие волосы, перетянутые лентой, блестели на солнце, а из-под шерстяной кофточки с низким декольте прямо-таки готова была выпрыгнуть грудь богини.

- Доброе, - ответил ей д-р Саперб, радуясь при виде ее здесь, да еще в столь великолепной форме, несмотря на всю сложность ситуации.

Он отдал ей пальто, которое она повесила в стенном шкафу.

- Ну, кто там сегодня первый среди пациентов?

Он закурил некрепкую флоридскую сигару.

- Мистер Ругге, доктор. На девять часов. У вас еще есть время, чтобы выпить чашку кофе.

Она быстро прошла к кофейному автомату в углу приемной.

- Вы знаете о том, что здесь должно произойти через некоторое время?

- спросил Саперб.

- Разумеется. Но ведь ИАПП освободит вас под залог, разве не так?

Она принесла ему небольшой бумажник стаканчик, пальцы ее дрожали.

- Я боюсь, что это будет означать конец вышей работе здесь.

- Да, - кивнул Аманда, больше уже не улыбаясь; в ее больших глазах появилась грусть. - Никак не могу понять, почему Дер Альте не наложил вето на этот законопроект; Николь была против него, и поэтому я была уверена в том, что и он против, вплоть до самого последнего момента. Бог ты мой, ведь правительство сейчас располагает оборудованием для путешествий во времени. Почему бы ему не отправиться в будущее, чтобы удостовериться, какой вред нанесет такое обеднение нашего общества.

- Может быть, оно так и поступило.

И, подумал он, не обнаружило никакого такого обеднения.

Дверь в приемную отворилась. На пороге стоял первый за этот день пациент. Мистер Гордон Ругге, бледный от нервного возбуждения, которое он сейчас испытывал.

- О, вы пришли, - произнес д-р Саперб.

Фактически Ругге появился раньше времени.

- Негодяи, - сказал Ругге.

Это был высокий худощавый мужчина лет тридцати пяти, хорошо одетый.

По профессии он был брокером на Монтгомери-стрит.

За спиной у Ругге появились двое полицейских агентов в штатском. Они молча уставились на д-р Саперба и ждал дальнейшего разворота событий.

Роботы- репортеры выставили штанги своих рецепторов, поспешно впитывая в себя информацию. На какое-то время все застыли, затаив дыхание.

- Проходите ко мне в кабинет, - произнес д-р Саперб, обращаясь к мистеру Ругге. - И давайте начнем с того места, где мы остановились в прошлую пятницу.

- Вы арестованы, - тотчас же заявил один из фараонов в штатском.

Он вышел вперед и предъявил д-ру Сапербу сложенную вдвое повестку.

- Пройдемте с нами.

Взяв д- ра Саперба под локоть, он стал подталкивать его к двери.

Второй переодетый фараон зашел с другого бока, в результате чего Саперб оказался как бы зажатым между ними. Все было проделано очень спокойно, без какого-либо лишнего шума.

- Я очень сожалею, Гордон, - произнес д-р Саперб, снова обращаясь к мистеру Ругге. - Очевидно, мне уже никак не удастся продолжить начатый мною курс лечения.

- Эти крысы хотят, чтобы я принимал медикаменты, - с горечью промолвил Ругге. - И они прекрасно понимают, что эти таблетки вызывают у меня тошноту. У меня такой своеобразный организм, что они для меня просто яд.

- Интересно наблюдать, - пролепетал один из репортеров-роботов, обращаясь, скорее всего, к своей телеаудитории, - стоическую верность пациента своему психоаналитику. И действительно, почему должно быть иначе?

Этот человек вот уже много лет полагается на действенность психоанализа.

- Шесть лет, - уточнил Ругге. - И при необходимости продолжал бы еще столько же.

Приложив платочек к глазам, Аманда Коннерс начала тихонько плакать.

Пока д- ра Саперба в сопровождении двух фараонов в штатском и целого наряда полиции Сан-Франциско в мундира вели к поджидавшей их патрульной машине, из толпы еще раз раздались, правда, не очень-то громкие возгласы в поддержку д-ра Саперба. Но, как он не преминул заметить, толпа эта состояла в большинстве своем из людей далеко немолодых. Это все были реликты той более ранней эпохи, когда психоанализа был весьма респектабельным ремеслом; как и он сам, эти люди были частицей совсем иной эпохи. Ему очень хотелось увидеть в этой толпе бы несколько молодых людей, но таковых в ней не оказалось.

***

В полицейском участке человек с худым лицом в плотном пальто, попыхивая филиппинской сигарой ручной работы "Бела Кинг", выглянул из окна, затем посмотрел на часы и стал беспокойно шагать по комнате.

Он только-только отложил сигару и начал было готовиться к тому, чтобы раскурить другую, как в поле зрения попала полицейская машина. Он сразу же поспешил наружу, на приемную платформу, где полиция уже готовилась в обработке привезенного арестанта.

- Доктор, - сказал он, меня зовут Уайлдер Пэмброук. Мне бы хотелось переговорить с вами.

Он кивнул полицейским, и они отступили назад, высвободив д-ра Саперба.

- Пройдемте внутрь. Я временно оккупировал комнату на втором этаже. Я задержу вас совсем ненадолго.

- Вы не из городской полиции, - предположил д-р Саперб, окинув его проницательным взглядом. - Вы, скорее всего, из НП.

Теперь он казался встревоженным.

По пути к лифту Пэмброук произнес:

- Считайте меня просто одной из заинтересованных сторон, - и продолжил, понизив голос, когда мимо них проследовала группа служащих полиции, - заинтересованной в том, чтобы вновь увидеть вас в вашем кабинете, оказывающим психотерапевтическую помощь своим пациентам.

- У вас есть на это соответствующие полномочия? - спросил Саперб.

- Полагаю, что да.

Подошла кабина лифта, и они оба прошли в нее.

- На то, чтобы вернуть вас туда, назад, уйдет, тем не менее, примерно час. Пожалуйста, наберитесь терпения.

Пэмброук раскурил свежую сигару. Сапербу он сигары не предложил.

- Разрешите задать вопрос… Какое учреждение вы представляете?

- Я уже сказал, - в голосе Пэмброука зазвучали раздраженные нотки. Просто считайте меня заинтересованной стороной. Неужели непонятно?

Он бросил в сторону Саперба злой взгляд, после чего они оба молчали, пока лифт не доставил их на второй этаж.

- Прошу прощения за резкость, - произнес Пэмброук, когда они шли по коридору, - но меня очень беспокоит ваш арест. Я очень этим расстроен.

Он отворил дверь, и Саперб осторожно прошел в комнату под номером двести девять.

- Разумеется, я почти всегда готов расстроиться по тому или иному поводу. Такая у меня, можно сказать, работа. Так же, как ваша работа включает в себя обязательный для вас элемент, состоящий в том, чтобы не позволять себе самому становиться эмоционально вовлеченным.

Он улыбнулся, но д-р Саперб воздержался от ответной улыбки. Он сейчас очень скован, чтобы улыбаться, отметил про себя Пэмброук. Такая реакция Саперба вполне соответствовала краткому описанию его характера, содержавшейся в досье на него.

Они осторожно сели друг напротив друга.

- С вами собирается проконсультироваться один человек, - сказал Пэмброук. - Совсем скоро, намереваясь стать вашим постоянным пациентом.

Понятно? Поэтому-то мы и хотим водворить вас снова в ваш кабинет, мы хотим, чтобы он был открыт, дабы у вас была возможность принять его и провести курс лечения.

- П-понятно, - кивнул, произнес д-р Саперб, однако он все еще чувствовал себя очень неловко.

- Что касается остальных - тех, других, кого вы лечите, то нам это совершенно безразлично. То ли им становится еще хуже, то ли они выздоравливают, платят ли они вам огромные суммы или уклоняются от уплаты за лечение - нам абсолютно все равно. Нас интересует только этот отдельный человек.

- И после того, как он вылечится, - спросил Саперб, - тогда вы снова меня прикроете? Как и всех прочих психоаналитиков?

- Вот тогда и поговорим об этом. Но не сейчас.

- Кто этот человек?

- Этого я вам не скажу.

- Насколько я понимаю, - произнес д-р Саперб после некоторой паузы, вы прибегли к помощи аппаратуры фон Лессинджера для перемещения во времени с целью выяснения, каков будет результат моего лечения этого человека?

- Да, - ответил Пэмброук.

- Значит, у вас нет на сей счет сомнений. Я окажусь в состоянии его вылечить.

- Совсем наоборот, - сказал Пэмброук. - Вам не удастся ничем ему помочь; это как раз именно то, для чего вы нам и понадобились. Если бы он прошел курс лечения с помощью медикаментозных средств, то его душевное равновесие восстановилось бы обязательно. А для нас чрезвычайно важно, чтобы он и дальше оставался больным. Поэтому, поймите нас, доктор, нам необходимо существование хотя бы одного шарлатана - одного практикующего психоаналитика.

Пэмброук еще раз тщательно раскурил сигару.

- Поэтому наиглавнейшее наше предписание таково: не отвергать никого из новых пациентов. Понимаете? Какими бы безумными - или скорее, какими бы явно здоровыми - они вам ни показались.

Он улыбнулся. Его забавляла та скованность, которую продолжал испытывать психоаналитик.

Глава 2.

Свет поздно горел в огромном многоквартирном жилом доме "Авраам Линкольн". Поскольку это был вечер Дня поминовения усопших, жильцам, всем шестистам, предписывалось в соответствии с договором найма собраться внизу, в размещавшемся в подвальном помещении здания зале для общих собраний. Вот они и проходили в зал - мужчины, женщины и дети; в дверях Винс Страйкрок, напустив на себя деловой, важный вид будто он солидный правительственный чиновник, при помощи их нового паспортного считывателя проверял документы по очереди всех без исключения, чтобы удостовериться в том, чтобы не проник сюда кто-нибудь посторонний из другого квартирного муниципального дома. Жильцы добродушно предъявляли ему свои документы, и вся процедура отнимала совсем немного времени.

- Эй, Винс, насколько нас задержат эта твоя механизация? - спросил старик Джо Пард, старейший по возрасту жилец дома; он въехал сюда с женой и двумя детьми еще в тот самый день, в мае 1992 года, когда это только что построенное здание только-только открылось для заседания. Жена его уже скончалась, дети повырастали, сами обзавелись семьями и съехали в другие дома, но Джо остался.

- Совсем ненадолго, - спокойно ответил Винс, - но зато исключены какие бы то ни было ошибки. Автоматику не проведешь - она начисто лишена субъективности.

До сих пор, выполняя в качестве общественного поручения обязанности вахтера, он пропускал входящих, полагаясь, в основном, на свою способность узнавать их. Но именно поэтому он как-то пропустил парочку хулиганов из "Дворца Родин Хилл", и они испортили все собрание своими вопросами и репликами. Больше такое не повторится; Винс Страйкрок поклялся в этом, поклялся себе и своим соседям по дому. И отнесся к этому самым серьезным образом.

Раздавая ксерокопии повестки дня, миссис Уэллс, неизменно улыбалась, говорила нараспев:

- Пункт "три а" "Выделение средств на ремонт крыши" перенесен в пункт "четыре а". Пожалуйста, обратите на это внимание.

Жильцы получали свои повестки дня, а затем делились на два потока, направлявшиеся в противоположные концы зала: либеральная фракция дома занимала места справа, консерваторы - слева, каждая из них делала вид, что другой вообще не существует. Те же немногие, кто не примыкал ни к одной из фракций, - жильцы, совсем недавно поселившиеся в доме или просто чудаки рассаживались сзади, застенчивые и молчаливые, в то время как остальная часть помещения прямо-таки гудела от множества одновременно проводившихся небольших совещаний. Общая обстановка, настроение зала характеризовались определенной терпимостью друг к другу, однако сегодня - все жильцы это прекрасно понимали - схватка предстоит нешуточная. По-видимому, обе стороны неплохо к ней подготовились. Здесь и там шуршали документы, петиции, вырезки из газет, их передавали из рук в руки.

На возвышении за столом президиума вместе с четырьмя членами домового попечительского совета сидел и председатель сегодняшнего собрания Дональд Тишман. Ему было до чертиков тошно от разворачивавшегося перед ним балагана. Человек миролюбивый, он весь аж съеживался от этих яростных перебранок. Даже просто здесь сидеть Тишману явно было невмоготу, а ведь именно ему сегодня вечером придется принимать самое активное участие в предстоящем собрании. Судьба усадила сегодня его на этот председательский стул, как это делалось по очереди с любым другим жильцом, но вот, разумеется, как раз сегодня вечером достигнет своей кульминации решение школьного вопроса.

Помещение почти заполнилось, теперь Патрик Дейль, нынешний капеллан здания, выглядя не слишком счастливым в своем длинном белом облачении, поднял руки, прося тишины.

- Вступительная молитва, - хрипло провозгласил он, прочистил горло и поднял небольшую карточку. - Пусть каждый, пожалуйста, закроет глаза и склонит голову.

Он бросил взгляд в сторону президиума, откуда Тишман кивком головы дал ему свое согласие продолжать.

- Отец наш небесный, - декламировал Дойль, - мы, жильцы муниципального жилого дома "Авраам Линкольн", умоляем тебя благословить наше сегодняшнее собрание. Мы… э… просим тебя, чтобы ты в своей милости позволил нам собрать средства, необходимые для ремонта крыши, неотложность, которого уже ни у кого не вызывает сомнений. Мы просим также, чтобы были исцелены наши немощные и чтобы при рассмотрении заявлений тех, кто возжелает жить вместе с нами, мы проявляли мудрость в том, кого принять в свой круг, а кого - отвергнуть. Мы еще просим о том, чтобы никто из посторонних не мог прокрасться к нам и нарушить спокойствие нашей законопослушной жизни. В заключение особо просим о том, чтобы всегда была здорова наша Николь Тибо.

- Аминь, - дружно подхватили все собравшиеся.

Поднявшись со своего стула, Тишман произнес:

- А теперь, прежде, чем приступим к официальной части нашего собрания, давайте потратим несколько минут на то, чтобы посмотреть, что нам приготовили наши таланты. Я думаю, это доставит вам немало удовольствия. Откроют наш небольшой концерт самодеятельности три девочки Фетершмуллер из квартиры двести пять. Они исполнят балетный танец под мелодию "Я возведу лестницу к звездам".

Он снова сел, а на сцене появились три маленькие светловолосые девчушки, хорошо знакомые собравшимся по своим прошлым выступлениям.

Пока девчушки Фетершмуллер в полосатых панталончиках и сверкавших серебристых курточках, улыбаясь, порхали в своем танце, открылась дверь в коридор, и появился Эдгар Стоун, опоздавший к началу собрания.

В этот вечер он опоздал из-за того, что никак не мог выставить оценку контрольным тестам своего ближайшего соседа, мистера Яна Дункана и, пока он стоял в дверях он все еще был под впечатлением, которое произвел на него - а он едва был с ним знаком - своими жалкими знаниями Ян Дункан. Ему стало совершенно ясно, что даже не закончив до конца просмотра ответов, которые дал на вопросы, приведенные в тестах, Ян Дункан, можно было сделать определенный вывод о том, что Дункан потерпел неудачу при проверке своей релполитграмоты и не прошел испытания.

На сцене девчушки Фетершмуллер запели писклявыми голосками, и Стоун даже удивился тому, что он здесь присутствует. Возможно, он пришел лишь для того, чтобы не подвергнуться штрафу, ибо посещение собраний были для всех жильцов дома обязательным. Он был совершенно равнодушен к этим столь часто проводимыми смотрам доморощенных талантов; ему вспомнились былые времена, когда развлекательные программы, транслировались по телевидению, программы, составленные высокоталантливыми профессионалами, Теперь, разумеется, профессионалы, которые были хоть сколь-нибудь талантливыми, были все заангажированы Белым Домом, а телевидение стало использовать в пропагандистских и образовательных целях а не как средство развлечения.

Мистер Стоун даже взгрустнул о том славном старом золотом веке, давно уже прошедшем, когда в кинотеатрах шли старинные киноленты великих мастеров с участием таких комиков, как Джек Леммон и Шарли Маклейн, а затем еще раз глянул на сестричек Фетершмуллер и у него вырвался горестный стон.

Винс Страйкрок, продолжавший постоянно дежурить у двери, услышав этот стон, смерил его свирепым взглядом.

По меньшей мере, он пропустил молитву. Он предъявил свое удостоверение новой дорогой машине Винса, и она дала разрешение на то, чтобы пропустить его - какая удача! - на одно из незанятых мест. Все лица здесь были ему до скуки знакомыми. Интересно, смотрит ли это Николь, сегодня вечером? Передается ли этот смотр самодеятельности по телевидению куда-нибудь еще? Девчонки Фетершмуллер, скорее всего, старались зря.

Усевшись, он закрыл глаза и просто слушал, не в силах терпеть то, что разворачивалось перед его глазами. Им никогда ничего не добиться, подумал он. Они должны смириться с этим, и так же смириться должны их честолюбивые родители. Нет у них никаких особых талантов, как нет их у никого другого из нас… "Аврааму Линкольну" нечего добавить в копилку культуры СШЕА, несмотря на весь обильно пролитый пот и требующую такого насилия над собой решимость.

Безнадежность положения девчонок Фетершмуллер заставила его еще раз вспомнить о тех испытательных таблицах, которые ему подсунул рано утром трясущийся, с побледневшим лицом, Ян Дункан. У Дункана ничего не выгорит, ему будет куда хуже, чем даже этим девчонкам Фетершмуллер, потому что не жить ему тогда в "Аврааме Линкольне"; он выпадет из поля зрения - во всяком случае, их поля зрения, - и вернется к своему прежнему, столь презираемому статусу; он практически наверняка, если только вдруг не откроются у него какие-то совершенно особые способности, снова окажется в общежитии и будет заниматься тяжелым физическим трудом, как приходилось всем это делать в дни юности.

Разумеется, ему будут возмещены деньги, которые он успел уплатить за свою квартиру - крупная сумма, представляющая из себя главное капиталовложение человека за всю его жизнь. Отчасти Стоун даже завидовал ему. Что предпринял бы я, спрашивал он у самого себя, сидя с закрытыми глазами, если бы мне вот так, прямо сейчас, достался остаток вложенных в это здание средств после окончательного расчета - ведь должна получиться довольно-таки пухлая сумма? Возможно, подумал он, я бы эмигрировал. Купил бы одну из дешевых, запрещенных законом полуразвалюх, которые распродают на тех стоянках, где…

Жидкие аплодисменты вывели его из раздумий. Девочки закончили свое выступление, и он присоединился к окружающим, захлопав в ладоши. На возвышении Тишман взмахами рук стал требовать тишины.

- О'кэй, ребята, я знаю, что вы получили огромное удовольствие, но на сегодняшний вечер у нас припасено еще немало. А затем - официальная часть нашего собрания. Мы не должны забывать об этом.

Он улыбнулся, собравшимся в зале.

Да, подумал Стоун, главное - дело. И он почувствовал себя весьма неуютно, потому что считался среди жильцом здания "Авраам Линкольн" одним из самых заядлых радикалов, которые хотели прикрыть среднюю школу, принадлежавшую зданию, и посылать своих детей в муниципальную среднюю школу, где бы они в более полной мере могли проявить свои способности в сравнении с детьми их других зданий.

Это была одна их тех крамольных мыслей, что вызывала особое противодействие. И все же за последние несколько недель она получила весьма ощутимую поддержку. Вероятно, для всех нас наступают странные, весьма необычные времена. В любом случае, каким расширением кругозора детских умов обернется осуществление такого предложения! Их дети обнаружат, что люди из других многоквартирных зданий ничем не отличаются от них самих. Будут сломаны барьеры, разделяющие жильцов разных зданий, а отсюда возникнет и новое взаимопонимание между людьми.

Такие идеи, по крайней мере, овладели Стоуном, однако совсем иными были мысли консерваторов. Слишком рано еще, говорили они, начинать такое смешение. Вспыхнут драки между детьми, они обязательно схватятся друг с другом в спорах относительно того, чье здание выше, больше, престижнее. Со временем придется пойти на такой шаг… но не сейчас, не так скоро.

***

Рискуя подвергнуться суровому штрафу, маленький седой вечно задерганный мистер Ян Дункан пропустил собрание и остался этим вечером в своей квартире, изучая официальные правительственные документы, касавшиеся политической истории Соединенных Штатов Европы и Америки. Он был слабоват в этом вопросе и понимал это; он едва ли был в состоянии постичь основные экономические факторы, определившие развитие государства, не говоря уже о религиозно-политической идеологии, которая зародилась еще в двадцатом столетии и стала безраздельно господствующей на протяжении всего нынешнего столетия, обусловив возникновение своеобразного сегодняшнего положения страны. Возьмем, например, создание демократически-республиканской партии.

Некогда существовали две партии (или их было три?), которые погрязли в расточительных сварах, в борьбе за власть точно так же, как это делают сейчас, только на гораздо более низком уровне, отдельные городские здания.

Эти две (или три)? партии слились где-то около 1985 года, как раз незадолго перед тем, как в СШЕА вступила Германия. Теперь же существовала только одна партия, которая и правила в стабильном и мирном обществе, и каждый, согласно закону, был активным членом этого общества. Любой гражданин должен выполнять свои обязанности, посещать собрания и каждые четыре года участвовать в выборах нового Дер Альте - человека, который, как они полагали, больше всего понравится Николь.

Было очень приятно сознавать, что они - народ - обладают властью решать, кто станет мужем Николь на очередные четыре года; в определенном смысле, это давало избирателям наивысшую власть, власть даже над самой Николь. Например, взять хотя бы этого самого последнего ее мужа. Рудольфа Кальбфлейша. Отношение между этим Дер Альте и Первой Леди были весьма прохладными, указывая на то, что она была не очень-то довольна этим последним волеизъявлением своего народа. Однако, разумеется будучи настоящей леди, она никогда этого не показывала в открытую.

Когда положение Первой Леди получило статус более высокий, чем самого президента? - спрашивалось в брошюре. Другими словами, когда в нашем обществе возобладал матриархат, спросил у самого себя Ян Дункан. Где-то около 1990 года. Я знаю ответ на этот вопрос. Подобные тенденции наблюдались и раньше - перемена происходила постепенно. С каждым годом Дер Альте все больше уходил в тень, Первая Леди становилась все более общеизвестной, более любимой в самых различных общественных слоях. Именно общественность сама вызвала к жизни такую перемену. Может быть, это было проявлением настоятельной потребности каждого в любимой матери, жене, любовнице - или, может быть, во всех троих сразу? Во всяком случае, широкая публика получила то, что хотела. У нее появилась Николь, и она определенно была для всех всеми этими тремя и даже большим.

В углу его комнаты из динамика телевизора прозвучало "шааангг", означавшее, что вот-вот начнется передача. Тяжело вздохнув, Дункан закрыл официальную релпол-брошюру и все свое внимание сосредоточил на экране телевизора. Ожидалось важное сообщение, касавшееся деятельности Белого Дома, так во всяком случае, ему почему-то казалось. Возможно еще одна, поездка куда-то или доскональный обзор (во всех мельчайших подробностях) нового хобби или пристрастия Николь? Может быть, теперь она увлеклась коллекционированием китайских резных чаш из слоновой кости? Если это так, то нам придется долго любоваться каждой и всякой из таких чертовых чаш.

И действительно, на экране возникло как всегда суровое круглое крепко сбитое лицо Максвелла У. Джемисона, секретаря пресс-службы Белого Дома.

- Добрый вечер, граждане земли нашей, - торжественно начал он. Вам когда-либо хотелось узнать, что такое - опуститься на дно Тихого океана?

Николь этого захотелось и, чтобы получить ответы на все интересующие ее вопросы, она собрала здесь, в гостиной с тюльпанами Белого Дома, троих самых выдающихся в мире океанографов. Сегодня вечером она попросит их поделиться своими знаниями, и вы тоже послушаете ученых, так как их рассказы были недавно записаны на пленку при любезном посредничестве Бюро общественных мероприятий телекомпании "Юнайтед Триди".

А теперь - в Белый Дом, скомандовал самому себе Дункан. Вместо этого дурацкого сборища внизу. Мы, которые не в состоянии сами туда попасть, у которых нет каких-либо особых талантов, которые могли бы заинтересовать Первую Леди хотя бы на один вечер, - мы, по крайней мере, увидим таланты других через широко открытое окно в мир, которое представляет собой экран нашего телевизора.

Сегодня ему не очень-то хотелось даже смотреть телевизор, но отказаться от этого было бы просто нецелесообразно. В программе могла появиться телевикторина, как обычно, в самом конце. А высокий уровень ответов на вопросы викторины мог вполне компенсировать ту плохую оценку, которую он, безусловно, заработал за последний релпол-тест и поставить которую окончательно и бесповоротно никак не мог решиться его сосед, мистер Эдгар Стоун.

На экране теперь расцвели прелестные спокойные черты, светлая кожа и темные, такие умные глаза, мудрое и вместе с тем озорное лицо женщины, которой было суждено приковать к себе всеобщее внимание, радостями и горестями которой непрерывно жила вся страна, почти вся планета. При виде ее Ян Дункан ощутил какой-то болезненный страх. Он крепко подвел ее; гадкие результаты его тестов каким-то образом стали ей известны, и, хотя она ничего не говорила об этом, ее лицо выражало явное разочарование.

- Добрый вечер, - произнесла Николь ласково, чуть хрипловато.

- Вот что, - тут Дункан обнаружил, что непроизвольно вслух бормочет себе под нос. - Мне не хватает мозгов для отвлеченного мышления. Я имею в виду всю эту религиозно-политическую философию - лично мне она кажется совершенно бессмысленной. Я, очевидно, не в состоянии отрешиться от конкретной реальности. Мне лучше было бы обжигать кирпичи или изготовлять обувь. А может быть мне следовало бы жить на Марсе, подумал он, осваивать новые горизонты. Здесь я всецело провалился; в свои тридцать пять лет я уже ни на что негоден. И ОНА ЗНАЕТ ОБ ЭТОМ. Отпусти меня, Николь, взмолился он в отчаянии. Не подвергай меня больше никаким тестам, потому что у меня нет ни малейшей возможности выдержать их. Взять хотя бы эту сегодняшнюю программу об освоении дна океана. К тому времени, пока она завершится, я позабуду все, что в ней говорилось. Какая от меня польза демократически-республиканской партии?

Тут он вспомнил о своем прежнем приятеле Эле. Эл мог бы помочь мне.

Эл работал у Луни Люка, в одном из его "Пристанищ драндулетов", торгуя такой дрянью, как крохотные планетолеты, которые могли себе позволить даже самые нищие жители СШЕА, - космические корабли, на борту которых, при благоприятных обстоятельствах можно успешно совершить перелет в один конец на Марс. Эл, сказал он самому себе, мог бы достать для меня одну такую развалюху по оптовой цене.

А Николь на телевизионном экране в это время говорила:

- И действительно, в этом мире так много очарования, взять хотя бы его светящихся существ, далеко превосходящих в своем разнообразии и своих удивительных, поистине чудесных, свойствах все, что только можно найти на других планетах. Ученые подсчитали, что в океане различных форм жизни больше…

Лицо ее исчезло с экрана, и его место заняла череда изображений диковинных, причудливых рыб. Это часть намеренной пропагандистской кампании, сообразил Дункан. Попытка отвлечь наши умы от эмиграции на Марс и заставить отказаться т мысли отмежеваться от Партии - и тем самым, от нее. С экрана на него сейчас глядела какая-то пучеглазая рыбина, и она, против его воли, приковала к себе его внимание. Черт побери, подумалось вдруг ему, какой все-таки это загадочный мир, мир океанских глубин!

Николь, отметил он про себя, ты таки приманила меня. Если бы только Эл и я преуспели, то мы, наверно, сейчас выступали бы для тебя т были бы безмерно счастливы. Пока ты интервьюировала бы знаменитых на весь мир океанографов, мы, Эл и я, потихоньку играли бы, создавая фоновое музыкальное сопровождение, по всей вероятности, одну из "Двухчасовых инвектив" Баха.

Пройдя к строенному шкафу своей квартирки, Ян Дункан низко нагнулся и осторожно поднял какой-то завернутый в материю предмет, поднес его к свету. У нас было так много юношеской веры в это, вспомнил он. С огромной нежностью он развернул кувшин, затем, сделав глубокий вдох, подул пару раз внутрь сосуда, взяв несколько низких нот. "Дункан и Миллер - дуэт на кувшинах" - он и Эл Миллер не раз играли в собственной аранжировке для кувшинов мелодии Баха, Моцарта и Стравинского. Однако разведчик талантов для Белого Дома - вот подлец… Он так и не дал им выступить даже на прослушивании. Такое уже было, так он сказал им. Джесс Пигг, легендарный кувшинист из Алабамы, первым пробился в Белый Дом, достигнув удовольствие дюжине членов семьи Тибо, которые там собрались, своим версиями "Бараньего дерби", "Джона Генри" и тому подобным. Тому подобной дешевкой в стиле "кантри", добавил от себя Ян Дункан.

- Но, возмутился тогда он, - это ведь классическая кувшинная музыка!

Мы играем сонаты Бетховена.

- Мы позовем вас, - бросил им на прощанье разведчик талантов, - если Никки выкажет когда-либо в будущем интерес к подобной музыке.

Никки! Он побледнел. Представить только - неужели он настолько близок в Первой Семье! Он и Эл, бормоча что-то бессвязное, понуро покинул сцену вместе со своими кувшинами, давая дорогу следующим конкурсантам - собачьей своре, одетой в наряды эпохи Елизаветы и изображавшей персонажи из Гамлета. Собаки тоже провалились, однако это было весьма слабым утешением.

- Мне говорят, - продолжала тем временем Николь, - что в глубинах океана мало света, но поглядите вот на это странное создание.

По телеэкрану поплыла рыба, щеголяя выставленным напоказ ярким фонарем.

Тут Ян вздрогнул от неожиданности, услыхав стук в дверь.

Он осторожно приоткрыл ее. На пороге, явно нервничая, стоял его сосед, мистер Стоун.

- Вы не на собрании? - спросил Эдгар Стоун. - Разве после переклички это не обнаружится?

В руках у него были все те же злополучные контрольные тесты.

- Ну, что там у меня? - спросил Дункан.

Он был готов услышать самое нехорошее.

Войдя в квартиру, Стоун прикрыл за собою дверь. Глянул в сторону телевизора, увидел на экране сидевшую с океанографами Николь, на несколько секунд прислушался к тому, о чем говорилось, затем неожиданно произнес хрипло:

- Вы отлично справились с заданием.

Он протянул тесты Яну.

- Я прошел? - Дункан никак не мог поверить этому.

Он взял бумаги у Стоуна, стал недоверчиво их разглядывать. А затем сообразил, что произошло на самом деле.

Стоун сам таким образом откорректировал ответы, что создавалось впечатление, будто Дункан выдержал проверку. Он сфальсифицировал результат, по всей вероятности, просто по-человечески сжалившись над Дунканом. Ян поднял голову, взгляды их встретились, однако оба они молчали. Как это ужасно, отметил про себя Дункан. Что мне теперь делать?

Такая реакция была неожиданной даже для него самого, но с этим ничего нельзя было поделать.

Он только теперь осознал, что хотел провалиться. Почему? Чтобы выбраться отсюда, чтобы появился предлог отказаться от всего этого, бросить свою квартиру, свою работу, набраться смелости и дать деру, уехать. Эмигрировать в одной рубашке, в посудине, которая развалится на куски в тот самый момент, когда коснется поверхности марсианской пустыни.

- Спасибо, - печально произнес он.

- Когда-нибудь, - произнес скороговоркой Стоун, - вы сможете что-нибудь сделать и для меня.

- О да, буду рад, - согласился Дункан.

Торопливо покинув квартиру Дункана, Стоун оставил его наедине с телевизором, кувшином, фальсифицированными документами, удостоверяющими то, что он выдержал тесты, и его собственными раздумьями.

Глава 3.

Винс Страйкрок, американский гражданин и квартиросъемщик в доме "Авраам Линкольн" жадно прислушивался к выступлению Дер Альте по телевизору, пока брился на следующее после собрания утро. Было что-то особенное в этом Дер Альте, президенте Руди Кальбфлейше, который всегда его так раздражал, и будет великим тот день, когда через два года наступит срок окончания президентства Кальбфлейша, и ему придется уйти в отставку.

Это всегда было таким прекрасным, поистине великим днем, когда закон лишал очередного из них права и дальше оставаться на этой должности! Винс всегда считал: такой день достоин того, чтобы его праздновать.

Тем не менее, Винс прекрасно понимал, что не стоит упускать возможности, пока Старик все еще остается на этой должности, влиять хоть каким-то образом на ход событий, поэтому он отложил в сторону бритву и прошел в комнату, чтобы самому повозиться с ручками обратной связи своей собственной телеустановки. Он отрегулировал по своему вкусу положение нескольких ручек телевизора и с надеждой стал предвкушать, когда заунывное звучание речи Дер Альте хоть чуть-чуть изменится к лучшему… Однако этого не произошло. Слишком у большого числа телезрителей были свои собственные представления о том, что и как следовало бы говорить Старику, понял Винс.

По сути, даже только в одном этом многоквартирном доме было достаточно много людей для того, чтобы нейтрализовать любой нажим, который он мог попытаться оказать в своем желании повлиять на умонастроения Старика с помощью своей индивидуальной телеустановки. Но, как-никак, в этом-то и заключалась демократия. Винс тяжко вздохнул. Именно этого все обыватели так добивались - иметь такое правительство, которое было бы восприимчиво к тому, что говорит народ. Он вернулся в ванную и возобновил бритье.

- Эй, Жюли, - окликнул он свою жену, - как там наш завтрак, готов?

Звуков ее возни в кухне что-то не слышалось. И когда этот факт окончательно дошел до его сознания, он вспомнил, что не заметил ее рядом с собою в постели, когда он, слабо еще соображая после сна, поднимался в это утро.

И тут он сразу все вспомнил. Вчера, после окончания собрания по случаю Дня Поминовения, он и Жюли в результате особенно ожесточенной ссоры решили развестись, спустились к домовому уполномоченному по заключению браков и оформлению разводов и заполнили необходимые для развода документы. Жюли упаковала свои вещи и была такова, и теперь он остался в квартире один - некому было приготовить ему завтрак, и, пока он с головой не уйдет в дела, ему будет очень недоставать и самой Жюли, и того комфорта, который был связан с ее присутствием.

Для него это было немалым потрясением, их брак длился уже довольно долго - целых шесть месяцев, и он привык видеть Жюли по утрам рядом с собою. Она знала, что ему нравиться яичница, поджаренная с небольшим количеством министерского сыра. Черт бы побрал это новое либеральное законодательство в части разводов, которое протащил этот Старик, президент Кальбфлейш! Жаль, что Старик не откинул сандалии во время одного из своих, ставших такими знаменитыми, двухчасовых послеобеденных снов! Но тогда, разумеется, просто другой Дер Альте занял бы его место, И даже смерть Старика не вернула бы назад Жюли; это было вне сферы возможностей бюрократической машины СШЕА, какой бы огромной она не была.

Разозлившись не на шутку, он подошел к телевизору и нажал на кнопку "С"; если достаточное количество граждан нажимали ее. Старик должен был отключиться полностью - кнопка "СТОП" означала полное прекращение бормотание президента. Винс подождал немного, однако маловразумительная речь продолжалась.

И тогда его вдруг осенило: уж очень странным является столь раннее утреннее выступление. Ведь было всего лишь восемь часов утра! Может быть, вся лунная колония взлетела в безвоздушное пространство в одном грандиозном взрыве топливохранилища? Старик частенько говаривал о том, что требуется туже затянуть пояса, чтобы поднакопить достаточно средств для продолжения осуществления космической программы; можно был вполне ожидать наступления эпохи различных, весьма эксцентричных в своих проявлениях экологических и других бедствий. Или, может быть, наконец-то из марсианской земли - вернее, из марсианского грунта - извлечены какие-то подлинные останки представителей некогда обитавшей там разумной расы?

Хорошо, если бы это произошло не на французской территории, а, как Дер Альте любил выражаться, на своей собственной. Вот прусский негодяй, отметил про себя Винс. Нам ни за что не следовало допускать тебя в нашу федерацию, которую мне самому хотелось бы назвать "нашим собственным вигвамом" - ее нужно было ограничить лишь Западным Полушарием. Но мир становиться все более тесен. Когда организовываются колонии на расстоянии многих миллионов миль на какой-то иной планете или на спутниках иных планет, три тысячи миль, отделяющие Нью-Йорк от Берлина, не кажутся чем-то существенным. И, видит Бог, как этого добивались немцы!

Подняв телефонную трубку, Винс позвонил управляющему дома.

- Моя жена, Жюли, - я имею в виду свою бывшую жену, - она сняла другую квартиру вчера поздно вечером в нашем же доме?

Если бы ему удалось выяснить ее местонахождение, Винс возможно, позавтракал бы с нею, и этого немало приободрило бы его. Он с надеждой ждал ответ.

- Нет, мистер Страйкроку. - Пауза. - В наших записях ничего такого не значится.

Вот незадача, подумал Винс, и положил трубку.

Что такое все-таки брак? Взаимная договоренность делиться всем, например, мнениями, касающимися смысла ранней утренней речи Дер Альте.

Плюс уверенность в том, что кто-то будет готовить тебе завтрак, перед отправкой на работу в детройтский филиал фирмы "Карп унд Зоннен Верке".

Да, брак означал взаимную договоренность, в соответствии с которой один из состоящих в нем мог заставить другого заниматься тем, что ему самому не очень-то по нраву, например, приготовление пищи - он терпеть не мог употреблять пищу, которую сам готовил. Холостякуя, он питался в домовом кафетерии. И теперь такая перспектива снова маячила перед ним. Мэри, Джин, Луиза, теперь Жюли; четыре женитьбы, последняя самая непродолжительная. Он неуклонно катится вниз. Может быть, упаси от такого, господи, он латентный гомик?

А с экрана телевизора Дер Альте продолжал изрекать:

- …А подобная полувоенная деятельность напоминает эпоху Варварства и поэтому тем более должна быть отвергнута "Эпоха Варварства" - так благозвучно именовался период господства нацистов в середине прошлого века, теперь отстоявший почти на сто лет, и все-таки еще вспоминаемый, пусть и в искаженном виде, но очень ярко.

Поэтому- то и приберег Дер Альте к услугам телеэфира -для того, чтобы осудить "Сыновей Иова" новейшую организацию квазирелигиозного свойства, созданную различными сумасбродами, которые смело фланировали по улицам, провозглашая призывы к очищению национальной этнической среды и другие, столь же идиотские и малопонятные для непосвященных требования. Его выступление означало ужесточение законодательства, препятствующего общественной деятельности лиц, которые являются по каким-либо признакам странными, особенно тех, кто родился в году обильного выпадения радиоактивных осадков после испытания атомных бомб, в частности, после особо мощных ядерных взрывов в Народном Китае: и вообще максимальное ограждение общества от лиц с какими-либо отклонениями от нормы.

Это относится и к Жюли, предположил Винс, ведь она бесплодна.

Поскольку она не может рожать детей, ей не будет разрешено голосовать на выборах… Увязать одно с другим можно было, разумеется, только под влиянием каких-то внутренних, не поддающихся осмыслению страхов логически такое возможно только для таких обитателей Центральное Европы, как немцы. А что может получиться в результате? Хвост, который машет собакой, отметил он про себя, вытирая лицо полотенцем. Мы в Северной Америке являемся такой собакой, Рейх - хвостом. Что за жизнь! Может, все-таки лучше эмигрировать в какую-нибудь под неярким, тускло мерцающим бледно-желтым солнцем, где даже тварей с восемью ногами и жалом допускают к урнам для голосования, где нет сыновей Иова?

Не все "особые" люди были на самом деле такими уж сильно странными, но довольно большое число их считалось необходимым - и не без веских оснований отправлять в эмиграции. Кроме того, готовы были эмигрировать многие ничем не примечательные люди, которые просто устали от жизни на перенаселенной, чрезмерно бюрократизированной планете Земля наших дней, независимо от того, жили ли они в СШЕА или во Французской Империи, или в народной Азии или в Свободной - то есть, черной - Африке.

В кухне он стал поджаривать бекон и яйца. И пока бекон жарился, он решил накормить единственное домашнее животное, которое ему разрешалось держать в квартире, - Георга III, свою маленькую зеленую черепашку. Георг III питался сушенными мухами (25 процентов белков - продукт более питательный, чем пища употребляемая людьми), булочкой с рубленным бифштексом и муравьиными яйцами - завтраком, который побудил Винса Страйкрока глубоко задуматься над аксиомой "о вкусах не спорят" - что в равной степени относилось и к вкусам многих людей, особенно в восемь часов утра.

Даже в столь недавнее время, как пять лет тому назад, в доме "Авраам Линкольн" можно было держать домашнюю птичку, но теперь это было совершенно исключено. И действительно, такая птичка создавала слишком много шума. В соответствии с параграфом номер двести пять домовых "Правил внутреннего распорядка" запрещалось кому бы то ни было свистеть, петь, щебетать и чирикать. Черепаха же была существом безгласным - так же, как и жираф, но ведь жирафы в принципе все-таки могли поднять голос, как и такие большие друзья человека, как собака и кошка, давние его спутники, которые поисчезали еще в годы правления Дер Альте Фридриха Хемпеля, которого Винс едва ли помнил. Поэтому дело здесь было собственно не в немоте, и ему оставалось, как неоднократно и прежде, только строить догадки л тех истинных причинах, которыми руководствовалась партийная бюрократия. Ему никак не удавалось понять ее мотивы, м в некотором смысле он был даже доволен этим. Это доказывало, что он лично не является духовно причастным ко всему этому.

На экране телевизора высохшее, вытянутое, одряхлевшее лицо исчезло, и паузу заполнила музыка. Перси Грейнджер, мелодия под названием "Гендель на берегу", вряд ли можно было придумать что-нибудь более пошлое. Вполне подходящий постскриптум к тому, что происходило до этого, отметил про себя Винс. Он вдруг щелкнул каблуками, вытянулся по стойке "смирно", пародируя немецкую воинскую выправку, подбородок высоко вздернут, руки по швам - он стоял по стойке "смирно", повинуясь бравурной мелодии, которой власти, так называемые "Гест", или в народе просто "хрипы", считали уместным заполнять телепаузы. Черт возьми, выругался про себя Винс, и взметнул руку в старинном нацистском приветствии.

Из телевизора продолжала литься маршевая музыка.

Винс переключился на другой канал.

А здесь на экране на какое-то мгновение мелькнул с виду затравленный мужчина в самой гуще толпы, которая, похоже приветствовала его; мужчина, сопровождаемый с обеих сторон явно переодетыми полицейскими, исчез в припаркованном тут же автомобиле. В это же самое время телекомментатор заявил:

- …И точно также, как и в сотнях других городов СШЕА, доктор Джек Даулинг, здесь, в Бонне, взят под стражу; арестован ведущий психиатр венской школы после того, как выступил с протестом против вступления в силу только что одобренного законопроекта, так называемого Акта Макферсона…

На экране телевизора полицейский автомобиль быстро укатил куда-то прочь.

Вот так кутерьма, угрюмо отметил про себя Винс. Примета времени более репрессивное законодательство со стороны панически напуганное консервативно-бюрократического аппарата. Так от кого теперь ждать мне помощи, если уход Жюли вызовет у меня душевное расстройство? Такое вполне может случиться; я никогда раньше не обращался к психоаналитикам - пока за всю жизнь у меня не было в этом необходимости, потому что ничего особенно тяжелого еще со мною никогда не случалось. Жюли, подумал он, где ты?

Теперь, на экране телевизора, место действия не изменилось, однако показанный сюжет был аналогичным. Винс Страйкрок увидел несколько иную толпу, полицию в другой форме, еще одного психоаналитика, которого куда-то уводили; брали под стражу еще одну протестующую душу.

- Весьма интересно наблюдать, - бормотал телекомментатор, стоическую верность пациента этого психоаналитика. И действительно, почему должно быть иначе? Этот человек вот уже много лет полагается на действенность психоанализа.

А что со мною станется? - страстно возжелалось узнать Винсу. Жюли, мысленно обратился он к ней, если ты с кем-нибудь, с каким-нибудь другим мужчиной уже успела связать свою судьбу, и ты уже с ним, вот прямо сейчас, то это настоящая беда. Если я это узнаю, то или я упаду замертво - такое меня просто убьет - или предоставлю такую возможность тебе и этому индивидууму, кем бы он ни оказался. Даже если - особенно если - это кто-либо из моих друзей.

Я непременно верну ее к себе, решил он. Мои взаимоотношения с ней уникальны, это совсем не то, что было у меня с Мэри, Джин или Лаурой. Я люблю ее - вот в чем загвоздка. Боже мой, подумалось ему, до чего же я влюблен! В такое время, в таком возрасте! Невероятно. Если бы я сказал ей об этом, если бы она узнала, она бы расхохоталась мне прямо в лице. Вот какая она, Жюли.

Мне действительно совсем не помешало бы обратиться к психоаналитику, понял он, я нахожусь в опасном состоянии, будучи психологически зависим от такого равнодушного, эгоистического создания, как Жюли. Черт побери, ведь это же противоестественно! И - безрассудно.

Сумел бы Джек Даулинг, ведущий психоаналитик венской школы в Бонне, в Германии, вылечить меня? Освободить меня? Или этот другой мужчина, которого показывают сейчас, этот…

- Он прислушался к голосу комментатора, который продолжал монотонно бубнить и после того, как уехал полицейский автомобиль.

- Эгон Саперб? С виду он очень умный и симпатичный, он явно наделен умением сопереживать. Послушайте, Эгон Саперб, мысленно обратился к нему Винс, меня постигла большая беда: сегодня утром, когда я проснулся, рухнул мой крохотный личный мирок. Мне нужна женщина, которую я, по всей вероятности, больше уже никогда не увижу. Лекарства "АГ Хемие" мне здесь ничуть не помогут… если, конечно, не принять смертельную дозу. Но это совсем не того рода помощь, которой я добиваюсь.

А может быть мне лучше было откопать своего брата Чика с ним вдвоем присоединиться к сыновьям Иова, вдруг мелькнуло у него в голове. Мы с Чиком даем клятву верности Бертольду Гольцу. Некоторые именно так уже поступили, те кто неудовлетворенный своей судьбой, у которых не сложилась жизнь - личная, вот как в моем случае, или деловая: не получилось восхождение по ступенькам социальной лестницы, от статуса испов к статусу Гест.

Чик и я сыновья Иова, мрачно представил себе Винс Страйкрок.

Марширующие по улицам в этой несуразной форме. Став всеобщим посмешищем. И все же веря - только во что? В победу в конечном счете? В Гольца, который выглядит, как кинематографическая версия "Раттельфенгера", Крысолова? Он весь съежился при мысли об этом; она привела его в ужас.

И все же эта идея крепко засела в его голове.

***

Проснувшись в своей квартире на самом верхнем этаже "Авраама Линкольна", старший брат Винса, худой, лысоватый Чик Страйкрок, близоруко поглядел на часы, пытаясь выяснить, может ли он остаться в постели еще хоть немного. Но нечего утешительного для себя не узрел на циферблате часов - было уже четверть десятого. Время подниматься… Информ-машина, растарахтевшись снаружи здания, бойко торговала своим товаром и, к счастью, своевременно разбудило его. А затем Чик с немалым для себя потрясением обнаружил, что кто-то еще лежит в одной с ним постели; он широко открыл глаза и изумлено уставился на контуры укрытого простыней тела, которое, как он сразу же понял по разметавшейся на подушке копне рыжих волос, принадлежало молодой женщине, притом (он испытал при этом облегчение, а, может быть, это было и каким-то иным чувством), хорошо ему знакомой. Жюли! Его невестка, жена его брата Винса. Вот те на! Чик присел на кровати.

Давай разбираться, сказал он тотчас же себе. Вчера вечером - что это там было после Дня Поминовения? Заявилась к нему Жюли - он это точно теперь вспомнил - какая-то совершенно расстроенная с одним чемоданом и двумя пальто и начала бессвязно что-то рассказывать, из чего в конце концов выкристаллизовался тот простой факт, что она законно прекратила свои брачные отношения с Винсом: она ему больше не жена по закону и вольна идти куда и к кому ей только заблагорассудится. Вот поэтому она здесь. А почему именно здесь? Этой части ее объяснений он что-то никак не мог припомнить. Жюли всегда ему очень нравилась, но это еще никоим образом не могло объяснить происшедшее: ее поступок был каким-то образом связан с ее собственным скрытым от других внутренним миром, с его особыми ценностями, к каковым он совершенно не был причастен. Объективно ее поступок был необъясним.

Но как бы там ни было, Жюли теперь здесь, все еще спит крепким сном.

Правда, пока она находится здесь чисто физически, уйдя в себя. Скрутившись калачиком, она как бы замкнулась в своей раковине, как улитка, что в общем-то и должно быть именно так, а не иначе, ибо для него все, что произошло этой ночью казалось… чем-то вроде кровосмешения, несмотря на всю ясность, которую внес закон в отношении их греха. Она для него была больше, чем членом семьи. Он никогда на нее особенно не заглядывался. Но вчера вечером, после нескольких рюмок (вот как оно обстояло на самом деле; разумеется он мог и не пить, но он все-таки выпил и сразу испытал быструю перемену в настроении) он ничего не опасался, становился все более раскованным, даже безрассудно смелым, и отбросил всякие там духовные сомнения. И вот результат - гляди-ка, во что он теперь оказался замешан.

И все же где-то в самой глубине души, на чисто личностном, можно даже сказать, эгоистическом уровне, он не очень-то возражал против того, что произошло. Это даже в некотором роде льстило ему - то, что она пришла не куда-нибудь, а именно к нему.

Но как неловко он будет себя чувствовать всякий раз, когда ему придется сталкиваться с Винсом, проверяющим удостоверения личности каждого, кто появляется перед входной дверью в дом! Винсу, конечно, захочется обсудить этот вопрос с глубокомысленным угрюмым видом и много интеллектуального пыла будет зря расходоваться на выяснение основополагающих, глубинных побуждений всех сторон возникающего вдруг треугольника. В чем заключалась действительная цель Жюли, когда она бросила Винса и перешла к нему сюда? По какой именно причине она это сделала? Проблемы сути бытия, из тех, что занимали еще Аристотеля, вопросы изначальной предопределенности в отношении того, что некогда называлось "конечными целями"… Винс со временем все более отрывался от действительности: повседневная жизнь теряла для него свой смысл.

А не позвонить ли мне лучше своему боссу, подумал Чик, и сказать ему, вернее, попросить у него разрешения несколько припоздать. Мне следует уладить свои отношения с Жюли, выяснить окончательно, что же это все для меня будет значить. Интересно, сколько времени она намерена у него оставаться и возьмет ли она на себя часть его расходов? Практические, далеко не философские вопросы, связанные с реальной жизнью, - вот что еще предстоит обязательно выяснить.

Все еще в пижаме, он прошел на кухню, приготовил себе кофе и стал потихоньку его прихлебывать.

Затем включив видеофон, набрал номер своего босса, Маури Фрауэнциммера; экран сначала стал бледно-серым, затем ярко-белым, а затем заполнился плохо сфокусированным изображением Маури. Тот брился.

- В чем дело, Чик?

- Здравствуйте, - сказал Чик и сам удивился, услышав в своем голосе горделивые нотки. - У меня здесь девушка, Маури, так что я, возможно, подзадержусь.

Дело было чисто мужским. Не имело особого значения, что это была за девушка; в подробности можно было и не пускаться. Маури даже не удосужился ни о чем спросить, его лицо выказывало сначала неподдельное, непроизвольное восхищение, затем подернулось укоризной. И все-таки первой его реакцией было восхищение! Чик улыбнулся, ставшее теперь укоризненным выражение лица его босса не очень-то его тревожило.

- Черт бы тебя побрал, - сказал Маури, - смотри, постарайся появиться в конторе не позже девяти. Тон его голоса говорил: жаль, что я не на твоем месте. Завидую тебе, черти бы тебя забрали.

- Ладно, - сказал Чик. - Постараюсь управиться как можно быстрее.

Он бросил взгляд в сторону спальни. Жюли уже сидела на постели.

Возможно, она была даже видна Маури. А может быть, и нет. В любом случае, самая пора была закруглять разговор.

- До скорого, старина Маури, - произнес Чик и дал отбой.

- Кто это был? - сонным голосом спросила Жюли. - Это был Винс?

- Нет. Мой босс. - Чик поставил на огонь кофейник с водой для нее.

- Доброе утро, - поздоровался он, возвращаюсь в спальню, и присел на кровать рядом с нею. - Как себя чувствуешь?

- Я забыла свою расческу, - сразу окинув его в повседневные заботы, сообщила она.

- Я куплю тебе новую в автомате в вестибюле.

- Там продают одну дрянь из пластмассы.

- Гм, - только произнес он, испытывая к ней горячую любовь, чувствуя, как сентиментальность все больше овладевает им.

Вот так ситуация - она в постели, он сидит рядом с нею в одной пижаме - кисло-сладкая сценка, напомнившая ему его собственную последнюю женитьбу за четыре месяца до этого.

- О! - протянул он, гладя ее по бедру.

- О боже, - вздохнула Жюли, - как жаль, что я не умерла!

В ее словах не было какого-либо обвинения в его адрес, она вовсе не хотела сказать, что это он хоть в чем-то виноват, она вообще не вкладывала в свои слова и частицы настоящего чувства, просто как бы продолжала разговор, прерванный вчера вечером.

- Для чего все это, скажи ради Бога, было нужно, Чик? - спросила она.

- Мне нравится Винс, но он такой бестолковый, такой непутевый, он никак не может повзрослеть и по-настоящему взвалить на себя бремя жизни; он всегда как бы продолжает играть в свои игры, вообразив, будто но само воплощение современной, хорошо организованной общественной жизни, человек из истэблишмента, чистый и простой, в то время как он таким совсем не является. Но он еще такой молодой, такой зеленый.

Он тяжело вздохнула. Именно этот воздух совсем остудил пыл Чика, потому что воздух этот был холодным, равнодушным, он лишний раз только подтверждал, что Винс как бы перестал для нее существовать. Она списала его со своего жизненного счета, отторгала от себя еще одно человеческое существо, перерезая пуповину, которая связывала ее с Винсом, и вкладывала в констатацию этого факта столь ничтожные эмоции, что со стороны можно было подумать, будто она возвращает книгу, взятую в домовой библиотеке.

Вот незадача-то, подумал Чик, а ведь этот человек был твоим мужем. Ты любила его. Ты спала с ним, жила с ним, знала о нем все, что только можно было знать - фактически, ты знала его куда лучше, чем я, а он мой брат уже больше времени, чем ты прожила на этом свете. Сердце у женщин, решил он, тверды как камень. Ужасно тверды.

- Мне… э… надо отправляться на работу, - испытывая неловкость произнес Чик.

- Это ты для меня поставил кофейник на огонь?

- Разумеется!

- Принеси мне кофе сюда, Чик. Пожалуйста.

Он пошел за кофе, она в это время одевалась.

- Старый Кальбфлейш толкал речь сегодня утром? - спросила Жюли.

- А черт его знает.

Ему даже как-то в голову не пришло включить телевизор, хотя он и прочел вчера вечером в газете о том, что такая речь намечается. Ему было решительно наплевать на все, о чем бы там ни толковал этот старец.

- Тебе на самом деле нужно топать в свою карликовую фирму и браться за работу?

Она глядела на него в упор, и он впервые, пожалуй, увидела, какие красивые у нее глаза, они напоминали хорошо отшлифованный бриллианты, великолепные качества которых особенно проявляются, когда на них падают лучи света. У нее была также несколько необычная квадратная нижняя челюсть и чуть крупноватый рот, ее неестественно красные губы загибались уголками книзу, как у древнегреческих трагедийных масок. Фигура у нее была просто отличная, с закругленными формами, и она хорошо одевалась, вернее, выглядела великолепно, что бы на себя она не одевала. Ей шла любая одежда, даже хлопчатобумажные платья массового пошива, доставлявшие столько неприятных минут другим женщинам. Вот и сейчас она стояла все в том же оливкового цвета платье с круглыми черными пуговицами, в котором она была вчера вечером - дешевое платье, но даже в нем она выглядела элегантно. У нее была аристократическая осанка и благородная структура скелета. На это указывали ее скулы, ее нос, ее отличные зубы. Немкой она не была, но происхождения явно нордического - то ли шведских, тол ли датских кровей.

Глядя на нее, он подумал, что годы почти не оказывают на нее никакого влияния, она казалась совершенно несломленной теми превратностями судьбы, что выпадали на ее долю. Он даже представить себе не мог, что она может стать неряшливой, толстой и обрюзгшей.

- Я голодна, - объявила Жюли.

- Ты хочешь этим сказать, что я должен приготовить завтрак.

Он это сразу понял и даже не придал своим словам вопросительной интонации.

- Всегда я готовила завтраки для мужчин, будь это ты или твой дурноголовый младший брат, - сказала Жюли.

Снова он испытал беспокойство. Слишком быстро она перешла на столь грубый с ним тон; он хорошо ее знал, знал, что она бесцеремонна, но неужели нельзя хоть на какое-то время стать терпимее, снисходительнее?

Неужели она сюда принесла вместе с собою и то свое настроение, которое было у нее в ее последние часы с Винсом? Разве не медовый месяц предстоял им теперь?

Похоже на то, что я изрядно влип и надолго, отметил он про себя.

Боже, может быть, она уйдет отсюда куда-нибудь? Надеюсь, что это будет именно так. А все, о чем поначалу думалось, было ребяческими грезами, надеждами, смешными для взрослого зрелого мужчины. Ни один настоящий мужчина не стал бы испытывать подобных чувств. Теперь он это четко понимал.

- Я приготовлю завтрак, - решительно сказал он и отправился на кухню.

Жюли осталась в спальне, приводя в порядок прическу.

***

Коротко, в своей отрывисто-грубой манере Гарт Макри произнес:

- Заткни ему пасть.

Фигура Кальбфлейша замерла. Руки ее продолжали торчать наружу, напрягшись в своем последнем жесте, высохшее лицо ничего не выражало.

Симулакрон теперь молчал, и телевизионные камеры автоматически выключались одна за другой; им больше нечего было передавать, и техники, управлявшие ими, все без исключения приты, знали об этом. Теперь все они смотрели на Гарта Макри.

- Мы передали важное сообщение в эфир, - доложил Макри Антону Карпу.

- Прекрасная работа, - сказал Карп. - Этот Бертольд Гольц, эти парни - сыны Иова - действуют мне на нервы. Мне кажется, что после этой утренней речи подрассеются многие из моих вполне обоснованных опасений. Он вопросительно посмотрел на Макри, ожидая подтверждения своих слов, как и все остальные, кто находится в аппаратной - в основном инженеры фирмы.

- Это только начало, - отметил Макри.

- Верно, - кивнув, согласился Карп. - Но хорошее начало. Подойдя к манекену, изображавшему Кальбфлейша, он осторожно притронулся к его плечу, и как бы рассчитывая на то, что, побужденный таким образом, тот восстановит свою активность. Однако этого не произошло.

Макри рассмеялся.

- Жаль, - заметил Антон Карп, - что он не упомянул Адольфа Гитлера, как вы сами понимаете, сравнив сыновей Иова с нацистами, а Гольца с Гитлером более непосредственно.

- Нет, - возразил ему Макри, - это вряд ли помогло бы, насколько бы не соответствовало истине на самом деле. Вы не политик. Вам непонятно, что правда это далеко не самое лучшее, чего следует придерживаться в политике.

Если мы хотим остановить Бертольда Гольца, нам вовсе не нужно выставлять его как еще одного Гитлера, и знаете почему? Просто потому что в глубине души пятьдесят один процент местного населения только и мечтает о новом Гитлере.

Он улыбнулся Карпу, у которого был теперь встревоженный вид и даже какой-то растерянный вид, будто терзали самые недобрые предчувствия.

- Мне вот что хотелось бы со всей определенностью установить, сказал Карп. - Намерен ли Кальбфлейш усмирить этих сыновей Иова, способен ли он на это? У вас есть аппаратура фон Лессинджера - вот и скажите мне.

- Нет, - ответил Макри. - Он не способен на это.

Карп едва не разинул рот от удивления.

- Однако, - продолжал Макри, - Кальбфлейш намерен уйти в отставку. В следующем месяце.

Он не добавил при этом того, что так хотелось сразу же после этих слов услышать от него Карпу, - ответа на вопрос, который инстинктивно, как безусловный рефлекс, должен был возникнуть у Антона и Феликса Карпов, да и у всех сотрудников фирмы "Карп Верке", вопрос первостепенного значения.

"Будем ли мы сооружать следующего симулакрона?" - вот какой вопрос задал бы Карп, если бы настолько осмелел, что ему удалось бы переделать собственную робость. Однако Карп был большим трусом, и Макри это было известно. Прямота и честность были давным-давно в нем выхолощены - иначе он не был бы способен должным образом функционировать в деловых и промышленных кругах; духовная, моральная кастрация была в те дни непременной предпосылкой принадлежности к классу Гест, к правящей элите.

Я мог бы сказать ему правду, подумал Макри. Облегчить его мучения.

Только зачем? Ему не нравился Карп, который создал, а теперь обеспечивал эксплуатацию симулакрона, поддерживал его функционирование на том уровне, какой от него требовался, и притом - без малейшего намека на колебания или нерешительность. Любая неудача разоблачила бы эту "Гехаймнис", то есть, тайну перед простыми людьми - испами. Обладание одной или большим числом тайн и делало представителей правящей элиты, истэблишмента Соединенных Штатов Европы и Америки, гехаймнистрегерами, то есть носителями тайны, поднимая ее на недосягаемую высоту на бефельтрегерами - простыми исполнителями приказов и предписаний.

Но для Макри все это было чисто германским мистицизмом; он предпочитал мыслить более простыми и удобными в практической жизни понятиями. "Карп унд Зоннен Верке" была в состоянии создавать симулакроны и в качестве образца соорудила Кальбфлейша, причем сделала это очень хорошо, как неплохо поработала и в деле эксплуатации этого Дер Альте в течении всего периода его правления. Тем не менее, другая фирма соорудит следующего Дер Альте ничуть не хуже, а посредством разрыва всяких экономических связей с Карпом правительство оттеснит этот могучий картель от обладания теми экономическими привилегиями, которыми он сейчас столь широко пользуется… с немалыми убытками для правительства.

Следующей фирмой, которой будет поручено создание симулакрона правительство СШЕА, будет небольшая фирма, деятельность которой смогут без особых затруднений контролировать власти.

Название, которое возникло в уме у Макри, было следующим:

"Фрауэнциммер и компаньон". Крохотная низкорентабельная фирма, едва выживающая в сфере производства симулакронов, используемых при колонизации планет.

Он не сказал этого Карпу, но уже со дня на день намеревался начать деловые переговоры с Маурисом Фрауэнциммером, главою фирмы. Это станет немалым сюрпризом для Фрауэнциммера - ему пока что об этом ничего известно не было.

Глядя на Макри, Карп спросил задумчиво:

- А что, по-вашему, скажет на это Николь?

- Думаю, она будет довольна, - улыбнувшись, ответил Макри. - Ей фактически никогда не нравился этот старикан Руди.

- Мне казалось, что нравиться.

Карп был откровенно раздосадован.

- Первой Леди, - язвительно заметил Макри, - еще никогда не нравился ни один из Дер Альте. И почему, собственно, должен был понравиться этот?

Ведь… ей - двадцать три года, а Кальбфлейшу, согласно нашим же собственным бюллетеням - семьдесят восемь.

- Но какое она имеет к нему отношение? - проблеял Карп. - Да ровно никакого. Просто время от времени появляется с ним на приемах.

- Как я полагаю, Николь в принципе питает отвращение ко всему старому, поношенному, бесполезному, - произнес Макри, не щадя Антона Карпа; он увидел, как поморщился при его словах этот средних лет бизнесмен, - что является весьма точной, хотя и краткой характеристикой основной продукции вашей фирмы, - добавил он.

- Но ведь в спецификации…

- Вы могли бы сделать симулакрон, ну хоть чуть-чуть более… - Макри задумался, подыскивая нужное слово, -…обаятельным.

- Хватит, - вспыхнув, произнес Карп, только теперь сообразив, что Макри просто изводит его и лишний раз хочет подчеркнуть, что, сколь бы могущественной ни была фирма "Карп унд Зоннен Верке", все равно она была в услужении у правительства, которое просто ее нанимало, а сама она не в состоянии никоим образом повлиять на решения правительства и что даже Макри, простой помощник Государственного секретаря, может позволить себе безнаказанно издеваться над ней.

- Дай вам власть в руки еще раз, - задумчиво произнес с нарочитой медлительностью Макри, - то как вы бы изменили дела? Вернулись бы к тому, чтобы загонять к себе на работу жертвы концентрационных лагерей, как это делал Крупп в двадцатом столетии? По всей вероятности, вы могли бы получить доступ к аппаратуре фон Лессинджера и воспользоваться ею для этого… предоставив узникам концлагерей возможность умереть еще быстрее в качестве ваших рабочих по сравнению с там, как умирали они в Белзен-Белзене…

Карп повернулся и зашагал к выходу. Его всего трясло от негодования.

Макри ухмыльнулся и закурил сигару. Американского, а не германско-голландского производства.

Глава 4.

Главный звукотехник ЭМП в изумлении глядел на то, как Нат Флайджер волок к вертолету свой "Ампек Ф-A2".

- И вот этим вы собираетесь его записывать? - простонал Джим Планк. Боже мой, модель "Ф-A2" вышла из употребления еще в прошлом году!

- Если вы не умеете обращаться с нею… - начал было Нат.

- Умею, умею, - проворчал Планк. - Я пользовался червячками раньше.

Просто у меня такое ощущение, что вы вместе с ним пользуется еще и старинным угольным микрофоном.

- Ну-ну, - произнес Нат и добродушно похлопал Планка по спине.

Он знал его вот уже много лет и привык к нему.

- Не беспокойтесь. Мы прекрасно управимся.

- Послушайте, - озираясь по сторонам, спросил Планк, - в самом деле вместе с нами в этой поездке будет участвовать дочь Лео?

- Да, в само деле.

- А ведь присутствие в составе нашей группы этой Молли Дондольдо может означать кое-какие осложнения - вы понимаете, что я имею в виду?

Нет, едва ли. Поймите меня, Нат, я не имею ни малейшего представления о том, в каких вы сейчас отношениях с Молли, но…

- Лучше побеспокойтесь л том, чтобы хорошо записать Ричарда Конгросяна, - коротко отрезал ему Нат.

- Разумеется, разумеется, - Планк пожал плечами. - Это ваша жизнь, ваша работа и ваш проект, Нат. Я что? Всего лишь раб, который делает то, что вы велите.

Он нервно провел слегка трясущейся рукой по своим редеющим, с проблесками седины, волосам.

- Мы готовы к отправлению?

Молли уже забралась внутрь вертолета и теперь сидела, читая книгу и не обращая внимания на мужчин. На ней была цветастая ситцевая блузка и шорты, и Нат отметил про себя, насколько неподходящим был этот ее наряд для того прокисшего от дождей климата местности, куда они направлялись.

Интересно, была ли вообще когда-нибудь Молли на севере? Орион и Северная Калифорния практически обезлюдели после катастрофы 1980 года. Они очень пострадали от управляемых ракет красных китайцев и, разумеется, от выпадения радиоактивных осадков в течении следующего десятилетия. По сути уровень радиации в этих местах до сих пор еще был весьма высоким, однако, как утверждали специалисты из НАСА, теперь он уже не представлял серьезной опасности.

Пышная тропическая растительность, буйство разнообразных форм, обусловленное радиоактивными осадками… Заросли лесов, которые теперь приобрели едва ли не тропические качества… И почти никогда не прекращающиеся дожди; частыми и обильными они были и до 1990 года, теперь же превратились в непрерывные ливни.

- Готовы, - сказал Джиму Планку Нат.

Не выпуская торчавшую между зубами незажженную сигару "Альта Камина", Планк произнес:

- Тогда поехали - мы и твой ручной глист. Записывать величайшего безрукого пианиста нашего столетия. Послушай, Нат, вот какая шутка пришла мне в голову. В один прекрасный день Ричард Конгросян попадает в аварию в общественном транспорте; он весь в переломах и ушибах в результате аварии, а когда через некоторое время с него снимают все бинты - его! А ведь у него отрасли руки! - Планк сдержанно рассмеялся. - И поэтому он уже больше не в состоянии играть.

Опустив книгу, Молли спросила подчеркнуто холодным тоном:

- Мы, что, подразвлечься собрались во время этого перелета?

Планк зарделся, пригнулся и стал копошиться в своей записывающей аппаратуре, проверяя ее работоспособность.

- Прошу прощения, мисс Дондольдо, - извинился он, хотя голос его звучал совсем не виновато; в нем сквозило едва сдерживаемое негодование.

- Вот и поднимайте в воздух свой вертолет, - предложила Молли и вернулась к своей книге.

Это была запрещенная книга социолога двадцатого столетия Райта Миллса. Молли Дондольдо, подумалось Нату, не в большей степени гест, чем он или Джим Планк, однако совершенно спокойно у них на глазах читает то, что запрещено читать лицам, принадлежавшим к их классу. Замечательная женщина, во многих отношениях, восхищенно отметил он про себя.

- Не будьте такой строгой, Молли, - улыбнулся он.

Не поднимая глаз, Молли заметила:

- Терпеть не могу остроумия испов.

Двигатель вертолета завелся с полуоборота; умело обращаясь с органами управления, Джим Планк быстро поднял его высоко в воздух, и они отправились к северу, пролетая над прибрежными шоссе и Имперской Долиной с ее густо переплетенной сетью каналов, простиравшихся до самого горизонта.

- Судя по всему, полет будет прекрасным, - сказал, обращаясь к Молли, Нат. - Я это чувствую.

Молли в ответ только пробурчала:

- Вы лучше бы побрызгали водичкой своего червяка или как там его еще называют. Откровенно говоря, то я предпочитаю, чтобы меня оставили в покое, если вы не возражаете.

- Что вам известно о трагедии в личной жизни Конгросяна? - продолжил однако беседу с ней Нат.

Некоторое время она молчала, затем пояснила:

- Она в какой-то мере связана с выпадением радиоактивных осадков в конце девяностых годов. Как мне кажется, речь идет об его сыне. Но никто не знает ничего определенного; я не располагаю какой-либо закрытой информацией, Нат. Хотя и ходят слухи, будто его сын - чудовище.

Нат еще раз ощутил холодок страха, который уже пришлось ему испытывал раньше при мысли о необходимости посещения Конгросяна.

- Пусть это вас не сильно расстраивает, - сказала Молли. - Ведь со времени осадков девяностых годов отмечено очень много особых случаев рождения. Неужели вы сами этого не замечаете? Я - так даже очень часто замечаю. Хотя, может быть, вы предпочитаете прятать глаза при виде таких детей.

Она закрыла книгу, обозначив место, где она читала, загнутым углом страницы.

- Это цена, которую мы платим за нашу во всех иных отношениях незапятнанную жизнь. Боже мой, - Нат, вдруг поморщилась она, неужели вам удалось свыкнуться с этой штуковиной, с этим рекордером "Ампек", от которого у меня холодок пробегает по коже, от всего этого мерцания и возбужденного состояния этого существа? - и затем продолжила. - Возможно, уродство сына обусловлено факторами, каким-то образом связанными с парапсихическими способностями его отца; может быть, сам Конгросян винит в этом себя, а не радиацию. Спросите у него, когда туда доберетесь.

- Спросить у него? - эхом повторил Нат, ужаснувшись от одной мысли об этом.

- Разумеется. А почему бы и нет?

- Совершенно безумная идея, - сказал Нат.

И, как это нередко у него бывало во взаимоотношениях с Молли, ему опять показалось что она была чересчур уж суровой и агрессивной: не женщина, а настоящий мужик, да и только. Была ей внутренне присуща какая-то душевная черствость, что не вызывало у него особого восторга.

Молли была слишком уж интеллектуально ориентированной, ей не доставало мягкости, добросердечия ее отца.

- Почему вам захотелось принять участие в этой поездке? - спросил он у нее.

Определенно не для того, чтобы послушать, как играет Конгросян; это было очевидным, подумал он. Возможно, причиной был его сын, этот специфический ребенок, - Молли всегда влекло к чему-то необычному. Он же испытывал к таким вещам отвращение, хотя внешне ничем этого не показал.

Ему даже удалось улыбнуться, глядя на нее.

- Я просто обожаю Конгросяна, - спокойно объяснила Молли. - Для меня будет особым удовольствием повстречаться с ним лично и послушать его игру.

- Но ведь я сам слышал, - сказал Нат, - как вы говорили, что сейчас плохо расходятся псионические версии Брамса и Шумана.

- Ну почему вы, Нат, не способны отделить свою личную жизнь от дел фирмы? Мне очень по вкусу стиль Конгросяна, но это вовсе не означает, что его будут бойко раскупать. Видите ли, Нат, последние несколько лет у нас очень хорошо расходятся все разновидности народной музыки. Я бы даже осмелилась сказать, что такие исполнители, как Конгросян, какими бы популярными они ни были в Белом Доме, являются анахронизмами, и мы должны быть максимально бдительными, чтобы и нас самих вместе с ними не постиг экономический крах.

Она слегка улыбнулась ему, лениво ожидая, какою будет его реакция.

- И открою вам еще одну причину, по которой мне захотелось лететь. Вы и я сможем провести очень много времени вместе, досаждая друг другу.

Только вы и я, в течении всей поездки… мы можем остановиться в мотеле в Дженнере. Вам это не приходило в голову?

Нат затаил дыхание.

Теперь ее лицо расплылось в улыбке. Как будто она в самом деле потешалась над ним, отметил он про себя. Молли может вертеть им, как ей вздумается, может заставить его сделать все, что только пожелает. Они оба знали это, и это доставляло ей удовольствие.

- Ты хочешь на мне жениться? - переходя на доверительный тон, спросила у него Молли. - Являются ли благородными твои побуждения в старомодном смысле, характерном для двадцатого столетия?

- А твои? - в тон ей спросил у нее Нат.

Она только пожала плечами.

- Может быть, мне нравятся чудовища. Ты мне нравишься, Нат, ты и твоя червеобразная записывающая аппаратура, которую ты лелеешь и балуешь, будто это жена или любимое домашнее животное.

- Я бы точно так же относился и к тебе, - вырвалось у Ната.

Но тут он вдруг почувствовал, что за ним наблюдает Джим Планк, и весь ушел в разглядывание местности под шасси вертолета.

Их откровенный разговор с Молли - явно смутил Джима. Планк был инженером - простым испом, как выразилась Молли, но человеком очень неплохим, и ставить его в неловкое положение не стоило.

И, отметил про себя Нат, меня тоже. Единственным из нас, кому в самом деле доставляли удовольствие разговоры подобного рода, была Молли. Но в этом не было ни малейшего жеманства с ее стороны.

И эта последняя мысль полностью избавила его от поднявшегося было раздражения.

***

Автомагистраль с ее централизованно управляемыми автомобилями и другими транспортными средствами, которые поначалу мало различимыми ручьями вливались в широкие потоки утомила Чика Страйкрока. Находясь в кабине своего индивидуального автомобиля он чувствовал себя участником какого-то ритуала черной магии, словно он, как и все остальные водители, доверили свою жизнь силе, о которой лучше и не рассуждать. На само же деле это был простой саморегулирующийся маяк, который корректировал положение его автомобиля, соотнося его с положением других экипажей и придорожных барьеров магистрали. Чик сидел в машине, читая утренний выпуск нью-йоркской "Таймс". Внимание его было всецело поглощено газетой, и вместо того, чтобы разглядывать проносящиеся мимо него индустриальные пейзажи, он размышлял над статьей, речь в которой шла о дальнейшей судьбе открытия на Ганимеде одноклеточных ископаемых организмов.

Давно исчезнувшая цивилизация, отметил про себя Чик. Еще один, более глубокий слой вот-вот будет раскопан автоматическими эскалаторами, действующими в безвоздушной среде с почти нулевой силой притяжения, характерной для спутников планет-гигантов.

Мы опустились до прямого грабежа, подумалось ему. Углубившись еще на один слой, мы бы могли обнаружить комиксы, противозачаточные средства и пустые бутылки из-под кока-колы. Но они - власти - ничего нам не скажут об этом. Кому охота обнаружить, что вся солнечная система была освоена производителями кока-колы еще два миллиона лет тому назад? Невозможно было, во всяком случае ему, даже вообразить цивилизацию, построенную любой формой жизни, которая не придумала бы кока-колу. В противном случае, имелись ли достаточные основания для того, чтобы назвать ее "цивилизацией"? Однако в этом месте своих невеселых рассуждений он сообразил, что слишком уж позволил разлиться своей желчи. Такое Маури не понравится. Не лучше ли взять себя в руки до того, как переступить порог конторы фирмы? Чтобы паршивое настроение не сказалось пагубно на делах.

Ведь бизнес должен продолжаться как ни в чем ни бывало. В этом утверждении сконцентрирован суть наших дней, - если не всего нынешнего столетия. Вот в чем я расхожусь со своим младшим братом - в своей способности ясно различать то, что является по-настоящему существенным при каждом новом жизненном повороте, и не теряться в лабиринте чисто внешних ритуалов. Если бы Винсу это удавалось в такой же мере, как и мне, мы были бы абсолютно одинаковыми.

Тогда и жена, скорее всего, не ушла бы от него.

А Винса привлекали бы к участию в той программе, придуманной Маури Фрауэнциммером и лично им изложенной самому Зеппу фон Лессинджеру на конференции специалистов по изготовлению эрзац-продукции в Нью-Йорке в 2023 году. Программе в соответствии с которой предполагалось, воспользовавшись результатами экспериментов фон Лессинджера по перемещениям во времени, послать квалифицированного психиатра в 1925 год для того, чтобы вылечить Адольфа Гитлера от паранойи, которую он страдал.

Очевидно сам фон Лессинджер предпринял определенную попытку в этом направлении, но приты оставили ее в тайне. Они воспользовались ее результатами для защиты своего привилегированного статуса, отметил про себя Чик. А самого фон Лессинджера теперь уже нет в живых.

Что- то пропищало справа от него. Так называемая "рекламка", плотно прилипнув к кузову машины, начала ползти по нему, преодолевая упругий поток встречного воздуха, к щели между дверцей и кузовом. Еще немного -и она протиснется внутрь кабины и обрушится на него самым нахальным образом, столь характерным для всей рекламной фирмы Нитца.

Он мог бы, если она протиснется через щель, убить ее. Она была существом смертным. Рекламные агентства однако, подобно самой природе, не скупились насылать целые орды таких существ.

Реклама, величиной не больше мухи, начала жужжать свой текст, как только ей удалось пробиться внутрь.

- Послушай! Разве ты сам временами не говорил самому себе: бьюсь об заклад, что другие посетители ресторана только и делают, что наблюдают за мною. И теперь ты никак не можешь выбраться из чисто психологического тупика, в который сам себя загнал, не зная, каким же все-таки образом избавиться от этой, такой серьезной, вызывающей у тебя тяжелое душевное расстройство, привычки становиться крайне подозрительным, особенно…

Чик раздавил ее каблуком.

***

Визитная карточка напомнила Никель о том, что премьер-министр Израиля уже прибыл в Белый Дом и теперь дожидается ее в приемной с камелиями.

Эмиль Старк - стройный, худощавый, всегда имеющий в запасе еврейский анекдот ("Однажды Бог встретил Иисуса, а на Иисусе была…" - что дальше, она не помнила, слишком сонной она еще была). Сегодня у нее была заготовлена шутка для него, которую она позаимствует из доклада комиссии Вольфа.

Позже, она в халате и шлепанцах пила кофе и читала утренний выпуск "Таймс", затем отшвырнула газету и взяла документ, который представила ей комиссия Вольфа. Кого они выбрали? Германа Геринга. Она пролистала доклад и очень пожалела, что не уволила генерала Вольфа давным-давно. Высшие армейские чины подцепили совсем не того человека из эры Варварства, чтобы иметь с ним дело. Она понимала это, а вот власти в Вашингтоне согласились с тем, чтобы следовать рекомендациям Вольфа, до них еще не дошло, насколько типичным болваном-солдафоном он был. Но это также показывало и силу армейского генштаба даже в чисто политических сферах в наши дни.

Она позвонила Леоноре, своей секретарше.

- Скажи Эмилю Старку, чтобы он вошел.

Откладывать эту встречу дальше было бессмысленно; так или иначе, но Старк, по всей вероятности, будет доволен. Подобно многим другим, премьер-министр Израиля, несомненно, воображал, что Геринг был простым клоуном. Они так и не переварили материалы Нюрнбергского процесса, прошедшего по окончании Второй мировой войны, если они так считали.

- Доброе утро, миссис Тибо, - произнес, улыбаясь, появившийся в гостиной Старк.

- Это Геринг, - сказала Николь.

- Разумеется, - Старк продолжал улыбаться.

- Вы чертовски глупы, - сказала она. - Он слишком ловок - для любого из нас, вам разве это не ясно? Если мы попытаемся вести дела при его посредничестве…

- Но к концу войны Геринг потерял расположение Фюрера, - вежливо заметил Старк, усаживаясь за столик напротив нее. - Он был замешан в проигрываемой военной кампании, тогда как гестапо и ближайшее окружение Гитлера только упрочило свою власть. Борман, Гиммлер, Эйхман, чернорубашечники. Геринг понимал, что означает для военной фракции партии поражение в войне.

Николь молчала. В ней нарастало раздражение.

- Неужели это вас так сильно беспокоит? - вкрадчиво произнес Старк. И мне очевидны связанные с этим трудности. Но ведь у нас достаточно простое предложение, которое мы хотим сделать рейхсмаршалу, разве не так? Его можно изложить в одной незамысловатой фразе, и он поймет его.

- О да, - согласилась она. - Геринг поймет. Он также еще поймет, что если отвергнуть наше первое предложение, мы смиримся с меньшим, затем удовольствуемся еще меньшим, и в конце концов… - Она помолчала. - Да, это серьезно меня беспокоит. Как я полагаю, фон Лессинджер оказался прав в своих последних выводах - никому и близко не стоит соваться к Третьему Рейху. Когда имеешь дело с психопатами, трудно не заразиться от них. От общения с ними и сам становишься душевнобольным.

- Подумайте еще, - тихо сказал Старк, - о тех шести миллионах евреев, чьи жизни нужно спасти, миссис Тибо.

Николь тяжело вздохнула.

- Ладно! Глаза ее сверкнули гневом, но израильский премьер спокойно выдержал ее взгляд; он не боялся ее. Не в его привычках было тушеваться перед кем бы то ни было; он прошел долгий путь к этой своей должности, и успех ему был бы заказан, если бы он вел себя иначе. Трусу нечего было делать в его положении. Израиль был - и сейчас, и всегда - небольшой страной, существовавшей между могущественными блоками, которые могли в любой момент, когда им заблагорассудится, стереть ее с лица земли. Старк даже слегка улыбнулся в ответ на ее гнев - или ей только показалось? И от этого еще большая ярость охватила ее. Ярость ощущения собственного бессилия.

- От нас вовсе не требуется уладить это дело прямо сейчас, попытался успокоить ее Старк. - Я уверен, ваш ум занят еще и многими другими, не менее важными делами, миссис Тибо. Например, сегодняшним концертом в Белом Доме. Я получил на него приглашение, - тут он похлопал по карману пиджака, - о чем, я в этом не сомневаюсь, вас поставили в известность. Нас ждет прекрасный парад талантов, не так ли? Ведь так всегда бывает на концерте в Белом Доме. - Голос у него был вкрадчивый, мягкий, успокаивающий. - Не возражаете, если я закурю? Он достал из кармана небольшую плоскую золотую коробку, из которой извлек сигару.

Вот эти я пробую впервые. Филиппинские сигары из листьев табака сорта "Изабелла". Кстати сказать, ручной работы.

- Валяйте, - раздраженно бросила Николь.

- Разве Гор Кальбфлейш не курит? - удивленно спросил Старк.

- Нет, - ответила Николь.

- Он также не удостаивает своим вниманием и ваши музыкальные вечера, верно? Это, по-моему, недобрый знак. Вспомните Шекспира, "Юлия Цезаря".

Кажется, так: "Я не доверяю ему, потому что нет места музыке в душе его".

Вспомнили? "Нет места музыке в душе его". Разве это не является абсолютно точной характеристикой нынешнего Дер Альте? Я никогда, к несчастью своему, с ним не встречался. А вот иметь дело с вами, миссис Тибо, одно удовольствие, поверьте мне.

У Эмиля Старка были серые необычайно смышленые глаза.

- Спасибо, - простонала Николь, в душе больше всего желая, чтобы он поскорее ушел.

Она ощущала, что он овладел всеми нитями их беседы, и это вызывало у нее досаду и беспокойство.

- Видите ли, - продолжил он, - для нас, израильтян, всегда затруднительно вести какие-либо дела с немцами, поэтому я не сомневаюсь в том, что испытывал бы определенную неловкость и во взаимоотношениях с герром Кальбфлейшем.

Он выдохнул густое облако сигарного дыма; запах его был ей настолько отвратителен, что она, не стесняясь премьера, сморщила свой нос, а он спокойно продолжал:

- Он очень напоминает самого первого Дер Альте, герра Аденауэра, кажется так его звали, насколько мне помнятся учебные исторические фильмы, которых я насмотрелся еще мальчиком в школе. Интересно отметить, что он правил куда более длительный промежуток времени, чем продолжался весь период существования Третьего Рейха… который, как полагали, должен был просуществовать тысячу лет.

- Да, - рассеянно согласилась Николь.

- А ведь это вполне осуществимо, если мы скажем ему необходимую для этого помощь, прибегнув к использованию аппаратуры фон Лессинджера. Он отвел глаза в сторону.

- Вы так считаете? И тем не менее, вы все еще хотите…

- Я думаю, - сказал Эмиль Старк, - что если Третьему Рейху предоставить в распоряжение те виды оружия, которых ему недоставало, он мог бы протянуть еще лет пять - хотя и это представляется весьма мало вероятным. Он обречен на гибель самой своей внутренней природой: в нацистской партии совершенно отсутствовал механизм наследования Фюреру.

Поэтому Германия распадется на части, превратится в скопище крохотных, злобно враждующих друг с другом государств, как это уже было до Бисмарка.

Мое правительство убеждено в этом, миссис Тибо. Помните, как Гесс представлял Гитлера на одном из грандиозных партийных митингов? "Гитлер ист Дойчланд" - "Гитлер есть Германия". Он был совершенно прав. Отсюда вытекал вопрос - что будет после Гитлера? Потоп. И Гитлер прекрасно это понимал. По сути, не исключена даже возможность того, что Гитлер преднамеренно вел свою страну к поражению. Но это весьма замысловатая гипотеза, основанная на психоанализе его характера. Я лично нахожу ее слишком уж фантастично, чтобы в нее поверить.

- Если доставить сюда Германа Геринга из его эпохи, - задумчиво произнесла Никель, - сюда, к нам, вы захотите сесть с ним за один стол и принять участие в переговорах?

- Да, - ответил Старк. - Я даже настаиваю на этом.

- Вы?… - она высокомерно взглянула на него. - Настаиваете?

Старк кивнул.

- Впрочем, это не удивительно, - заявила Никель. - Наверное, вы считаете духовным воплощением всемирного еврейства или какой-либо подобной мистической организации.

- Я являюсь официальным представителем государства Израиль, возразил Старк, - по сути, его наивысшим должностным лицом.

- Это правда, - спросила Никель, - что ваша страна намерена в самом ближайшем будущем осуществить рекогносцировочный полет на Марс?

- Вовсе не рекогносцировочный полет, - возразил Старк. - Транспортную операцию, целью которой является организация там первого нашего кибуца, разумеется, в его современном виде. Марс, так сказать, весь подобен огромной пустыне Нехеб. Когда-нибудь мы на нем будем выращивать апельсины.

- Удачливый народец, - бросила сквозь зубы Никель.

- Пардон? - Старк приложил ладонь к уху - он не расслышал ее слов.

- Вам везет. У вас есть сила воображения. А чем мы располагаем у себя в США?… - овна призадумалась. - Это нормы. Стандарты. Нам свойственен очень приземленный образ мышления. Черт бы вас побрал, Старк - вы совсем меня расстроили, даже не знаю, почему.

- Вам следовало бы посетить Израиль, - предложил Старк. - Вам там будет очень интересно. Например…

- Например, я могла бы там перейти в иудейскую веру, - усмехнулась Никель. - И принять имя Ребенка. Послушайте-ка, Старк, что-то я совсем заговорилась с вами. Мне очень не нравится вся эта затея, изложенная в докладе Вольфа, - как я полагаю, такое широкомасштабное вмешательство в прошлое слишком рискованно, даже если это и может привести к спасению шести миллионов жизней ни в чем неповинных людей. Вспомните-ка, что случилось, когда мы делали попытки послать специального убийцу в прошлое, чтобы он уничтожил Адольфа Гитлера в самом начале его политической карьеры: кто-то или что-то мешало нам всякий раз, когда мы пытались это сделать, а попыток таких мы предприняли целых семь! Я знаю - в этом я даже уверена - что нам препятствовали агенты из будущего, из той эпохи, что последует за нашей. Если кто-то один способен порезвиться, используя систему фон Лессинджера, то на это способны и двое. Бомба в пивном зале, бомба в агитсамолете…

- Не такая попытка, - сказал Старк, - будет с восторгом встречена неонацистскими элементами. Они будут рады оказывать вам всяческое содействие.

- И этим вы хотите поднять мое настроение? - с горечью в голосе произнесла Никель. - Вы должны были бы лучше других понять, насколько это дурное предзнаменование.

Какое- то время Старк ничего не говорил. Он только курил свою филиппинскую сигару ручной работы и угрюмо посматривал на собеседницу.

- Мне, пожалуй, сейчас самое время откланяться, миссис Тибо, наконец сказал он. - Возможно, вы правы. Мне бы хотелось поразмыслить над этим, а также посовещаться с другими членами моего кабинета. Мы еще с вами встретимся сегодня вечером на концерте в Белом Доме. Там будут исполняться Бах или Гендель? Я очень люблю обоих этих композиторов.

- Сегодня у нас будет программа специально для израильского премьера, - сообщила Никель. - Мендельсон, Малер, Блох, Копленд. Ну как?

Она улыбнулась, и Старк улыбнулся ей в ответ.

- У вас есть лишний экземпляр доклада генерала Вольфа, который я мог бы взять с собой?

- Нет. - Она отрицательно покачала головой. - Это "Гехаймнис" совершенно секретно.

Старк поднял бровь. Улыбка сошла с его лица.

- Даже Кальбфлейшу не видать его, - подчеркнула Никель.

А ведь в ее намерения не входило выпячивать свое положение, и Эмиль Старк, без сомнения, догадывался об этом. Профессиональная проницательность была одним из его неотъемлемых качеств.

Николь прошла к своему письменному столу и расположилась за ним.

Ожидая, пока он уйдет, она стала просматривать папку с различными краткими сообщениями, которые подготовила для нее секретарша Леонора. Среди ничего особенно интересного не было, внимание Никель привлекло только одна информация.

В ней говорилось, что разведчице талантов для Белого Дома Джанет Раймер так и не удалось уговорить великого, но патологически неуравновешенного пианиста-телекинетика Ричарда Конгросяна принять участие в сегодняшнем концерте, так как он внезапно покинул свою летнюю резиденцию в Дженнере и добровольно отправился в один из санаториев для прохождения курса электрошоковой терапии. И об этом никто не должен был знать.

Конгросян был известен не только своей мастерской интерпретацией Брамса и Шопена, но и своеобразным, быстрым и очень сильным умом. Пропади все пропадом, с горечью отметила про себя Никель. Что ж, это полностью перечеркивает все, что намечалось на сегодняшний вечер; я вполне могу заваливаться в постель сразу же после обеда.

С любопытством взирая на нее, Эмиль Старк продолжал попыхивать сигарой.

- Вам имя "Ричард Конгросян" что-нибудь говорит? - требовательным тоном, глядя на него в упор, спросила Никель.

- Безусловно. Это некий романтичный композитор…

- Он снова болен. Душевно. Уже, наверное, в сотый раз. Или вам ничего об этом неизвестно? Неужели до ваших ушей не дошли слухи об этом? Она в ярости отшвырнула от себя подшивку сообщений, и та соскользнула на пол.

Временами мне очень хочется, чтобы он в конце концов покончил с жизнью самоубийства или умер от проведения толстой кишки или еще от чего-нибудь, чем он в действительности заболел, хоть на этой неделе.

- Конгросян - великий артист, - кивнул Старк. - Я понимаю вашу озабоченность. Да еще в такое смутное время, когда по улицам маршируют сыны Иова и, похоже, готова воспрянуть и выплеснуться наружу вся пошлость и бездарность.

- Этим тварям, - спокойно произнесла Никель, недолго осталось буянить. Поэтому лучше беспокоиться о чем-нибудь ином.

- Вы уверены в том, что владеете положением? И держите его под своим жестким контролем? Старк позволил себе изобразить на лице сдержанную, совсем небольшую гримасу.

- Бертольд Гольц - самый настоящий исп. Ходячий анекдот. Клоун.

- Как, вполне возможно, и Геринг?

Никель ничего не ответила - только вспыхнули ее глаза. Старк успел увидеть эту неожиданную и кратковременную искру сомнения. Он снова скорчил гримасу, на этот раз совершенно непроизвольно, не сумев скрыть глубокого беспокойства, охватившего его. Никель вздрогнула при виде этой гримасы.

Глава 5.

В небольшом домике, расположенном позади "Пристанища марсолетов № 3", Эл Миллер сидел, положив ноги на стол и, не выпуская из зубов сигары "Уппманн", наблюдал за прохожими на тротуаре, центральной части городка Рино в штате Невада. Позади ярко раскрашенных марсолетов с развевающимися вымпелами и флажками ему была видна как бы чего ожидающая, расплывчатая тень, притаившаяся под огромной вывеской с надписью "Луни Люк".

И не только он видел эту тень. По тротуару шли мужчина и женщина с маленьким мальчиком, вприпрыжку бежавшими чуть впереди их. Вдруг мальчишка громко ойкнул, высоко подпрыгнул и возбужденно замахал руками.

- Эй, пап, смотри! Ты знаешь, что это такое? Гляди, это папоола.

- Ей-богу! - улыбнувшись, произнес мужчина. - Это действительно она!

Смотри, Мартин, это одно из тех самых марсианских существ, сейчас оно прячется под вывеской. Что ты скажешь на то, если мы подойдем к нему поближе и поболтаем с ним? Он двинулся в направлении вывески, мальчик не отставал от него. Женщина, однако, продолжала идти по тротуару.

- Идем с нами, мам! - позвал ее мальчик.

Оставаясь в конторе, Эл Миллер слегка притронулся к органам управления я у себя под рубашкой. Папоола выползла из-под вывески "Луни Люк" и Эл заставил ее проковылять на шести коротеньких ножках в сторону тротуара. Нелепая ее круглая шляпа соскользнула набекрень, накрыв одну из антенн, глаза ее, как только приняли изображение женщины, то сходились, то расходились в разные стороны. Совладав наконец с глазами, папоола устало потащилась вслед за женщиной к восторгу мальчика и его отца.

- Смотри, пап, она идет за мамой! Эй, мам, обернись и увидишь ее!

Женщина бросила взгляд назад, увидела напоминающий большое плоское блюдо организм с оранжевым, как у жука, туловищем и рассмеялась. Ну кто же не любит папоолу, отметил про себя Эл. Полюбуйся этой смешной марсианской папоолой. Поговори с ней, папоола, скажи "Здравствуй" симпатичной даме, которая смеется над тобою.

Мысли папоолы, направленные в адрес женщины, достигли и Эла. Папоола здоровалась с нею; заверяла, что ей приятно с нею встретиться, льстиво ублажала ее до тех пор, пока женщина не развернулась лицом к ней, присоединившись к своему сыну и мужу, так что теперь все трое стояли вместе, воспринимая мысленные импульсы, исходившие от марсианского существа, которое прибыло сюда, на Землю, не имея каких-либо враждебных намерений - такие мысли оно внушало - и которое даже неспособно было причинить какие-либо неприятности кому бы то ни было из людей. Папоола любила их, всю эту дружную семью, любила то что так же, как они любили ее; именно об этом как раз сейчас она и говорила им мысленно - она несла им нежность, тепло дружелюбия, к которым она была столь привычна на своей родной планете.

Каким все-таки замечательным местом должен быть Марс, - так думали мужчина и женщина, убеждаясь в этом все сильнее, по мере того, как папоола источала свое дружеское отношение, свои воспоминания о родной планете.

Черт возьми, да ведь общество на Марсе на такое отчужденное, не такое шизоидное, как земное, никто там ни за кем не шпионит, не надо проходить бесконечные релпол-проверки, не надо сообщать об их результатах домовым комитетам безопасности. Подумайте об этом, говорила им папоола, пока они стояли на тротуаре как вкопанные, не в состоянии сдвинуться с места. Вы сами себе хозяева, там, на Марсе, свободно обрабатываете свою землю, исповедуете свою собственную веру, становитесь на самом деле самими собою!

Взгляните-ка на себя со стороны: вы боитесь даже постоять здесь и послушать. Боитесь…

Мужчина, явно теперь нервничая, обратился к своей жене:

- Нам лучше бы… уйти отсюда.

- О нет, - взмолился мальчуган. - Скажи, разве это не здорово? Разве так уж часто удается поговорить с папоолой? Она, должно быть, здесь же и живет. Мальчик показал в сторону стоянки, и Эл почувствовал на себе проницательный взгляд мужчины.

- Разумеется, - сказал мужчина. - Их сюда привозят, чтобы легче было продавать полуразвалившиеся марсолеты. Вот сейчас она как раз нас и обрабатывает, размягчая нас, завлекая нас на Марс. Прежнее очарование как рукой сняло с его лица.

- Тут неподалеку сидит, спрятавшись в укромном месте, человек и управляет папоолой, - пояснил он мальчику.

Однако, - продолжала источать свои мысли папоола, - то что я говорю вам - истинная правда. Даже если это вам кажется всего лишь рекламой дрянного товара. Вы можете отправиться туда, на Марс, сами и убедиться в этом. Вы и ваша семья сможете увидеть все это собственными глазами - если наберетесь смелости, чтобы освободиться. Вы в состоянии это сделать? Разве вы не настоящий мужчина? Купите марсолет у Луни Люка; купите, пока у вас еще есть такая возможность, ведь вы же понимаете, что в один прекрасный день, может быть, уже не в столь уж отдаленный, НП вознамерится поломать это. И тогда уже больше не будет стоянок подержанных марсолетов. И затянется последняя щель в стене тоталитарного общества, через которую пока что кое-кто - те немногие, у кого хватает духу, - в состоянии высвободиться.

Возясь с органами управления у себя на поясе, Эл покрутил усилитель.

Сила воздействия психики папоолы увеличилась, приковывая к себе внимание мужчины, все больше овладевая его волей. Вы обязаны купить марсолет, - еще пуще настаивала папоола. Уплата в рассрочку, сервисное обслуживание, широкий выбор моделей. Самое время записываться, к чему мешкать дальше.

Мужчина сделал шаг в сторону стоянки. Поторопитесь, - внушала ему папоола.

Сейчас уже в любую секунду власти могут прикрыть стоянку, и больше такая возможность вам уже никогда не предоставится.

- Это… вот как она работает, - с трудом вымолвил мужчина. Животное заманивает людей. Гипноз. Нам нужно как можно скорее уходить отсюда. Но он так и не ушел - было уже слишком поздно; он собрался приобрести марсолет, и Эл, продолжая оставаться в конторе со своим пультом управления, уже подтягивал постепенно к себе клюнувшую на приманку добычу.

Затем лениво поднялся. Пора выходить наружу и закругляться со сделкой. Отключив связь с папоолой, он открыл дверь конторы и вышел на территорию стоянки.

И вдруг увидел некогда хорошо ему знакомую фигуру, пробиравшуюся к нему между марсолетами. Это был его давнишний приятель Ян Дункан, он не встречался с ним вот уже много лет. Что ему здесь надо? И в такое время?

- Эл, - сказал Ян Дункан. - Дай поговорить с тобою несколько секунд.

Ты ведь сейчас не очень-то занят, верно? Потный и бледный, он подошел поближе, вид у него был какой-то испуганный. Он сильно опустился с тех пор, когда Эл видел его в последний раз.

- Слушаю, - сердито произнес Эл.

Женатая пара и их мальчик стряхнули с себя наваждение и теперь быстро уходили по тротуару. - Я… в… совсем не хотел тебя беспокоить, промямлил Ян.

- Не стоит так сокрушаться, - вздохнул Эл, с болью в душе наблюдая за тем, как срываются с крючка три предполагаемые клиента. - Так какие там у тебя неприятности? Выглядишь ты неважнецки. Ты болен? Заходи ко мне в контору. Он провел его внутрь и прикрыл за собой дверь.

- Я случайно наткнулся на свой кувшин, - начал Ян. - Помнишь, как мы пытались выступить в Белом Доме? Эл, нам нужно попробовать еще раз.

Клянусь, как перед Господом-Богом, я больше не в силах так жить дальше. Я не в состоянии смириться с той первой неудачей, ведь мы были единодушны в том, что это самое важное в нашей жизни. Тяжело отдуваясь, он все это время трясущимися руками вытирал носовым платком пот со лба.

- Сейчас у меня даже нет больше моего кувшина, - в задумчивости произнес Эл.

- Ну и что с того - каждый из нас мог бы записать свою партию отдельно, а затем синтезировать обе на одной и той же пленке и предложить то, что получится, прослушать в Белом Доме. Я себя чувствую, как загнанный в угол зверь. Не знаю, смогу ли я дальше так жить. Мне непременно нужно снова начать играть. Если б мы начали прямо сегодня репетировать "Вариации Гольдберга", то через два месяца мы…

- Ты живешь все там же? - перебил его Эл. - В той огромной домине "Авраам Линкольн"?

Ян кивнул.

- И работаешь все в том же баварском картеле? Контролером качества продукции? Он никак не мог взять в толк, с чего бы это так расстраиваться Яну Дункану.

- На самый худой конец ты всегда можешь эмигрировать. О дуэте на кувшинах не может быть и речи. Я не играл в течение многих лет, фактически с тех пор, как мы с тобою расстались. Подожди минутку. Он повернул несколько рукояток на пульте, с которого он управлял папоолой; замершее неподвижно у самого тротуара существо отозвалось на его команду и начало медленно возвращаться на свою исходную позицию под вывеской.

Глядя на папоолу, Ян спросил удивленно:

- А я-то думал, что все они вымерли.

- Так оно и есть, - сказал Эл.

- Но ведь эта вот передвигается и…

- Это подделка, - сказал Эл. - Симулакрон, такой же, как и то, что используются при колонизации. Я управляю ею. Он показал своему бывшему дружку пульт управления.

- Она завлекает сюда прохожих с тротуара. Наверное, у Люка была настоящая, которая послужила моделью для вот этих. Никто ничего об этом не знает со всей определенностью, и закон не может притянуть Люка к ответственности. НП не в состоянии заставить его проболтаться о настоящей, если таковая и была у него на самом деле. Эл сел и закурил трубку.

- Ты, очевидно, провалился на очередной релпол-проверке, - сказал он Яну. - Бросай свою квартиру и получи назад свой первоначальный взнос. Тащи мне деньги, а я уж позабочусь о том, чтобы тебе достался самый лучший марсолет, который доставит тебя на Марс. Ну, что ты на это скажешь?

- Я уже пробовал было провалить тест, но меня не отпускают, пожаловался Ян. Они фальсифицируют результат. Они не хотят, чтобы я съехал. Они меня ни за что не отпустят.

- Кто это "они"?

- Сосед по квартире в "Аврааме Линкольне". Эдгар Стоун, так его, кажется, зовут. Он это делает умышленно. Я обратил внимание на выражение его лица. Может быть, он вообразил, что делает мне одолжение… Не знаю.

Он осмотрелся по сторонам. - А у тебя здесь очень миленькая, хотя маленькая, берлога. Ты в ней и спишь, верно? А когда нужно менять место стоянки, ты движешься вместе с нею?

- Да, - сказал Эл. - Мы всегда готовы сняться с места и тронуться в путь. НП почти уже накрыла его несколько раз, несмотря на то, что стоянка была способна развить орбитальную скорость всего за шесть минут. Папоола обнаруживала приближение фараонов, но недостаточно быстро, чтобы можно было улизнуть со всеми удобствами; как правило, бегство бывало поспешным и неорганизованным, приходилось даже бросать значительную часть запчастей к марсолетам.

- Ты едва ли более, чем на один прыжок опережаешь их, - задумчиво произнес Ян. - И все же это тебя совсем не волнует. У тебя счастливый характер.

- Если меня арестуют, - сказал Эл, - Люк возьмет меня на поруки.

Действительно, с чего это ему особенно беспокоиться? Его работодатель был человеком влиятельным; клан Тибо ограничил свои нападки на него глубокомысленными статьями в популярных журналах, в которых обыгрывались вульгарность Люка и низкое качество его марсолетов.

- Завидую тебе, - сказал Ян. - Твоему самообладанию. Твоему хладнокровию.

- В вашем здании есть капеллан? Попробуй поговорить с ним.

- Какой от этого прок? - с горечью спросил Ян. - Как раз сейчас это Патрик Дейль, а в этой роли не лучше меня. А Дек Тишман, наш предводитель, тот еще хуже - сплошной комок нервов. Фактически весь наш дом на грани нервного срыва - так все почему-то взволнованы. Возможно, это каким-то образом связано с теми неприятностями, что испытывала Никель.

Подняв на него удивленный взор, Эл увидел, что Ян в самом деле говорит это совершенно серьезно. Белый Дом и все, что с ним связано, слишком много для него значат; он все еще доминирует в его жизни, как это было и много лет тому назад, когда они были друзьями, проходя службу в армии.

- Ради тебя, - тихо произнес Эл, - я достану свой кувшин и попрактикуюсь. Попробуем предпринять еще одну попытку.

Ян Дункан, потеряв дар речи, уставился на него, открыв от удивления рот.

- Я это серьезно - добавил Эл.

- Благослови тебя Господь, - с благодарностью прошептал Ян.

Эл Миллер угрюмо потянулся к трубке.

***

Перед Чиком Страйкроком вырос в своих истинных, довольно жалких размерах небольшой заводик, на котором он работал. Он представлял из себя похожее на коробку от шляпы строение светло-зеленого цвета, достаточно современное внешне, хотя стандарты, которым оно должно было соответствовать, выбирались самые скромные, "Фрауэнциммер и компаньоны".

Вскоре он будет у себя в кабинете за работой, перед которой нервно повозится со шторами на окнах, пытаясь притушить яркий утренний свет. А также не преминет пококетничать с мисс Гретой Трюп, далеко уже не молодой секретаршей, обслуживавшей как его, так и Маури.

Великое время, отметил про себя Чик. Только вот, возможно, со вчерашнего дня фирма приобрела статус несостоятельного должника; это его совсем не удивит - да, по всей вероятности, не очень-то и опечалит. Хотя, разумеется, Маури будет стыдиться этого, а Маури ему нравился, несмотря на их ставшие уже постоянными стычки. Ведь в общем-то, небольшая фирма очень напоминает небольшую семью. Каждый трется локтем о локоть другого, каждый по-своему и на самых различных психологических уровнях. Отношения в таких фирмах в гораздо большей степени интимны, чем обезличенные отношения, которые существуют между работодателями и служащими в крупных монополизированных предприятиях.

Честно говоря, он предпочитал именно такую близость. Ему виделось нечто ужасное в обезличенных и в высшей степени регламентированных бюрократических взаимоотношениях, практиковавшихся в коридорах могущественных, причастных к высшим государственным тайнам корпораций.

На стоянке он припарковался вручную рядом со старомодной машиной Маури, выбрался из кабины и, засунув руки в карманы, направился к знакомому главному входу.

Атмосфера внутри его небольшого, загроможденного всяким хламом кабинета - с грудами почты, на которую никогда не отвечали и даже не вскрывали, чашками для кофе, разбросанными повсюду различными справочниками и скомканными счетами, прикрепленными кнопками к стенке перекидными календарями с неизменно красующимися на них девушками - была какой-то затхлой, как будто кабинет никогда не проветривался и в него не допускалось проникновение солнечных лучей. А в дальнем конце его, занимая большую часть свободного пространства, располагались четверо безмолвных симулакронов - группа, состоящая из взрослого мужчины, его подруги жизни и двоих детей. Это как раз и был главный пункт в каталоге фирмы - "Семья, живущая по соседству с вами".

Симулакрон - мужчина поднялся и вежливо поздоровался с Чиком:

- Доброе утро, мистер Страйкрок.

- Маури уже здесь?

- В каком-то смысле - да, - ответил симулакрон. Он сейчас на улице пьет свой утренний кофе с пончиком.

- Вот и прекрасно, - сказал Чик, раздеваясь.

- Так что, ребята, готовы к отправлению на Марс? - спросил он у симулакронов, вешая пальто.

- Да, мистер Страйкрок, - ответила взрослая женщина, утвердительно кивнув головой. - И сейчас этому рады. Вы можете положиться на нас. Она любезно, будто благожелательно расположенная к нему соседка, улыбнулась ему.

- Ведь это такое облегчение - покинуть Землю с ее репрессивным законодательством. Мы слушали по УКВ репортажи, связанные с проведение в жизнь Акта Макферсона.

- Мы расцениваем его как просто ужасный - сказал мужчина.

- Мне остается только согласиться с вами, - сказал Чик. - Только что здесь поделаешь? Он обвел взглядом стол в поисках свежей почты - она, как всегда, затерялась где-то среди хлама.

- Всегда можно эмигрировать, - подчеркнул симулакрон - мужчина.

- Гм, - рассеянно произнес Чик.

Неожиданно он обнаружил целую груду совсем недавних на вид счетов от поставщиков комплектующих; испытывая уныние и даже ужас, он начал разбирать их и приводить в порядок. Видел ли это Маури? Весьма вероятно.

Глянул на них, затем сразу же отодвинул подальше с глаз. Фирма "Фрауэнциммер и компаньоны" функционировала куда эффективнее, когда ей не напоминали о подобных мелочах жизни. Подобно регрессирующему невротику, ей постоянно приходилось прятать кое-какие аспекты реальности от собственного восприятия, чтобы дать себе возможность нормально работать. Такой подход вряд ли был идеальным, но какою могла быть альтернатива? Стать реалистом означало сдаться, погибнуть. Иллюзия или ребяческое отношение к жизненным реалиям были существенны для выживания крошечных фирм или, по крайней мере, так это всегда казалось ему и Маури. В любом случае, они оба разделяли подобное мнение. Их симулакроны - взрослые особы - не одобряли этого; их холодная, чисто логическая оценка действительности резко контрастировала с отношением к жизни их изготовителей, и Чик всегда ощущал некоторое смущение перед симулакронами, будто был не совсем одет; он понимал, что ему следовало бы быть для них лучшим примером.

- Если вы купите марсолет и эмигрируете на Марс, - произнес взрослый мужчина, - мы могли бы оказаться семьей, живущей по соседству с вами.

- Мне не понадобится никакая семья по соседству со мной, - сказал Чик, - если я на самом деле эмигрирую на Марс. Я туда отправился бы, чтобы быть подальше от людей.

- Мы бы стали очень хорошей семьей, живущей по соседству с вами, сказала женщина.

- Послушайте, - сказал Чик. - Вам не положено читать мне лекции о своих достоинствах. Мне о вас известно гораздо больше, чем вам самим.

Их самонадеянность, их чистосердечная искренность не только забавляла, но также и раздражала его. Как семья по соседству, эта группа симов скорее надоедала бы, чем скрашивала одиночество, отметил он про себя. И все же, это было как раз то, чего так хотели эмигранты, фактически даже те, в чем они особенно нуждались на необжитых просторах колонии. Он мог бы ли понимать это - ведь в конце-то концов понимать это и составляло основную цель деятельности фирмы "Фрауэнциммер и компаньоны".

Эмигрируя, человек теперь получал возможность приобрести соседей, купить хоть и поддельное, но близкое общение с кем-то еще живым, звуки и движения, характерные для человеческой деятельности или, пол крайней мере, их механический заменитель - для того, чтобы поднять свой моральный дух в новом окружении, среди незнакомых ранее раздражителей и, возможно - Боже, упаси от этого - при отсутствии таких раздражителей. И вдобавок к этому имеющему первостепенное значение преимуществу чисто психологического свойства, была здесь еще и определенная практическая выгода. Группа симулакронов, составлявшая семью, живущую по соседству, вспахивала участок земли, возделывала ее, производила ирригационные работы, делала почву плодородной, высокопродуктивной. А урожай с нее доставался поселенцу-человеку, поскольку группа, составлявшая семью по соседству, если уж следовать букве закона, занимала часть его собственной территории.

Семья, живущая по соседству фактически соседями не была - она была частью обстановки, окружавшей владельца симов. Общение с ними по сути своей было непрерывным диалогом с самим собой; семья, живущая по соседству, если она функционировала надлежащим образом, улавливала самые сокровенные надежды и чаянья поселенца и подробно излагала ему их в ответ на его вопросы в членораздельной форме. С терапевтической точки зрения это было весьма полезной затеей, хотя с культурной точки зрения и несколько бесплодной.

- Сейчас сюда войдет мистер Фрауэнциммер, - с уважением произнес мужчина.

Подняв глаза, Чик увидел, как медленно отворилась входная дверь. На пороге появился, осторожно держа в руках чашку кофе и пончик, Маури.

- Послушай, приятель, - произнес Маури хрипло.

Это был маленький, кругленький мужичонка, очень напоминавший отражение в кривом зеркале. Ноги у него были какие-то совсем маленькие, можно было только удивляться тому, как им удается поддерживать его тело; передвигаясь, он раскачивался из стороны в сторону.

- Извини меня, но, как мне кажется, подошло наконец самое время тебя уволить.

Чик в недоумении воззрился на него.

- Больше я уже не в состоянии терпеть, - сказал Маури.

Крепко держа ручку своей чашки с кофе огрубевшими, почерневшими от работы с металлом пальцами, он искал взглядом, куда бы поставить ее среди бумаг и справочников, которыми была завалена вся поверхность письменного стола.

- Я, кажется, - в сердцах произнес Чик, однако даже ему самому голос его показался слабым, неуверенным.

- Ты знал, что рано или поздно, но все равно когда-нибудь произойдет.

- Голос Маури теперь напоминал ворчливое брюзжание.

- Мы оба знали это. Что мне еще остается делать? Нам вот уже которую неделю никак не удается выполнить важный заказ. Взгляни-ка на эту группу.

Семья, живущая по соседству, которая здесь околачивается, - околачивается и только, как это еще иначе назвать? Нам следовало давным-давно сбыть ее с рук, а мы все тянем резину.

Вытащив огромный носовой платок из ирландского полотна, он стал вытирать им пот со лба.

- Извини, Чик. Теперь он с тревогой смотрел на своего служащего.

Симулакрон-мужчина так прокомментировал услышанное:

- Это в самом деле внушающее беспокойство заявление.

- У меня точно такое же ощущение, - поддержала его жена.

Глянув свирепо в их сторону, Маури зашипел, прямо-таки брызжа слюной:

- Цыц! Ну-ка полегче. Не суйте нос не в свои дела. Кто там просил вас высказывать, якобы, свое, а на самом деле, запрограммированное другими мнение?

- Оставь их в покое, - буркнул Чик.

Он был ошарашен словами Маури. В эмоциональном плане он был застигнут совершенно врасплох, несмотря на то, что умом давно уже предвидел такой поворот событий.

- Если мистер Страйкрок уйдет, - произнес мужского пола симулакрон, мы уйдем вместе с ним.

Криво улыбнувшись, Маури рявкнул на симулакронов:

- О, черт бы вас всех побрал, вам что, не понятно, что вы не более, чем промышленная продукция?! Ну-ка, сидите тихо, пока мы сами не выясним свои отношения. У нас и без вас хлопот по горло.

Сев за стол, он развернул утренний выпуск "Хроники".

- Весь мир катится в тартарары. Это не о нас, Чик, только не о "Фрауэнциммере и компаньонах". Послушай-ка, вот о чем говорится в сегодняшней газете: "Тело Орли Шерта, рабочего-ремонтника, было обнаружено сегодня на дне бака глубиной в шесть футов с медленно затвердевающим шоколадом на кондитерской фабрике в Сент-Луисе".

Он поднял голову.

- Обрати внимание на этот "медленно затвердевающий шоколад" - вот оно! Вот оно, как мы живем! Я продолжаю: "Шерт, пятидесяти трех лет, вчера не вернулся с работы домой и…".

- Будет, - перебив его Чик. - Я понимаю, что вы пытаетесь мне втолковать. Таково уж наше время.

- Верно. Обстановка такова, что никто сам по себе ничего не в состоянии изменить. Именно такие условия жизни, сам понимаешь, склоняют к фатализму. К тому, чтобы смириться со всем, что тебя окружает. Вот я почти и смирился с тем, что стану свидетелем того, как "Фрауэнциммер и компаньоны" закроется навсегда. И, не стану скрывать, очень скоро. Он уныло глянул в сторону группы симулакронов, изображавших семью, живущую по соседству.

- Ума не приложу, для чего, собственно, мы соорудили этих ребят. Нам следовало бы лучше слепить как попало шайку уличных карманников или шлюх достаточно высокого пошиба, чтобы вызвать интерес у буржуазии. Послушай, Чик, вот как заканчивается эта жуткая заметка в "Хронике". Вы, симулакроны, тоже послушайте. Это даст вам представление о том, в каком мире вы порождены. "Зять, Антонио Коста, поехал на кондитерскую фабрику и обнаружил его, погруженного на три фута в шоколад, как сообщили нам в полиции Сент-Луиса".

Маури со злостью отшвырнул газету.

- Я вот что имею в виду. Слишком все это чертовски страшно. Такое надолго выбивает из колеи. И самое худшее заключается в том, что это настолько страшно, что почти нелепо.

На какое- то время наступила тишина, которую в конце концов нарушил симулакрон мужского пола, несомненно, откликнувшись на что-то, недосказанное Маури, но что тот подразумевал.

- Сейчас определение совершенно неподходящее время для строгого соблюдения такого законопроекта, как Акт Макферсона. Нам нужна психиатрическая помощь независимо от рода источника, из которого мы ее можем получить.

- "Психиатрическая помощь", - насмешливо передразнил его Маури. - Ну что ж, тут вы попали в самую точку, мистер Джесс, или мистер Смит, или как вас там мы назвали. Мистер дорогой сосед. Это спасло бы "Фрауэнциммер и компаньонов" - верно? Небольшой психоанализ по двести долларов за час в течение десяти лет ежедневно… Разве не столько времени обычно требуется для лечения? Он в отвращении отвернулся от симулакронов и откусил кусочек пончика.

- Вы мне дадите рекомендательное письмо? - через некоторое время спросил у него Чик.

- Разумеется, - ответил Маури.

Мне, возможно, придется поступать на работу к "Карпу и сыновьям", подумал Чик. Брат его Винс, тамошний служащий со статусом прита, мог бы оказать ему содействие в поступлении туда. Это было бы лучше, чем ничего, уж лучше это, чем пополнить ряды жалких безработных, самого низшего слоя социального класса испов - ведь это самые что ни есть бродяги, настолько уже нищие, что даже не в состоянии эмигрировать. Наверное, такое время наконец-то наступило. Ему следует открыто в этом признаться. Раз и навсегда выбросить из головы всякие незрелые честолюбивые замыслы, осуществлению которых он посвятил столько лет своей жизни.

Но вот как быть с Жюли? Что с нею делать? Жена его брата безнадежно спутала все его карты. Взять, например, хотя бы такой вопрос - в какой мере он несет теперь финансовую ответственность за нее? Ему непременно нужно обсудить все самым обстоятельным образом с Винсом, встретиться с ним лицом к лицу. Во что бы то ни стало. Независимо от того, найдется ли дня него место в фирме "Карп унд Зоннен Верке" или нет.

Было бы весьма неловко, если выражаться помягче, подступаться к Винсу в сложившихся обстоятельствах; в очень уж неудачное для него время началась это его связь с Жюли.

- Послушайте, Маури, - произнес Чик. - Вы не имеете никакого права отделываться от меня. У меня большие неприятности, я уже намекал вам об этом, когда говорил с вами по видеофону. У меня теперь девушка, которая…

- Ладно.

- Простите?

Маури Фрауэнциммер тяжело вздохнул.

- Я сказал "ладно". Попридержу тебя еще немного. Чтобы ускорить банкротство "Фрауэнциммера и компаньонов". Вот так.

Он пожал плечами.

- Се ля ви. Такова жизнь.

Один из представителей младшего поколения симулакронов обратился к взрослому мужчине:

- Обрати внимание, папа, какой это добрый человек. Верно, папа?

- Да, Томми, очень добрый, - кивнув, ответил взрослый мужчина. Определенно добрый.

Он погладил мальчика по плечу. Все члены семьи заулыбались.

- Я придержу тебя до следующей среды, - решил Маури. - Это самое большее, что я в состоянии для тебя сделать, но, может быть, это хоть и немного, но поможет. Я не могу предсказывать будущее. Даже несмотря на то, что в какой-то мере обладаю даром предвидения, как я всегда об этом говорил. Я имею в виду, что мне свойственны определенные предчувствия в отношении того, что ждет меня в будущем. Но вот в данном конкретном случае - тут для меня все совершенно неясно. Слишком все запутано - во всяком случае, в том, что касается меня.

- Спасибо, Маури, - сказал Чик.

Что- то буркнув себе под нос, Маури Фрауэнциммер снова уткнулся в утреннюю газету.

- Может быть, к следующему воскресенью ситуация прояснится, - сказал Чик. - Случится что-нибудь такое, чего мы не ожидаем.

Может быть как заведующему по сбыту мне удастся заполучить жирный заказ, подумал он.

- Все может быть, - не стал разубеждать его Маури.

Однако голос его звучал не очень-то уверенно.

- Я на самом деле намерен попытаться все изменить к лучшему.

- Конечно же, - согласился Маури, - ты будешь стараться, Чик, что еще тебе остается… Эти последние слова он произнес очень тихо, совсем уже отрешившись от происходящего в кабинете.

Глава 6.

Для Ричарда Конгросяна Акт Макферсона стал подлинным бедствием, ибо в одно мгновение лишил его самой надежной опоры существования - помощи со стороны д-ра Эгона Саперба. Теперь он был брошен на произвол судьбы перед лицом длящейся практически всю его жизнь болезни, которая как раз сейчас особенно сильно давала о себе знать, подчинив себе его всего без остатка.

Именно поэтому он покинул Дженнер и добровольно лег в нейропсихологическую клинику "Франклин Эймс" в Сан-Франциске - место давным-давно для него знакомое. В течение последнего десятилетия он много раз здесь лечился.

А вот на этот раз может случиться и так, что он уже не в состоянии будет ее покинуть. Болезнь его стала особенно быстро прогрессировать.

Он был, он это точно знал, ананкастиком-человеком, для которого все действия и поступки являются вынужденными, - для него уже не существовало совершенно ничего, что он не делал бы, повинуясь каким-либо внутренним порывам своей души. И, что еще больше усложняло его положение, он совсем запутался под гнетом непрерывного воздействия со стороны многочисленных рекламок Теодоруса Нитца, так и льнувших к нему со всех сторон. Даже сейчас при нем была одна из таких рекламок; он носил ее у себя в кармане.

Вот и теперь, вытащив рекламку из кармана, Конгросян снова включил звук и со страхом слушал, как она с нескрываемой злостью скрежетала:

"…это может вызвать отвращение у окружающих в самый неподходящий момент, в любое время суток". И тут же перед его мысленным взором стала разворачиваться в цветах и объеме такая картина: приличный с виду черноволосый мужчина наклоняется к полногрудой блондинке, чтобы поцеловать ее. На лице девушки выражение покорности и восторга вдруг мгновенно исчезает, и его сменяет ничем не прикрытое отвращение. А рекламка при этом визжит пронзительно: "Вот видите? Ему так и не удалось полностью избавиться от неприятного запаха, что исходит от его тела!".

Это я, отметил про себя Конгросян. Это у меня такой мерзкий запах; я приобрел его, благодаря этой дрянной рекламке, этот ужасный телесный дух, исходящий теперь от меня; этим запахом заразила меня рекламка, и нет теперь никакой возможности избавиться от него. Он вот уже в течение скольких недель какие только не пробует полоскания и омовения, но все совершенно бесполезно.

В этом- то и заключались все беды, вызываемые мерзкими запахами. Раз пристав, они остаются навечно, да еще и становятся все сильнее и сильнее.

В данный момент он ни за что не отважился бы приблизиться к какому-либо другому человеческому существу; ему приходилось держаться на расстоянии не менее, чем три метра, чтобы другие не могли догадаться об этом запахе. Ему навсегда заказаны полногрудые блондинки.

И в то же время он прекрасно понимал, что этот запах был внушенной ему извне иллюзией, что на самом деле его все не существовало, что это всего-навсего навязчивая идея. Тем не менее, само по себе сознание этого факта не помогало ему. Он все еще никак не мог заставить себя близко подойти к любому другому человеческому существу - к любому человеку, кем бы он там ни был, полногрудой блондинкой или нет.

И вот как раз сейчас его разыскивает Джанет Раймер, главная разведчица талантов из Белого дома. Если она его найдет, даже здесь, в его тайном убежище у Франклина Эймса, она будет настаивать на том, чтобы встретиться и переговорить с ним, в результате чего, хочет он того или нет, она обязательно окажется в непосредственной к нему близости, - и тогда мир, во всяком случае для него, просто рухнет. Ему нравилась Джанет, эта средних лет обаятельная женщина, обладавшая искрометным чувством юмора. Неужели он сможет перенести спокойно то, что Джанет обнаружит мерзкий запах, исходящий от его тела, что прилепила к нему рекламка? Такая ситуация была в корне немыслимой, и поэтому Конгросян забился в самый угол комнаты и сидел там за столом, сжимая и разжимая кулаки, мучительно пытаясь придумать, что же все-таки предпринять.

Может быть, стоило бы позвонить ей по видеофону. Но запах - он в этом нисколько не сомневался - может распространяться и по телефонным проводам, так что все равно она его обнаружит, это также никуда не годное решение.

Может быть, дать телеграмму? Нет, запах от него перейдет к телеграмме тоже и, следовательно, все равно достигнет Джанет.

Фактически, со временем этот его мерзкий запах может заразить весь мир. Такое, по крайней мере теоретически, было вполне возможно.

Но ведь хоть какой-нибудь контакт все-таки должен у него быть с другими людьми, - например, очень скоро ему захочется позвонить своему сыну, Плавту Конгросяну, жившему в его доме в Дженнере. Сколько ни пытайся, но ведь никак невозможно совсем отгородиться от людей, прекратить с ними какие-либо взаимоотношения, сколь бы неприятны ни были контакты и для него, и для них.

Не исключено, что мне сможет помочь "АГ Хемие", предположил он. Этот картель, возможно, уже разработал сильные моющие средства, которые в состоянии уничтожить этот мой мерзкий запах, пусть хотя бы на какое-то время. Кого я там знаю, с кем можно было бы связаться? Он напряг память, пытаясь припомнить кого-нибудь из этой фирмы. В Хьюстоне, в совете директоров Техасской филармонии был…

В его палате зазвонил телефон.

Конгросян осторожно прикрыл экран полотенцем.

- Алло, - произнес он, встав на приличном удалении от микрофона.

Тем самым он надеялся предотвратить передачу инфекции. Естественно, такая попытка вполне могла оказаться тщетной, но он должен и впредь поступать точно так же, как поступал раньше в аналогичных ситуациях.

- Белый дом в Вашингтоне, округ Колумбия, - раздался голос дежурной.

- Звонит Джанет Раймер. Пожалуйста, мисс Раймер. У меня на связи палата мистера Конгросяна.

- Привет, Ричард, - произнес лал Джанет Раймер. - Что это вы положили на экран?

Прижавшись к дальней стене и сделав, таким образом, максимальным расстояние между собою и видеофоном, Конгросян ответил:

- Вам не следовало пытаться связываться со мною, Джанет. Вы же знаете, насколько серьезно я болен. У меня прогрессирующее навязчивое состояние, спровоцированное принудительным образом извне. Мне еще никогда раньше не было так худо, как сейчас. Я очень сомневаюсь, смогу ли я вообще когда-либо играть публично. Слишком уж это для меня рискованно. Например, как я полагаю, вы обратили внимание на заметку в сегодняшней газете о рабочем кондитерской фабрики, угодившем в чан с затвердевающим шоколадом?

Так вот, это я сделал.

- Вы? Каким образом?

- Телекинетически. Совершенно, разумеется, непроизвольно. В настоящее время я ответственен за все психомоторные случаи, имеющие место по всему миру, - вот почему я и лег сюда, в этот госпиталь, чтобы пройти курс электрошокотерапии. Я верю в этот метод, несмотря на то, что он давно уже вышел из моды. Конечно, я ничего не имею против лекарственных средств. Но, когда от тебя исходит такой мерзкий запах, Джанет, то вряд ли какие-либо лекарства…

- Я не верю, - перебила его Джанет Раймер, что вам сопутствует такой мерзкий запах, как вы это себе вообразили, Ричард. Я знакома с вами много лет и не в состоянии себе этого представить. Во всяком случае это не настолько серьезная причина, чтобы прекратить вашу блестящую исполнительскую карьеру.

- Спасибо вам за вашу преданность моему таланту, - печально произнес Конгросян, - но вы так ничего и не поняли. Это совсем не то, что обычный физический запах. Это запах скорее нематериального свойства. Когда-нибудь я вышлю вам по почте литературу по данному вопросу, ну, хотя бы монографию Бинсвангнера или какого-нибудь другого психолога-экзистенциалиста. Только они по-настоящему понимали мои трудности, хотя и жили сто лет тому назад.

Очевидно, они были прекогами. Трагедия же заключается в том, что хотя Линковски, Куи и Бинсвангнер понимали меня, сейчас они ничем не могут мне помочь.

- Первая Леди, ведь она тоже преког, - заметила Джанет Раймер, предвидит ваше быстрое и счастливое выздоровление.

Безумие ее замечания привело его в ярость.

- Черт возьми, неужели до вас никак не может дойти, Джанет, что в настоящее время я весь во власти иллюзий и навязчивых представлений? Нет на всем белом свете более больного умственно человека! Невероятно даже то, что я вообще еще в состоянии общаться с вами. Это возможно только, благодаря моей колоссальной силе воли, которая пока еще не оставила меня до конца. Любой другой, оказавшись в таком состоянии, как я, давно бы уже дезинтегрировался как душевно, так и физически.

На какое- то время его охватило вполне оправданное чувство гордости за себя.

А ситуация в самом деле весьма примечательная. Очевидно, это реакция моего организма и моей психики на более серьезное функциональное расстройство, которое может до конца уничтожить для меня всякую возможность постижения, как говорят психиатры, моих "Умвельта", "Митвельта" и "Айгенвельта" - то есть, окружающей меня среды, событий, что происходят в непосредственной от меня близости и собственного внутреннего мира. Пока мне еще это удается.

- Ричард, - снова перебила его Джанет. - Мне очень жаль вас. Я очень сожалею о том, что ничем не могу вам помочь.

Она, кажется, едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Он четко слышал, как дрожал ее голос.

- Ну, будет, будет, - произнес Конгросян. - Кому там нужны мои "Умвельт", "Митвельт" и "Айгенвельт"? Успокойтесь, Джанет. Постарайтесь обуздать свои чувства. Что из того, что меня не станет, что от этого изменится? Все останется прежним, будто меня вообще никогда не существовало.

Впрочем, он сейчас сам не очень-то был в этом убежден. На этот раз все по-иному. И, очевидно, Джанет это почувствовала.

Однако, - продолжал он, - я полагаю, что вам и дальше придется искать повсюду таланты для Белого Дома. Вам придется забыть меня и заняться освоением совершенно новых сфер. Для чего тогда еще разведчик талантов, если как раз не для этого?

- Пожалуй, это так, - сказала Джанет.

Мой сын, подумал вдруг Конгросян. Возможно, он сможет заменить меня.

Что за нелепая мысль, тут же спохватился он и весь аж съежился, ужаснувшись, что позволил такой мысли зародиться в своем уме. Фактически это только лишний раз наглядно продемонстрировало, насколько тяжело он болен. Как будто кого-нибудь могли серьезно заинтересовать те жалкие звуки, которые издает Плавт… хотя, возможно, в более широком смысле, в более общем смысле, их можно было бы охарактеризовать во всяком случае как "этнические".

- Ваше нынешнее исчезновение из мира, - сказала Джанет Раймер, подлинная трагедия для всех нас. Ну что ж, как вы заметили, моя работа заключается в том, чтобы искать кого-то или что-то, с целью заполнить пустоту нашей жизни - хотя я понимаю в душе, что это невозможно. И все-таки я и дальше буду пытаться это делать. Спасибо вам, Ричард. Мне очень приятно, что вы согласились поговорить со мною, учитывая ваше состояние. Желаю вам хорошо отдохнуть.

- Единственное, на что я надеюсь, - это на то, что не заразил вас своим телесным зловонием.

С этими словами он отключил связь. Оборвал свою последнюю нить, понял он, что еще связывала его с миром межличностных отношений. Наверное, я уже больше никогда не стану даже говорить по телефону. Я чувствую, что мир, окружающий меня, еще больше сузился. Боже, когда же это все закончится? Но электрошоковая терапия должна обязательно помочь, этот процесс сокращения замедлится, реверсируется или хотя бы, по крайней мере, приостановится.

Может быть, стоило бы попытаться получить помощь Эгона Саперба, отметил он про себя. Несмотря на Акт Макферсона. Нет, это безнадежно;

Саперб больше не существует, как психоаналитик он теперь вне закона, по крайней мере, в том, что касается его взаимоотношений со своими пациентами. Эгон Саперб мог все еще продолжать существовать как личность, в своем физическом воплощении, однако само понятие "психоаналитик" теперь больше к нему уже неприменимо, как будто он им никогда и не был. О, как мне его не хватает! Если бы только я мог проконсультироваться у него хотя бы один раз! Черт бы побрал этот "АГ Хемие", и то могущественное хобби, которое его поддерживает, и его огромное влияние на отдельных членов правительства. А что если попытаться передать кому-либо из них или даже им всем это мое мерзкое зловоние?

Да, да, я позвоню им, решил он. Спрошу, нет ли у них в наличии сильнодействующего моющего средства, и одновременно с этим заражу их - они этого вполне заслуживают.

Он нашел в телефонной книге номер отделения "АГ Хемие" в Сан-Франциске и, прибегнув к психокинезу, набрал его.

Они еще пожалеют о том, что заставили принять этот закон, сказал самому себе Конгросян, наблюдая за тем, как устанавливается видеофонная связь.

- Позвольте мне переговорить с вашим главным химиопсихотерапевтом, сказал он, когда на его вызов ответила дежурная по связи фирмы "АГ Хемие".

Вскоре из аппарата раздался очень деловой мужской голос: полотенце, наброшенное на экран, лишило Конгросяна возможности рассмотреть, кто с ним говорит, но, судя по голосу, человек этот был молодым, энергичным и явно высококвалифицированным профессионалом.

- Это станция Б. Говорит Меррилл Джадд. Кто со мной говорит и почему вы заблокировали видеоканал? - в голосе химиопсихотерапевта сквозило раздражение.

- Вы не знакомы со мною, мистер Джадд, - сказал Конгросян, а сам подумал - самая пора перезаразить их всех.

Подойдя как можно ближе к экрану видеофона, он резким движением смахнул с него полотенце.

- Ричард Конгросян, - узнал его химиопсихотерапевт. О, я вас знаю, во всяком случае как артиста.

Он действительно оказался человеком молодым с очень серьезным выражением лица - заниматься какой-либо чепухой в его присутствии было бы совершенно неуместно. Но было заметно и то, что это человек, совершенно отрешенный от мира сего, настоящий психопат.

- Большая для меня честь, сэр, встретиться с вами, - продолжал он.

Что я могу для вас сделать?

- Мне нужно противоядие, - сказал Конгросян, - от отвратительного зловония, которым наградила меня гнусная рекламка Теодоруса Нитца. Вы знаете, та, что начинается вот так: "В мгновенья тесной интимной близости с теми, кого мы любим, особенно тогда и возникает опасность оттолкнуть острым" и так далее…

Ему ненавистно было даже вспоминать об этом; исходящее лот его тела зловоние становилось еще сильнее, когда он это делал, если, конечно, такое было возможно. А он так жаждал подлинных контактов с другими людьми, так остро ощущал свою отчужденность!

Я вас напугал чем-то? - спросил он.

Продолжая рассматривать его своими умными проницательными глазами классного специалиста, служащий "АГ Хемие" произнес:

- Я не испытываю особой тревоги. Естественно, я наслышан о той дискуссии, которая возникла в научных кругах в связи с вашим эндогенного характера, то есть чисто внутреннего происхождения, психосоматическим заболеванием, мистер Конгросян.

- Хорошо, - с трудом выдавил из себя Конгросян, - только позвольте мне обратить ваше внимание на то, что болезнь эта экзогенного характера; ее возбудила рекламка Нитца.

Его очень огорчило, что этот незнакомец, что по сути весь мир не только знает, но и оживленно обсуждает состояние его психики.

- У вас, должно быть, была внутренняя предрасположенность, - сказал Джадд, - к тому, чтобы таким неприятным для вас образом на вас подействовала рекламка Нитца.

- Совсем наоборот, - возразил Конгросян. - И я намерен предъявить иск агентству Нитца стоимостью в несколько миллионов - я полностью готов к тому, чтобы качать тяжбу. Но пока совсем не об этом речь. Что вы в состоянии для меня сделать, Джадд? Вы ведь сейчас ощущаете этот запах, разве не так? Признайтесь в том, что ощущаете, и тогда мы сможем выяснить, какими возможностями лечения вы располагаете. Я много лет регулярно встречался с одним психоаналитиком, доктором Эгоном Сапербом, но теперь, спасибо за это вашему картелю, я лишен такой возможности.

- Гм, - только и произнес в ответ на эту тираду Джадд.

- И это все, что вы в состоянии предпринять? Послушайте, для меня совершенно невозможно покидать эту больничную палату. Инициатива должна исходить от вас. Я взываю к вам. У меня отчаянное положение. Если оно еще больше ухудшится…

- Это необычная просьба, - сказал Джадд, - Мне необходимо поразмыслить над нею. Я не в состоянии ответить вам немедленно, мистер Конгросян. Как давно имело место это заражение от рекламки Нитца?

- Приблизительно месяц тому назад.

- А до этого?

- Смутные навязчивые идеи. Состояние неосознаваемой тревоги. Почти постоянная душевная депрессия. Я задумывался временами над этими отдаленными симптомами чего-то очень серьезного, но до поры до времени мне как-то удавалось выбрасывать такие мысли из головы. Очевидно, я уже давно борюсь с какой-то коварно подкрадывающейся душевной болезнью, которая постепенно разъедает мои способности, притупляет их остроту.

Настроение у него было совершенно подавленное.

- Я, пожалуй, прилечу к вам в госпиталь.

- О, протянул удовлетворенно Конгросян.

Тогда я уж точно смогу заразить вас, отметил про себя он. А вы, в свою очередь, занесете эту инфекцию в свою собственную компанию, перезаразите весь этот свой гнусный картель, который является виновником прекращения деятельности д-ра Саперба в качестве практикующего психоаналитика.

- Пожалуйста, сделайте мне такое одолжение, - вслух произнес он. Мне очень хотелось бы проконсультироваться с вами с глазу на глаз. И чем скорее, тем лучше. Но предупреждаю вас: я не буду нести ответственности за последствия. Сопряженный с посещением риск - это ваше дело.

- Риск? Что ж, попробую рискнуть. Что, если я это сделаю сегодня же, во второй половине дня? У меня есть свободный час. Скажите, в каком невропсихиатрическом госпитале вы сейчас находитесь, и если это неподалеку…

Джадд стал искать ручку и блокнот.

***

Время полета в Дженнер для них пролетело почти незаметно, и во второй половине дня они совершили посадку на вертолетной площадке в окрестностях городка; времени у них было еще хоть отбавляй для того, чтобы проехать по шоссе к дому Конгросяна, расположенному где-то среди окружавших город лесов.

- Значит, - произнесла Молли, - нам трудно рассчитывать на то, что удастся сесть в непосредственной близости от его дома? И поэтому нам придется…

- Мы наймем такси, - сказал Нат Флайджер.

- Понятно, - сказала Молли. - Я читала о них. И водитель его, местный сельский житель познакомит вас со всеми местными сплетнями, которыми не прокормить, пожалуй, и комара. Она закрыла книгу и поднялась.

- Так вот, Нат, может быть, вы сможете разузнать все, что вам нужно, у этого водителя? О тайном подвале ужасов в усадьбе Конгросяна?

Джим Планк произнес хрипло:

- Мисс Дондольдо… - он скорчил при этом недовольную мину. - Я очень высокого мнения о Лео, но, клянусь честью…

- Вы меня не в состоянии выдержать? - спросила она, подняв бровь. Почему, хотелось бы мне знать, почему, мистер Планк?

- Прекратите, - бросил им обоим Нат, вытаскивая свою аппаратуру из вертолета и складывая ее на влажной земле.

В воздухе пахло дождем; он был тягучим, каким-то липким, и это непроизвольно вызвало у Ната чувство отвращения, его раздражала присущая этому воздуху какая-то "нездоровость".

- Для астматиков здесь, должно быть, раздолье, - заметил он, оглядываясь по сторонам.

Конгросян, разумеется, и не подумает их встречать. Это их дело найти место, где он живет, да и его самого тоже. По правде говоря, им еще крупно повезет, если он вообще их примет, а не выгонит взашей. Нат прекрасно это осознавал.

Осторожно выбираясь из кабины вертолета (на ногах у нее были легкие босоножки), Молли произнесла:

- Какой чудной здесь запах. Она вдохнула воздух полной грудью, ее яркая ситцевая блузка заметно вздулась. Ух. Будто здесь повсюду гниет растительность.

- Так оно и есть на самом деле, - произнес Нат, помогая Джиму Планку с его аппаратурой.

- Спасибо, - пробормотал Планк. - Мне теперь понятен план наших дальнейших действий. Сколько времени мы намерены здесь провести?

Он посмотрел на Флайджера так, как если бы ему ничего больше так не хотелось, как снова забраться в кабину вертолета и тут же пуститься в обратный путь, лицо его выражало охватившую его панику.

- Эти места, - сказал Планк, - всегда вызывают у меня в памяти персонажи детских сказок. На ум приходят злобные тролли.

Молли посмотрела на него, а затем отрывисто рассмеялась. Подкатило такси, но за рулем его был вовсе не местный крестьянин. Это была двадцатилетней давности автоматическая модель с, хотяи самонастраивавшейся, но довольно-таки несовершенной системой управления.

Звукооператоры ЭМП быстро загрузили его своей записывающей аппаратурой и личными вещами, и такси-робот выкатился с вертолетной площадки, направляясь к дому Ричарда Конгросяна, адрес которого в системе управления такси действовал в качестве предварительной настройки.

- Хотелось бы мне знать, - произнесла Молли, наблюдая за проносящимися мимо старомодными домами и магазинами городка, - чем местные жители развлекаются в свободное время?

- Может быть, они ходят на вертолетную площадку, - предположил Нат, и глазеют на приезжих, которые от случая к случаю сюда забредают. На таких, как мы, подумал он, глядя на пешеходов, которые с любопытством рассматривали их в кабинет такси.

Мы для них главное развлечение, решил он. Других здесь определенно не бывает; у городка такой же вид, какой должен был быть до катаклизмов 1980 года; фасады магазинов по тогдашней архитектурной моде были слегка наклонными с витринами из стекла и пластиковым обрамлением, которое теперь повсюду растрескалось и было в невероятно плачевном состоянии. А возле огромного давно заброшенного и обветшалого здания супермаркета, он увидел пустую стоянку для автотранспорта - свободное пространство для средств передвижения на поверхности Земли, которых больше уже просто не существовало.

Для человека, еще хоть на что-то способного, жить здесь было равносильно одной из форм самоубийства, к такому заключению пришел Нат.

Только какая-то непонятная тяга к самоуничтожению могла побудить Конгросяна покинуть огромный, бурлящий жизнью мегаполис Варшавы, одного из крупнейших в мире центров деловой активности и коммуникаций, и переселиться в этот мерзкий, раскисший от дождей, заживо гниющий городишко. Или это была одна из форм наказания, изложенного на самого себя. Могло ли быть такое? Наказать себя за одному Богу известное преступление, возможно за что-то, каким-то образом связанное с особым случаем рождения его сына… при условии, что слухи, о которых упомянула Молли, соответствуют истине.

Он вспомнил анекдот, рассказанный Джимом Планком, тот, где психокинетик Ричард Конгросян, попав в аварию в общественном транспорте, отрастил себе руки. Но ведь у Конгросяна руки и без того были - он просто мог обходиться без их помощи при исполнении своей музыки. Без них он мог добиваться более тонких оттенков тональности, более четкого ритма и гармонии. Тем самым при интерпретации музыкальных произведений он не прибегал к каким-либо телесным функциям - ум артиста был как бы непосредственно связан с клавиатурой.

Догадываются ли уныло бредущие по этим захудалым улицам люди о том, кто живет среди них? Скорее всего, нет, ответил себе Нат. По всей вероятности, Конгросян ведет уединенный образ жизни, замкнувшись в кругу семьи и не общаясь ни с кем из соседей. Как затворник, - Да, наверное, это и неудивительно для здешних мест. А вот если местные жители узнают о Конгросяне, у них возникнет подозрение - ибо он, с одной стороны, знаменитый артист, а, с другой стороны, - человек, обладающий недюжинными пси-способностями. Вот почему ему приходится нести двойное бремя. Несомненно, сталкиваясь с этими людьми в обыденной обстановке - например, когда ему приходится что-нибудь покупать в местной бакалейной лавке, - он не пользуется своим психокинетическим даром и прибегает к услугам верхних конечностей, как и все остальные простые смертные. Если только у него решимости не больше, чем представлялось Нату…

- Когда я стану всемирно известным артистом, - сказал Джим Планк, первое, что я сделаю - это перееду вот в такую же самую глубинку, в захолустье. - В тоне его голоса явно проступал сарказм. - Это будет мне достойной наградой.

- Да, - согласился с ним Нат, - должно быть, совсем неплохо иметь возможность делать деньги на таланте, который достался тебе от природы даром.

Говорил это он как-то рассеянно - впереди он увидел толпу людей, и все его внимание переключилось на них. Знамена, демонстранты в форме… тут он сообразил, что перед ним шествие политических экстремистов, так называемых сыновей Иова, неонацистов, которые за последнее время расплодились, как тараканы, повсюду, даже здесь, в этом забытом Богом городке в Северной Калифорнии.

Впрочем, пожалуй, это и было самым подходящим местом для сыновей Иова демонстрировать сам факт своего существования. Эта пришедшая в полнейшее запустение местность прямо-таки была пропитана духом крушения всех и всяческих надежд; здесь жили те, кому на самом деле крупно не повезло в жизни. Это был заповедник испов, не игравших сколько-нибудь существенной роли в функционировании нынешней политической и экономической системы.

Партия сыновья Иова, подобно нацистской партии прошлого века, подпитывались людьми, во всем разочаровавшимися, совершенно обездоленными.

Да, именно вот эти захолустные городки, мимо которых прошло время, были настоящей питательной средой для неонацистских движений… Так что не следует удивляться, видя такое здесь.

Но ведь это были не немцы - это были американцы.

Эта мысль протрезвила Ната Флайджера. Разве можно было считать сыновей Иова всего лишь симптомом нескончаемого, не меняющегося со временем психического расстройства немецкой ментальности; такое объяснение было бы слишком простым, притянутым за уши. Ведь сегодня здесь маршировал его родной народ, его соотечественники. Он и сам мог оказаться в их рядах, если бы потерял свою работу в ЭМП, или если бы страдал от какой-нибудь другой унижавшей его человеческое достоинство социальной несправедливости, или испытывал горечь от сознания невозможности достичь чего-либо в жизни…

- Посмотрите-ка на них, - сказала Молли.

- А я как раз и смотрю, - ответил Нат.

- И думаете: "здесь мог бы оказаться и я". Верно? Честно говоря, я не вполне уверена в том, что у вас хватило бы духу вот так публично выступать в защиту своих убеждений. По сути дела, я весьма сомневаюсь, есть ли у вас вообще какие-либо убеждения. Смотрите, смотрите. Здесь сам Гольц.

Она была права. Бертольд Гольц, фюрер, присутствовал здесь сегодня.

Этот человек появлялся и исчезал каким-то странным, совершенно непонятным образом - никогда нельзя было предугадать заранее, где и когда он может в любую минуту внезапно объявиться.

Наверное, Гольц располагает возможностями, которые предоставляет использование принципа фон Лессинджера. Возможностью путешествовать во времени.

Это может дать Гольцу - так размышлял Нат - определенное преимущество перед всеми другими харизматическими лидерами прошлого, которое заключалось в том, что с помощью перемещения во времени он мог бы сделаться более или менее вечным, непроходящим. Его нельзя было бы убрать с политической сцены каким-либо тривиальным способом. Кстати, этим, вероятно, объясняется и тот факт, что так и не удается раздавить это движение. Его уже давно очень интересовало, почему это Никель терпит такое. А терпит она, вероятнее всего, только потому, что вынуждена терпеть.

Гольца, конечно, можно было бы убить, но тогда в будущее просто отправился бы Гольц более раннего образца и заменил убитого; Гольц будет продолжать жить, не старея и не меняясь внешне неопределенно долгое время, и это, в конечном счете, принесет движению ни с чем не сравнимую пользу, потому что у него будет руководитель, который не пойдет по стопам Адольфа Гитлера, у него не разовьется сифилис мозга или другое ведущее к деградации личности заболевание.

Джим Планк, весь поглощенный разворачивавшимся перед его взором зрелищем, пробормотал:

- Весьма представителен этот сукин сын, а?

На него, похоже, Гольц тоже произвел глубокое впечатление. Человек этот мог бы запросто сделать карьеру в кино или на телевидении, подумалось Нату. А еще больше ему подошла роль эстрадного конферансье, она в большей степени соответствовала его натуре, чем та, которую он взялся исполнять в политической жизни. У Гольца, несомненно, был шик. Высокий, всегда задумчивый, с оттенками некоторой грусти на лице… Гольцу на вид было лет сорок пять, стройность, мускулистая подтянутость юноши были ему уже не свойственны. Маршируя, он обильно потел. Какими чисто физическими качествами обладал этот человек? В нем ничего не было таинственного и неземного, да и печатью особой духовности не было отмечено его волевое, мясистое лицо.

Демонстранты перегруппировались, окружили такси со всех сторон.

Машина остановилась.

- Он научился повелевать даже машинами, - язвительно заметила Молли.

- По крайней мере, местными.

Она рассмеялась, но смех ее был отрывистым, даже как м-то встревоженным.

- Нам бы лучше освободить дорогу, - сказал Джим Планк, - не то они просто промаршируют через нас, как колонны марсианских муравьев.

Он потянулся к органам управления роботакси.

- Черт бы побрал эту развалюху; она не подает никаких признаков жизни.

- Убита ужасом, - съязвила Молли.

В первом ряду демонстрантов, в самом центре, шагал Гольц, держа в руках многоцветное, развевающееся по ветру, матерчатое знамя. Завидев их, Гольц что-то кричал. Нату не удалось разобрать, что именно.

- Он говорит нам - убирайтесь прочь с дороги, - сказала Молли. - Нам, может быть, все-таки лучше позабыть о записи музыки Конгросяна, выйти из такси и присоединиться к нему? Записаться в его движение. Что вы там бормочете, Нат? Вот ваш шанс. Вы сможете совершенно справедливо заявить, что были вынуждены это сделать.

Она отворила дверцу кабины и легко спрыгнули и легко спрыгнула на тротуар.

- Я не намерена рисковать своей жизнью из-за того, что произошло короткое замыкание в одной из цепей автомата, устаревшего лет на двадцать.

- Хайль, могущественный вождь, - коротко произнес Джим Планк и, также, выпрыгнув, присоединился на тротуаре к Молли, не мешая двигаться демонстрантам, которые теперь, как единое целое, что-то гневно и оживленно жестикулировали.

- Я остаюсь здесь, - сказал Нат и не вышел из такси, окруженный со всех сторон звукозаписывающей аппаратурой.

Рука его машинально легла на драгоценнейший "Ампек Ф-A2", он не намерен был бросить его на произвол судьбы даже перед лицом самого Бертольда Гольца.

Быстро подойдя к машине, Гольц весь как-то сразу расплылся в улыбке.

Это была вполне дружелюбная улыбка, которая должна была свидетельствовать о том, что, несмотря на всю серьезность своих политических намерений, Гольц в своем сердце оставил еще место и для кое-кого сочувствия к ближнему.

- У тебя тоже неприятности? - обратился Гольц непосредственно к Нату.

Теперь первый ряд демонстрантов, - включая и самого вождя поравнялся со старым, обшарпанным роботакси. Шеренга разделилась на две части, которые неровной линией обогнули машину с обеих сторон. Гольц, однако, остановился. Он вынул из кармана мятый красный носовой платок и вытер им лоснившуюся от пота кожу затылка и лба.

- Извините за то, что оказался у вас на дороге, - буркнул Нат.

- Ерунда, - еще раз улыбнулся Гольц. - Я давно уже жду вас.

- Он поднял взор, в его темных умных глазах засветились тревожные огоньки.

- Нат Флайджер, заведующий отделом репертуара и исполнителей Электронно-Музыкальных Предприятий из Тихуаны. Забравшийся в эту глушь, изобилующую папертниками и лягушками для того, чтобы записывать Ричарда Конгросяна… потому что вам не посчастливилось своевременно узнать, что Конгросяна нет дома. Он в нейропсихиатрической клинике Франклина Эймса в Сан-Франциске.

- О Господи, - воскликнул Нат, отпрянув назад.

- Почему вместо Конгросяна не записать меня? - спросил Гольц весьма добродушным тоном.

- Сделать - что?

- О, я могу накричать или даже напеть несколько очень актуальных лозунгов для вас. Длительностью примерно в полчаса… этого хватит, чтобы заполнить пластинку малого формата. Может быть, сегодня или завтра она еще не будет хорошо продаваться, но когда-нибудь в обозримом будущем…

Тут Гольц подмигнул Нату.

- Благодарю покорно, - спокойно отверг его предложение Нат.

- Ваше существо с Ганимеда слишком непорочно, слишком целомудренно для того, что мне придется сказать?

Его улыбка начисто была лишена какого-либо тепла; она будто неподвижно приросла к определенным местам на его лице.

- Я еврей, мистер Гольц, - сказал Нат. - Поэтому мне трудно взирать с особым энтузиазмом на это неонацистское движение.

Гольц на какое-то время задумался.

- Я тоже еврей, мистер Флайджер. Или, правильнее сказать, израильтянин. Можете проверить. Это общеизвестный факт. Его может подтвердить справочная служба любой приличной газеты для информационного агентства.

Нат взглянул на него с удивлением.

- Наш общий противник, ваш и мой, - произнес Гольц, - это система Дор Альте. Вот кто подлинные наследники нацистского прошлого. Задумайтесь над этим. Правительство и стоящие за ним картели. Все эти "АГ Хемие", "Карп унд Зоннен Верке" и так далее. Вам разве это не известно? Где вы были, Флайджер? Вы, что, не слышите меня?

- Слышу, - ответил после некоторой паузы Нат. - Но что-то это не очень меня убеждает.

- Тогда я поведаю вам вот что, - произнес Гольц. - Наша муттер Николь и ее приспешники собираются воспользоваться принципом фон Лессинджера, согласно которому возможны путешествия во времени, для того, чтобы связаться с Третьим Рейхом, с Германом Герингом, если уж быть до конца точным. Разве это вас не удивляет?

- Я… кое-какие слухи до меня дошли, - признался, пожав плечами, Нат.

- Вы не Гост, Флайджер, - сказал Гольц. - Как и я, как и все мои люди. Мы всегда в стороне. Нам не положено слышать даже слухи. Утечки информации не должно было быть ни малейшей. Ведь не для наших ушей, не для испов предназначены эти слухи - вы согласны со мною? Но переправить жирного Германа из прошлого в нашу эпоху - это уж, пожалуй, слишком, разве вы тоже не сказали бы так?

Он изучающе вглядывался в лицо Ната, ожидая, какою будет его реакция.

- Если это правда… - немного подумав, начал было Нат.

- Это правда, Флайджер, - кивнул Гольц.

- Тогда это проливает несколько иной свет на ваше движение.

- Тогда переходите на мою сторону, - сказал Гольц. - Когда эта новость будет опубликована. Когда вы узнаете, что это правда. О'кэй?

Нат ничего не сказал. Он старался не встречаться с темными, очень подвижными глазами собеседника.

- До скорого, Флайджер, - сказал напоследок Гольц.

И, подхватив свое знамя, которым он все это время подпирал кузов такси, зашагал быстрым шагом по мостовой вдогонку за своими сторонниками.

Глава 7.

Усевшись вместе в конторе "Авраама Линкольна" Дон Тишман и Патрик Дойль внимательно, изучали заявление, которое мистер Ян Дункан из триста четвертой квартиры только что составил с их помощью. Ян Дункан пожелал выступить на смотре талантов их дома, который устраивался каждые две недели, и при этом как раз тогда, когда на нем будет присутствовать разведчик талантов из Белого Дома.

Заявление, Тишман это прекрасно понимал, было чисто формальным документом. Единственное, что вызывало у них некоторое недоумение - это то, что Ян Дункан вызывался выступить в паре с другим исполнителем, который не проживал в "Аврааме Линкольне".

Размышляя над этим, Дойль произнес:

- Это его старый приятель по воинской службе. Он когда-то рассказывал мне о нем; они вдвоем уже выступали много лет тому назад. Музыка в стиле "Барокко" на двух кувшинах. Новинка.

- А в каком жилом доме проживает этот его приятель? - спросил Тишман.

Одобрительная виза на заявлении всецело зависела от того, каковы в настоящий момент взаимоотношения между "Авраамом Линкольном" и этим другим жилым домом.

- Ни в каком. Он торгует полуразвалившимися марсолетами у Луни Люка того самого, вы знаете, о ком идет речь. Этими дешевыми маленькими летательными аппаратами, на которых умудряются добираться до Марса. Он живет на стоянке, как я понимаю. Стоянка все время меняет свое местонахождение - существование поистине кочевое. Я уверен, что вы об этом слышали.

- Слышал, - согласился Тишман, - и именно поэтому об одобрении такого заявления не может быть и речи. Мы не можем разрешить подобное выступление на нашей сцене, не можем предоставить сцену человеку, который занимается столь предосудительным ремеслом. И я не усматриваю причин, которые не позволяют вашему Яну не играть на своем кувшине соло. Меня нисколько не удивит, если это его выступление окажется более, чем удовлетворительным.

Просто это не в наших традициях - допускать чужаков к участию в наших концертах; наша сцена предназначена исключительно для нашего люда, так было всегда и так всегда будет. Поэтому дальнейшее обсуждение этого вопроса не имеет никакого смысла.

Он решительно поглядел на капеллана.

- Верно, - согласился Дойль. - Но ведь нет же ничего предосудительного, если кто-нибудь из нас приглашает родственника поглядеть на смотр наших талантов… Так почему же тогда отказывать армейскому приятелю? Почему отказывать ему в возможности выступить? Это имеет очень большое значение для поднятия морального духа Яна. Насколько я его понял, ему кажется, что в последнее время все у него идет вкривь и вкось. Он не очень-то умный человек. В самом деле, ему, как мне кажется, лучше бы заниматься физическим трудом. Но, если у него есть артистические способности, взять например, эту его идею с кувшинами…

Проверяя свои документы, Тишман выяснил, что представление в "Аврааме Линкольне" посетит наивысшего ранга разведчик Белого Дома, мисс Джанет Раймер. Лучшие номера, подготовленные жильцами, будут, разумеется, оставлены именно на этот вечер… так что Дункану и Миллеру с их экзотическим оркестром на кувшинах придется добиваться привилегии выступить именно этим вечером в острой конкуренции, а ведь совсем немало будет номеров - так во всяком случае полагал Тишман - определенно более высокого качества. Ведь это, что там не говори, просто кувшины… и даже не электронные. Но с другой стороны…

- Ладно, - выразил он вслух свое решение. - Я согласен.

- Вы еще раз проявили себя человечным, - не преминул подчеркнуть Дойль, причем у него было такое умильное выражение лица, что вызвало у Тишмана отвращение. - Как я полагаю, мы все насладимся мелодиями Баха и Вивальди в исполнении Дункана и Миллера на их неподражаемых кувшинах.

Тишман, поморщившись, неохотно кивнул.

***

Это Джо Пард, самый старый жилец дома, уведомил Винса Страйкрока о том, что его жена - или, если уж быть более точным, его бывшая жена Жюли, живет на самом верхнем этаже у Чика. И находится там все это время.

У моего собственного брата, с горечью отметил Винс, все еще не в состоянии постичь услышанное.

Время было уже позднее, почти одиннадцать часов, близкое к комендантскому часу. Тем не менее, Винс тотчас же решительно направился к лифту и мгновеньем позже уже поднимался на самый верхний этаж "Авраама Линкольна".

Я убью его, твердо решил он. А еще лучше - убью их обоих.

И мне это, по всей вероятности, сойдет с рук, рассудил он, перед лицом суда присяжных, состав которых подбирался среди жильцов дома по жребию, потому что, в конце-то концов, я не кто иной, как паспортист, официальный учетчик удостоверений личности; все это понимают, и я пользуюсь всеобщим уважением. Мне люди доверяют. А какое положение занимает Чик, здесь, в нашем доме? И еще я работаю в, по настоящему, солидном картеле, "Карп унд Зоннен", в то время, как Чик работает в какой-то вшивой компании, находящейся на грани банкротства. И всем это тоже прекрасно известно. Факторы, подобные этим, очень важны. Их принимают в расчет. Независимо от того, нравится ли это кому-то или нет.

И был еще один, по сути, решающий фактор, совершенно неопровержимый факт, заключающийся в том, что Винс Страйкрок был гестом, а Чик даже не мог бы представить документов, гарантирующих уплату квартирной задолженности.

Возле двери в квартиру Чика он приостановился, стучаться сразу не стал, а просто какое-то время стоял в нерешительности в коридоре. Как это все-таки ужасно, признался он в душе. Ведь в действительности-то он очень любил своего старшего брата, который в свое время так помогшему стать на ноги. А может быть, Чик для него в самом деле значит куда больше, чем Жюли?

Подняв руку, он постучался.

Дверь отворилась. На пороге стоял Чик в синем рабочем халате с журналом в руке. Он выглядел чуть старше, чем обычно, каким-то более усталым, более угнетенным, чем обычно, он даже, кажется, еще сильнее облысел.

Теперь я понимаю, почему ты не заходил ко мне все эти дни и не пытался меня утешить, - сказал Винс. - В самом деле, как ты мог это сделать, если все это время Жюли жила здесь, у тебя?

- Проходи, - сказал Чик, держа дверь нараспашку.

Усталой походкой он прошел вместе с братом в небольшую гостиную.

- Как я полагаю, ты намерен хорошенько мне досадить, - проговорил он, обернувшись. - Только этого мне еще и не хватало. Моя чертова фирма вот-вот обанкротится…

- Кого это беспокоит? - произнес, отдуваясь Винс. - Это как раз то, чего вы заслуживаете.

- Он стал искать взглядом Жюли, но нигде не видел ни ее саму, ни каких-либо следов ее вещей. Неужели старик Джо Пард опростоволосился? Это исключено. Парду было известно доподлинно все, что происходит в доме.

Сплетни составляют суть его жизни. Здесь он был непререкаемым авторитетом.

- Я слышал кое-что интересное в сегодняшнем выпуске новостей, сказал Чик, усаживаясь на кушетку напротив своего младшего брата.

- Правительство решило сделать исключение в применении Акта Макферсона. В отношении психоаналитика по имени Эгон…

- Послушай, - перебил его Винс. - Где она?

- У меня неприятностей предостаточно и без твоих этих наскоков.

Чик поглядел в упор на своего младшего брата.

- А за нее я тебе сейчас влеплю пощечину.

Винс Страйкрок едва не задохнулся от ярости.

- Я пошутил, - промямлил Чик натянуто. - Прости, за то, что так сказал. Сам не пойму, как это у меня вырвалось. Она ушла куда-то за покупками. Содержать ее - дело недешевое, кому, как не тебе знать об этом?

Тебе следовало предупредить меня. Сделать пометку на домовой доске объявлений. А вот теперь давай говорить серьезно. Я хочу предложить тебе вот что. Я хочу, чтоб ты помог мне устроиться на работу к "Карпу и сыновьям". С того самого дня, как Жюли объявилась здесь, мысль об этом не выходит у меня из головы. Если хочешь, можем считать это обоюдовыгодной сделкой.

- Никаких сделок!

- Тогда нет Жюли.

- Какого рода работу ты хотел бы получить у Карпов? - спросил Винс.

- Любую. Ну, хоть что-нибудь в отделе связей с общественностью, в сбыте, в рекламе. Только не в конструкторском бюро или на производстве.

Такого же рода работу, какую я выполнял для Маури Фрауэнциммера. В общем, работу такую, чтобы руки оставались чистыми.

С дрожью в голосе Винс произнес:

- Я устрою тебя помощником экспедитора по отгрузке.

Чик отрывисто рассмеялся.

- Прекрасная работа. А я тебе отдам за это назад левую ногу Жюли.

- Господи, - Винс уставился на него, не в силах поверить собственным ушам. - Ты или совсем развращен, или просто…

- Вовсе нет. Но у меня совсем никудышнее положение в смысле карьеры.

Всем, чем я располагаю, чтобы поставить на кон, - это твоя бывшая жена.

Что же мне еще в таком случае остается делать? Покорно уйти в небытие?

Дудки. Черта с два. Я борюсь за существование. Чик внешне казался совершенно спокойным, да и голос его звучал вполне благоразумно.

- Ты ее любишь? - спросил Винс.

Вот теперь, впервые, самообладание, казалось, оставило его брата.

- Что? О, конечно же! Я без ума от любви к ней - неужели ты сам не в состоянии понять это? - В тоне его голоса начала сквозить искренняя речь.

- Вот почему я намерен выменять за нее работу у Карпа. Послушай, Винс, она такая эгоистичная, такая ко всем враждебная - она живет только для себя одной, а на остальных ей наплевать. Насколько мне удалось это выяснить, она и сюда пришла только для того, чтобы, как можно сильнее насолить тебе.

Подумай об этом. А я вот что скажу тебе. У нас обоих неприятности в этом вопросе, в том, что касается Жюли; она губит нам жизнь. Ты согласен? Мне кажется, нам следовало бы показать ее специалисту. Честно говоря, мне одному это не под силу. Сам я не в состоянии разрешить эту проблему.

- Какому специалисту?

- Да какому угодно. Например, домовому консультанту по супружеским взаимоотношениям. Или давай отведем ее к последнему оставшемуся в СШЕА психоаналитику, этому доктору Эгону Сапербу, о котором так много твердят по телику. Давай пойдем к нему, пока его еще тоже не прикрыли. Что ты на это скажешь? Ты ведь в душе понимаешь, что я прав. Нам с тобою самим никогда не разобраться в этом мирно.

- Пойдешь ты.

- О'кэй. - Чик кивнул. - Пойду. Но ты согласен поступить именно так, как он решит? Поладили?

- Вот черт. Тогда я тоже пойду. Ты что, думаешь, я намерен зависеть от твоих голословных заявлений в отношении того, что он сказал?

Дверь в квартиру отворилась. Винс повернул голову в сторону двери. На пороге с пакетом под мышкой стояла Жюли.

- Подожди немного, - сказал Чий. - Пожалуйста.

ОН поднялся и подошел к ней.

- Мы намерены проконсультироваться в отношении тебя у психоаналитика, - сказал Винс, обращаясь к Жюли. - Таков уговор.

Взглянув на своего старшего брата, он произнес:

- Расходы делим поровну. Я не намерен в одиночку оплачивать выставленный счет.

- Ладно, - кивнул в знак согласия Чик.

Как- то неуклюже -так во всяком случае показалось Винсу - он поцеловал Жюли в щеку, погладил ее по плечу. Затем снова повернулся к Винсу.

- И я все-таки хочу устроиться на работу в "Карп унд Зоннен Верке" независимо от исхода нашего визита, независимо от того, кому из нас она достанется. Понял?

- Я… посмотрю, что я в состоянии сделать, - очень недовольным тоном, с большой обидой в голосе ответил Винс.

Он считал, что это уж слишком. Но ведь, как-никак, Чик был его братом. Существует еще такое понятие, как семья.

Подняв трубку, Чик произнес:

- Я позвоню доктору Сапербу прямо сейчас.

- В такое позднее время? - удивилась Жюли.

- Тогда завтра. Пораньше.

Чик неохотно водворил на место трубку.

- Для меня главное - начать. Все это никак не выходит у меня из головы, а у меня есть еще и другие, куда более важные проблемы.

Он бросил взгляд в сторону Жюли.

- Не подумай, что мне хотелось тебя обидеть.

- Я не согласна идти к психиатру или повиноваться тому, что он там скажет, - процедила сквозь зубы Жюли. - Если я захочу остаться с тобою…

- Мы поступим так, как скажет Саперб, - поставил ее в известность Чик, - и если он порекомендует тебе возвращаться вниз, а ты этого не сделаешь, я подам исковое заявление в суд, чтобы тебя выселили из моей квартиры. Я говорю это совершенно серьезно.

Винс еще никогда не слышал, чтобы голос его брата звучал так жестко.

Это удивило его. Наверное, это можно объяснить только банкротством "Фрауэнциммера и компаньонов". Ведь для Чика работа была всей его жизнью без остатка.

- Выпьем, - сказал Чик и направился к бару в кухне.

***

Своей разведчице талантов Джанет Раймер Николь сказала:

- Где это вы умудрились откопать такое?

Она показала в сторону исполнителей народных песен, бренчавших на гитарах незамысловатый мотивчик и гнусаво повторявших нараспев почти одни и те же слова в микрофон, установленный посредине гостиной с камелиями в Белом Доме. Она была крайне недовольна.

Джанет незамедлительно ответила деловым, пожалуй даже, несколько равнодушным тоном:

- В жилом комплексе "Дубовая ферма" в Кливленде, штат Огайо.

- Гоните их взашей назад, - сказала Николь и дала знак Максвеллу Джемисону, который сидел, и грузный и апатичный, в дальнем конце этого просторного помещения.

Джемисон тотчас же поднялся, весь подобрался и решительно двинулся к исполнителям народных песен. Они повернули головы в его сторону. На их лицах появились признаки самых мрачных предчувствий, и их заунывная песня начала угасать.

- Мне хотелось бы пощадить ваши чувства, - обратилась к ним Николь, но, как мне кажется, у нас уже вполне достаточно народной музыки для этого вечера. Извините.

Она одарила их одной из таких для нее характерных лучезарных улыбок.

Они уныло улыбнулись ей в ответ. Для них все было кончено. И они это понимали.

Назад, в комплекс "Дубовая ферма", подумалось Николь. Где вам и надлежит быть и никуда не рыпаться.

Одетый в особую форму, к ее креслу приблизился один из пажей Белого Дома.

- Миссис Тибо, - прошептал паж, - помощник государственного секретаря Гарт Макри ждет вас в алькове пасхальных лилий. Он утверждает, что вы вызывали его.

- Да, да, - сказала Николь. - Спасибо. Угостите его кофе или чем-нибудь покрепче и скажите ему, что я скоро буду.

Паж удалился.

- Джанет, - сказала Николь, - я хочу, чтобы вы прокрутили еще раз эту запись телефонного разговора с Конгросяном, которую вы сделали. Я хочу лично удостовериться, насколько серьезно он болен; когда имеешь дело с ипохондриками, трудно сразу прийти к какому-либо определенному выводу.

- Видите ли, здесь отсутствует видеочасть записи, - сказала Джанет. Конгросян полотенцем…

- Да. Я понимаю, - раздраженно прервала ее Николь. - Но я знаю его достаточно хорошо, чтобы вынести суждение и по одному его голосу. Он приобретет тщательно скрываемое им характерное качество полной сосредоточенности только на самом себе, когда он по-настоящему в беде.

Если же он просто ощущает жалость к самому себе, то становится словоохотливым.

Она встала, гости, расположившиеся по всей приемной, тоже тотчас же встали. Сегодняшним вечером их было не так уж много; час был поздний, почти полночь, а программа показа артистических талантов была весьма скудновата. Этот вечер был явно далеко не из лучших.

- Я вот что вам скажу, - несколько игриво заявила Джанет Раймер. Если мне не удастся подготовить что-нибудь получше, чем это… - она показала в сторону исполнителей народных песен, которые сейчас с угрюмыми лицами складывали свои инструменты, -…я составлю всю программу целиком из лучших рекламок Тода Нитца.

Она улыбнулась, обнажив зубы из нержавеющей стали. Николь померещилась. Джанет временами отличалась неумеренным остроумием. Она была не в меру самонадеянной и язвительной, всецело отождествляя себя с покровительствовавшим ей могущественным заведением. Джанет оставалась уверенной в себе в любое время дня и ночи, и это тревожило Николь.

Подступиться к Джанет Раймер, найти в ней какую-либо слабую струнку был чрезвычайно трудно. Неудивительно, что любая сторона жизни, любой ее аспект становились для Джанет своего рода увлекательной игрой.

На помосте для выступлений исчезнувших народных певцов сменила другая группа. Николь взглянула в программку. Это был современный струнный квартет из Лас-Вегаса; участники его через несколько секунд станут играть произведения Гайдна. Сейчас, пожалуй, самое подходящее время отправиться на встречу с Макри, решила Николь. Гайдн ей показался, в свете тех проблем, которые ей предстояло решать, слишком уж изысканным. Немножечко даже слащавым, его музыке недоставало основательности.

Когда мы заполучим сюда Геринга, подумала она, мы пригласим сюда духовой оркестр, один из тех, что играет прямо на улицах, чтобы он исполнил баварские военные марши. Нужно не забыть сказать об этом Джанет, отметила она про себя. Или мы лучше послушаем Вагнера? Ведь наци, кажется, были просто помешаны на музыке Вагнера. Да, в этом она была абсолютно уверена. Она штудировала книги по истории Третьего Рейха; доктор Геббельс в своих дневниках не раз упоминал о том благоговении, которое испытывали высшие нацистские чины на представлениях "Кольца Нибелунгов". Или это был "Мейстерзингер"? Мы бы могли устроить так, чтобы духовой оркестр играл попурри на темы из "Парсифаля", решила Николь. В темпе марша, разумеется, как раз для этих якобы "юберменшей" - сверхлюдей из Третьего Рейха.

В течение ближайших двадцати четырех часов специалисты, занимающиеся эксплуатацией аппаратуры фон Лессинджера, должны завершить прокладку туннеля в 1944 год. Это будет совершенно фантастическим достижением, но, по всей вероятности, к этому же времени завтра Герман Геринг будет уже здесь, в нашей эпохе, выдернутый из своего собственного времени самым коварным из всех посредников Белого Дома, щуплым высохшим пожилым майором Такером Беренсом. Практически, самым что ни на есть Дер Альте, если не считать того, что армейский майор Беренс - человек живой, настоящий, который дышит, а не симулирует. По крайней мере, насколько ей это известно. Хотя временами ей начинало и впрямь казаться, что она существует в среде, состоящей полностью из искусственных творений, порожденных техническими достижениями картельной системы, в частности, "АГ Хемие" в тайне сговорившимся с "Карп Унд Зоннен Верке". Их одержимость различными искусственными созданиями, эрзац-реальностью была, если говорить честно, для нее совершенно невыносима. За многие годы сотрудничества с такими картелями в ней развилось чувство животного страха перед ними.

- У меня назначена аудиенция, - сказала она Джанет. - Извините меня.

Она поднялась и вышла из приемной с камелиями. Двое людей из НП пристроились к ней сзади, как только она вышла в коридор, который вел к алькову пасхальных лилий, где ее дожидался Макри.

В алькове Гарт сидел еще с одним мужчиной, в котором она распознала по его форме - одного из высших чинов тайной полиции. Однако, кто это конкретно, она не знала. Очевидно, он прибыл вместе с Гартом: сейчас они, не зная о том, что она уже рядом, тихо совещались друг с другом.

- Вы уже уведомили Карпа с сыновьями? - спросила она у Гарта.

Тотчас же оба мужчины вскочили и, всем своим видом выказывая почтение к ней.

- О да, миссис Тибо, - ответил Гарт. - По крайней мере, - я лично проинформировал Антона Карпа о том, что симулакрон, изображающий Руди Кальбфлейша, в самом скором времени прекратит свое функционирование. Но я еще не поставил их в известность о том, что следующий симулакрон будет нами получен по другим каналам.

- Почему вы не сообщили им об этом? - спросила Николь. Взглянув на своего компаньона. Гарт произнес:

- Миссис Тибо, это Уайлдер Пэмброук, новый комиссар НП. Он предупредил меня о том, что в "Карп унд Зоннен" проведено закрытое тайное заседание высших администраторов картеля, где была обсуждена возможность того, что контракт на поставку и изготовление нового Дер Альте будет заключен с какой-то иной фирмой. - Здесь Гарт сделал паузу, чтобы пояснить. - У НП, разумеется, есть немало лиц, работающих у Карпа - об этом нет нужды распространяться.

Николь обратилась к комиссару НП:

- И что же намерены предпринять Карпи?

- "Карп Вере" обнародует тот факт, что Дер Альте являются искусственными созданиями, что последний Дер Альте - живой человек занимал свой пятьсот пятьдесят лет тому назад.

Пэмброук с шумом прочистил горло; ему казалось, было не по себе.

Разумеется это чистейшее нарушение основного закона. Такое знание представляет собой государственную тайну и не может быть раскрыто перед испами. Как Антон Карп, так и его отец, Феликс Карп, прекрасно это понимают; они обсудили эти аспекты на своем заседании. Они понимают, что они - как и все остальные руководители фирмы высшего уровня - будут мгновенно привлечены к самой строгой ответственности.

- И тем не менее они не побоятся это сделать, - сказала Николь и тут же отметила про себя: значит, мы верно оценивали обстановку.

Люди Карпа уже очень сильны. Они обладают слишком уж большой автономией. И без борьбы не откажутся от достигнутого.

- Те кто занимают наивысшие посты в иерархии картеля, отличаются особым упрямством и высокомерием, - подтвердил ее мысли Пэмброук. - Это, пожалуй, последние настоящие носители прусской традиции. Главный прокурор просит, чтобы вы связались с ним прежде, чем перейти к решительным действиям. Он считает своим долгом наметить в общих чертах направление государственного судебного процесса против "Верке", и хотел бы обсудить с вами некоторые юридические тонкости. Как только он получит официальное уведомление.

Пэмброук искоса поглядел на Николь.

- Судя по моим данным, картельная система слишком огромна, слишком крепко сколочена, чтобы ее можно было свалить одним или несколькими ударами. Как я полагаю, вместо прямых действий против нее, правильнее было бы осуществить кое-какие иные меры в качестве компенсации. Мне кажется, это более предпочтительно и, главное, - выполнимо.

- Но ведь это мне решать, как поступить, - спокойно заметила Николь.

И Гарт Макри, и Пэмброук почтительно кивнули в унисон.

- Я обсужу это вопрос с Максвеллом Джемисоном, - в конце концов решила она. - Пусть Макс поразмыслит и четко определится в отношении того, как эта информация с Дер Альте будет воспринята испами, неинформированной общественностью. Я себе пока что совершенно не представляю, как они к этому отнесутся. Взбунтуются ли они? Или это покажется им просто забавным недоразумением? Лично я склоняюсь скорее ко второму. Я сама нахожу это забавным. И не сомневаюсь в том, что так это мне показалось бы и в том случае, если бы я была, ну, скажем, мелким служащим какого-нибудь картеля или правительственного агентства. Вы со мною согласны?

Никто из ее собеседников не улыбнулся в ответ на ее слова. Они оба оставались сосредоточенными и мрачными.

- По-моему, позвольте мне ясно высказаться на сей счет, - сказал Пэмброук, - обнародование этой информации опрокинет все здания нашего общества.

- Но ведь это в самом деле так забавно, - не унималась Николь. Разве не так? Руди-манекен, эрзац-творение картельной системы - и, вместе с тем, наивысшее избираемое должностное лицо СШЕА. Эти люди голосовали за него и за тех других Дер Альте до него вот уже на протяжении целых пятидесяти лет - извините, но это не может не смешить. Как еще иначе можно отнестись к этому?

Она теперь и сама смеялась; сама мысль о том, что можно было много лет ничего не знать об этой "Гехаймнис", этой высшей государственной тайне, и вдруг узнать ее и не рассмеяться при этом, была выше ее разумения.

- Я думаю, что я все-таки предприму решительные действия, - сказала она Гарту. - Да, я приняла решение. Свяжитесь завтра же утром с "Карп Варке". Говорите непосредственно как с Антоном, так и Феликсом. Скажите им как бы между прочим, что вы арестуете их сразу же, стоит им только сделать малейшую попытку предать нас в глазах испов. Скажите им, что НП уже готова их взять.

- Хорошо, миссис Тибо, - мрачно произнес Гарт.

- И не принимайте это слишком близко к сердцу, - сказала Николь. Если Карп не уймется и все-таки раскроет эту "Гехаймнис", мы все равно как-нибудь это переживем - мне кажется, что здесь вы не совсем правы. Это не будет означать конец нашего статуса-кво.

- Миссис Тибо, - сказал Гарт, - если Карп обнародует эту информацию, независимо от того, как к этому отнесутся испы, больше уже никогда не будет ни одного нового Дер Альте. А если следовать букве закона, то ваши властные полномочия проистекают только из того, что вы его жена. Такое не очень-то укладывается в голове, потому что… - Гарт замолчал в нерешительности.

- Ну, говорите!

- Потому что ясно каждому, независимо от того притом или испом он является, что вы обладаете наивысшей властью в нашем истэблишменте. И очень важно любыми доступными способами поддерживать миф о том, что каким-то образом, пусть даже и не прямо, но этой властью вы наделены из рук народа посредством всенародного голосования.

Наступило неловкое молчание.

- НП, пожалуй, - произнес наконец Пэмброук, - следовало бы взять за жабры эти Карпов и еще до того, как им удастся обнародовать свою "Белую Книгу". Таким образом мы отсечем их от средств массовой информации.

- Даже под арестом, - заметила Николь, - Карпам удастся получить доступ по меньшей мере к одному из этих средств. Нужно смотреть фактам в глаза.

- Но их репутация, если они окажутся арестованными…

- Единственным верным решением, - произнесла Николь задумчиво, как бы рассуждая вслух, - было бы физическое уничтожение всех тех высших руководителей фирмы, которые посетили это собрание, где обсуждались опросы высокой политики. Другими словами, всех служащих картеля, имеющих статус гост, независимо от того, сколько их там. Даже если количество их будет исчисляться сотнями.

Другими словами, отметила она про себя - самая настоящая чистка.

Такая, какую можно было бы увидеть разве что во время революции.

Она вся съежилась от этой мысли.

- Нахт и Нобел, - прошептал Пэмброук.

- Что? - спросила Николь.

- Термин, которым нацисты обозначали незримых агентов правительства, которые специализировались на политических убийствах. - Он хладнокровно поглядел на Николь. - Ночь и туман. Они входили в состав эйнзацкоманд.

Чудовища. Разумеется, наша национальная полиция, наша НП не располагает ничем подобным. Очень жаль. Так что вам придется действовать, опираясь на помощь со стороны военных. Мы вам здесь не подмога.

- Я пошутила, - сказала Николь.

Оба ее собеседника теперь с нескрываемым интересом смотрели на нее.

- Никаких чисток, - продолжила Николь. - Их не было ни одной со времени Третьей мировой войны. Вам это прекрасно известно. Мы стали слишком цивилизованными для массовых убийств.

Пэмброук нахмурился, его губы нервно подергивались.

- Миссис Тибо, - сказал он. - Когда специалисты из Института фон Лессинджера доставят Геринга в нашу эпоху, вы, возможно, сумеете устроить так, чтобы сюда была доставлена и необходимая вам эйнзацкоманда. Вот она и сможет взять на себя труд расправы с Карпами, а затем вернуться в свою эру Варварства.

Николь уставилась на него, широко открыв рот от удивления.

- Я говорю серьезно, предпочтительнее - для нас, чем позволить Карпам сделать достоянием самых широких кругов общественности те абсолютно секретные сведения, которыми они располагают. Последнее - наихудшая альтернатива из всех, это угроза самым устоям нашего миропорядка.

- Я с вами совершенно согласен, - сказал Гарт Макри.

- Это безумие, - произнесла Николь.

- В самом ли деле? - не без удивления вопросил Гарт Макри, посредством применения принципов, разработанных фон Лессинджером, мы получили доступ к прекрасно подготовленным убийцам, а, как вы сами на это только что указали, в нашу эпоху такие профессионалы просто не существуют.

Я сомневаюсь в том, что уничтожить придется десятки или сотни лиц. Как мне кажется, круг убитых может быть ограничен Советом Директоров и вице-президентами картеля. Самое, пожалуй, большее - восемь человек.

- И, - горячо поддержал его Пэмброук, - эти восьмеро, высшие администраторы Карпа, являются преступниками де-факто: они собрались и организовали заговор против законного правительства. Их следует рассматривать наравне с сыновьями Иова. С этим Бертольдом Гольцом.

Несмотря на то, что они одевают галстуки-бабочки каждый вечер и пьют изысканные вина, а не маршируют по улицам и не спят в трущобах.

- Позвольте мне заметить, - сухо произнесла Николь, - что все мы де-факто являемся преступниками. Потому что вся наша власть - как вы сами подчеркнули, зиждется на тотальном обмане. И притом огромнейшего масштаба.

- Но наше правительство законно - сказал Гарт. - Независимо от того, с помощью ли мошенничества или какого-либо иного способа оно пришло к власти. И этот так называемый "тотальный обман" совершен в высших интересах всего народа. Мы пошли на него совсем не для того, чтобы подвергнуть хоть кого-нибудь эксплуатации - в отлично от картельной системы, которая именно с этого и живет! Нашей целью вовсе не является насытиться кровью за счет кого-либо другого.

По крайней мере, отметила про себя Николь, это то, в чем мы пытаемся убедить себя сами.

- поговорив только что с главным прокурором, - почтительно произнес Пэмброук, - я знаю теперь, какие чувства вызывает у него все более растущее влияние картелей. У Эйнштейна такое ощущение, что им обязательно нужно укоротить руки. Это очень существенно.

- Возможно, - сказала Николь. - У вас просто выработалась переоценка значения картелей. Я не могу этого сказать о себе. Нам, наверное, следовательно бы подождать денек-другой, когда среди нас будет Герман Геринг, и мы сможем проконсультироваться с ним по данному вопросу.

Теперь оба мужчины глядели на нее, широко разинув рты.

- Это я так, пошутила, - сказала она.

Но не покривила ли она при этом душой? В этом она и сама не могла разобраться.

- А ведь в конце-то концов именно Геринг, - сказала она, - основал гестапо.

- Я бы никогда не смог одобрить этого, - высокомерно заявил Пэмброук.

- Но не вы определяете политическую линию нашего правительства, напомнила ему Николь. - Формально этим должен заниматься Руди. То есть я. Я могу принудить вас действовать от моего имени по данному вопросу. И вы станете это делать - если, разумеется, не предпочтете присоединиться к сыновьям Иова и маршировать в их рядах, швыряя булыжники и скандируя лозунги.

И Гарт Макри, и Пэмброук чувствовали при этом себя весьма неуютно.

Они были крайне недовольным таким поворотом беседы.

- Не пугайтесь раньше времени, - попыталась успокоить их Николь. - Вы понимаете, что является подлинной основой политической власти? Не пушки или войска, а способность заставить других делать то что, по вашему мнению, они должны делать. Любыми уместными для этого методами. Я знаю, что в состоянии заставить НП делать все, что мне хочется - несмотря на все те чувства, что вы испытываете при этом лично. Я в состоянии и Германа Геринга заставить делать то, что мне захочется. И не Герингу принимать решения - это сугубо моя прерогатива.

- Я надеюсь, - произнес Пэмброук, - что вы не заблуждаетесь, когда говорите о том, что вам удастся справиться с Герингом. Признаюсь, я изрядно напуган этим экспериментом с прошлым. Вы можете этим отворить опасные шлюзы. Геринг далеко не клоун.

- Я прекрасно осознаю это, - сказала Николь. - Только вот не позволяйте себе вольность давать мне советы, мистер Пэмброук. Не такая у вас должность.

Пэмброук покраснел, молчал какое-то время, затем произнес тихо:

- Извините меня. А теперь, если у вас нет возражений, миссис Тибо, мне бы хотелось поднять перед вами еще один вопрос. Речь идет о единственном оставшемся психоаналитике, ныне еще практикующем на всей территории СШЕА. О докторе Эгоне Сапербе. В объяснении причин НП, по которым ему позволено…

- Я не желаю ничего об этом слышать, - сказала Николь. - Я только хочу, чтобы вы занимались своим делом. Да будет вам известно, я с самого начала не одобряла Акт Макферсона. Поэтому вы вряд ли можете от меня ожидать, что я стану возражать, если он не будет в полной мере выполняться.

- Пациент, о котором идет речь…

- Пожалуйста, - довольно резко оборвала его Николь.

Пэмброук послушно пожал плечами, выражение его лица осталось бесстрастным.

Глава 8.

Как только они отправились в конференц-зал на первом этаже дома "Авраам Линкольн", Ян Дункан, хвостом волочась за Элом Миллером, увидел плоское, трусливо удиравшее с их дороги марсианское существо, так называемую папоолу. Он тут же резко остановился.

- Это ты привел ее сюда?

- Ничего ты не понимаешь, - произнес Эл. - Разве нам не нужно обязательно добиться успеха?

Немного поразмыслив, Ян произнес:

- Но не таким путем.

Он все понял. Папоола овладеет умами и чувствами собравшихся, как это удается ей делать с прохожими. Она окажет экстрасенсорное воздействие на них, подталкивая их к благоприятному решению. Что вполне согласовывалось с моральными принципами продавца полуразвалившимися летательными аппаратами, сущими драндулетами, как их величали в народе, а стоянки их - "притонами драндулетов". Для Эла это было совершенно естественной нормой поведения, сообразил Ян. Если им не удастся добиться успеха виртуозной игрой на кувшинах, они обеспечат благоприятный для себя результат конкурса с помощью папоолы.

- Неужели ты сам себе наихудший враг? - оживленно жестикулируя, прошептал Эл. - Это просто маленькая хитрость, характерная для торговой рекламы. К такой рекламе прибегают вот уже целое столетие - это древний, вполне респектабельный метод привлечения общественного мнения в нужную для себя сторону. Я вот что хочу сказать: давай смотреть фактам в лицо, мы уже очень давно не практиковались в игре на кувшинах.

Он притронулся к пульту управления у себя на поясе, и папоола поспешила вперед, чтобы нагнать их. Эл еще раз что-то сделал у себя на поясе…

И в сознании Яна убедительно зазвучало вот что: "А почему бы и нет?

Все остальные так поступают".

- Убери от меня подальше эту тварь, - с трудом выдавил он.

Эл пожал плечами. Мысль, которая вторглась в сознание Яна со стороны, постепенно угасла. И все же, какой-то осадок остался. Он больше уже не был уверен в том, что он не одобряет использование папоолы.

- Это еще ничто по сравнению с тем, чего можно достичь с помощью имеющейся у Николь машинерии, - подчеркнул Эл, заметив выражение лица Яна.

- Всего-то одна папоола против инструмента промывания мозгов в масштабах всей планеты, в который Николь превратила телевидение, - вот где, Ян, реальная опасность. Папоола - весьма грубое, примитивное средство - и к тому же ты сознаешь, что подвергаешься воздействию со стороны этого существа. Совсем иное дело, когда слушаешь Николь. Нажим, оказываемый ею, такой тонкий, неуловимый, и одновременно такой всеобъемлющий…

- Мне ничего об этом неизвестно, - сказал Ян. - Я знаю только то, что если мы не добьемся успеха, если не получим возможности сыграть в Белом Доме, жизнь для меня потеряет всякую ценность. Вот к этой мысли никто меня не подталкивал со стороны. Я в самом деле именно так чувствую. Это моя собственная, выстраданная мною самим мысль, черт побери!

Он открыл дверь, и Эл прошел в зал, неся за ручку свой кувшин. Ян последовал за ним, и мгновеньем позже они оба уже были на сцене, глядя на заполненный наполовину зал.

- Ты когда-нибудь ее видел? - спросил Эл.

- Я ее вижу все время.

- Я имею в виду - в действительности. Лицом к лицу. Так сказать, во плоти.

- Разумеется, нет, - признался Ян.

В этом- то и заключается смысл его такого страстного желания пробиться в Белый Дом. Чтобы увидеть ее саму, а не телевизионное изображение, увидеть не нечто воображаемое, а подлинное.

- А я видел ее один раз, - заметил Эл. - Я только-только развернул свою стоянку "Марсолеты Луни Люка" № 3 на главном проспекте Шривперта, в Луизиане. Было раннее утро, около восьми часов. Я увидел правительственный кортеж машины. Естественно, первой моей мыслью было, что это национальная полиция - я начал лихорадочно сворачиваться. Но это оказалось не так. Это был правительственный кортеж, сопровождавший Николь, которая направлялась на торжественную церемонию по случаю открытия нового жилого комплекса, в то время самого крупного в стране.

- Верно, - вспомнил ЯН. - "Поль Баньян".

Футбольная команда "Авраама Линкольна" каждый год встречалась с командой этого комплекса и всякий раз проигрывала. В "Поль Баньяне" было более десяти тысяч жильцов, и все они принадлежали к классу управленцев низших уровней; это было фешенебельное многоквартирное здание для мужчин и женщин, подступивших к самому порогу, чтобы стать гостами. И ежемесячная квартплата была в нем невероятно высока.

- Тебе не мешало бы увидеть ее, - задумчиво произнес Эл, когда они усаживались перед собравшимися, держа кувшины на коленях. - Знаешь ли, всегда почему-то кажется, что в реальной жизни она не столь привлекательна, как выглядит на экране телевизора. Я хочу сказать техника сейчас такая, что операторы в состоянии целиком и полностью контролировать изображение, корректировать его в случае необходимости. Оно - составленное искусственно в очень многих, черт побери, отношениях. Однако, Ян, в жизни она оказалась намного привлекательное. Телевидение все равно не в состоянии передать все богатство, всю жизненность, всю яркость красок.

Нежный цвет ее кожи. Блеск ее волос.

Он тряхнул головой, толкнув нечаянно папоолу, которая примостилась прямо под сиденьем его стула так, чтобы не было видно зрителям.

- Ты знаешь, что произошло со мною, когда я увидел ее в жизни? Я испытал острейший приступ неудовлетворенности жизнью. Жил я тогда вполне прилично - Люк платил мне хорошее жалованье. И потом мне доставляет удовольствие общаться с людьми. Нравится управлять этим созданием. Это такая работа, которая требует определенного искусства, артистизма так сказать. Но после того, как я увидел Николь Тибо, я перестал по-настоящему быть довольным как собою, так и своею жизнью.

Он посмотрел на Яна в упор.

- Мне кажется, нечто подобное сейчас происходит с тобою: когда ты просто видишь ее по телевидению, ты испытываешь полнейшую не удовлетворенность и самим собою, и свою жалкой жизнью.

Ян рассеянно кивнул. Он теперь явно занервничал - их выступление должно быть объявлено через несколько минут. Для них наступал час решающего испытания.

- Только вот поэтому, - продолжал Эл, - я согласился на это - достать еще раз кувшин и предпринять еще одну попытку.

Заметив, как напряженно держит свой кувшин Ян, Эл спросил:

- Так что, прибегнуть к помощи папоолы или нет?

Он шутливо поднял бровь, но лицо его выражало понимание состояния товарища.

- Давай, - согласился Ян.

- Ладно, - сказал Эл и засунул руку под пиджак.

Неторопливо провел пальцами по клавиатуре управления. И папоола выкатилась из под стула вперед, ее антенны нелепо, даже как-то смешно задергались, глаза то сходились вместе, то далеко расходились в разные стороны друг от друга.

Собравшиеся сразу же насторожились; все подались вперед, чтобы получше рассмотреть это редкое, экзотическое создание, некоторые из них восхищенно зацокали языком.

- Гляди, - взволнованно произнес какой-то мужчина. - Это папоола.

Со своего места поднялась женщина, чтобы полюбоваться папоолой, и Ян отметил про себя - все очень любят папоолу. Мы победим независимо от того, удастся ли нам хорошо сыграть на кувшинах или нет. И что тогда? Не сделает ли нас встреча с Николь еще более несчастными, чем мы сейчас? Неужели только этого мы добьемся - еще большей, совершенной уже безнадежной на удовлетворенности? Тяжелых душевных мук, неутоленной страстной жажды, которую никогда не удовлетворить в этом мира?

Но теперь уже поздно отступать. Двери зала закрылись, со своего места поднялся Дон Тишман и легким постукиванием потребовал тишины.

- О'кэй, народ, - произнес он в микрофон, прикрепленный к лацкану пиджака. - Сейчас к нашему всеобщему удовольствию перед нами выступят очередные наши таланты. Как вы можете прочесть в своих программах, первым выступят прекрасный ансамбль. Дункан и Миллер со своими классическими кувшинами, он исполнит попурри на мелодии Баха и Генделя, и я не сомневаюсь в том, что вам это понравится, что вы станете притопывать ногами в такт музыке.

Он криво ухмыльнулся Яну и Элу, как бы говоря: "Вас устраивает такое вступление?".

Эл не обратил на него никакого внимания; повозившись с органами управления папоолой, он задумчивые обвел взглядом собравшихся, затем поднял свой кувшин, глянул мельком на Яна и слегка притопнул ногой.

Попурри открывалось "Маленькой фугой в соль миноре", и Эл стал дуть в кувшин, развивая прелестную тему.

- Бум-бум-бум. Бум-бум-бум-бум-бум-бум де бум. Ди-бум. Ди-бум, ди-ди-ди-бум… - Щеки у него раздулись, раскраснелись.

Папоола прошлась вдоль сцены, затем после целой серии неуклюжих, нелепых движений плюхнулась в свободное пространство между сценой и первым рядом. Она самым серьезным образцом принялась за работу.

Эл подмигнул Яну.

***

- Вас хочет видеть мистер Страйкрок, доктор. Мистер Чарлз Страйкрок.

Аманда Коннерс заглянула в кабинет д-ра Саперба, прекрасно понимая, какая нагрузка выпала ему в течение последних нескольких дней, но в то же самое время отдавая себе отчет, насколько важным является и выполнение собственных ее служебных обязанностей. Саперб вполне разделял ее озабоченность. Подобно психомедиуму, Аманда была посредником между богом и человеком - в данном случае, между психоаналитиком и просто человеческими существами. Притом очень больными.

- Хорошо. - Саперб поднялся, чтобы поздороваться с новым пациентом и одновременно спросил себя - неужели нет этот? А я здесь единственно только для того, чтобы оказать помощь - или скорее, не преуспеть в оказании помощи вот этому конкретному человеку?

Этот вопрос его больше всего интересовал, когда каждый новый пациент переступал порог его кабинета. Он даже стал ощущать некоторую усталость от непрерывных размышлений на эту тему.

В кабинет неторопливо вошел высокий, несколько лысоватый мужчина в очках. Вид у него был какой-то озабоченный. Протянув руку Сапербу, он произнес:

- Мне хочется поблагодарить вас, доктор, за то, что вы незамедлительно меня приняли.

Они пожали друг другу руки.

- У вас должно быть, ужасная загрузка, в такие дни.

Чик Страйкрок сел прямо напротив Саперба по другую сторону его письменного стола.

- Весьма значительная, - проворчал Саперб.

Но, как предупредил его Пэмброук, он не имел права отказывать ни одному новому пациенту. Только на таких условиях ему позволили практиковать.

- У вас такой вид, - сказал он Чику Страйкроку, - будто вы испытываете чувства, аналогичные моим. Чувствуете себя загнанным в угол, в положении настолько безвыходном, что даже не представляете себе, как дальше жить, и тем не менее вас одолевают смутные предчувствия, что всему этому какой-то предел обязательно должен быть.

- Говоря откровенно, - начал Чик, - я уже почти готов все бросить работу, свою… подругу… - он осекся, губы его скривились, -…и присоединиться к этим чертовым сыновьям Иова.

Он поднял на д-ра Саперба исполненный взгляд неподдельных страданий.

- Хорошо, - произнес Саперб, сочувственно ему кивая. - Но как вы себя при этом чувствуете - вас что-то заставляет так поступить? Или это ваш собственный выбор?

- Да нет, я вынужден так поступить - я приперт к стенке.

Чик Страйкрок тесно прижал друг к другу ладони трясущихся рук, его длинные, тонкие пальцы плотно переплелись.

- Под вопрос поставлена вся моя дальнейшая жизнь в обществе в качестве профессионала.

На письменном столе Саперба замигала сигнальная лампочка телефона.

Неотложный вызов, на который он, по мнению Аманды, должен обязательно ответить.

- Прошу прощения, мистер Страйкрок.

Д- р Саперб поднял трубку. На экране сформировалось гротескно искаженное миниатюрное изображение лица Ричарда Конгросяна. Рот у него был широко открыт, как будто он тонул.

- Вы все еще во "Франклине Эймсе"? - тотчас же спросил у него Саперб.

- Да.

Голос Конгросяна доходил до его ушей из аудиоприемника малого диапазона и не был слышен его пациенту. Тот в это время, сгорбившись, бессмысленно вертел в пальцах спичку, явно негодуя на то, что его перебили.

- Только что я услышал по телевидению, что вы все еще существуете.

Доктор, со мной стряслось нечто совершенно ужасное. Я становлюсь невидимым. Никто не в состоянии меня видеть. Ощущается только исходящий от меня запах. Я постоянно превращаюсь в ничто иное, как в одно только мерзкое зловоние.

Господи Иисусе, подумалось д-ру Сапербу.

- Вы меня видите? - робко спросил Конгросян. - На своем экране?

- Конечно же вижу, - сказал Саперб.

- Поразительно. - Конгросян явно испытывал определенное облегчение. Значит, по крайней мере передающая электронная камера меня различает.

Может быть, это в какой-то мере облегчит мое положение. А вы как думаете, доктор? Вы сталкивались с подобными случаями в прошлом? Рассматривала ли наука психопатология аналогичные случаи раньше? Имеется ли название у такого феномена?

- Да, есть.

Саперб задумался. Обострение кризиса ощущений мнимой деградации собственной личности. Налицо все признаки явного психоза; наблюдается навязчивое состояние полнейшего распада личности.

- Я загляну в "Франклин Эймс" во второй половине меня, - сказал он Конгросяну.

- Нет, нет, - решительно запротестовал Конгросян, глаза его безумно выпучились. - Я не могу допускать этого. По сути, мне не следовало разговаривать с вами даже по телефону - это очень опасно. Я напишу вам позже. До свидания.

- Подождите, - поспешно выпалил Саперб.

Изображение на экране осталось. Можно было рассчитывать на некоторую отсрочку. Но - Саперб это прекрасно понимал - Конгросяна хватит еще совсем не надолго. Слишком уж тяжело было ему бороться с этим наваждением.

- У меня сейчас на приеме пациент, - сказал Саперб. - Поэтому я мало что в состоянии сделать для вас в данный момент. Что если…

- Вы ненавидите меня, - не дал договорить ему Конгросян. - Как и все остальные. Боже ты мой, мне ничего не остается другого, как стать невидимым. Только таким одним-единственным способом я еще в состоянии обезопасить свою жизнь!

- А я полагаю, что это даже является определенным преимуществом, эта ваша возможность становиться невидимым, - нашелся Саперб.

- Особенно, если вам стало бы интересно подглядывать за тем, что кому-то хочется оставить в тайне, например, за тем, кто задумал совершить преступление…

- Какое преступление?

Конгросян угодил в расставленную перед им западню!

- Я это обсужу при личной встрече с вами, - заверил Саперб. - Как мне кажется, это должно остаться тайной, известной только нам двоим. Слишком уж деликатно сложившееся положение. Вы со мною согласны?

- Э… я как-то не задумывался над этим под таким углом зрения.

- А не помешало бы, - интригующе посоветовал Саперб.

- Вы завидуете мне, доктор. Я угадал?

- Очень даже. Угадали, - сказал Саперб. - Как психоаналитик, я и сам в высшей степени любопытен.

- интересно.

Сейчас Конгросян казался куда спокойнее. Мне вот, например, только что пришло в голову, что я мог бы в любую минуту покинуть этот гнусный госпиталь и пойти, куда только мне заблагорассудится. Фактически, я теперь могу бредить где-угодно совершенно незаметно для окружающих. Вот только запах. Нет, вы, доктор, позабыли о запахе. Он меня с головой выдаст. Я очень высоко ценю ваши попытки помочь мне, новы, видимо, не принимаете в расчет всю совокупность фактов.

Конгросяну удалось даже слегка, на одно какое-то короткое мгновенье улыбнуться.

- Мне кажется, мне вот что надо сделать - явиться наконец-то с повинной к главному прокурору Баку Эпштейну или, если не это, то возвратиться в Советский Союз. Может быть, мне там смогут помочь в институте имени Павлова. Да, да, мне обязательно нужно еще раз попытаться пройти там курс лечения; да будет вам известно, подобную попытку я уже предпринимал как-то ранее. Вот только как они смогут меня лечить, если не будут меня видеть? Теперь вы в состоянии понять, Саперб, в каком тяжелом положении я оказался, как сильно я запутался! Черт возьми!

Возможно, отметил про себя д-р Саперб, самое для вас лучшее - это сделать то, над чем размышляет мистер Страйкрок. Присоединиться к Бертольду Гольцу и его головорезам - сыновьям Иова.

- Вы знаете, доктор, - продолжал Конгросян, - временами мне кажется, что подлинной причиной моих душевных проблем является то, что я бессознательно влюблен в Николь. Что вы на это скажете? Это только что пришло мне в голову. Я сейчас это понял, - но с какой предельной ясностью!

И вот эта направленность моего полового влечения вызвала к жизни в моем подсознании появление табу на возможное при этом кровосмешение, воздвигло своеобразный барьер, ибо Николь, разумеется, для меня, как и для подавляющего большинства других нормальных в сексуальном отношении людей, ассоциируется с матерью.

Доктор Саперб тяжело вздохнул.

Напротив него Чик Страйкрок, сидя в напряженной позе, продолжал непроизвольно вертеть в пальцах спичку, чувствуя себя - это было очевидно - все более и более неуютно. Телефонный разговор следовало прекратить, им притом не мешкая.

Но Сапербу ничего не приходило в голову такого, что могло бы подсказать ему, как это сделать.

Неужели именно здесь меня постигнет неудача, подумал он. Неужели именно такой исход и предвидел Пэмброук, этот важный чин из НП, опираясь на применение принципов фон Лессинджера? Вот этого человека, мистера Чарлза Страйкрока, я ведь самым бесстыдным образом оставляю без терапевтической помощи из-за несвоевременно телефонного разговора. И я ничего не в состоянии с этим поделать.

- Николь, - рассуждал тем временем Конгросян, - последняя настоящая женщина во всем нашем обществе. Я знаком с нею, доктор. Встречался с нею бессчетное число раз благодаря своей репутации прославленного пианиста. Я знаю, о чем я говорю. Вы, что, так не думаете? И не разделяете моих…

Доктор Саперб дал отбой.

- Вы устали от него, - заметил Чик Страйкрок, постепенно полностью справившись со своими нервами.

Он теперь совсем перестал возиться со своей спичкой.

- Только вот правильно ли вы поступили? Хотя, конечно, не мое это дело. Вам решать, что к чему.

Он отшвырнул спичку в сторону.

- У этого человека, - сказал Саперб, - настолько сильные и яркие галлюцинации, что они подчинили его всего, фактически сломили его волю.

Для него Николь Тибо - реально существующая женщина. Тогда как в действительности это искусственно созданный собирательный образ в той информационной среде, что нас окружает.

Пораженный этими словами, Чик Страйкрок часто-часто заморгал, ничего не понимая.

- Ч-что вы хотите эт-тим с-сказать?

Он приподнялся со своего стула, затем снова безвольно опустился на сиденье.

- А-а, вы закидываете удочку. Пытаясь поглубже прозондировать мой мозг за тот небольшой промежуток времени, которым вы располагаете. Но, доктор, стоящая передо мной проблема вполне конкретна, а не придумана, как у этого вашего пациента, кем бы он там ни был. Я живу с женой своего брата и пользуюсь ее присутствием у меня для того, чтобы его шантажировать. Я вынуждаю его устроить меня на работу к "Карпу и сыновьям". По крайней мере, такова проблема на поверхности. Но если копить поглубже, можно найти кое-что еще. Я боюсь Жюли, жены моего брата, вернее, бывшей жены, независимо от того, что она из себя представляет на самом деле. И я знаю, почему. Тут замешана Николь. Я, возможно, в какой-то мере разделяю взгляды этого вот мужчины на экране вашего видеофона - только я не влюблен в нее, в Николь, - я ужасно ее боюсь, и вот почему я так же боюсь и Жюли. И, как мне иногда кажется, всех женщин вообще. В этом есть какая-то логика, какой-то смысл, доктор?

- Образ плохой матери, - пояснил Саперб. - Для вас он почти космического масштаба, поэтому он так вас подавляет.

- Именно из-за таких слабохарактерных, малодушных, вроде меня, Николь и может властвовать безраздельно к нашей стране, - сказал Чик. - Такие, как я, - вот причина, по которой сложился у нас самый настоящий матриархат; мне нравится быть шестилетним ребенком.

- Вы в этом не одиноки. И вы понимаете это. По сути, это психическое расстройство общенационального масштаба. Психологический дефект сознания нашей эпохи.

- Если бы я присоединился к Бертольду Гольцу и сыновьям Иова, нарочито медленно произнес Чик Страйкрок, - я мог бы стать настоящим мужчиной?

- Есть нечто иное, что вы могли бы сделать, если вам так хочется освободиться от комплекса подвластности матери, от Николь. Эмигрируйте. На Марс. Купите один из дешевых марсолетов, этих как их называют, драндулетов Луни Люка, как только одна из его странствующих стоянок "Марсолеты Луни Люка" расположится поблизости от вас, и вы без труда сможете взобраться на борт.

- Боже ты мой, - запинающимся тоном, со странным выражением лица, произнес Страйкрок. - Мне никогда серьезно даже в голову не приходило такое. Это всегда казалось мне проявлением сумасбродства. Верхом неблагоразумия. Актом отчаянья, вызванного глубокой душевной депрессией.

- Ну, лучше все-таки это, чем стать под знамена Гольца.

Саперб пожал плечами.

- Возьмите ее с собою. А почему бы и нет? Она, как, хороша в постели?

- Ради Бога…

- Извините меня.

- Интересно, что из себя представляет этот Луни Люк? - спросил Чик Страйкрок.

- Отъявленный негодяй, такое мнение о нем, во всяком случае, я слышал.

- А может быть, эмиграция - не самый плохой для меня выход. Может быть, это как раз то, к чему я стремлюсь в душе. Именно то, что мне сейчас нужно.

- На сегодня все, - сказал д-р Саперб. - Надеюсь, я помог вам, пусть хоть немного. На следующий раз…

- Вы действительно помогли мне - подсказали очень неплохую мысль.

Или, скорее, укрепили меня в том, что уже подсознательно зародилось в моей голове. Возможно, я действительно эмигрирую на Марс: не ждать же мне, черт побери, пока Маури Фрауэнциммер меня уволит? Так уж лучше взять расчет прямо сейчас и пойти искать стоянку "Марсолеты Луни Люка". И если нет тоже неплохо. А в постели, доктор, она хороша, но ничего в ней нет такого уж особенного, не настолько уж она хороша, чтобы нельзя было ее заметить.

Так что…

Чик Страйкрок поднялся со стула.

- Возможно, мы уже с вами больше не увидимся, доктор.

Он протянул руку, и они обменялись рукопожатием.

- Сообщите мне, когда прибудете на Марс, - сказал д-р Саперб.

Страйкрок кивнул.

- Обязательно это сделаю. Вы считаете, что вы и к тому времени будете продолжать заниматься своим ремеслом по этому же адресу?

- Не знаю, - признался д-р Саперб.

Не исключено, отметил он про себя, что вы - мой последний пациент.

Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что этот человек как раз тот, кого я должен был все это время ждать. Но только время дает точный ответ.

Они вместе прошли к двери кабинета.

- Как-никак, - заключил Чик Страйкрок, - я все-таки не так плох, как тот малый, с которым вы говорили по видеофону. Кто это был? Мне кажется, что я видел его где-то раньше. Да, да, по телевидению. Он, похоже, музыкант, исполнитель. Видите ли, когда вы с ним разговаривали, я почувствовал какую-то с ним близость. Как будто мы с ним боремся вместе, мы оба в глубокой серьезной беде и пытаемся каким-то образом выпутаться из нее.

Открывая дверь, д-р Саперб лишь что-то невразумительно промычал.

- Значит, вы не намерены сказать мне, кто это; вам запретили это делать. Я понимаю. Что ж, желаю ему удачи, кто бы это ни был.

- Ему это очень нужно, - сказал Саперб. - Кто бы это ни был. В том положении, в котором он оказался.

***

- Какие чувства вы испытывали, Нат, - язвительно спросила Молли Дондольдо, - общаясь с таким великим человеком? Ведь в чем, в чем, но в этом мы все единодушны - Бертольд Гольц является величайшим человеком нашей эпохи.

Нат Флайджер пожал плечами. Такси-автомат уже выехало за пределы города Дженнер и теперь взбиралось по длинному подъему, постепенно снижая скорость и двигаясь вглубь материка, в местность, которая поросла настоящими тропическими лесами, расположенную на огромном влажном плато, которое производило впечатление некоего реликта юрского периода. Болото, где водятся динозавры, отметил про себя Нат. Совершенно непригодная для людей местность.

- Мне сдается, Гольц еще кое-кого обратил в свою веру, - ухмыляясь, сказал Нату Джим Планк, подмигнув в сторону Молли.

С небес начал бесшумно падать дождь, прозрачный и светлый. Включились стеклоочистители, издавая громкий дребезг, который очень действовал на нервы. Роботакси свернуло с шоссе - которое, по крайней мере, было мощеным, - и выехало на проселочную дорогу из бурого камня; кабина подпрыгивала на каждом ухабе, сильно раскачиваясь и низко оседая на рессорах; где-то внутри механизма со страшенным лязгом переключилась передача, как только такси со скрипом и визгом, но все-таки приспособилось к новым дорожным условиям. У Ната сложилось такое впечатление, что такси не очень-то прилично справляется со своей работой. Его никак не покидало тягостное ощущение того, что теперь оно может в любую минуту приостановиться, сделать последнее усилие и надолго замереть.

- Вы знаете, что я ожидаю здесь вот-вот увидеть? - спросила Молли, вглядываясь в густые заросли, тянувшиеся по обе стороны узкой, все еще поднимавшейся в гору дороги. - Я ожидаю увидеть за следующим поворотом стоянку марсолетов Луни Люка, которые ровными рядами стоят на ней и именно нас поджидают.

- Именно нас? - спросил Джим Планк. - Почему нас?

- Потому что, - сказала Молли, - наше сегодняшнее предприятие на грани полного краха.

За следующим поворотом действительно показалось какое-то здание. Нат пригляделся к нему, пытаясь выяснить, что это такое. Старое, обшарпанное, на вид давно заброшенное… похоже, что это бензоколонка. Оставшаяся еще с тех времен, когда в автомобилях применялись двигатели внутреннего сгорания. Удивительное зрелище.

- Вот это старина! - воскликнула Молли. - Настоящий пережиток прошлого! Как здесь все необычно. Может быть, нам стоит остановиться здесь и осмотреть ее. Ведь это исторический памятник, наподобие древнего форта или старой мельницы с красными кирпичными стенами; Нат, пожалуйста, притормозите это чертово такси.

Нат нажал несколько кнопок на панели управления, и роботакси, мучительно застонав от недовольства собственными системами, остановилось перед бензозаправочной станцией.

Джи Планк осторожно приоткрыл дверцу и вышел наружу. При нем была камера японского производства, он раскрыл ее и, щурясь в тусклом, подернутом туманом здешнем освещении, стал глядеть в видеоискатель. От мелкого дождика лицо его заблестело, капли воды стекали со стекол очков, он снял их и засунул в карман пальто.

- Я сделаю пару снимков, - сказал он Нату и Молли.

- Там кто-то есть, - тихо произнесла Молли, обращаясь к Нату. Постарайтесь не двигаться и помолчите немного. За нами кто-то наблюдает.

Выбравшись из такси, Нат пересек красную каменную дорогу и вышел к бензоколонке. Он увидел, как внутри ее поднялся какой-то мужчина и направился ему навстречу. Дверь домика отворилась нараспашку. Перед ним стоял сгорбленный человек с несоразмерно большой, деформированной нижней челюстью и огромными зубами; человек этот начал оживленно жестикулировать и что-то сказал.

- Что он там говорит? - испуганно спросил Джим у Ната.

Человек, с виду уже далеко немолодой, продолжал нечленораздельно лепетать "хиг, хиг, хиг". Так, во всяком случае, послышалось Нату. Он как бы пытался сказать им что-то, но это никак ему не удавалось. Однако он не оставлял своих попыток. И Нат в конце концов был вынужден отметить про себя, что звуки, издаваемые им, все-таки складываются в какие-то знакомые слова; он напрягся, чтобы разобрать, что говорит этот человек, приложил даже ладони к ушам и ждал, пока неугомонный старик с огромной челюстью, продолжавший жестикулировать, все-таки выразится достаточно вразумительно.

- Он спрашивает, - сказала Молли, обращаясь к Нату, - привезли ли мы почту?

- В здешних местах, по-видимому, заведено, что проезжающие по этой дороге машины привозят сюда почту, - сказал Джим, а затем, повернувшись к пожилому мужчине с массивной челюстью, добавил. - Извините нас, мы не знали об этом. У нас нет для вас почты.

Кивнув, старик успокоился. Он явно понял сказанное.

- Мы разыскиваем Ричарда Конгросяна, - сказал Нат старику. - Мы едем верной дорогой?

Старик посмотрел на него как-то искоса, лицо его приняло хитрое выражение.

- Овощи у вас есть? - вот что, как будто, сказал он.

- Овощи? - удивленно переспросил Нат.

- Я вполне могу обходиться одними овощами.

Старик подмигнул ему и протянул руку, как бы ожидая чего-то, надеясь что-то получить.

- Извините, - смущенно произнес Нат.

Затем повернулся к Джиму и Молли.

- Овощи. - повторил он. - Я не ослышался? Вам удалось разобрать, что он сказал? Именно это он сказал, верно?

Старик тут же довольно внятно прошамкал:

- Я не могу есть мясо. Подождите.

Он стал рыться в карманах своего пиджака и извлек карточку, грязную и замусоленную, на которой было что-то напечатано, протянул ее Нату. На ней едва ли можно было что-то прочитать. Нат поднес ее к свету, прищурился, пытаясь разобрать напечатанные на ней буквы.

"Покормите меня, и я скажу вас все, что вам хочется услышать.

Благодарю от имени ассоциации "чап-чапычей".

- Я чап-чапыч, - подтвердил старик, неожиданно отобрал у Ната карточку и водворил ее снова в карман пиджака.

- Давайте-ка сматываться отсюда, - тихо сказала Нату Молли.

Раса, вызванная к жизни воздействием радиации, отметил про себя Нат.

Чап- чапычи Северной Калифорнии. Здесь как раз расположен их анклав. Ему вдруг захотелось узнать, сколько их здесь? Десять? Тысяча? И вот такую местность выбрал для себя Ричард Конгросян в качестве места обитания!

Но, возможно, Конгросян был прав. Ведь это тоже люди, несмотря на их уродливую внешность. Они получают почту, выполняют какие-то несложные работы или поручения, а может быть, просто существуют на пособие, выделяемое администрацией округа, если совсем не в состоянии работать. Они никого не беспокоят и во всех отношениях совершенно безвредны. Он теперь даже испытывал некоторое чувство стыда за свою собственную реакцию - эту его первоначальную, совершенно инстинктивную антипатию к чап-чапычам.

- Хотите монету? - спросил он у старика - чап-чапыча и протянул ему платиновые пять долларов.

Кивнув в знак благодарности, чап-чапыч принял монету.

- Спысиба.

- Конгросян живет где-то вдоль этой дороги, верно?

Чап- чапыч показал, в какую сторону ехать.

- Вот и прекрасно, - произнес Джим Планк. - Поехали дальше. Мы на правильном пути.

Он повернулся к Нату и Молли и повторил, на этот раз более настоятельным тоном:

- Поехали дальше.

Они все снова расселись в кабине такси. Нат включил двигатель, и они проехали мимо бензоколонки и старика - чап-чапыча, который стоял, глядя на то, как они отъезжают, с безучастным видом, словно отключенный симулакрон.

- Ну и ну, - выдавила из себя Молли, тяжело отдуваясь. - Конгросян, наверное, совсем рехнулся, как о том уже давно говорят, зарывшись в такой глуши. Я бы ни за что не стала жить в таком болоте. Я уже сожалею о том, что приняла участие в этой поездке. Давайте-ка лучше запишем его в студии, о'кэй? Мне не терпится вернуться.

Такси- автомат продолжало ползти дальше, нырнуло под полог густо переплетенных лиан, а затем перед его пассажирами снова предстали руины какого-то городка.

Ровные ряды гниющих в сырости деревянных домов с поблекшими указателями на стенах и выбитыми окнами. Однако, как оказалось, город не был покинул жителями. То здесь, то там, на тротуарах, через трещины которых пробивалась серная трава, Нату попадались на глаза люди или, вернее, - отметил он про себя - чап-чапычи. Пять или шесть из них, спотыкаясь, медленно и неуклюже брели по каким-то своим делам, если таковые у них еще были. Одному Богу известно, чем можно было здесь заниматься. Ни телефонов, ни почты…

Может быть, подумалось ему, Конгросяну по душе умиротворяющая тишина и спокойствие здешних мест. Здесь было непривычно тихо, единственными звуками было слабое постукивание об асфальт крохотных капелек моросящего дождя, вернее даже, влаги, выпадающей из тумана. Может быть, стоит только привыкнуть к этому и…

Но он тут же четко себе представил, что никогда не смог бы привыкнуть к этому. Слишком уж явно заметен был характерный для этих мест полнейший упадок, отсутствие какого бы то ни было роста или развития. Они, конечно, несчастные создания! - отметил он про себя, вот только руки совсем опускать им никак уж нельзя, они обязаны поддерживать в приличном состоянии свои поселения. То же, что предстало здесь его взгляду, наполнило его унынием.

И, подобно Молли, он уже тоже раскаивался в том, что связался с этой поездкой.

- Я бы очень долго и мучительно думал, - произнес он громко, прежде, чем закопаться в такой дыре. Но стоит в себе ощутить способность на такой поступок, как уже легко можно смириться с самым трудным аспектом жизни.

- В чем же он заключается, этот самый трудный аспект жизни?

- В безраздельном господстве над нами прошлого, - ответил он. - В таких местах прошлое господствует над душами и умами людей всецело, во всех без исключения отношениях. Их общее прошлое - война, которая непосредственно предшествовала этой эпохе, и вызванные ею последствия.

Экологические изменения, коснувшиеся условий жизни каждого человека. Это своего рода музей, но музей живой. Музей, свидетельствующий о развитии рода человеческого вроде бы по спирали…

Он зажмурил глаза. Интересно, подумал он, рождаются ли дети у чап-чапычей? Генетически этому ничто не мешает. Я это точно знаю. Эта ветвь человечества явно ущербна - но тем не менее это одна из ветвей человечества, и она растет дальше.

Они выжили. И это даже очень неплохо, учитывая сложившуюся здесь окружающую среду, для эволюционного процесса. Именно так и работает эволюция, еще со времени появления первых трилобитов. Ему стало не по себе от мысли.

И затем вот что еще он отметил про себя - я видел уже это внешне уродливое отклонение раньше. На картинах. В реконструкциях. Эти гениальные догадки оказались весьма правдоподобными. Не исключено, что потом они еще были откорректированы с помощью аппаратуры фон Лессинджера. Сутулые тела, массивные челюсти, неспособность питаться мясом из-за отсутствия резцов в качестве передних зубов, значительные затруднения с речью вследствие неразвитости гортани…

- Молли, - произнес он вслух, - вы догадываетесь, кем они на самом деле являются, эти чап-чапычи?

Она кивнула.

- Неандертальцами, - предположил Джим Планк. - Это никакие не мутанты, появившиеся в результате воздействия радиации, это регресс эволюции, проявление атавистических черт.

Такси- робот продолжало упрямо ползти через городок чап-чапычей.

Разыскивая слепо, чисто механически, расположенное неподалеку прибежище всемирно известного пианиста Ричарда Конгросяна.

Глава 9.

Рекламка Теодоруса Нитца пропищала:

- В присутствии незнакомых разве вы не чувствуете временами себя так, будто вы вообще не существуете? Разве вам не кажется, что они вас не замечают, ведут себя так, будто вы невидимы? То ли в автобусе, то ли в салоне космического корабля вы разве временами не обнаруживаете, обведя взглядом окружающих, что никто из них, абсолютно никто не то что не обращает на вас никакого внимания - даже вида не подает, будто вас видят, вы им всем совершенно безразличны и что, весьма возможно, даже…

Маури Фрауэнциммер тщательно прицелился и подстрелил рекламку Нитца из своего дробовика, заряженного шариками с двуокисью углерода, когда она присела на дальней стене его захламленного кабинета. Она протиснулась сюда еще ночью и утром приветствовала его своими с металлическим привкусом разглагольствованиями.

Сбитая рекламка свалилась на пол. Маури раздавил ее всем весом своего плотного, крепко сбитого тела, а затем вернул свой дробовик на специальную подставку для него.

- Почта, - произнес Чик Страйкрок. - Где сегодняшняя почта?

Он искал ее в кабинете повсюду с первого же мгновенья после своего прибытия на работу.

Маури с шумом потягивал из чашки горячий кофе.

- Посмотри сверху вон тех папок. А вон той тряпкой мы обычно чистим литеры пишущей машинки.

Он откусил кусочек посыпанного сахарной пудрой пончика. Маури сразу же сообразил, что Чик ведет себя как-то странно, и теперь его занимало, что же это означало.

- Маури, - неожиданно окликнул его Чик, - здесь у меня кое-что для вас написано.

Он бросил на стол вчетверо сложенный лист бумаги.

Даже не разворачивая его, Маури заранее знал его содержание.

- Я увольняюсь, - сказал Чик.

Лицо его было бледным.

- Пожалуйста, не надо, - сказал Маури. - В любую минуту может случиться что-нибудь такое, благодаря чему мне удастся продлить - и довольно надолго - существование фирмы.

Он так и не развернул заявление Чика, оставив его валяться там, где Чик его швырнул.

- Чем же ты станешь заниматься, когда уйдешь отсюда?

- Эмигрирую на Марс.

На столе зажужжал интерком, в его громкоговорителе раздался голос Греты Трюп.

- Мистер Фрауэнциммер, вас хочет видеть мистер Гарт Макри. С ним вместе еще несколько джентльменов.

Интересно, кто это, подумал Маури.

- Пока не пускайте их, - сказал он Грете. - Я совещаюсь с мистером Страйкроком.

- Занимайтесь-ка лучше своим бизнесом дальше сами, без меня, решительно заявил Чик. - Я ухожу. Свое заявление я оставляю у вас на столе. Пожелайте мне удачи.

- Желаю удачи.

Маури чувствовал себя очень удрученным, почти что больным. Он тупо глядел на стол, пока дверь не открылась, а затем и закрылась за покинувшим кабинет Чиком. Ну и паршиво же начался рабочий день, отметил про себя Маури. Подняв заявление, он развернул его, пробежал взглядом написанное и снова сложил лист. Затем нажал кнопку интеркома и произнес:

- Мисс Трюп, впустите - как вы там назвали… мистера Макри, что ли?

Вместе с сопровождающими его джентльменами.

- Слушаюсь, мистер Фрауэнциммер.

Дверь кабинета отворилась, и Маури тотчас же весь подобрался, ибо сразу же сообразил, что это важные правительственные чиновники; двое из них были в серой форме национальной полиции, а у главы всей делегации, очевидно этого самого Макри, была осанка и манера держаться высокопоставленного представителя исполнительной власти, другими словами стопроцентного госта. Неуклюже поднявшись из-за стола, Маури протянул руку и сказал:

- Господа, чем могу быть вам полезен?

Пожав ему руку, Макри произнес:

- Это вы - Фрауэнциммер?

- Верно, ответил Маури.

Сердце его учащенно забилось, от волнения даже перехватило дух.

Неужели они собираются прикрыть его? Примерно вот так же полиция нагрянула и в Венское училище психиатров.

- что я такого совершил? - спросил он и сам услышал, как задрожал его голос от самых мрачных предчувствий.

Макри улыбнулся.

- Пока что - ничего особенного. Мы здесь с целью приступить к обсуждению вопроса относительно размещения одного заказа вашей фирме.

Однако, для этого требуется статус гост. Разрешите отключить ваш интерком?

- П-простите? - застигнутый врасплох, спросил Маури.

Кивнув людям из НП, Маури отступил в сторону. Полицейские подошли к столу и быстро отключили интерком. Затем внимательно осмотрели стены, мебель, тщательно обследовали каждый дюйм комнаты и находившейся в ней обстановки, а затем кивком дали знать Макри, что он может продолжать.

- Вот и прекрасно, - произнес Макри. - Фрауэнциммер, мы тут принесли с собою спецификацию сима, которого мы хотим, чтобы вы сконструировали.

Вот.

Он протянул запечатанный конверт.

- Ознакомьтесь. Мы подождем.

Открыв конверт, Маури внимательно изучил его содержание.

- Вы в состоянии это сделать? - через некоторое время спросил Макри.

Подняв голову, Маури заметил:

- Эта спецификация относится к Дер Альте.

- Верно, - кивнул Макри.

Так вот оно что, наконец-то сообразил Маури. Вот оно - то самое знание, требующее статуса гост. Теперь я и сам стал гостом. И произошло это совершенно неожиданно, по сути мгновенно. Теперь я приобщен к узкому кругу избранных. Как плохо, что ушел Чик; бедный чертяка Чик, как это несвоевременно с его стороны, какое невезение. Останься он здесь еще на пять минут…

- Это будет актуально еще в течение пятидесяти лет, - сказал Макри.

Они впутывают его в свои игры. Делают его соучастником всей этой комедии.

- Бог ты мой, - воскликнул Маури. - Никогда бы даже не подумал об этом, глядя на его выступления по телевидению, слушая его речи. А вот теперь я и сам должен создать точно такую же чертову штуковину.

Перед глазами у него поплыли круги.

- Карп немало постарался, - сказал Макри. - Особенно хорош этот его нынешний сим, этот Руди Кальбфлейш. Нам очень хотелось бы знать догадывались ли вы, специалист в данной сфере, о чем-нибудь?

- Никогда, - признался Маури. - Ни разу мне такое даже в голову не пришло. - Ни разу.

- А вы в состоянии сделать не хуже? Соорудить такого сима?

- Разумеется.

- Когда вы приступаете?

- Да хоть сейчас.

- Вот и прекрасно. Вы понимаете, что поначалу нам, естественно, придется держать здесь людей из НП для обеспечения безопасности государственной тайны?

- Валяйте, - пробормотал Маури. - Раз надо, так надо. Послушайте-ка, простите меня, мне нужно всего пару секунд.

Он бочком протиснулся мимо них к двери и вышел в приемную.

Застигнутые врасплох, гости не успели ему помещать.

- Мисс Трюп, вы обратили внимание, в какую сторону убыл отсюда мистер Страйкрок? - спросил он.

- Он только что отъехал, мистер Фрауэнциммер. В сторону автотрассы.

Как мне кажется, он направился домой, в "Авраам Линкольн" - он там проживает.

Вот бедолага, подумал Маури. И сокрушенно покачал головой. Удача Чика Страйкрока все еще при нем, она его и сейчас не оставила. Им овладело приподнятое настроение. Это коренным образом все меняет, решил он. Я снова при деле. Я поставщик Двора Его Величества, вернее, Белого Дома. Что, в общем-то, одно и то же. Да, одно и то же.

Он вернулся в кабинет, где его дожидались Макри и остальные. Все они весьма сумрачно глядели на него.

- Извините, - произнес он. - Я выяснял, где находится мой заведующий сбытом. Я хотел заострить его внимание на данном заказе. Объяснить ему, что на какое-то время мы отказываемся от любых других новых заказов, чтобы получить возможность полностью сосредоточиться только на выполнении этого.

Он замялся в нерешительности.

- Что же касается стоимости…

- Мы подпишем контракт, - сказал Гарт Макри. - Вам будет гарантировано возмещение ваших затрат плюс сорок процентов. Руди Кальбфлейша мы приобрели за общую сумму в один миллиард долларов СШЕА плюс, разумеется, оплата за сервисное обслуживание и ремонтные работы в процессе эксплуатации после приобретения.

- О, да-да, - согласился Маури. - Нельзя допустить, чтобы он вдруг перестал функционировать прямо посредине произносимой им речи.

Он попытался рассмеяться, но смеха у него что-то не получилось.

- Так в какую сумму это обойдется теперь, ну, хотя бы грубо? Скажем где-то между одним и полутора миллиардами?

- Отлично, отлично, - поторопился согласиться Маури.

У него было такое ощущение, что голова его вот-вот отвинтится от туловища и упадет на пол.

Глядя на него в упор, Макри произнес:

- У вас небольшая фирма, Фрауэнциммер. Вы и я, мы оба прекрасно это понимаем. Не надейтесь на слишком многое. Это не превратит вас в крупную фирму, такую, как "Карп Унд Зоннен Верке". Тем не менее, заказ этот обеспечит ваше существование на довольно длительный срок; вам, наверное, ясно, что мы готовы поддерживать вас финансово столько времени, сколько понадобится. Мы получили исчерпывающую информацию о вашем нынешнем положении из ваших же бухгалтерских книг - вы удивлены? - и мы теперь знаем, что вы вот уже в течение нескольких месяцев являетесь убыточным предприятием.

- Что правда, то правда, - признался Маури.

- Но продукция хороша, - продолжал Гарт Макри. - Мы тщательно изучили образцы вашей продукции, как здесь, так и там, где они по-настоящему функционируют - на Луне и на Марсе. Вы проявляете подлинное профессиональное мастерство, пожалуй, даже в большей степени, чем "Карп Верке". Вот почему сегодня мы здесь вместо того, чтобы быть у Антона и старика Феликса.

- Интересно… - вырвалось у Маури.

Значит, вот почему правительство на этот раз решило заключить контракт с ним, а не с Карпом. А интересно ему было вот что: неужели Карп сконструировал все эти симулакроны Дер Альте вплоть до самого последнего?

Забавный вопрос. Если это в действительности так - то тогда этот отход правительства от сложившейся практики поставки симулакронов может означать радикальное изменение нынешнего правительственного курса как в области экономики, так и политики. Но лучше об этом не спрашивать.

- Хотите сигару? - спросил Гарт Макри, протягивая ему "Адмирала". Очень мягкая. Чистейший флоридский лист.

- Спасибо.

Весьма неловко Маури взял из его рук большую зеленоватую сигару. Они оба закурили, внимательно глядя друг на друга в полном молчании, которое постепенно приобрело некоторую торжественность и значительность.

***

Объявление, вывешенной на информационной доске муниципального жилого дома "Авраам Линкольн", с тем, что Дункан и Миллер отобраны разведчиком талантов для выступления в Белом Доме, ошеломило Эдгара Стоуна; он перечитывал объявление снова и снова, все пытаясь выяснить, нет ли в нем какого-либо подвоха, и удивляясь тому, как этому вечно задерганному, непрестанно раболепствующему перед всем и вся жильцу удалось добиться такого.

Что- то здесь не так, отметил он про себя. Что-то вроде того, как я пропустил его на его релпол-экзамене… а теперь он заставил еще кого-то подделать результаты пробы в его пользу в сфере художественной самодеятельности. Он сам собственными ушами слышал игру на кувшинах, он присутствовал при исполнении программы "Классика на кувшинах" этими Дунканом и Миллером, и оно явно было не таким уж превосходным. Хотя, в этом следовало признаться, и весьма неплохим…

В глубине души он уже раскаивался, что сфальсифицировал результаты релпол-проверки Дункана. Это я вывел его на дорогу к успеху, подумал он. Я фактически спас его тогда. А теперь он уже на пути в Белый Дом, прямо со сцены этого здания.

Неудивительно, что Ян Дункан не справился со своим релпол-экзаменом.

Он был, несомненно, слишком занят, упражняясь в игре на кувшине. У Дункана не оставалось времени на выполнение повседневных бытовых обязанностей. С которыми легко справлялись остальные обыватели. Это должно быть просто ужасно - быть артистом, подумалось с горечью Стоуну. Это освобождало от соблюдения повседневных обязанностей, от ответственности перед коллективом. Просто возмутительно, когда человек может поступать так, как ему заблагорассудится.

И он, разумеется, сделал из меня настоящего дурака, отметил про себя Стоун.

Быстро прошагав по коридору третьего этажа, Стоун позвонил в дверь кабинета домового капеллана; дверь отворилась, открыв его взору капеллана за письменным столом, с головою ушедшего в работу. Лицо его морщинилось от усталости.

- Отче, - произнес Стоун, - мне хочется исповедаться. Вы мне можете уделить несколько минут? Это очень неотложно для моей совести.

Потерев пальцами лоб, Патрик Дейль кивнул.

- Вот так всегда, - пробурчал он. - То густо, то пусто. К этому времени у меня уже побывало десятеро наших жильцов, возжелавших прибегнуть к услугам духовника. Валяйте.

Он устало махнул в сторону ниши, которая открылась в одной из стен его кабинета.

- Садитесь и подключайтесь. А я буду слушать и одновременно заполнять эти формы "четыре-десять", присланные из Берлина.

Исполненный праведного негодования, Эдгар Стоун дрожащими руками прикрепил электроды "исповедывателя" к соответствующим точкам у себя на черепе, а затем, взяв микрофон, начал исповедь. По мере того, как он говорил, медленно вращались бобины с магнитной лентой внутри аппарата.

- Движимый ложной жалостью, - начал он, - я нарушил устав этого здания. Но меня беспокоит главным образом не проступок сам по себе, а мотивы, которые за ним стоят. Проступок этот - результат неправильного отношения к своим ближним, к другим жильцам этого дома. Мой сосед, мистер Ян Дункан, провалился на своем очередном релпол-экзамене, и я уже представлял себе, как его выселяют из "Авраама Линкольна". Я солидаризовался с ним, ибо подсознательно и самого себя расцениваю как неудачника, как человека, не очень-то состоявшегося в качестве жильца этого дома, да и гражданина вообще, и поэтому я подделал набранные им очки при ответах на вопросы так, чтобы он прошел испытание. По всей очевидности, мистеру Яну Дункану нужно представить новые релпол-тест-таблицы, а тот результат, который я сфальсифицировал, следовало бы аннулировать.

Он пристально поглядел на капеллана, но по выражению его лица невозможно было точно определить, как он отреагировал на это признание.

Таким- то вот образом, за Дунканом и его классическим кувшином будет установлен более пристальный надзор, отметил про себя Стоун.

Теперь "исповедыватель" анализирует его рассказ. Вскоре из него выпрыгнула перфокарта, и Дейль поднялся из-за стола, чтобы взять ее. После долгого, очень внимательного рассмотрения он с большим интересом стал разглядывать Стоуна.

- Мистер Стоун, - сказал он, - выраженная здесь точка зрения подразумевает, что ваша исповедь вовсе таковой не является. А что на самом деле у вас на уме? Садитесь снова и начинайте все с самого начала еще раз; вашим суждениям недостает должной глубины, материалу, представленному вами, еще далеко до подлинности. И я предлагаю, чтобы вы начали с признания в попытке исказить суть своей исповеди сознательно и преднамеренно.

- Ничего подобного, - возразил Стоун или, вернее, пытался было возразить: дар речи ему изменил, он прямо-таки онемел от страха. - М-может б-быть, лучше бы обсудить эти вопросы, сэр, в произвольной форме, без соблюдения положенных формальностей? Я в самом деле подтасовал результат контрольного релпол-испытания Яна Дункана. Это факт. Что же касается мотивов, которыми я руководствовался…

- Разве вы сейчас не позавидовали Дункану? - перебил его Дойль. - Его успеху в исполнении на кувшине, открывшему ему дорогу в Белый Дом?

Наступила тягостная тишина.

- Это… могло иметь место, - процедил в конце концов сквозь зубы Стоун виновато. - Но это нисколько не меняет того факта, что по всей справедливости Яну Дункану не положено жить здесь; его следует выселить, независимо от моих побуждений. Загляните в свод правил проживания в муниципальных (общественных) многоквартирных домах. Я знаю, что там есть раздел, относящийся к ситуации, подобной этой.

- Но вам не уйти отсюда, - упорствовал капеллан, - не сознавшись во всем. Вы должны удовлетворить машину. Вы сейчас пытаетесь добиться принудительного выселения соседа, чтобы удовлетворить свои эмоциональные, психологические потребности. Сознайтесь в этом, а уж потом, возможно, мы сможет обсудить действующее законодательство, те параграфы его, что имеют касательство к Дункану.

Стоун застонал и еще раз прикрепил к своему черепу замысловатую систему электродов.

- Ладно, - проскрежетал он. - Я ненавижу Яна Дункана из-за того, что он артистически одарен, а я - нет. Я желаю предстать перед судом присяжных из двенадцати жильцов этого дома, который и определит наказание за этот мой грех; но я настаиваю на том, чтобы Дункана подвергли повторной релпол-проверке! Я не отступлюсь от этого - у него нет ни малейшего права проживать здесь, среди нас. Это и аморально, и противозаконно.

- Так теперь, по крайней мере, честнее с вашей стороны, - сказал Дойль.

- Если уж быть честным до конца, - произнес Стоун, - то мне нравится игра ансамбля на кувшинах; мне понравился их небольшой концерт, тогда, вечером. Но я вынужден вести себя именно таким образом, поскольку только это, по моему глубочайшему убеждению, отвечает в полной мере общественным интересам.

"Исповедыватель", так ему во всяком случае показалось, фыркнул насмешливо, выстреливая вторую перфокарту. Впрочем, это, конечно, всего лишь игра его воображения.

- Вы просто топите себя все глубже и глубже, - произнес Дойль, расшифровав вердикт машины. - Поглядите-ка сами.

Он угрюмо протянул карту Стоуну.

- Ваш разум прямо-таки обуян беспорядочными, противоречивыми побуждениями. Когда вы исповедовались в последний раз?

Густо покраснев, Стоун промямлил:

- Мне кажется… в прошлом августе. Капелланом был тогда Пепе Джоунс.

Да, точно, в августе.

На самом же деле, это было еще в самом начале июля.

- Над вами придется изрядно потрудиться, - произнес Дойль, закуривая сигарету и откидываясь на спинку стула.

***

После оживленного обсуждения и горячих споров открыть свою программу выступления в Белом Доме они решили с одной из чакконн Баха. Элу она всегда очень нравилась, несмотря на все трудности ее исполнения, двойные синкопы и тому подобное. Дункан же нервничал от одной только мысли об этой чакконне. Он жалел, теперь, когда в конце концов решение было принято, что не настоял на своем: начинать стоило бы с куда более простой пятой виолончельной сюиты. Но теперь уже было поздно что-либо менять. Эл отослал программу концерта секретарю Белого Дома по вопросам науки и искусства мистеру Гарольду Слеваку.

- Ради Бога, не беспокойся, - сказал Эл. Тебе ведь здесь придется вести вторую партию. Или ты согласен вторую партию уступить мне?

- Нет, - ответил Ян.

Это в самом деле немало облегчало его задачу. Партия, которую взялся исполнять Эл, была гораздо более трудной.

Снаружи стоянки "Марсолеты Луни Люка" № 3 начала свое движение папоола, пересекая тротуар в своем скользящем, безмолвном преследовании перспективных потенциальных покупателей. Было всего лишь десять утра, и пока еще никто поблизости не появлялся, кого бы стоило взять за воротник.

Сегодня стоянка расположилась в холмистом районе Окленда, штат Калифорния, среди извилистых, обсаженных деревьями улиц наиболее респектабельного жилого района. Напротив стоянки Яну виднелся "Джо Луис" - своеобразной архитектуры потрясающе шикарный дом на тысячу квартир, большей частью заселенный состоятельными неграми. Здание в лучах утреннего солнца казалось особенно опрятным и ухоженным. У входа стоял охранник, со значком и винтовкой, не пропуская внутрь тех, кто там не проживал.

- Слеваку еще нужно завизировать программу, - напомнил Эл. - Может быть, Николь не захочется слушать чакконну; вкусы у нее весьма специфические, да и меняются они непрерывно.

Перед своим внутренним взором Ян представил себе Николь возлегающей на своей огромной кровати в розовом с оборками пеньюаре, ее завтрак на подносе рядом с нею, когда она просматривает порядок исполнения номеров программы, представленной ей для одобрения. Она уже прослышала о нас, подумалось ему. Она знает о нашем существовании. В таком случае мы действительно существуем. Нас вызвали к существованию как ребенка, которому нужно, чтобы мать любовалась тем, что он делает, придали законную силу факту нашего существования - естественно, под пристальным наблюдением Николь.

А когда она отведет свой взор от нас, подумалось ему, что тогда? Что будет с нами после? Мы дезинтегрируемся, снова погрузимся в забвение?

Назад, подумалось ему, к случайному скоплению бесформенных атомов? Туда, откуда мы вышли, в мир не-существования. Мир, в котором мы влачили всю нашу жалкую жизнь, до вот этого самого момента.

- И, - продолжал Эл, - она, возможно, попросит нас сыграть на "бис".

Она, может быть, даже закажет сыграть что-нибудь, особенно ей полюбившееся. Я провел кое-какие изыскания, и установил, что она иногда заказывает сыграть "Счастливого крестьянина" Шумана. Возьми-ка себе это на заметку. Нам не помешало бы прорепетировать "Счастливого крестьянина", так, на всякий случай.

Он задумчиво протрубил несколько раз в свой кувшин.

- Я так не могу, - вдруг заявил Ян. - Не могу дальше продолжать. Это все слишком много для меня значит. Что-то обязательно выйдет не там, как нам того хочется; мы не понравимся ей, и нас вышвырнут вон. И мы больше уже никогда не сможем этого забыть.

- Послушай-ка, - начал Эл. - У нас есть папоола. И это дает нам…

Он неожиданно замолчал. На тротуаре появился высокий, несколько сутулый пожилой мужчина в дорогом сером костюме на натуральной ткани.

- Боже мой, да весь это Люк собственной персоной! - воскликнул Эл.

Вид у него был испуганный. - Я-то сам видел его всего лишь дважды за всю свою жизнь. Что-то точно должно быть не так.

- Лучше закатить назад папоолу, - сказал Ян.

Папоола тем временем двинулась навстречу Луни Люку.

Со смущенным лицом Эл признался:

- Не могу. - Он отчаянно стал возиться с клавиатурой у себя на поясе.

- Она не откликается на посылаемы мною импульсы.

Папоола поравнялась с Люком, тот наклонился, подхватил ее и пошел дальше, направляясь к стоянке, держа папоолу под мышкой.

- Он взял управление ею на себя, - сказал Эл и тупо уставился на Яна.

Дверь конторы отворилась и внутрь ее вошел Луни Люк.

- Нас известили о том, что вы уже давно пользуйтесь ею, в свободное от работы время, в личных целях, - сказал он, обращаясь к Элу, тихо и как-то не очень серьезно. - Вас ведь предупреждали о том, чтобы вы не делали этого. Папоола является инвентарем стоянки, а не собственностью оператора.

- О… - только и протянул Эл. - И что дальше?

- Вас следовало бы уволить, - заявил Люк, - но вы хороший продавец, и я оставлю вас на работе. Однако вам придется обходиться без ее помощи.

Еще плотнее обхватив папоолу, он направился к выходу.

- Ну, мне пора уходить.

Тут он заметил кувшин Эла.

- Никакой это не музыкальный инструмент; это сосуд, в котором держат самогон.

- Послушайте, Люк, - сказал Эл. - Это же прекрасная реклама. Дать концерт для Николь означает повысить престиж всей сети продажи марсолетов.

Понимаете?

- Мне не нужен престиж, - отрезал Люк, приостановившись у самой двери. - Я не обслуживаю Николь Тибо; пусть она руководит своим Отечеством, как ей заблагорассудится, мое же дело - продавать марсолеты, так, как мне заблагорассудится. Она не трогает меня, я оставлю в покое ее, и это вполне меня устраивает. Не осложняйте мое положение. Скажите Слеваку, что вы не можете выступить и выбросите из головы эту дурацкую затею - ни одному взрослому мужчине не взбредет в голову выдувать мелодии из пустой бутылки.

- Вот здесь как раз вы и заблуждаетесь, - возразил Эл. - Искусстве можно отыскать даже в самой гуще обыденной жизни, вот как хотя бы, например, в этих кувшинах.

На что Люк, ковыряясь в зубах серебряной зубочисткой, заметил:

- Теперь у вас не будет папоолы, чтобы смягчить Первую Семью в свою пользу. Задумайтесь-ка об этом. Неужели вы в самом деле надеетесь чего-либо добиться?

Он ухмыльнулся.

Немного подумав, Эл сказал, обращаясь к Яну.

- Он прав. Все это - заслуга папоолы, работавшей на нас. Однако… все равно, отступать уже некуда.

- Смелости вам не занимать, - отметил Люк. - А вот как у вас со здравым смыслом? И все же, я восхищаюсь вами. Я теперь понимаю, почему вы стали продавцом столь высокого уровня в моей фирме - вы не сдаетесь, вы бьетесь до конца. Забирайте с собой папоолу на тот вечер, когда будете играть в Белом Доме, и верните ее мне на следующее утро.

Он швырнул круглое, похожее на клопа, созданье Элу. Подхватив папоолу, Эл прижал ее к своей груди, как огромную подушку.

- Возможно, это действительно стане неплохой рекламой марсолетов, задумчиво произнес Люк. - Но со всей определенностью могу сказать вот что.

Николь нас недолюбливает. Слишком большое число людей выскользнули из ее рук с нашей помощью; мы предоставляем людям щель в созданной мамочкой Николь клетке общества, и мамочка об этом знает.

Он снова ухмыльнулся, обнажив золотые зубы.

- Спасибо, Люк, - произнес Эл.

- Не управлять папоолой буду я, - предупредил Люк. - В режиме дистанционного контроля. В этом я поднаторел несколько больше, чем вы.

Ведь, как-никак, это я создал их.

- Разумеется, - согласился Эл. - Все равно у меня будут заняты руки во время игры.

- Верно, - сказал Люк, - вам понадобятся обе руки для того, чтобы держаться за этот бутыль.

Что- то в тоне голоса Люка заставило Яна Дункана встревожиться. Что это Люк затевает? Впрочем, в любом случае у него и у его приятеля Эла не было иного выбора; им необходима была помощь папоолы. И в этом не приходилось сомневаться -Люк сумеет прекрасно справиться с управлением ею; он уже доказал свое превосходство на Элом несколько минут назад, а кроме того, как верно заметил Люк, Эл всецело будет занят своим кувшином.

И все же…

- Луни Люк, - сказал Ян, - сами-то вы когда-нибудь встречались с Николь?

- Конечно, - уверенным тоном произнес Люк. - Много лет тому назад. У меня тогда были одеваемые на руки, как перчатки, тряпичные куклы; мой отец и я переезжали с одного места на другое, давая кукольные представления. И в конце концов выступили в Белом Доме.

- И что тогда было? - спросил Ян.

Люк ответил не сразу.

- Она… мы ей были совершенно безразличны. Сказала что-то о наших куклах. Что они представляют собой непристойное зрелище.

И вот тогда-то вы ее и возненавидели, сообразил Ян. И никогда уже не могли простить ей этого.

- и так оно и было на самом деле? - спросил он у Люка.

- Нет, - ответил Люк. Правда, в одном из действий нашего спектакля был небольшой стриптизик. Наши куклы изображали этаких глупых, непутевых девах. Но до этого никто не возражал против такого эпизода. Папаша мой принял эту неудачу очень близко к сердцу, а вот меня это нисколько не задало.

Лицо его оставалось при это совершенно невозмутимым.

- Тогда Николь была уже Первой Леди? - спросил Эл.

- О да! - воскликнул Люк. - Она занимает этот пост вот уже в течение семидесяти трех лет; вы разве не знаете этого?

- Но ведь это невозможно! - почти одновременно вскричали Эл и Ян.

- Тем не менее это именно так, - сказал Люк. - На самом деле она теперь очень пожилая женщина. А как же иначе. Бабушка. Однако выглядит, так я полагаю, все еще очень неплохо. Вы в этом сами убедитесь, когда увидите ее.

- По телевидению… - совсем уже ошеломленный, начал было Ян.

- О да, - предвосхитил его Люк. - На экранах телевизоров она выглядит примерно лет на двадцать. Но загляните в учебники истории… Правда, они, разумеется, запрещены для всех кроме притов. Я имею в виду настоящие книги по истории - совсем не те, которые вам дают для изучения с целью подготовки к сдаче всех этих релпол-экзаменов. Стоит вам туда заглянуть, и вы сами сможете определить ее возраст. Там есть все необходимые для этого факты. Погребенные под нагромождением всяческого вздора.

Факты, отметил про себя Ян, вряд ли могут что-либо значить, когда сам можешь своими собственными глазами видеть, какая она юная. А видим мы это каждый день.

Люк, вы лжете, подумал он. И мы знаем это: мы все прекрасно понимаем.

Мой друг Эл видел ее. Эл не стал бы молчать, если бы она в самом деле была такая старая. Вы ненавидите ее - вот что вами движет. Потрясенный, он повернулся спиной к Люку, не желая теперь больше ничего иметь общего с этим человеком. Семьдесят три года в Белом Доме - значит сейчас Николь почти девяносто. Он содрогнулся от мысли об этом; решил сразу же выбросить это из головы. Или, по крайней мере, попытался это сделать.

- Удачи вам, ребята, - сказал Люк, продолжая пережевывать свою зубочистку.

***

До чего же плохо, отметил про себя Эл Миллер, что правительство расправилось с психоаналитиками. Он бросил взор через весь свой крохотный офис на своего дружка, Яна Дункана. Потому что он совсем расклеился, сообразил Эл. Но все-таки одному из психоаналитиков разрешили работать. Он слышал об этом по телевидению. Доктору Сапербу, так, как будто, его звали.

- Ян, - сказал он. - Ты нуждаешься в помощи. Без этого ничего у тебя не получится, когда ты захочешь играть на кувшине для Николь, не такое у тебя сейчас общее состояние.

- Я буду в полном порядке, - коротко сказал Ян.

- Ты бывал когда-нибудь у психиатра? - спросил Эл.

- Пару раз. Правда давным-давно.

- Ты как считаешь - это лучше, чем химиотерапия?

- Хуже химиотерапии ничего нет.

Если он единственный психоаналитик, продолжающий практиковать по всей территории СШЕА, подумалось Элу, то работы у него, несомненно, по горло.

Скорее всего, ему просто не под силу принимать каких-либо пациентов.

Тем не менее, чем черт не шутит - он отыскал телефонный номер психоаналитика, поднял трубку и набрал этот номер.

- Кому это ты звонишь? - подозрительно спросил Ян.

- Доктору Сапербу. Последнему…

- Я понял. И кого это ты имеешь в виду? Меня? Себя?

- Обоих, может быть, - ответил Эл.

- Но, главным образом, меня.

Эл ничего не ответил. На экране сформировалось изображение девушки у нее была прелестная, крупная, высоко поднятая грудь - и раздался ее голос:

- Кабинет доктора Саперба.

- Доктор еще принимает новых пациентов? - спросил Эл, пристально вглядываясь в изображение девушки.

- Да, - бодрым, твердым голосом ответила девушка.

- Потрясающе, - произнес Эл, удивленным и вместе с тем очень довольным тоном. - Я и мой партнер хотели бы посетить его в любое удобное для него время. И чем быстрее, тем лучше.

Он назвал сове имя и Яна.

- Вас устроит пятница, в полдесятого утра? - спросила девушка.

- Договорились, - согласился Эл. - Премного благодарны, мисс. Мэм.

Он энергично бросил трубку.

- Мы добились этого! - воскликнул он, повернувшись к Яну. - Теперь мы можем развеять свои опасения с помощью высококвалифицированного профессионала. Ты знаешь, расскажи ему в се о материнском имидже, который тебя одолевает - кстати, ты обратил внимание на эту девушку? Из-за того…

- Иди лучше ты сам, - сказал Ян. - Я, пожалуй, воздержусь.

- Если ты не пойдешь, - спокойно произнес Эл, - я не стану играть на кувшине в Белом Доме. Так что для тебя же лучше пойти.

Ян бросил вопросительный взгляд в сторону приятеля.

- Я совершенно серьезно говорю это, - сказал Эл.

Наступило продолжительное, неприятное для них обоих молчание.

- Ладно, я пойду, - произнес Ян, - если Николь Тибо в самом деле девяносто лет, то никакая психотерапия не поможет мне.

- Неужели она в такой степени завладела всеми твоими чувствами и помыслами? Женщина, которую ты даже никогда не и видел? Ведь это же явная шизофрения. А ведь фактически твоим воображением завладела… - Эл сделал неопределенный жест. -…иллюзия. Нечто искусственное, нереальное.

- А что есть нереальное и что реальное? Для меня она более реальна, чем что-либо иное; даже, чем ты. Даже, чем я сам, моя собственная жизнь.

- Подумать только! - воскликнул Эл. Он был поражен признанием друга.

- Ну, так по крайней мере у тебя есть нечто такое, ради чего стоит жить.

- Верно, - произнес Ян и утвердительно кивнул.

- Посмотрим, что скажет в пятницу Саперб, - промолвил Эл. - Мы спросим у него, насколько шизофренично - если вообще таковым оно является - это твое такое отношение. - Он пожал плечами. - Может быть, я и не прав, но может быть, мое суждение вполне правомерно.

Не исключено, отметил он про себя, что это Люк и я - вот кто не совсем в своем уме. Для него Люк был куда более реальным, куда более влиятельным жизненным фактором, чем Николь Тибо. Но ведь я видел Николь во плоти, - нет, подумал Эл. В этом-то и заключается вся разница, хотя он и не вполне в это уверен.

Он поднял свой кувшин и снова приступил к репетиции. Чуть погодя то же сделал и Ян Дункан. Вместе они выдували классические мелодии уже куда с большим энтузиазмом.

Глава 10.

Армейский майор, тощенький, маленький и прямой, как палка, произнес:

- Фрау Тибо, вот это и есть рейхсмаршал герр Герман Геринг.

Вперед вышел могучего телосложения мужчина в - что казалось невероятным - похожем на римскую тогу белом одеянии, держа на кожаном поводке львенка, и произнес по-немецки:

- Рад вас видеть, миссис Тибо.

- Рейхсмаршал, - сказала Тибо, - вы четко себе представляете, где вы находитесь в настоящий момент?

- Да, - утвердительно кивнул Геринг; затем суровым тоном обратился к львенку. - Зай рухиг, Марси!

Он зашикал на животное, успокаивая его.

Все это наблюдал Бертольд Гольц. Он забежал несколько вперед во времени при помощи своей собственной аппаратуры фон Лессинджера; он совсем потерял всякое терпение, не в состоянии дождаться, когда же наконец Николь устроит перемещение Геринга в современную эпоху. И вот наконец он здесь, вернее, здесь он будет через семь часов.

Оказалось весьма несложно, имея в своем распоряжении аппаратуру фон Лессинджера, проникнуть внутрь Белого Дома, несмотря на многочисленную охрану из НП. Гольц просто отправился в далекое прошлое, когда еще Белый Дом никем не охранялся, а затем вернулся в это ближайшее будущее. Он уже не раз проделывал подобную операцию. И теперь, благополучно забежав в свое собственное будущее, попал прямо на разыгравшуюся в Белом Доме сцену. И она, эта сцена, немало его не только потому, что он спокойно мог наблюдать за Николь, он мог также обозревать самого себя как в прошлом, так и будущем - будущем в в рамках потенциальной осуществимости скорее, чем действительности. Для его наблюдения расширилась перспектива возможного.

Они заключат сделку, решил Гольц, - Николь и Геринг. Рейхсмаршалу, изъятому поначалу из тысяча девятьсот сорок первого года, а затем из тысяча девятьсот сорок четвертого, покажут разгром Германии в сорок пятом.

Он увидит, что ожидает нацизм, увидит самого себя на скамье подсудимых в Нюрнберге, и наконец станет очевидцем своего собственного самоубийства с помощью яда, принесенного в геморройной свече. Это, конечно, подействует на него. Сделку эту будет совсем несложно обстряпать. Нацисты, даже в обычных условиях, были большими доками в заключении различных сделок.

Несколько видов чудо-вооружений из будущего, появившихся в конце Второй мировой войны - и эра варварства продлится не тридцать лет, а, как клялся в том Гитлер, - тысячу. Лучи смерти, лазерное оружие, водородные бомбы мощностью в сто мегатонн… все это самым решительным образом изменит военное положение в пользу третьего Рейха. Плюс, разумеется, А1 и А2 или, как их называли союзники, "Фау-1" и "Фау-2". Теперь у нацистов будут и "А-3" и "А-4" и так далее, до бесконечности, если понадобится.

Гольц нахмурился. Ибо, в дополнение к этим, другие возможности, мрачные, не очень-то ясные, распространялись в мистической тьме будущего.

В чем будут заключаться эти менее вероятные варианты будущего? Опасные, и тем не менее, безусловно, более предпочтительные, чем то, что просматривалось совершенно отчетливо, - путь, вымощенный сверхмощным оружием…

- Эй, кто это там? - окликнул один из НП-охранников Белого дома, неожиданно обнаружив Гольца, стоявшего почти незаметно в углу комнаты с болотными орхидеями.

Охранник мгновенно выхватил пистолет и прицелился. Совещание между Николь Тибо, Герингом и четырьмя военными советскими неожиданно прервалось. Все повернулись в сторону Гольца и охранника из НП.

- Фрау, произнес Гольц, пародируя Геринга.

Он уверенно вышел вперед: как-никак он предвидел это с помощью своей фон-лессинджеровской аппаратуры.

- Вы знаете, кто я. Призрак на пиршестве.

Он самодовольно рассмеялся.

Но, разумеется, Белый дом также имел в своем распоряжении аппаратуру фон Лессинджера. Они предвидели ситуацию также ясно, как и он. Этот его выпад был обычным проявлением фатальности. Здесь не просматривалось никаких запасных путей… таких, во всяком случае, которые были бы желательны Гольцу. Он давным-давно уже знал, что в конечном счете для него не существовало будущего, если он и дальше будет оставаться в бездействии.

- Как-нибудь в другой раз, Гольц, - попыталась остановить его Николь.

- Сейчас, - произнес Гольц, направляясь прямо к ней. Охранник из НП повернулся к ней, ожидая распоряжений. Казалось, он был совершенно сбит с толку происходящим.

Николь раздраженно отмахнулась от него.

- Кто это? - спросил Рейхсмаршал, изучающе глядя на Гольца.

- Всего лишь жалкий еврей, усмехнулся Гольц. - Не то, что Эмиль Старк, которого я что-то, не нахожу, несмотря на все ваши заверения, Николь. Здесь много бедных евреев, рейхсмаршал. В нашем времени их не меньше, чем в вашем. Правда, у меня нет никаких ценностей или собственности, которую вы могли бы конфисковать, нет произведений искусства, нет золота. А жаль.

Он присел за столом совещания и налил себе стакан ледяной воды из стоявшего поблизости графина.

- Этот ваш зверек, Марси, он злой?

- Нет, - ответил Геринг, ласково поглаживая животное.

Он сидел, поместив львенка на стол прямо перед собой; тот послушно свернулся калачиком, полузакрыв глаза.

- Мое присутствие, продолжал Гольц, - мое еврейское присутствие здесь нежелательно. Не по этой же причине здесь отсутствует Эмиль Старк? Почему его нет, Николь - он взглянул на нее в упор. - Вы боитесь обидеть рейхсмаршала? Странно… ведь Гиммлер имел дело с евреями в Венгрии - при посредничестве Эйхмана. Есть даже генерал-еврей в опекаемом рейхсмаршалом люфтваффе, некто генерал Мильх. Не правда ли, рейхсмаршал? - он подвинулся к Герингу.

- Знать ничего не знаю такого о Мильхе, - раздраженно парировал Геринг. - Это прекрасный человек, я могу сказать об этом совершенно официально.

- Вот видите, - обратился Гольц к Николь. - Герру Герингу не впервой якшаться с жидами. Верно, герр Геринг? Вам совсем не обязательно отвечать на этот вопрос - я уже сделал для себя соответствующий вывод.

Геринг бросил в его сторону злобный взгляд.

- А теперь поговорим об этом соглашении… - начал Гольц.

- Прекратите, - грубо перебила его Николь, - убирайтесь отсюда!

Скажите спасибо, что я позволила вашим штурмовикам шататься по улицам, когда им вздумается. Я велю всех их арестовать, если вы мне станете мешать. Вы знаете цель, которую я преследую на этом совещании. Кому-кому, а вам следовало бы одобрить мои действия.

- Но я их не одобряю, - твердо заявил Гольц.

- Почему? - бесцеремонно вмешался один из военных советников.

- Потому что, - ответил Гольц, - стоит нацистам победить с вашей помощью во Второй мировой войне, и они все равно вырежут всех евреев до единого. И не только тех, что живут в Европе, но также и тех, что обитают в Америке.

Говорил он совершенно спокойно. Ведь как-никак, он уже видел это, обследовал с помощью своей аппаратуры фон Лессинджера несколько тех самых жутких альтернативных будущих.

- Не забывайте о том, что целью войны для нацистов является полнейшее искоренение мирового еврейства. Это не просто побочный результат войны.

Наступила тишина.

Обратившись, наконец, к своим людям из НП, Николь приказала:

- Схватите его!

Один из агентов НП прицелился и выстелил из пистолета в Гольца. Но тот, с большой точностью рассчитав время, в то же самое мгновение, когда дуло пистолета совместилось с целью, вошел в контакт с обволакивавшим его полем фон Лессинджера. Все окружающее вместе с теми, кто в этот момент находился помещении, затуманилось и исчезло. Он остался в той же самой комнате, вокруг красовались все те же болотные орхидеи, но людей в ней уже не было. Он присутствовал здесь один, теперь уже в качестве неуловимого призрака будущего, вызванного полем, вырабатываемом аппаратурой.

Перед его мысленным взором промелькнули в совершенно беспорядочной последовательности картины, связанные с Ричардом Конгросяном, вовлеченным в какие-то загадочные события, сперва связанные с ритуалами его очищения, а затем с Уайлдером Пемброуком. Уполномоченный НП что-то сделал, но Гольц не смог разобрать, что именно. А затем он увидел самого себя, сначала обладавшего огромной властью, а затем вдруг - что было уже совершенно непостижимо - мертвого. Николь также проплыла в поле его зрения, но какая-то совершенно иная, чего он также не смог постичь. Смерть казалось, существовала повсюду в будущем, она потенциально поджидала всех и каждого.

Что это могло обозначать? Может быть, это всего лишь игра воображения?

Крах уверенности неизбежно навел его на мысли о Ру Конг-у. Все это было следствием его психокинетического дара, искажением фактуры будущего, обусловленным парапсихическими способностями этого человека.

Знал ли об этом сам Конгросян? - задался вопросом Гольц. Могущество такого рода - может составлять тайну даже для того, кто им обладает.

Конгросян, заблудившийся в лабиринте собственного душевного расстройства, по сути не является дееспособным, и тем не менее он все еще способен непредсказуемым образом воздействовать на свое окружение, все еще угрожающе нависает над пейзажем всех альтернативных будущих, над всеми грядущими днями. Если бы я только смог постичь это, - подумал Гольц. Постичь этого человека, который станет главнейшей загадкой для всех нас… тогда я справился бы. Будущее больше уже не состояло бы из трудно различимых теней, сцепленных в такие конфигурации, которые обычной логике - моей, во всяком случае, - никогда не удается раскусить.

***

В своей палате в нейропсихиатрической клинике "Франклин Эймс" Ричард Конгросян громко провозгласил:

- Я теперь абсолютно невидим.

Он поднял руку, провел ею в воздухе, но ничего не увидел.

- Вот оно и наступило, - добавил он, и не услышал собственного голоса: он перестал воспринимать и звуки. - Что же мне теперь делать? спросил он у четырех стен своей палаты.

Ответа он не услышал. Конгросян был совершенно один. Теперь он был лишен малейшей возможности связываться с внешним миром.

Мне необходимо выбраться отсюда, решил он. На поиски помощи - здесь он не получал никакой помощи; медики оказались не в состоянии приостановить дальнейшее развитие его заболевания.

Я вернусь в Дженнер. продолжал размышлять он, - повидаться со своим сыном.

Не было никакого смысла разыскивать д-ра Саперба или любого другого врача, независимо от того, ориентирован он на химиотерапию или нет. Время подыскивать способ лечения безвозвратно прошло. Теперь болезнь его вошла в новую стадию. В чем она будет заключаться? Этого он пока еще не знал.

Однако со временем узнает. При условии, что переживет ее. Только как это ему удастся, когда он уже и так во всех отношениях мертвец?

Вот так, отметил он про себя. Я умер. И все же я еще жив. Это было дня него загадкой. Он никак не понимал этого.

Наверное, подумал он, я должен искать воскресение, воскресение как телесное, так и духовное.

Не прибегая к излишней осторожности - ведь никто не в состоянии был его видеть - он покинул свою палату, прошел по коридору к лестнице, спустился вниз и вышел наружу через боковой выход клиники. Вскоре он уже шагал по тротуару незнакомой улицы, в холмистом районе Сан-Франциско, окруженный громадами высоченных зданий, многие из которых были построены еще до Третьей мировой войны.

Стараясь не наступать ни на какие трещины в асфальте, он практически свел на нет, пока хотя бы до поры до времени, последние следы того мерзкого запаха, которые оставались даже во время его бодрствования. Мне, похоже, становится лучше, решил он. Я отыскал временный ритуал очищения или по меньшей мере уменьшения этого моего навязчивого телесного запаха…

Каким образом теперь я смогу играть на фортепиано? - спросил он сам себя. Это, очевидно, означает конец коей карьеры.

И тогда он вдруг вспомнил - Меррилл Джадд, химикал из "АГ Хемие".

Предполагалось, что Джадд должен помочь мне, вспомнил он. Я почти совсем забыл об этом, разволновавшись в связи с тем, что стал невидимым.

Я могу отправиться в "АГ Хемие" взяв роботакси.

Он подал знак первому из проносившихся мимо такси, но оно, похоже, его не заметило. Он разгневанно посмотрел ему вслед. Я надеялся, что меня все еще могут видеть чисто электронные сканирующие устройства. Однако, очевидно, я уже и для них невидим, отметил он.

Дойду ли я пешком до филиала "АГ Хемие"? - засомневался он. Похоже на то, что много мне не дано. Потому что, разумеется, я не должен пользоваться обычным транспортом, это могло бы вызвать нежелательные инциденты.

Я не такая уж легкая задача для Джадда, понял он. Ведь химик должен не только устранить этот невротический телесный запах, но и сделать меня снова видимым. При мысли об этом Конгросян снова пал духом. Им не удастся этого сделать, решил он. Надежды никакой. Мне нужно только не оставлять свои попытки возродиться заново. Когда я встречусь с Джаддом, постараюсь выяснить, что может сделать для меня "АГ Хемие" в этом отношении. Ведь после Карпа они располагают наибольшим могуществом в сфере экономики на территории СШЕА. "АГ Хемие" слишком уж гордится достижениями своей химиотерапии; посмотрим, есть ли у них средство, которое способствует воскресению.

Вот так он и шел, занятый своими мыслями и тщательно избегая щелей в асфальте, и вдруг как-то сразу и неожиданно осознал, что нечто лежит на его пути. Какое-то животное - плоское, похожее на большое круглое блюдо, оранжевое, с черными пятнами, размахивавшее своими антеннами. И в то же самое мгновение странная мысль сформировалась в его сознании.

"Воскресение… да, новая жизнь. Начать с нуля, на другой планете… На Марсе!".

Конгросян остановился и произнес:

- Ты права.

Это была папоола. Это она расположилась на тротуаре прямо перед ним.

Он поднял взор, осмотрелся и, конечно же, увидел стоянку Луни Люка, на которой под лучами солнца ярко поблескивали хромированные корпусы марсолетов. В самом центре стоянки размещалось небольшое зданьице конторы, где сидел заведующий, и Конгросян шаг за шагом направился к этому зданию.

Папоола следовала за ним и поддерживала с ним непринужденный разговор:

"Забудь "АГ Хемие"… там тебе ничем не помогут!".

Верно, отметил про себя Конгросян. Я уже совершенно опоздал с химиотерапией. Вот если бы Джадд раньше занялся мною, то это было бы совсем другое дело. Но теперь…

А затем он понял вот что. Папоола в состоянии его видеть! Или, по крайней мере, ощущать его присутствие каким-то органом аперцепции (внечувственного восприятия), в каком-то ином измерении. И… ее совершенно не смущал его запах.

"Совершенно верно, - подтвердила папоола. - У вас просто замечательный запах. Я совсем на него не жалуюсь, ни чуточки.".

Конгросян, все еще продолжая стоять, спросил:

- А как будут обстоять дела на Марсе? Там меня смогут видеть - или хотя бы догадываться о моем существовании - и это не будет оскорблять чувства других людей?

"На Марсе нет рекламы Теодоруса Нитца, - проникла в его сознание мысль папоолы. - Вы постепенно освободитесь от своего загрязнения в тамошней чистой, по сути девственной, окружающей среде. Пройдите в контору мистер Конгросян, и побеседуйте с мистером Миллером, нашим торговым представителем. Ему не терпится услужить вам, он и существует лишь для того, чтобы служить вам.".

- Спасибо, - поблагодарил Конгросян и открыл дверь конторки.

Внутри уже ждал другой клиент, для которого продавец заполнял бланк контракта. Худой, высокий, лысеющий мужчина, которому, казалось, было не по себе: он все время суетливо озирался вокруг. Увидев Конгросяна, он на шаг отодвинулся от него. Это мерзкий запах вызвал у него отвращение, подумал Конгросян.

- Извините меня, - пробормотал он убитым тоном.

- А теперь, мистер Страйкрок, - обратился продавец к первому клиенту, - если вы подпишетесь здесь…

Он развернул бланк и протянул авторучку. Мужчина лихорадочно подписал бумагу, затем отошел в сторону, явно дрожа от охватившего его напряжения.

- Это великое мгновение, - обратился он к Конгросяну. - Когда вы решаетесь на это. Сам я никогда не набрался бы мужества, но мне посоветовал это мой психиатр. Сказал, что для меня это наилучшая альтернатива.

- А кто ваш психиатр? - естественно, заинтересовался Конгросян.

- В наши дни существует лишь один. Доктор Эгон Саперб.

- Это и мой врач тоже, - воскликнул Конгросян. - Прекраснейший человек. Я только что с ним разговаривал.

Собеседник пристально посмотрел на Конгросяна. Затем произнес очень медленно, тщательно подбирая слова:

- Это вы говорили по телефону. Вызывали доктора Саперба. А я в тот момент был в его кабинете.

В беседу вступил продавец марсолетов.

- Мистер Страйкрок, если вы не против прогуляться со мною, то я сначала проинструктирую вас, как управлять аппаратом. Так, на всякий случай. И вы можете выбрать себе тот, который вам больше всего понравится.

Повернувшись к Конгросяну, сказал:

- Я смогу помочь вам через пару минут. Потерпите, пожалуйста.

- В-вы м-меня можете в-видеть? - заикаясь, вымолвил Конгросян.

- Я могу увидеть каждого, - ответил продавец, - дайте мне только достаточно времени.

С этими словами он вместе со Страйкроком вышел из конторы.

"Успокойтесь", - произнесла папоола, разумеется мысленно. В конторе она осталась, очевидно, для того, чтобы составить ему компанию. Все в полном порядке. Мистер Миллер не оставит вас без внимания и очень-очень скоро займется вами.".

Ее слова стали звучать все более проникновенно, она убаюкивала его.

"Миллер Эл всюду поспел", - нараспев продолжала она.

Неожиданно мистер Страйкрок вернулся в контору и обратился к Конгросяну:

- Я вот только что вспомнил, кто вы! Вы знаменитый пианист, который всегда играет для Николь в Белом доме: Вы Ричард Конгросян.

- Да, удивился Конгросян, довольный тем, что его узнали.

Однако, просто на всякий случай, он несколько отодвинулся от Страйкрока, чтобы не вызывать у него отвращения своим запахом.

- Я поражен тем, что вы в состоянии меня видеть; еще совсем недавно я был фактически невидимым… именно по этому вопросу я консультировался с Эгоном Сапербом по телефону. В настоящее время я ищу возможности возродиться заново. Вот почему я собираюсь эмигрировать. Здесь, на Земле, - я уже абсолютно четко представляю себе это - для меня не остается ни малейшей надежды.

- Я в состоянии понять чувства, которые вами владеют, - кивнул Страйкрок. - Совсем недавно я оставил свою работу. Здесь меня уже ничто и никто не удерживает, ни мой брат, ни… - он осекся, лицо его помрачнело.

- Никто. Я отбываю один, совершенно один.

- Послушайте-ка, - начал Конгросян, повинуясь какому-то неожиданному порыву, - почему бы нам не эмигрировать вместе? Или… неужели вас так сильно отталкивает исходящий от меня мерзкий запах?

Страйкрок, казалось, не понимал, о чем он говорит.

- Эмигрировать вместе? Вы имеете в виду застолбить на двоих участок земли и стать партнерами?

- Денег у меня куча, - продолжал Конгросян, - Гонорары за мои выступления. Мне ничего не стоит профинансировать нас обоих.

Безусловно, деньги его волновали в самой меньшей мере. Возможно, ему удастся помочь этому мистеру Страйкроку, который, как-никак, только что оставил свою работу.

- Может быть, у нас что-нибудь и получится, - задумчиво произнес Страйкрок. - На Марсе, скорее всего, чертовски одиноко: у нас даже соседей никаких не будет, разве что симулакроны. А я достаточно на них насмотрелся, чтобы в упор их не видеть всю оставшуюся жизнь.

Продавец, мистер Миллер, вошел в контору с несколько обеспокоенным видом.

- Нам нужен только один марсолет на двоих, - сообщил ему Страйкрок. Мы с Конгросяном эмигрируем вместе и становимся партнерами.

Мистер Миллер пожал плечами и предложил:

- Тогда я покажу вам несколько большую по величине модель, рассчитанную на семью.

Открыв дверь, он пропустил мимо себя Конгросяна и Страйкрока. вышедших на территорию стоянки.

- Вы знакомы друг с другом? - поинтересовался он.

- Вот только что познакомились, - пояснил Страйкрок. - Но проблемы у нас обоих одни и те же. Мы невидимы здесь, на Земле. Так можно коротко их обозначить.

- Что да, то да, - согласился Конгросян. - Раз уж я стал совершенно неразличим человеческому глазу, то, очевидно, самая пора эмигрировать.

- Пожалуй, это так, если здесь уместно мое мнение, - несколько язвительно согласился мистер Миллер.

***

Мужчина на экране видеофона произнес:

- Меня зовут Меррил Джадд, я из "АГ Хемие". Простите, что побеспокоил вас.

- Выкладывайте, - перебила его Джанет Раймер, усаживаясь поудобнее за своим небольшим аккуратным письменным столом.

Кивнув своей секретарше, она велела тотчас же закрыть дверь, чтобы не доносился шум из коридоров Белого дома.

- Это имеет какое-то отношение к Ричарду Конгросяну?

- Верно, - кивнуло на экране миниатюрное изображение лица Меррила Джадда. - Именно по этой причине мне пришла в голову мысль связаться с вами, зная о тех тесных узах, что связывают Конгросяна с Белым домом. Мне показалось вполне логичным, что вам захочется узнать об этом. Я попытался, примерно полчаса тому назад навестить Конгросяна в нейропсихиатрической больнице "Франклин Эймс" в Сан-Франциско. Он исчез. Персонал никак не может определить его местонахождение.

- Понятно, - кивнула Джанет Раймер.

- По всей вероятности, он очень болен. Судя по тому, что он говорил мне…

- Да, - подтвердила Джанет, - он очень болен. У вас есть еще информация для нас? Если нет, то мне хотелось бы начать работать над этим прямо сейчас.

У психохимиотерапевта "АГ Хемие" никакой другой информации не было.

Он дал отбой, и Джанет позвонила по внутренней сети, пытаясь связаться с другими станциями Белого дома, пока ей не удалось пробиться к своему номинальному начальнику Гарольду Слеваку.

- Конгросян покинул больницу и исчез. Одному богу известно, куда он может запропаститься, возможно, он вернется в Дженнер - нам следует это проверить. Честно говоря, я считаю, что следует привлечь НП. Конгросян для нас жизненно важен.

- Жизненно важен, - эхом повторил Слевак, морща нос. - Ну что ж, давайте лучше скажем, что он нам нравится. Я получу разрешение Николь привлечь полицию. Мне кажется, вы правы в своей оценке ситуации.

Слевак без особого воодушевления дал отбой. Джанет положила трубку.

Она сделала все, что могла; теперь дальнейшее от нее уже не зависело.

Следующее, что до нее дошло, это то, что в ее кабинет вошел представитель НП с записной книжкой в руке. Уайлдер Пемброук - она сталкивалась с ним множество раз, когда он занимал должности пониже, уселся напротив нее и начал свой доклад.

- Я уже проверил "Франклин Эймс", - уполномоченный НП задумчиво поглядел на нее. - Похоже на то, что Конгросян связывался по видеофону с доктором Эгоном Сапербом - вы знаете, кто это: единственный оставшийся психоаналитик. После этого он не оставил почти никаких следов. Как вы полагаете, Конгросян виделся с Сапербом перед этим?

- Да, разумеется, - ответила Джанет. - И не один раз.

- Куда, по вашему мнению, он мог бы отправиться?…

Если не считать Дженнера…

- Там его нет. Наш человек дежурит там.

- Тогда - не знаю. Спросите у Саперба.

- Мы это сделали, - сказал Пемброук.

Она рассмеялась.

- Может быть, он присоединился к Бернгарду Гольцу?

Комиссара такая возможность нисколько не забавляла. Лицо его оставалось суровым.

- Мы, разумеется, проверим и это. И еще всегда имеется возможность забрести на одну из стоянок Луни Люка, этих летающих по ночам марсолетов.

Они, похоже, оказываются в самое подходящее время в самых подходящих местах. Одному богу известно, как это им удается, но это почему-то именно так. Из всех возможностей… - Пемброук как бы рассуждал вслух, вне обращая ни на кого внимания, и притом весьма оживленно. - Что касается меня, я считают такой вариант наихудшим.

- Конгросян никогда не отправится на Марс, - заметила Джанет.

- Там нет рынка для его таланта, вот что; кому там нужны пианисты?

Несмотря на все свои эксцентричные выходки, Ричард очень умен. Он прекрасно это понимает.

- Может быть, он забросит игру, предложил Пемброук. - Заменит ее чем-нибудь получше.

- Хотела бы поглядеть, какой фермер может выйти из психокинетика.

- А может быть, - снова предположил Пемброук, - именно такие вот мысли и владеют сейчас Конгросяном?

- Я… мне кажется, он захотел бы взять туда и свою жену с сыном.

- Скорее всего, что нет. Возможно, в этом-то и заключается вся суть происходящего. Вы когда-нибудь видели этого мальчика? Его сына? Вам известен район, где находится Дженнером? Вы знаете, что с ним произошло?

- Да, - выдавила Джанет.

- Тогда вам все ясно.

Они оба замолчали.

***

Ян Дункан только-только расположился поудобнее в обитом кожей кресле напротив д-ра Эгона Саперба, когда в кабинет ворвалась группа агентом НП.

- Вам придется подождать с оказанием ваших услуг, - заявил молодой остролицый главарь НП после того, как на мгновение предъявил Сапербу свое удостоверение. - Ричард Конгросян исчез из "Франклин Эймс", и мы пытаемся отыскать его. Он с вами связывался?

- Нет, - ответил д-р Саперб, - он позвонил мне раньше - тогда, когда он еще был…

- Нам это известно. - Агент НП в упор поглядел на Саперба. - Как, по вашему мнению, мог Конгросян присоединиться к сыновьям Иова?

Ответ последовал незамедлительно:

- Это абсолютно исключено.

- Прекрасно, - старший сделал какую-то пометку. - А как по-вашему, есть ли хоть малейшая возможность того, что он связался с людьми Луни Люка? Эмигрировал или предпринимает попытку эмигрировать с помощью марсолетов?

После длительного раздумья д-р Саперб произнес:

- Полагаю, такая возможность в высшей степени вероятна. Ему нужно уединение, он давно уже его ищет.

Старший полисмен закрыл свой блокнот и повернулся к своим подчиненным.

- Вот так-то. Стоянки следует немедленно прикрыть. Затем через свое переносное переговорное устройство он сообщил:

- Доктор Саперб склоняется в пользу стоянок, но никак не на сыновей Иова. Как я полагаю, нам следует с ним согласиться. Доктор высказывается совершенно определенно. Проверьте сейчас же район Сан-Франциско, установите, не появилась ли там одна из стоянок. Благодарю вас.

Затем о снова повернулся к д-ру Сапербу.

- Мы высоко ценим вашу помощь. Если он снова свяжется с вами, известите, пожалуйста, нас.

Он положил вою визитную карточку на письменный стол Саперба.

- Постарайтесь с ним… помягче, - посоветовал Саперб, - если его отыщете. Он очень, очень болен.

Полисмен подмял на него взор, слегка улыбнулся, а затем вся компания покинула кабинет. Дверь за ними закрылась. Ян Дункан и д-р Саперб снова остались одни.

Отрешенным, осипшим голосом Ян Дункан произнес:

- Мне придется проконсультироваться у вас как-нибудь в другой раз. Он нерешительно поднялся. - До свидания.

Что- то случилось? -спросил д-р Саперб, тоже поднимаясь.

- Мне нужно уходить, - Ян Дункан дернул за ручку двери, с трудом отворил ее и исчез.

Дверь за ним захлопнулась. Странно, подумалось Сапербу. У этого человека - Дункана, что ли - не было даже возможности начать обсуждать со мной свои трудности. Почему появление НП столь сильно разволновало его?

Поразмыслив некоторое время, но не найдя ответа, он сова расположился за письменным столом и попросил Аманду Коннерс впустить следующего пациента. Вся приемная была полна людей, среди пациентов были и женщины, все они исподтишка следили за каждым движением Аманды.

- Слушаюсь, доктор, - раздался ее приятный голос, что более, чем обычно, ободрило д-ра Саперба.

***

Едва выйдя из кабинета врача, Ян Дункан стал спешно искать такси. Эл был сейчас здесь, в Сан-Франциско, он знал это. Эл оставил ему график появления стоянки № 3. Они заберут Эла. и это будет означать конец дуэта "Дункан и Миллер. Классика на кувшинах".

Около него само остановилось модерновое, все так и лоснящееся такси.

- Удивляться было некогда, Ян Дункан смело ступил на мостовую, чтобы сесть в кабину.

Это дает мне шанс, сказал он самому себе, как только роботакси молнией метнулось к месту назначения, которое он назвал. Но они туда доберутся раньше. А может быть, нет? Полиции ведь надо прочесать по сути всю территорию города, квартал за кварталом, он же знал, где находится стоянка и направлялся прямо туда, где можно будет найти ее. Так что все-таки кое-какие шансы - пусть даже и самые незначительные - у него имелись.

Если тебя заберут, Эл, подумал он, это будет означать конец и для меня. Я не смогу продолжать жить в одиночку. Я присоединюсь к Гольцу или погибну, ничто иное меня не ждет.

Роботакси мчалось через весь город к стоянке № 3 марсолетов Луни Люка.

Глава 11.

Нату Флайджеру захотелось узнать, так, из простого любопытства, имеется ли у чап-чапычей хоть какая-нибудь своя музыка. Но не в том заключалась стоявшая перед ними здесь задача: впереди уже виднелся дом Ричарда Конгросяна - светло-зеленое деревянное трехэтажное строение. Во дворике, перед домом они увидят нечто совершенно невероятное - древнее необрезанное с бахромой на листьях и коричневым стволом пальмовое дерево.

Но Гольц сказал…

- Мы прибыли, - пробормотала Молли.

Старое такси замедлило ход, издало скрежещущий шум переключения передач, а затем как-то сразу двигатель заглох. Вокруг повисла тишина. Нат прислушался к шороху ветра в кронах деревьев, к едва различимому ритму мельчайших капель похожего на туман дождя, который моросил здесь повсюду, куда бы они ни заезжали, и теперь стучал по крыше кабины, по листве, по неухоженному старинному деревянному зданию с его покрытой рубероидом площадкой для принятия солнечных ванн и множеством небольших квадратных окон, в нескольких из которых были выбиты стекла.

Джим Планк закурил "Корону Кюрасао" и констатировал:

- Никаких признаков жизни.

Что соответствовало действительности. Значит, по всей видимости, Гольц был прав.

- Мне кажется, - нарушила молчание через некоторое время Молли, - мы затеяли нечто совершенно сумасбродное.

Она открыла дверцу такси и проворно выскочила из кабины. Почва под ее ногами сочно зачавкала. Она скривилась.

- Чап-чапычи, - напомнил Нат. - Мы всегда можем записать музыку чап-чапычей. Если у них она вообще шесть. - Он тоже выбрался из машины, стал рядом с Молли, и они оба долго разглядывали огромное старое здание, причем никто не проронил ни слова.

Это было грустное зрелище - в этом не было ни малейших сомнений.

Засунув руки в карманы, Нат направился к дому. Прошелся по усыпанной гравием дорожке, которая пролегла среди старых кустов фуксий и камелий.

Молли последовала за ним. Джим Планк остался в такси.

- Давайте скорее кончать все это и прочь отсюда, - сказала Молли.

На ней были только яркая ситцевая кофта и шорты, она дрожала от холода.

Нат обнял ее за плечи.

- В чем дело? - недовольно спросила она.

- Ничего особенного. Просто я очень тебя люблю. Я вдруг это ясно понял. Впрочем, сейчас я согласен на что угодно, если оно не мокрое и не хлюпает под ногами, - на мгновение он крепко прижал ее к себе. - Разве так тебе не лучше?

- Нет, - ответила Молли. - А впрочем, да. Сама не знаю, - призналась она раздраженно. - Ради бога, поднимись лучше на крыльцо и постучи.

Она высвободилась из его объятий и подтолкнула его вперед.

Нат поднялся по прогнувшимся деревянным ступенькам и повернул рукоятку дверного звонка.

- Я неважно себя чувствую, - сказала Молли. - Почему бы это?

- Повышенная влажность.

И самого Ната она страшно угнетала, он едва дышал. Интересно, подумал он, как такая погода повлияет на форму жизни с Ганимеда, которую он содержал в своей записывающей аппаратуре; ей нравилась влага и здесь она, пожалуй, будет процветать. Возможно, "Ампек Ф-A2" мог бы сам по себе существовать бесконечно долго в таком дождливом лесу. Для нас же здешняя окружающая среда более чужда, чем на Марсе. Эта мысль поразила его. Марс и Тихуана куда ближе, чем Дженнер и Тихуана! С точки зрения экологии, конечно.

Дверь отворилась. Прямо перед ними загораживая вход, стояла женщина в светло-желтом комбинезоне и разглядывала их. Ее карие глаза были спокойны, хотя взгляд оставался настороженным.

- Миссис Конгросян? - спросил Нат.

Бет Конгросян выглядела весьма неплохо. На вид ей можно было дать около тридцати. В любом случае эта стройная женщина со светло-каштановыми волосами, подвязанными сзади лентой, прекрасно смотрелась.

- Вы из студии звукозаписи? - Ее низкий голос был странным образом невыразительным, по сути даже бесстрастным. - Мистер Дондольдо позвонил мне и сказал, что вы выехали. Какая досада. Проходите внутрь, если хотите, но Ричарда здесь нет, - с этими словами она распахнула перед ними дверь. Он в больнице, в центре Сан-Франциско.

Боже мой, подумал он. Вот неудача. Он повернулся к Молли и они обменялись безмолвными взглядами.

- Пожалуйста, проходите, - предложила Бет Конгросян. - Давайте я приготовлю вам кофе или что-нибудь еще, прежде, чем вы развернетесь и уедете. Вы проделали такое далекое путешествие.

- Вернись и позови Джима, - сказал Нат, обращаясь к Молли. - Я не против предложения миссис Конгросян. Чашка кофе мне не помешает.

Молли молча повиновалась.

- У вас усталый вид, - заметила Бет Конгросян. - Это вы, мистер Флайджер? Я записала вашу фамилию. Мистер Дондольдо сообщил мне ее по телефону. Я знаю, что Ричард был бы рад записаться для вас, будь он здесь; вот почему все так досадно.

Она повела его в гостиную, загроможденную плетеной мебелью. В комнате было темно и прохладно, но главное - сухо.

А что вы скажете насчет джина с тоником? Есть у меня еще и виски. Не угодно ли виски со льдом? - предложила миссис Конгросян.

- Только кофе, - попросил Нат. - Благодарю вас.

Он стал разглядывать фотографию на стене. На ней была снята сцена, где мужчина раскачивал металлические качели с маленьким ребенком.

- Это ваш сын?

Женщина, однако, уже вышла.

Он ужаснулся. У ребенка на фотографии была характерная для чап-чапычей челюсть.

Позади него появилась Молли и Джим Планк. Он взмахом руки позвал их к себе, и они тоже стали изучать фотографию.

- Музыка, - произнес Нат. - Хотел бы я знать, есть ли у них какая-нибудь музыка.

- Они не в состоянии петь, - сказала Молли. - Как они могли бы петь, если не в состоянии даже говорить?

Она отошла от фотографии и, скрестив руки на груди, стала смотреть через окно гостиной на пальмовое дерево снаружи.

- Что за уродливое дерево? - Она повернулась к Нату. - Ты со мной не согласен?

- Я считаю, - ответил он, - что на земле достаточно места для жизни любого рода.

- Я с этим вполне согласен, - тихо заметил Джим Планк.

Вернувшись в гостиную, Бет Конгросян обратилась к Джиму Планку и Молли:

- А что бы вы предпочли? Кофе? Виски? Что-нибудь перекусить?

Они стали совещаться.

***

В своем кабинете в административном здании детройтского филиала "Карп унд Зоннен Верке" Винс Страйкрок принял телефонный вызов от своей жены или, вернее, бывшей жены, Жюли, - теперь Жюли Эплквист, как и тогда, когда он с нею впервые повстречался.

Выглядевшая прелестно, но обеспокоенная и страшно смущенная, Жюли сказала:

- Винс, этот твой чертов братец - он исчез! Она посмотрела на него с мольбой во взоре и добавила. - Не знаю даже, что предпринять.

- Куда исчез? - намеренно спокойным тоном произнес Винс.

- Я думаю… - она поперхнулась переполнявшими ее словами.

- Винс, он бросил меня, чтобы эмигрировать; мы обсуждали этот вопрос, я была против и теперь уверена в том, что он решил это сделать в одиночку.

Он уже давно готовился к этому - теперь я понимаю. Просто я не относилась к его словам достаточно серьезно.

Ее глаза наполнились слезами.

Позади Винса появился его начальник.

- Герр Антон Карп желает видеть вас. Он ждет вас в кабинете номер четыре. Желательно как можно скорее.

Он глянул на экран, понял, что это личный вызов.

- Жюли, - испытывая неловкость, произнес Винс. - Мне приходится прервать наш разговор.

- Ладно, - кивнула она. - Только сделай что-нибудь для меня. Разыщи Чика. Пожалуйста. Я никогда не буду больше тебя ни о чем просить. Обещаю.

Мне только нужно его обязательно вернуть.

Ничего у вас двоих все равно не получится, отметил про себя Винс. И, несмотря на тяжелое чувство, испытал при этом облегчение. Ты поступила жестоко, дорогая, подумал он. Но ты совершила ошибку. Я хорошо знаю Чика и знаю, что он прямо-таки цепенеет перед такими женщинами, как ты. Ты напугала его до такой степени, что он готов бежать куда угодно, и его уже не остановить. Уж если он решился на это, то теперь даже не оглянется. Это путешествие только в один конец.

Вслух же он пообещал:

- Я сделаю все, что в моих силах.

- Спасибо тебе, Винс, - с трудом выдавила она сквозь душившие ее слезы. - Даже если я и не люблю больше тебя активной любовью, я все равно…

- Прощай, - оборвал он ее излияния и дал отбой.

Мгновением позже он поднимался в кабинет лифта в апартаменты номер четыре.

- Герр Страйкрок, насколько мне известно, ваш брат является служащим одной жалкой фирмы под названием "Фрауэнциммер и компания". Это так?

Массивное, будто высеченное из камня лицо Карпа исказилось от охватившего его напряжения.

- Да, - не сразу, очень осторожно подтвердил Винс. - Но… - он запнулся в нерешительности.

Если Чик эмигрировал, значит он оставил свою работу - ведь не мог же он забрать ее с собой. Что же тогда этому Карпу нужно? Лучше на всякий случай не торопиться, чтобы не сболтнуть лишнее.

- Он может вас устроить туда? - спросил Карп.

Винс часто-часто заморгал.

- Вы… вы имеете в виду - в их фирму? В качестве клиента? Или вы…

Он чувствовал, что какая-то неясная тревога охватывала его по мере того, как все глубже проникал в него сверлящий взгляд холодных глаз этого немецкого эрзац-промышленника.

- Я не совсем понимаю, герр Карп, - промямлил он.

- Сегодня, - резкими, отрывистыми раскатами гремел голос Карпа, правительство отдало контракт на изготовление симулакронов герру Фрауэнциммеру. Мы изучили сложившееся положение, и пришли к решению, продиктованному сложившимися обстоятельствами. Вследствие этого заказа фирма Фрауэнциммера резко расширится, он станет набирать новых служащих. Я хочу, чтобы вы с помощью вашего брата поступили туда на работу как только сможете это устроить. Лучше всего уже сегодня.

Винс удивленно на него воззрился.

- В чем дело? - спросил Карп.

- Я… в недоумении, - едва выдавил Винс.

- Как только Фрауэнциммер примет вас на работу, проинформируйте непосредственно меня; не разговаривайте ни с кем, кроме меня.

Карп зашагал по густо устланной коврами комнате, энергично почесывая нос.

Мы уведомим вас, каким должен быть ваш следующий шаг. Пока это все, герр Страйкрок.

- Имеет ли какое-либо значение, чем я буду там заниматься? - упавшим голосом спросил Винс. - Я имею в виду - насколько важно, в чем именно будет заключаться моя работа?

- Нет, - ответил Карп.

Винс покинул апартаменты. Дверь за ним тотчас захлопнулась. Он стоял в коридоре один, пытаясь собраться с духом и привести в порядок свои мысли. Боже мой, подумал он. Они хотят бросить меня, как кирпич, в конвейер фирмы Фрауэнциммера. Я это точно знаю. Саботаж или шпионаж - не одно, так другое. В любом случае, что-то незаконное, что-то, что привлечет ко мне внимание НП - ко мне, а не к Карпу.

Он ощутил свое полное бессилие. Они могут заставить меня сделать все, что только захотят, стоит только пошевелить пальцем. Я не стану сопротивляться, осознал он.

Он возвратился в свой кабинет, дрожа всем телом, закрыл дверь и уселся за стол. Вот так, один, сидел он в безмолвии за письменным столом, куря сигару из эрзац-табака и размышляя. Руки его, как он обнаружил, онемели.

Мне нужно рвать когти отсюда, убеждал он самого себя. Нечего мне быть жалкой, микроскопической, ничтожной креатурой "Карп Верке" - это погубит меня. Он с яростью раздавил свою бестабачную сигару. Куда же мне податься?

- вот какой вопрос его волновал. Куда? Мне нужна помощь. От кого ждать мне ее?

Есть этот врач-психоаналитик. Тот, к которому ходили на прием они с Чиком.

Подняв телефонную трубку, он связался с дежурной по телефонной станции фирмы Карпа.

- Свяжите меня с доктором Эгоном Сапербом, - велел он дежурной. - Тем самым единственным психоаналитиком, который еще остался.

После этого он снова с жалким видом устроился за письменным столом, прижав трубку к уху. И стал ждать.

***

Слишком многое мне еще нужно сделать, отметила про себя Николь Тибо.

Я не оставлю попыток провести деликатные, хитрые переговоры с Германом Герингом. Я велела Гарту Макри передать контракт на нового Дер Альте малоизвестной, небольшой фирме, а не Карпу. Мне нужно решить, что делать, если все-таки отыщется Ричард Конгросян. А тут еще и Закон Макферсона, и этот последний психоаналитик, доктор Саперб, и наконец вот это - последнее решение, принятое даже без каких-либо попыток проконсультироваться со мной или хотя бы заблаговременно уведомить меня об этом - о наступлении на стоянки марсолетов Луни Люка. Решение потрясающее своей категоричностью.

С большим неудовольствием она изучала приказ полиции, который был разослан каждому подразделению НП на территории всех СШЕА. Это совсем не в наших интересах, решила она: я не могу позволить напасть на Люка, потому что я просто не в силах ничего с ним поделать. Мы будем выглядеть совсем уж глупо. Нас обвинят в тоталитаризме, существование которого обеспечивается только огромным военным потенциалом и полицейским аппаратом.

Бросив взгляд на Уайлдера Пемброука, Николь сказала:

- Вам в самом деле уже удалось отыскать стоянку? Ту, что в Сан-Франциско; где, как вы вообразили, находится Ричард?

- Нет. Мы пока еще ее не нашли.

- Пемброук нервно вытер пот со лба; он явно испытывал тяжелое нервное напряжение.

- Если бы у меня было время, я бы, разумеется, проконсультировался с вами. Но стоит ему только вылететь в направлении Марса…

- Лучше его потерять, чем раньше времени выступить против Люка!

Она была хорошо осведомлена о широкомасштабной деятельности Люка вот уже в течение довольно длительного времени. Она прекрасно себе представляла, с какой легкостью он уходит от городской позиции.

- У меня есть интересное сообщение из "Карп Верке", - попытался изменить направление беседы Пемброук. Они решили проникнуть в организацию Фрауэнциммера, чтобы…

- Позже, - нахмурилась Николь. - Имейте в виду, что вы совершаете ошибку. Должна вам сказать, в глубине души я получаю удовольствие от этих марсолетов: они такие забавные! Вы просто не в состоянии постичь этого. У вас мышление рядового фараона. Позвоните в свое Сан-Францисское отделение и велите им освободить из-под ареста стоянку, если они ее отыскали. А если еще не отыскали, то пусть прекратят поиски. Верните полицейских и забудьте об этом. Когда придет время заняться Люком, я сама скажу вам об этом.

- Гарольд Слевак согласился…

- Слевак политики не делает. Я удивляюсь, что вы не обратились за одобрением этой акции к Руди Кальбфлейшу. Это доставило бы еще большее удовольствие вашим парням из НП. Если говорить честно, то вы мне надоели.

Она посмотрела на него в упор так, что он испуганно отпрянул от нее.

- Ну? Скажите же что-нибудь - потребовала она.

Пытаясь сохранить чувство собственного достоинства, Пемброук промолвил:

- Стоянку не нашли, так что никакого вреда нанесено не было.

Он включил свое переговорное устройство и произнес в микрофон:

- Прекратить акции против стоянок. - Он уже совсем не производил внушительного впечатления, продолжая обильно потеть. - Выбросьте все это из головы. Да, да, вы правильно меня поняли.

- Он выключил устройство и поднял голову, глядя на Николь.

- Вас следовало бы разжаловать, - заявила она.

- Что еще, миссис Николь? - безжизненным голосом спросил Пемброук.

- Ничего. Убирайтесь.

Пемброук твердым размеренным шагом направился к выходу.

Поглядев на часы, Николь увидела, что уже восемь часов вечера. Что запланировано на сегодня? Вскоре она отправится в телестудию для участия в программе "Визит в Белый дом", семьдесят пятой в этом году. Все ли должным образом приготовила Джанет и удалось ли Слеваку вогнать программу в достаточно жесткий график? Скорее всего, нет.

Она прошла через весь Белый дом в крохотный кабинет Джанет Раймер.

- У вас приготовлено на сегодня что-нибудь впечатляющее?

Энергично зашуршав своими записями, Джанет сосредоточенно нахмурилась и ответила:

- Одно выступление я бы назвала поистине удивительным - дуэт на кувшинах. Исполняется классика. Дункан и Миллер. Я видела их в "Аврааме Линкольне", зрелище потрясающее.

Она обнадеживающе улыбнулась. Николь издала тяжелый вздох.

- Они в самом деле весьма неплохи, - настойчиво убеждала Джанет. - Их музыка повышает настроение. Я уверена, что вы останетесь довольны. Они выступают то ли сегодня, то ли завтра. Я не знаю точно, на какой день назначил их Слевак.

- Игра на кувшинах! - презрительно скривилась Николь. - До чего мы докатились после Ричарда Конгросяна. Я уже начинаю думать, что нам самая пора уступить свое место Бертольду Гольцу, в дни варварства народ может забавлять Кирстен Флагстэд.

- Может быть, все образуется, когда войдет в должность новый Дер Альте.

Окинув ее строгим взглядом, Николь спросила:

- Как так случилось, что вам известно об этом?

- Все в Белом доме только и говорят об этом. И потом, как-никак, я все-таки гост, - разозлилась Джанет Раймер.

- Как замечательно, - язвительно заметила Николь. - Значит, жизнь для вас поистине полна очарования.

- Можно спросить - каким будет следующий Дер Альте?

- Старым, - коротко ответила Николь.

Старым и усталым, отметила она про себя. И строго официальным, без конца твердящим идиотские сентенции, - типичным вождем, который в состоянии вдолбить послушание в массы "просто" и, тем самым, на какое-то время продлить существование разваливающейся системы. Если верить технарям, имеющим доступ к аппаратуре фон Лессинджера, он будет последним Дер Альте. По крайней мере, такое весьма вероятно. У нас, правда, похоже, есть шанс, но очень небольшой. Диалекта истории на стороне наихудшего из всех возможных политического деятеля, этого пошлого клоуна Бертольда Гольца. Тем не менее, будущее не обладает строгой определенностью. Всегда остается место для чего-нибудь неожиданного, даже невероятного. Все, кто хорошо знаком с аппаратурой фон Лессинджера, понимают, что… путешествие во времени пока только искусство, не точная наука.

- Его будут звать, - вслух сообщила Николь, - Дитером Хогбеном.

Джанет прыснула.

- О, нет, только не это. "Дитер Хогбен" или может быть даже "Хогбейн"? Что вы пытаетесь этим достичь?

- Он будет преисполнен чувства собственного достоинства, - процедила сквозь зубы Николь.

Неожиданно позади нее раздался какой-то шум, она резко обернулась и увидела прямо перед собой Уайлдера Пемброука, сотрудника НП. У того был взволнованный, но довольный вид.

- Миссис Тибо, мы изловили Ричарда Конгросяна. Как и предсказывал доктор Саперб, он оказался на стоянке марсолетов, готовясь к отправке на Марс. Доставить его сюда, в Белый дом? Ребята в Сан-Франциско ждут указаний. Они все еще на стоянке.

- Я сама туда отправлюсь, - повинуясь какому-то неожиданному импульсу, решительно заявила Николь.

И попрошу его, сказала она самой себе, выбросить из головы мысль о том, чтобы эмигрировать. Надо, чтобы он отказался по собственной воле. Я знаю, что смогу убедить его, нам не придется прибегать к грубой силе.

- Он утверждает, что невидим, - поведал Пемброук, пока они с Николь спешили по коридору Белого дома к посадочной площадке на крыше. Полицейские однако утверждают, что его прекрасно видно во всяком случае, они-то уж точно.

- Это еще одна из его иллюзий, - сказала Николь. - Нам следует незамедлительно переубедить его в этом. Я скажу ему, что ясно его вижу.

- И его запах…

- Черт побери! Как я устала от его фокусов, от этих его приступов ипохондрии. Я намерена обрушить на него всю силу, все величие и всю власть государства, скажу ему категорически, чтобы он даже думать не смел об этих своим воображаемых болячках.

- Интересно, как это на него подействует? - как бы рассуждая вслух, произнес Пэмброук.

- Ему придется, естественно, подчиниться, - сказала Николь. - У него нет выбора - вот в чем вся суть. Я не прошу его, я намерена ему приказывать.

Пэмброук пристально поглядел на нее, затем пожал плечами.

- Слишком уж долго мы со всем этим валяем дурака, - продолжала Николь. - Дурно пахнет от него или нет, видим или невидим - Конгросян все еще на службе в Белом Доме, ему нужно появляться строго по расписанию и выступать с концертами. Ему нельзя трусливо прятаться на Марсе или во "Франклине Эймсе" или в Дженнере или где-нибудь еще.

- Да, мэм, - рассеянно произнес Пэмброук, погруженный в свои собственные весьма путаные мысли.

Глава 12.

Когда Ян Дункан добрался до "Марсолетов Луни Люка" № 3 в центре Сан-Франциско, то обнаружил, что он опоздал с предупреждением Эла о налете полиции. Сюда уже прибыла НП; он увидел стоявшие здесь полицейские машины и одетых во все серое людей, заполонивших территорию стоянки.

- Выпусти меня, - распорядился он роботакси.

Он находился в квартале от стоянки и подъезжать ближе не имело смысла.

Расплатившись с такси, он устало побрел дальше пешком. Возле стоянки уже образовалась небольшая группка праздных любопытных прохожих. Ян Дункан присоединился к ним и, вытянув шею, глядел на полицейских, делая вид, будто его тоже интересует, почему они там оказались.

- Что происходит? - спросил у Яна сосед. - Мне всегда казалось, что власти не принимают всерьез эти стоянки развалюх.

- Правпол, должно быть, изменился, - заметила женщина слева от Яна.

- Правпол? - в недоумении повторил мужчина.

- Термин, применяемый притами, - со смехом пояснила женщина. Правительственная политика.

- О, - произнес мужчина, понимающе кивая.

Ян повернулся к мужчине.

- Теперь вам известен термин гостов, - заметил он.

- Да, да, - бойко произнес мужчина, ясно оживившись. - Значит, теперь и я кое-что знаю.

- Я когда-то тоже знал один термин притов, - сообщил ему Ян.

Он теперь уже ясно видел Эла внутри помещения конторы; Эл сидел между двумя фараонами; еще двое мужчин сидели чуть поодаль от Эла. Одним из них, так решил Ян, был Ричард Конгросян. В другом он узнал одного из жильцов самого верхнего этажа своего родного "Авраама Линкольна", мистера Чика Страйкрока. Ян с ним неоднократно встречался, на собраниях и в кафетерии.

Его брат Винс в настоящее время был их паспортистом.

- Термин, который я знал, - пробормотал он, - звучал так - "всепот".

- Что же означает это "всепот"? - спросил у него сосед.

- Все потеряно, - ответил Ян.

Этот термин как нельзя лучше характеризовал нынешнюю ситуацию.

Очевидно, Эл арестован; фактически, под арестом находились также и Страйкрок с Конгросяном, но эти двое мало волновали Яна - его беспокоила только судьба дуэта "Дункан и Миллер. Классика на кувшинах", будущее, которое открывалось перед ними, когда Эл согласился все-таки снова вместе с ним играть; будущее, дверь в которое теперь столь решительным образом захлопнулась у него перед самым носом. Мне следовало ожидать этого, отметил про себя Ян. Что как раз перед тем, как мы начнем собираться для поездки в Вашингтон, нагрянет НП и арестует Эла, положив тем самым конец этому их, казавшемуся уже столь перспективным, начинанию. Вот это и есть то самое невезение, которое так преследовало меня всю мою жизнь. И почему оно должно было оставить меня сейчас?

Если бы взяли Эла, решил он, они должны забрать и меня.

Протолкнувшись через кучку зевак, Ян ступил на территорию стоянки и подошел к ближайшему полицейскому.

- Подите прочь, - сделав красноречивый жест рукой, рявкнул на него облаченный во все серое полицейский.

- Арестуйте меня, - произнес Ян. - Я тоже имею к этому отношение.

Полицейский выпучил на него глаза.

- Я сказал - подите прочь!

Ян Дункан заехал полицейскому прямо в пах.

Тот, громко выругавшись, машинально запустил руку под сюртук и мгновенно выхватил пистолет.

- Черт вас побери, вы арестованы!

Лицо его позеленело от злости.

- что здесь происходит? - спросил подошедший к ним другой полицейский, повыше.

- Этот болван ударил меня, - объяснил первый фараон, продолжая держать в руке направленный на Яна пистолет и всем своим видом пытаясь не показывать, насколько ему сейчас больно.

- Вы арестованы, - спокойным тоном уведомил Яна его товарищ чином повыше.

- Я знаю, - даже и не думал протестовать Ян. - Я хочу, чтобы меня арестовали. Но все равно, рано или поздно, эта тирания падет.

- Какая тирания, болван? - удивился полицейский чином повыше. Похоже, что у тебя мозги набекрень сдвинулись. Ничего, в тюрьме тебя быстренько приведут в порядок.

Из расположенной в центре стоянки конторы вышел мрачнее черной тучи Эл.

- что это ты здесь делаешь? - откровенно недовольным тоном спросил Эл.

Встреча с Яном не вызывала у него особого энтузиазма.

- Я желаю быть вместе с тобою, мистером Конгросяном и Чиком Страйкроком. Я не собираюсь оставаться в стороне. Все равно здесь меня ничто не удерживает.

Открыв рот, Эл хотел было уже что-то сказать. Но вдруг над головой у них появился правительственный корабль, весь сверкающий серебром и золотом отделки роскошный планетолет и начал, издавая один за другим чудовищные выхлопы, осторожно приземляться в непосредственной близости от стоянки.

Полицейские тотчас же стали всех отталкивать в сторону; Ян обнаружил, что его вместе с Элом загнали в один из углов стоянки, где один продолжали оставаться под угрюмыми взглядами тех первых двоих полицейских, одного из которых он лягнул, и теперь, похоже, он не прочь был отплатить ему тем же.

Планетолет совершил посадку, из него вышла молодая женщина. Это была Николь Тибо. Как она была прекрасна - стройна и необычайно красива. Люк ошибался или просто лгал. ЯН, широко разинув рот, глядел на нее, не в силах отвести взор, а рядом с ним Эл удивленно хмыкнул и, едва дыша, произнес:

- Как же так? Что она, будь я проклят, здесь делает?

Сопровождаемая полицейским чином явно чрезвычайно высокого ранга, Николь легкой, танцующей походкой прошла через всю стоянку к конторе, быстро поднялась по ступенькам, вошла внутрь и направилась к Ричарду Конгросяну.

- Это он ей нужен, - шепнул Эл Яну Дункану. - Знаменитый пианист.

Из- за него затеяна вся эта кутерьма.

Он достал свою трубку из корня алжирского вереска и набил ее табаком сорта "Клиппер".

- Можно закурить? - спросил он у их полицейского стража.

- Нет, - отрезал фараон, Спрятав трубку и табак, Эл произнес изумленным тоном:

- Подумать только - она удостоила своим посещением стоянку "Марсолеты Луни Люка" № 3! Такого мне и во сне никогда бы не привиделось.

Он неожиданно схватил Яна за руку и сильно ее сжал.

- Я подойду к ней и представлюсь.

И прежде, чем их полицейский страж смог как-то отреагировать, он уже рысью бежал через всю стоянку, снуя, как челнок, между припаркованными марсолетами, и в мгновение ока исчез из виду. Фараон выругался в бессильной ярости и ткнул Яну под ребра дулом своего пистолета.

Мгновеньем позже Эл снова появился, у самого входа в небольшое здание конторы, в котором теперь находилась Николь, беседуя с Ричардом Конгросяном. Эл отворил дверь и протиснулся внутрь.

***

- Но я никак не могу играть для вас, - говорил Конгросян, когда Эл открыл дверь конторы. - Очень уж неприятный от меня исходит запах! Вы слишком близ ко мне стоите - пожалуйста, Николь, дорогая, отодвиньтесь подальше Христа ради!

Конгросян сам отпрянул от Николь и, заметив Эла, произнес, взывая к нему:

- Почему вы так долго тянете с демонстрацией своих развалюх? Почему нам нельзя стартовать без всякого промедления?

- Прошу прощения, - произнес Эл и повернулся к Николь. - Меня зовут Эл Миллер. Я заведующий этой стоянкой.

Он протянул руку Николь. Она не обратила внимания на этот его жест, но стала выжидающе не него смотреть.

- Миссис Тибо, - продолжал Эл, - пусть этот человек улетает с Богом.

Не задерживайте его. Он имеет право эмигрировать, если ему так этого хочется. Не превращайте людей в бессловесных роботов.

Это было все, что ему удалось придумать. Больше ему нечего было сказать. Сердце его учащенно билось. Насколько все-таки неправ оказался Люк. Николь была невообразимо прекрасна; вблизи она подтверждала все, что он видел в ней раньше, когда ему посчастливилось видеть ее мельком издали.

- Это не ваше дело, - отрезала Николь, обращаясь к нему.

- Нет, мое, - горячо возразил Эл. - В самом буквальном смысле. Этот человек - мой клиент.

Теперь и Чик Страйкрок обрел голос.

- Миссис Тибо, это такая честь, такая невероятная честь… - голос его дрожал, ему явно не хватало воздуха, чтобы закончить начатую фразу.

Кончилось тем, что он отошел от Николь, не в силах сказать ей еще что-либо. Как будто он был самым решительным образом ею отвергнут. И чувствовал себя при этом премерзко.

- Я человек больной, - промямлил Конгросян.

- Возьмите Ричарда с собою, - велела Николь высокому полицейскому чину, стоявшему с нею рядом. - Мы возвращаемся в Белый Дом.

Элу же она сказала:

- Ваша стоянка может продолжать функционировать. Не исключено, что когда-нибудь в другой раз мы и…

Она поглядела на него без какого-либо гнева во взоре, хотя, и без какого-либо интереса.

- Отойдите в сторону, - приказал Элу высокий, весь в сером, полицейский чин. - Мы уходим.

Он прошел мимо Эла, ведя Конгросяна за руку, решительно и невозмутимо. Николь следовала в нескольких шагах за этими двумя, засунув руки в карманы своего длинного пальто из леопардовой шкуры. Теперь виду нее был какой-то печальный, она плотно сомкнула губы, полностью уйдя в свои мрачные думы.

- Я человек больной, - промямлил еще раз Конгросян.

- Можно взять у вас автограф? - вдруг спросил у Николь Эл, повинуясь неожиданно возникшему импульсу, какому-то бессознательному капризу.

Бессмысленному к тщетному.

- Что? - Она озадаченно посмотрела на него.

А затем обнажила свои ровные белоснежные зубы, расплывшись в улыбке.

- боже мой, - только и произнесла она и вышла из конторы вместе с высоким полицейским чином и Ричардом Конгросяном.

Эл остался в конторе с Чиком Страйкроком, все еще не оставив до конца попытки подыскать слова, чтобы выразить распиравшие его чувства.

- Похоже на то, что не видать мне ее автографа, - сообщил он Страйкроку.

- Ч-что в-вы о ней т-теперь думаете? - заикаясь, спросил у него Страйкрок.

- Она прелестна, - ответил Эл.

- Верно, - согласился Страйкрок. - Как-то даже самому не верится.

Никогда даже не помышлял о том, что когда-нибудь в самом деле доведется ее увидеть, ну сами понимаете, вот так, в реальной жизни. Это как чудо, вы со мною согласны?

Он направился к окну, чтобы еще полюбоваться Николь, пока она вместе с Конгросяном и важной шишкой из НП шла через всю стоянку к своему личному кораблю.

- Это ведь на самом деле так легко, - сказал Эл, - по уши влюбиться в такую женщину.

Он тоже внимательно глядел ей вслед. Как и все остальные, кто здесь находился, включая и целый взвод полицейских. Очень даже легко, отметил он про себя. А ведь он и в самом скором времени увидит ее снова, скоро он и Ян будут играть перед нею на своих кувшинах. Может быть, теперь что-нибудь изменилось? Нет. Николь особо подчеркнула, что никто не арестован, тем самым отменив приказ НП. Он был волен держать и дальше стоянку открытой. А фараонам придется убраться восвояси с пустыми руками.

Эл раскурил трубку.

Подойдя к нему, Ян Дункан отметил:

- Так вот, Эл, ее визит стоил тебе продажи одного марсолета.

Повинуясь распоряжению Николь, НП отпустила его. Ян тоже остался на свободе.

- Мистер Страйкрок все равно его заберет, - сказал Эл. - Я не ошибаюсь, мистер Страйкрок?

Чик Страйкрок ответил не сразу.

- Я остаюсь. Я передумал.

- Вон она, - заметил Эл, - сила обаяния этой женщины…

И он выругался, громко и недвусмысленно.

- Все равно спасибо, - произнес Чик Страйкрок. - Возможно, я еще загляну к вам, когда-нибудь в другой раз. По этому же вопросу.

- Вы просто глупец, - сказал Эл. - Вы позволили этой женщине так себя напугать, что отказались от решения эмигрировать.

- Возможно. Не стану спорить, - согласился Чик.

Теперь, очевидно, совершенно уже не имело смысла урезонивать его. Это было ясно Элу. Как и Яну тоже. Николь завоевала себе еще одного ревностного почитателя, хотя сейчас она здесь уже не присутствовала, чтобы получить удовольствие от еще одного своего, пусть хоть и самого небольшого, но триумфа. Правда, ее, пожалуй, это не слишком-то интересовало.

- Вы вернетесь к себе на работу? - спросил Эл.

- Разумеется, - кивнул Страйкрок. - К своим повседневным рутинным обязанностям.

- Вы уже точно никогда не зайдете сюда, на эту стоянку, - сказал Эл.

- Вы упустили, в этом нет ни малейшего сомнения, последнюю для себя возможность переломить ход своей жизни.

- Может быть, - угрюмо произнес Чик Страйкрок.

С места он пока так и не сдвинулся.

- Удачи вам, - язвительно сказал Эл и пожал ему руку.

- Спасибо, - произнес Чик Страйкрок без тени улыбки на устах.

- И все же скажите мне только одно - почему? - спросил у него Эл. Вы хотя бы в состоянии объяснить мне, чем она вас так приворожила?

- Не могу, - искренне ответил Страйкрок. - Сам не знаю. И даже думать об не хочется. Это не поддается логическому объяснению.

- Ты тоже испытываешь подобные чувства, - сказал Ян Дункан, обращаясь к Элу. - Я наблюдал за тобою. Я видел выражение твоего лица.

- Да ладно! - раздраженно бросил Эл. - Ну и что с того?

Он отошел в сторону и, попыхивая трубкой, стал глядеть из окна конторы на припаркованные снаружи аппараты.

***

Хотелось бы мне знать, подумал Чик Страйкрок, возьмет ли меня назад Маури. Может быть, уже слишком поздно; наверное, я переусердствовал в сжигании мест за собою. Из будки телефона-автомата он позвонил на завод Маури Фрауэнциммеру. Затаив дыхание, он с трепетом ждал, прижал трубку к уху.

- Чик! - завопил Маури Фрауэнциммер, когда на экране возникло его изображение.

Он весь так и светился, движения и жесты его были настолько экспансивными, будто вернулась к нему прежняя молодая удаль; такой прямо-таки лучившейся из него торжествующий радости еще никогда не доводилось видеть Чику.

- Дружище, я так рад, что ты все-таки в конце концов позвони мне!

Возвращайся сюда побыстрее, ради всего святого, и…

- Что случилось? - удивился Чик. - Что происходит, Маури?

- Этого я не могу сказать тебе сейчас. Мы получили крупный заказ вот все, что я вправе сообщить тебе по телефону. Я сейчас непрерывно переговариваюсь со множеством субподрядчиков. Мне трудно без тебя! Сейчас мне нужна помощь всех и каждого, кого я в состоянии собрать под свои знамена! Это как раз то, Чик, чего мы так страстно дожидались все эти, будь они трижды прокляты годы!

Маури, похоже, едва уже сдерживался, чтобы не разрыдаться.

- Как скоро ты сможешь снова быть здесь?

- Очень даже скоро, как мне кажется, - все еще ничего не понимая, ответил Чик.

- Да, вот еще что, - спохватился Маури. - Звонил твой брат Винс.

Пытается за тебя зацепиться. Он ищет работу. То ли Карп уволил его, то ли он сам взял расчет - в любом случае он повсюду тебя разыскивает. Ему хочется поступить сюда, к нам, и работать с тобою вместе. А я сказал ему, что ты его порекомендуешь…

- Конечно же, - рассеянно произнес Чик. - Винс - первоклассный специалист по конструированию различных эрзацев. Послушайте, Маури, что это за заказ вы получили?

На широком лице Маури появилось выражение таинственности.

- Об этом я скажу тебе, когда ты будешь здесь. Понял? Так что поторапливайся!

- Я собирался эмигрировать, - признался Чик.

- Эмигрировать, эмигрировать! Теперь тебе это совершенно не нужно.

Для нас наступила новая жизнь - можешь положиться на мое слово - для тебя, для меня, для твоего брата, для всех! Я жду тебя!

Маури неожиданно дал отбой. Экран погас.

Наверное, это правительственный контракт, отметил про себя Чик. И что бы это ни было, но Карп остался с носом. Вот почему Винс оказался без работы. И вот почему Винсу так хочется работать у Маури - он прослышал об этом заказе.

Мы теперь в одной компании с притами, ликуя в душе, отметил про себя Чик. Наконец-то, после такого долгого ожидания.

Слава Богу, подумал он, что я не успел эмигрировать. Я вышел из игры на самой грани, в самый последний момент.

В конце концов, понял он, удача все-таки меня не обошла.

Это был определение - в этом не было ни малейших сомнений - самый лучший день в его жизни. День, который ему не забыть никогда в жизни. Как и его босс, Маури Фрауэнциммер, он был теперь бесконечно, безгранично счастлив.

Впоследствии он часто, очень часто будет обращаться в своих воспоминаниях к событиям этого дня.

Но сейчас он этого еще не мог знать.

Ведь у него не было доступа к аппаратуре фон Лессинджера.

Чик Страйкрок откинулся на спинку сиденья и проникновенно произнес:

- Я просто этого не знал, Винс. Надеюсь, что мне удастся устроить тебя на работу к Маури. Хотя ручаться за это не могу.

Он был явно доволен сложившимся положением.

Вот они оба, он и Винс, мчатся в автомобиле по шоссе к фирме "Фрауэнциммер и компания". Их управляемый центральной диспетчерской службой аппарат быстро наматывал одну милю за другой, дистанционное управление действовало эффективно и безотказно; им нечего было беспокоиться о соблюдении правил дорожного движения и своевременной переключении передач, что давало им великолепную возможность заниматься рассмотрением более важных вопросов.

- Вы ведь сейчас производите набор служащих самых разных профессий, подчеркнул Винс.

- Босс-то, не я, - пытался оправдываться Чик.

- Тогда сделай то, что в твоих силах, - попросил Винс. - Обещаешь? Я буду очень за это благодарен, ей-богу. Ведь теперь фирма Карпа начнет неуклонно катиться под гору. Это совершенно ясно.

Выражение лица его при этом было каким-то откровенно злорадным, даже подленьким. Такого открытого проявления низменных чувств Чик никогда раньше не замечал у своего брата.

- Разумеется, любые твои условия будут приняты мною без всяких возражений, пробормотал он. - Я не хочу доставлять тебе даже самых малейших хлопот.

Задумавшись над последними словами своего брата, Чик решился сказать:

- Я полагаю, что нам следовало бы раз и навсегда уладить свои дела в отношении Жюли. Время заняться вплотную этим вопросом.

Голова его брата непроизвольно дернулась. Он удивленно посмотрел на Чика, лицо его перекосилось.

- что ты имеешь в виду?

- Считай это одним из условий.

Винс надолго задумался. В конце концов произнес:

- Понимаю.

- Почему бы не оставить ее на какое-то время у меня? - предложил Чик.

- Но… - Винс пожал плечами. - Ты ведь сам говорил…

- Я действительно говорил, что она временами заставляет меня нервничать. Но теперь я чувствую себя куда более психологически защищенным. Тогда я был на грани увольнения - и был действительно уволен.

Теперь же я - сотрудник бурно растущей фирмы. И мы оба понимаем это. Я становлюсь причастен к этому росту фирмы, а это означает очень многое.

Теперь я считаю, что в состоянии справиться с Жюли. По сути, положение мое теперь таково, что я даже обязан обзавестись женой. Это помогает завоеванию положения в обществе.

- Ты хочешь сказать, что намерен официально жениться на ней?

Чик кивнул.

- Ладно, - махнув рукой, произнес Винс. - Оставь ее у себя. Честно говоря, мне это даже как-то все равно. Это твое личное дело. Главное чтобы ты помог мне устроиться к Маури Фрауэнциммеру. Вот что меня больше всего сейчас заботит.

Странно, отметил про себя Чик. Он что-то никогда раньше не замечал со стороны своего брата настолько серьезного отношения к своей служебной карьере, чтобы это исключало все остальные волнующие его вопросы. Он взял себе это на заметку; возможно, это что-то да значит.

- Я многое могу предложить Фрауэнциммеру, - продолжал тем временем Винс. - Например, мне удалось узнать имя нового Дер Альте. Я подслушал кое-какие сплетни в кулуарах Карпа перед тем, как ушел оттуда. Тебе интересно это узнать?

- Что? - несколько недоуменно спросил Чик. - Чье имя?

- Нового Дер Альте. Или ты так до сих пор и не понял, что за новый контракт твой босс перехватил у Карпа?

Чик постарался невозмутимо пожать плечами.

- Разумеется, знаю. Просто меня несколько озадачило, что это известно и тебе.

В ушах его звенело от испытываемого потрясения.

- Послушай-ка, - едва вымолвил он, - мне как-то все равно, пусть себе зовется хоть Адольфом Гитлером или Ван Бетховеном.

Дер Альте, значит, был симом! Постепенно он почувствовал себя просто великолепно. Этот мир, планета Земля, становится наконец-то и для него прекрасным для жизни местом. Уж теперь он своего не упустит. Теперь, когда он стал настоящим гастом.

- Его будут звать Дитер Хогбен, - сказал Винс.

- Я не сомневаюсь в том, что Маури это известно, - как-то безразлично произнес Чик, однако на самом деле он все еще никак не мог по-настоящему прийти в себя.

Пригнувшись, его брат включил радио.

- Об этом уже должны сообщить в новостях.

- Вряд ли это произойдет так скоро, - скептически заметил Чик.

- Тише! - Его брат увеличил громкость.

Передавались последние известия. Значит все, по всей территории СШЕА, сейчас об этом услышат? Чик испытывал некоторое разочарование.

"…Врачи обнаружили легкий сердечный приступ, случившийся примерно в три часа ночи, есть опасения, что герр Кальбфлейш может не дослужить свой срок пребывания на высшем государственном посту. Состояние сердца и сердечно-сосудистой системы Дер Альте является предметом различных спекуляций. Не исключено, что причина этой неожиданной приостановки деятельности сердца восходит еще к тому времени, когда"…

Радио и дальше продолжало монотонно бубнить все в том же духе. Винс и Чик переглянулись, а затем оба, практически одновременно, неожиданно разразились хохотом. Они все поняли, всю внутреннюю подоплеку услышанного.

- Осталось ждать совсем недолго, - сказал Чик.

Старика явно готовили на выход; сейчас была произведена первая серия публичных сообщений. Процесс лег на уже ставший обычным курс, предугадать дальнейшее особого труда не составляло. Сперва легкий сердечный приступ как гром среди ясного неба. Это вызывает общее потрясение, но одновременно и подготавливает людей, помогает им свыкнуться с мыслью о его конце.

Именно такой подход необходим испам, это уже стало традицией. И все пройдет очень гладко, без сучка без задоринки. Как и всегда прежде.

Все становится на свои места. Устранение Дер Альте, кому из нас достанется Жюли, в какой фирме мы будем работать вместе с братом…

Неулаженных проблем не останется, никакой недоговоренности, никаких причин для тревоги.

И все же…

Предположим, что он все-таки эмигрировал. Каково было бы теперь его положение? В чем бы заключалась его жизнь Он и Ричард Конгросян… колонисты на далекой планета. Нет, размышлять над этим было совершенно бессмысленно, ибо он сам отверг такую перспективу; он не эмигрировал, а теперь момент выбора дальнейшего пути уже прошел. Он отогнал прочь мысли об этом и занялся более насущными делами.

- Ты прежде всего, должен понять, что работа на небольшом предприятии резко отличается от твоей прежней работы в картеле, - принялся объяснять он Винсу. - Там все обезличенное, безымянное, все проникнуто духом сугубо бюрократического, формального отношения к выполнению своих служебных обязанностей…

- Помолчи! - перебил его Винс. - Еще один бюллетень.

Он снова прибавил громкости радио.

- …Исполнение его обязанностей на время болезни возложено на вице-президента. Тем временем состояние доктора Руди Кальбфлейша…

- Много времени нам, пожалуй, не дадут, - пожаловался Винс, тревожно хмурясь и нервно кусая нижнюю губу.

- Мы в состоянии справиться с этим заданием, - сказал Чик.

Он не испытывал особого беспокойства. Маури выкрутится; его босс своего не упустит, теперь, когда ему предоставили такой свой шанс.

Провал теперь, когда появилась возможность совершить такой мощный рывок, просто немыслим. Ни для кого из них.

Боже, представить только - он начал беспокоиться об этом!

***

Сидя в огромном кресле с голубой обивкой, рейхсмаршал размышлял над предложением Николь. Сама Николь, медленно потягивая остывший чай, молча ждала в своем официальном кресле главы директората в дальнем конце зала с лотосами в Белом Доме.

- То, что вы просите, - в конце концов произнес Геринг, - сводится в общем-то к тому, чтобы мы отреклись от своих клятв на верность Адольфу Гитлеру. Впечатление такое, что вы до конца так и не постигли принцип фюрерства, принцип "культа вождя". Если не возражаете, я постараюсь объяснить его вам. В качестве примера давайте представим себе корабль, на котором…

- Я не нуждаюсь в поучениях, - грубо оборвала его Николь. - Мне нужно решение. Или вы не в состоянии принять решение? Вы что, действительно потеряли такую способность?

- Но если мы это сделаем, - сказал Геринг, - мы станем ничуть не лучше участников июльского заговора. Фактически нам придется заложить взрывное устройство точно так же, как это сделали они или, вернее, еще сделают, как бы там ни выражаться.

Он устало потер лоб.

- Я нахожу это в высшей степени трудным. К чему такая поспешность?

- Потому что я хочу, чтобы все стало на свои места.

Геринг тяжело вздохнул.

- Нашей глубочайшей ошибкой и нацистской Германии была неспособность направить в нужное русло способности женщин. По сути их роль в жизни мы ограничили кухней и спальней. К их услугам не прибегли ни в военном деле, ни в сфере управления или производства, ни в аппарате партии. Наблюдая за вами, я теперь понимаю, какую убийственную промашку мы допустили.

- Если вы не примете решения в течение следующих шести часов, сказал Николь, - я велю специалистам, обслуживающим аппаратуру фон Лессинджера, вернуть вас в эру Варварства, и любое соглашение, которое мы могли бы заключить… - она сделала резкий жест рукой, как бы подводя черту, и Геринг понял истинное его значение. - И делу конец.

- Я просто не располагаю должными полномочиями… - начал было Геринг.

- Послушайте, - она вся подалась в его сторону. - Для вас же самих лучше, если бы они у вас как-нибудь все-таки оказались. О чем, интересно, вы думали, какие мысли промелькнули у вас, когда вы увидели свой собственный, раздувшийся труп, валявшийся на полу тюремной камеры в Нюрнберге? У вас есть выбор: или ЭТО, или взять на себя полномочия, необходимые для того, чтобы иметь дело со мною.

Она откинулась назад и снова приложилась к чашке окончательно остывшим чаем.

- Я… - хрипло произнес Геринг, - еще подумаю над этим. В течение следующих нескольких часов. Благодарю вас за то, что вы дали мне возможность попутешествовать во времени. Лично я ничего не имею против евреев. Я бы с большей охотой…

- Тогда так и поступите.

Николь поднялась. Рейхсмаршал продолжал сидеть, погрузившись в кресло, в тягостном раздумье. По всей вероятности, до него еще так и не дошло, что Николь встала. Она вышла из комнаты, оставив его в полном одиночестве. Ну до чего же мерзкая, вызывающая одно только презрение личность, подумалось ей. Развращенная властью в Третьем Рейхе, потерявшая всякую способность предпринимать хоть что-нибудь по своей собственной инициативе, - неудивительно, что они проиграли войну. Подумать только - в Первую Мировую войну это был доблестный храбрый летчик-ас, один из участников знаменитого Воздушного цирка Рихтгофена, летавший на одном из тогдашних крохотных аэропланов, сооруженных из фанеры, проволоки и папиросной бумаги. Трудно поверить, что это один и тот же человек…

Через окно Белого Дома она смотрела на толпы людей за воротами. На любопытных, собравшихся здесь в связи с сообщением о "болезни" Руди.

Николь улыбнулась. Добровольная стража у ворот… заступившая на вахту.

Отныне этот караул будет торчать здесь днем и ночью, будто это очередь за билетами на финал всемирного чемпионата по бейсболу, пока Кальбфлейш не "скончается". А затем в безмолвии рассеются.

Одному Богу известно, ради чего приходят сюда эти люди. Неужели им просто больше нечем заняться? Она уже ни раз задумывалась над этим раньше, в аналогичных ситуациях. Интересно, это каждый раз одни и те же люди? Над этим стоило бы серьезно поразмыслить.

Она пошла по коридору и вдруг столкнулась лицом к лицу с Бертольдом Гольцем.

- Я поспешил сюда, как только прослышал о случившемся, - небрежным тоном произнес Гольц. - Значит, старик отслужил свой короткий срок, и теперь его выбрасывают на свалку. Он что-то не слишком долго продержался в своей конторе. А заменит его, значит, Хогбен - некое мифическое, несуществующее в реальной жизни электронно-механическое создание с таким подходящим для него именем. Я побывал на заводе Фрауэнциммера, там они стали все теперь такими важными.

- Что вам здесь нужно? - резким тоном спросила Николь.

Гольц пожал плечами.

- Да хотя бы поговорить с вами. Я всегда испытываю истинное наслаждение, когда мне выпадает случай непринужденно с вами посплетничать.

Однако на сей раз у меня есть вполне определенная цель - предупредить вас.

"Карп унд Зоннен" уже располагает агентом в "Фрауэнциммер Верке".

- Мне это известно, - сказала Николь. - И не добавляйте к фирме Фрауэнциммера эпитет "Верке". Слишком это ничтожное предприятие, чтобы именоваться картелем.

- Картель вовсе не обязательно должен быть большим по объему производства. Суть в том, обладает ли данное предприятие монополией конкурентов. Так вот, Фрауэнциммер обладает этими качествами. А теперь, Николь, лучше-ка прислушайтесь к тому, что я говорю. Велите своим лессинджеровским технарям просмотреть все будущие события, к которым в той или иной степени причастны сотрудники Фрауэнциммера. В течение двух следующих месяцев, самое меньшее. Я уверен, что вы будете весьма удивлены.

Карп вовсе не собирается так легко отступиться - вам следовало бы хорошенько подумать об этом.

- Мы сохраняем контроль над положением в…

- Нет, не сохраняете, - перебил ее Гольц. - Вам ничто уже не подвластно. Загляните в будущее, и вы сами убедитесь в этом. Вы начинаете благодушествовать, как крупная, разжиревшая кошка.

Он увидел, что она прикоснулась к кнопке сигнала тревоги у своего горла и расплылся в улыбке.

- Тревога, Никки? Из-за меня? Ну что ж, мне пожалуй, пора прогуляться. Между прочим - поздравляю вас с тем, что вам удалось остановить Конгросяна и не дать ему возможности эмигрировать. Вот это действительно удачный ход с вашей стороны. Тем не менее - вам об этом пока еще ничего не известно, не ловушка, которую вы подстроили Конгросяну, послужила причиной возникновения весьма неожиданных для вас осложнений.

Пожалуйста, воспользуйтесь своей аппаратурой фон Лессинджера - это подлинно подарок в ситуациях, подобной этой.

В конце коридора появились два сотрудника НП в сером. Николь энергично помахала им рукой, и они тотчас же потянулись к своим пистолетам.

Зевнув на прощанье во весь рот, Гольц исчез из вида.

- Он ускользнул, - обвинительным тоном произнесла Николь, обращаясь к полицейским.

Естественно, Гольц ускользнул. Она другого и не ожидала. Но по крайней мере, это прекратило такой неприятный для нее разговор. Она избавилась от его присутствия.

Нам нужно обязательно вернуться назад, отметила про себя Николь, но времена детства Гольца, и там его уничтожить. Но Гольц уже наверняка предусмотрел и это. Он уже давным-давно побывал там, в самый момент своего рождения, и позже, в годах своего детства, оберегая себя, подготавливая себя, опекая самого себя еще тогда, когда он был совсем ребенком; с помощью аппаратуры фон Лессинджера Бертольд Гольц стал фактически собственным ангелом-хранителем, и поэтому юного Гольца вряд ли можно будет застать врасплох.

Застать кого-либо врасплох - это было как раз там элементом, который почти изгнал из высокой политики фон Лессинджер. Все теперь было чистыми причинами и следствиями. По крайней мере, она так надеялась.

- Миссис Тибо, - обратился к ней очень уважительно один из фараонов.

- С вами тут хочет встретиться один человек из "АГ Хемие". Некто мистер Меррилл Джадд. Мы пропустили его.

- О да, - кивнув, и произнесла Николь.

Она сама назначила ему встречу; у Джадда были какие-то свежие идеи в отношении того, как вылечить Ричарда Конгросяна. Психохимик направился в Белый Дом, как только прослышал о том, что Конгросяна нашли.

- Спасибо, - сказала она и направилась в приемную с калифорнийскими маками, где она должна была встретиться с Джаддом.

Вот подлецы эти Карпы, Антон и Феликс, думала она, спеша по устланному коврами коридору в сопровождении двух полицейских сзади.

Предположим, они попытаются сорвать осуществление проекта создания Дитера Хогбена - не исключено, что Гольц прав; НАМ, ПОЖАЛУЙ, ПОРА САМЫМ РЕШИТЕЛЬНЫМ ОБРАЗОМ ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ НИХ! Но они очень сильны. И очень изобретательны.Карпы,отеци сын, были старыми профессионалами-интриганами, в этом деле они были доками еще большими, чем она сама.

Хотелось бы мне знать, что именно имел в виду Гольц, отметила она про себя, когда сказал, что ее ждут весьма неожиданные для нее осложнения после возвращения Ричарда Конгросяна. Это каким-то образом связано с Луни Люком? Вот еще один такой же, ничуть не лучше Карпов или Гольца; еще один пират и нигилист, гребущий все под себя за государственный счет. Как все в жизни осложнилось, а тут еще незавершенное, бередящее душу, как открытая рана, дело с Герингом, нависшее надо всем остальным. Рейхсмаршал никак не мог решиться, да он так и не решится, вся эта затея так и не примет завершенной формы, причем его нерешительность застопорит уже запущенный механизм, испортит игру с очень высокой ставкой, поставленной на кон. Если Геринг не примет решения к сегодняшнему вечеру…

Он окажется, в этом она его заверила, снова в своем собственном прошлом сегодня же, к восьми часам вечера. И будет одним из главных виновников проигрыша Германии в войне, что в самом скором времени - и теперь это было уже ему известно - будет стоить ему заплывшей жиром его шкуры.

Уж я позабочусь о том, чтобы Геринг получил все по заслугам, Может быть, я сумею когда-нибудь и для вас… - он осекся, так как Корли нырнул назад, в свою квартиру, и закрыл дверь. Ян остался в коридоре один.

Безусловно, это очень любезно с его стороны, отметил он про себя, идя по коридору. Пожалуй, он спасает меня, предупреждая об угрозе принудительного выселения отсюда в самом скором времени, и притом навсегда.

Очутившись в своей квартире, он устроился поудобнее и обложился всеми имевшимися у него справочниками и учебниками политической истории Соединенных Штатов. Я буду штудировать их всю ночь, твердо решил он.

Потому что я должен выдержать этот экзамен. У меня нет иного выбора.

Что бы не заснуть, он включил телевизор и тотчас же ощутил начавшее распространяться по всей его комнате столь уже для него привычное, милое сердцу Первой Леди, изображение которой сразу же появилось на экране.

- …а музыкальную программу сегодняшнего вечера, говорила она, открывает квартет саксофонов, который исполнит попурри из опер Вагнера и в частности, из моей самой любимой, из "Мейстерзингера". Я не сомневаюсь в том, что вы воздадите должное мастерству исполнителей и получите подлинное эстетическое наслаждение от этой музыки, которую еще долго будете с удовольствием вспоминать. А после этого я так распорядилась, чтобы перед вами снова предстал ваш давний любимец, всемирно известный виолончелист Генри Леклерк, в его программе будут исполнены произведения Джерома Керна и Коула Портера.

Она улыбнулась, и Ян Дункан улыбнулся ей в ответ из-под заваливших его едва ли не с головой справочников. Хотелось бы знать, подумалось ему, каково это играть в Белом Доме. Выступать перед Первою Леди. Как плохо, что я так и не выучился играть ни на одном из музыкальных инструментов. Я не умею ни выступать, ни писать стихи, ни петь или танцевать - совсем ничего не умею. Вот будь я из музыкальной семьи, если бы меня отец или мать научили…

Он уныло сделал несколько пометок относительно подъема французской национально-фашистской партии в 1975 году. А затем, как магнитом влекомый телевизионным приемником, отложил в сторону ручку и повернулся на стуле так, чтобы сидеть лицом к экрану. Николь сейчас показывала образец дельфтского фаянса, изразцовую плитку, которую, как она объяснила, ей удалось выудить в одной из лавчонок в Швайнфурте, в Германии. Какие у нее прелестные, чистые цвета… он глядел, как завороженный, на то, как сильные, изящные пальцы Николь нежно гладили глянцевую поверхность обожженного в особой печи глазированного кафеля.

- Полюбуйтесь этим изразцом, - проникновенно говорила Николь. - А вам не хотелось бы иметь точно такую же вещицу? Разве она не прелестна?

- Прелестна, - с готовностью согласился Ян Дункан.

- Сколько вас хотели бы насладиться ее видом когда-нибудь еще? спросила Николь. - Поднимите свои руки.

Ян с надеждой поднял руку.

- О, Очень много таких, - произнесла Николь, улыбаясь своей особо лучистой, проникающей в самую душу улыбкой. - Ну что ж, возможно, позже мы еще проведем вместе час в Белом Доме. Вам бы этого хотелось?

Подпрыгивая от восторга на стуле, Ян вскричал:

- Да, да, очень даже бы хотелось!

На телеэкране она улыбалась, казалось, непосредственно лично ему одному и никому больше. И он улыбался ей в ответ. А затем, с большой неохотой, ощущая гигантскую тяжесть, навалившуюся опять на него, он вернулся к своим учебникам. Назад, к жестоким реалиям нескончаемых будней.

Что- то ударилось в окно его комнаты и послышался негромкий голос, звавший его:

- Ян Дункан, у меня очень мало времени!

Быстро повернувшись, он увидел в ночной тьме какую-то парящую в воздухе конструкцию, формой напоминающую яйца. Внутри ее какой-то мужчина энергично махал ему руками и продолжал его окликать. Яйце издавало монотонный тарахтящий гул, его ракеты перешли на холостые обороты, и человек изнутри открыл ударом ноги дверь летательного аппарата и поднялся со своего сиденья.

Неужели они уже прибыли принимать у меня этот экзамен, мелькнуло в голове у Яна Дункана. Он встал, ощущая полную свою беспомощность. Так скоро… Я еще не готов.

Человек развернул свой летательный аппарат так, что огненно-белые выхлопные струи его ракетных двигателей уперлись прямо в стену здания.

Комната вся задрожала, посыпались куски штукатурки. Окно лопнуло он нагрева реактивными струями. Сквозь возникший в стеклянной стене проем человек завопил снова, пытаясь привлечь внимание оглушенного и ослепленного Яна Дункана.

- Эй, Дункан! Поторапливайтесь! Я уже подобрал вашего дружка! Он на борту другого корабля!

На этом довольно уже немолодом мужчине был дорогой несколько старомодный из натуральной ткани синего цвета в тонкую полоску. Он ловко выпрыгнул из яйцеобразного летательного аппарата и приземлился на обе ноги в комнате Яна.

- Нам нельзя мешкать, если мы собираемся это сделать. Вы что, совсем меня не помните? Как и Эл?

Ян Дункан изумленно глядел на него, не имея ни малейшего понятия, кто это и кто такой Эл.

- Мамулины психологи хорошенько над вами поработали, - тяжело дыша, произнес мужчина. - Эта Бетесда - приятненькое, должно быть, местечко.

Он подошел к Яну, схватил его за плечо.

- НП закрывает все стоянки марсолетов. Мне необходимо срочно переправить их на Марс, и я забираю вас с собой. Попытайтесь взять себя в руки. меня зовут Луни Люк - сейчас вы меня не помните, но память к вам вернется, когда мы все окажемся на Марсе и вы встретитесь снова со своим дружком Элом. Быстрее.

Люк подтолкнул его к проему в стене комнате, который всего лишь несколько минут тому назад был окном, и к аппарату - вот он-то, сообразил Ян, и назывался марсолетом - зависшему у самого окна.

- Ладно, - сказал Ян, пытаясь разобраться, что следует ему взять с собою.

Что ему может понадобиться на Марсе? Зубная щетка, пижама, зимнее пальто? Он быстро пробежал взглядом по квартирке, осматривая свое имущество.

Где- то вдалеке послышалась полицейская сирена.

Люк забрался назад, в кабину марсолета. Ян последовал за ним схватившись за протянутую ему руку пожилого попутчика. Повсюду по полу марсолета, как обнаружил он к немалому своему изумлению, ползали ярко-оранжевые, похожие на огромных "божьих коровок" существа, чьи антенны сразу же поворачивались в его сторону, пока он осторожно их переступал.

Это папоолы, вспомнил Ян. Или что-то вроде этого.

"Вам теперь будет очень хорошо", в унисон мыслили все папоолы. "Ни о чем не тревожьтесь; Луни-Люк успел как раз вовремя подхватить вас, в самый последний момент. Расслабьтесь".

- Хорошо, - не стал упираться Ян.

Он прилег, прислонившись к внутренней стенке корпуса марсолета и расслабился, а корабль тем временем взмыл в бездну ночи, направляясь к планете, которая ждала их там.

Глава 13.

- Мне определенно очень хочется покинуть Белый дом, - брюзжащим голосом заявил Ричард Конгросян, обращаясь к полицейскому, охранявшему его.

Он все более раздражался, все более мрачные предчувствия овладевали им. Он стоял как можно дальше от комиссара Пэмброука. Это Пэмброук, он точно знал, заправлял здесь всем.

- Мистер Джадд, психохимиотерапевт из "АГ Хемие", - сказал Уайлдер Пэмброук, - должен быть здесь с минуты на минуту. Так что, пожалуйста, потерпите еще совсем немного, мистер Конгросян.

Голос его был спокоен, но это совсем не успокаивало Конгросяна.

Имелась в нем определенная жесткость, непреклонность, что еще сильнее действовало Конгросяну на нервы.

- Это же совершенно невыносимо, - не унимался Конгросян, - вы сторожите меня, не спускаете с меня глаз, что бы я ни делал. Я просто не в состоянии терпеть, когда за мною следят. Неужели вы никак не можете уразуметь, что у меня самая настоящая паранойя во всем, что касается внешних ощущений?

В дверь комнаты постучались.

- Мистер Джадд к мистеру Конгросяну, - объявил служитель Белого Дома.

Пэмброук открыл дверь в комнату и пропустил в нее Меррилла Джадда, который деловой походкой прошел внутрь, держа в руке традиционный врачебный портфель, однако с фирменными наклейками.

- Мистер Конгросян? Рад встретиться наконец-то с вами лично.

- Здравствуйте, Джадд, - пробормотал Конгросян, не испытывая особой радости от того, что происходило.

- Я принес с собою кое-какие новые, еще экспериментальные препараты для вас, - произнес Джадд, открывая портфель и запуская туда руки. Имипрамин-глюкель - по две таблетки в день, каждая по пятьдесят миллиграммов. Вот, оранжевого цвета. А коричневые таблетки - это еще одно наше новое средства, метабиретинат оксид, сто миллиграммов в…

- Это яд, - перебил его Конгросян.

- Простите? - мгновенно насторожившись, Джадд приложил согнутую рупором кисть к уху.

- Я не стану ничего принимать. Это часть тщательно разработанного плана, имеющего конечной целью убить меня.

В этом у Конгросяна не было ни малейших сомнений. Он это понял, как только увидел в руках Джадда фирменный портфель "АГ Хемие".

- Отнюдь нет. Уверяю вас, - испугался Джадд, бросив злобный взгляд в сторону Пэмброука. - Мы пытаемся помочь вам. В этом заключается наша работа.

- Вот поэтому-то вы меня похитили? - спросил Конгросян.

- Я лично вас не похищал, - осторожно возразил Джадд. - А теперь, что касается…

- Вы все действуете заодно, - заявил Конгросян.

И у него было подходящее объяснение: его готовили к тому моменту, когда наступит нужное время. Призвав на помощь все свои психокинетические способности, он поднял обе руки и направил всю мощь своего внимания на психохимика Меррилла Джадда.

Психохимик поднялся над полом, завис, болтая ногами, в воздухе, все еще крепко сжимая в руках свой фирменный портфель "АГ Хемие". Разинув рот от изумления, выпучив глаза, он обалдело глядел на Конгросяна и Пэмброука.

Он попытался что-то сказать, и тогда Конгросян швырнул его об закрытую дверь комнаты. От удара дверь распахнулась, Джадд пролетел сквозь нее и исчез из вида. В комнате вместе с Конгросяном теперь оставались только Пэмброук и его люди из НП.

Прокашлявшись, Пэмброук сухо сказал:

- Нам, пожалуй следовало бы проверить, не получил ли он каких-либо тяжких телесных повреждений.

Уже шагая к двери, он добавил через плечо:

- Я посчитал, что "АГ Хемие" будет несколько этим огорчена. Мягко выражаясь.

- К черту "АГ Хемие"! - крикнул Конгросян ему вслед. - Мне нужен мой личный врач. Я не доверяю никому из тех, что вы сюда приводите. Откуда мне знать, в сомом ли деле он из "АГ Хемие"? Он, по всей вероятности, самозванец.

- В любом случае, - заметил Пэмброук, вам вряд ли теперь нужно о нем беспокоиться.

Он осторожно открыл дверь.

- Так он действительно из "АГ Хемие"? - спросил Конгросян, выходя вслед за ним в коридор.

- Вы сами говорили с ним по телефону, именно вы впутали его в эту историю.

Пэмброук казался сердитым и даже взволнованным, теперь, когда искал взглядом признаки Джадда в коридоре.

- Где он? - требовательным тоном спросил он. - Ради всего святого, скажите, что вы с ним сделали, Конгросян?

- Я задвинул его вниз по лестнице в подвал, в прачечную, - с явной неохотой ответил Конгросян. - И ничего с ним худого не случилось.

- Вам известно, что такое принцип фон Лессинджера? - глядя на него в упор, спросил Пэмброук.

- Разумеется.

- Как один из высших руководителей НП, - сказал Пэмброук, - я располагаю допуском к аппаратуре фон Лессинджера. Вам бы хотелось узнать, кто станет следующей жертвой вашего злоупотребления своими психокинетическими способностями?

- Нет, - ответил Конгросян.

- Знание этого даст вам определенное преимущество. Потому что вам, быть может, захочется сдержаться, чтобы потом не раскаиваться.

- Кто же это будет? - спросил тогда Конгросян.

- Николь, - произнес Пэмброук. - А теперь, если вы не возражаете, то скажите мне вот что. В связи с какими моральными или какими-либо другими соображениями вы воздерживаетесь от использования своих пси-способностей в политических целях?

- В политических целях? - эхом отозвался Конгросян.

Он никак не мог уразуметь, как это можно ими пользоваться в политических целях.

- Политика, - отметил Пэмброук, - позвольте вам напомнить, есть искусство заставлять других людей делать то, что вам хочется, и если необходимо, даже с применением силы. Ваше применение психокинеза только что было весьма необычным в своей направленности… но, тем, не менее, это было политической акцией.

- Я всегда чувствовал, что было бы неправильно прибегать к психокинезу по отношению к людям, - сказал Конгросян.

- Но теперь…

- Теперь, - сказал Конгросян, - положение изменилось. Я пленник, все объединились против меня. Вы тоже, например, против меня. Не исключено, что мне придется прибегнуть к своим способностям против вас.

- Пожалуйста, воздержитесь, - кисло улыбнувшись, предупредил Пэмброук. - Я всего-навсего платный служащий правительственного учреждения, выполняющий свои служебные обязанности.

- Вы куда больше, чем это, - возразил Конгросян. - Мне все-таки интересно узнать, каким образом я применю свои способности против Николь.

Он никак не мог себе представить, что способен так поступить - такой священный ужас она в него вселяла. Такой трепет он испытывал перед нею.

- Почему бы нам не подождать и не увидеть воочию? - спросил Пэмброук.

- Меня поражает, - сказал Конгросян, - что вам приходится пускаться во все тяготы, связанные с применением аппаратуры фон Лессинджера только для того, чтобы выяснить кое-что, касающееся моей скромной персоны. Ну какую я представляю из себя ценность - жалкий отщепенец, неспособный жить среди других людей! Каприз природы, которому лучше бы даже не родиться на свет.

- Это за вас говорит сейчас ваша болезнь, сказал Пэмброук. - И где-то в глубине своего сознания вы это прекрасно понимаете…

- Не вы должны признать, - не унимался Конгросян, - что это весьма странно пользоваться разработанной фон Лессинджером машинерией так, как, совершенно того не таясь, это делаете вы. Какова ваша цель?

Ваша настоящая, истинная цель, отметил он про себя.

- Моя задача - защитить Николь. И это не может быть иначе, как в самом скором будущем вы предпримете откровенные враждебные действия по отношению к ней.

- Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы лжете, - перебил его Конгросян. - Я никогда бы не сделал ничего подобного в отношении Николь.

Уайлдер Пэмброук поднял бровь. А затем отвернулся и нажал кнопку вызова лифта, чтобы начать спуск в подвал в поисках психохимика из "АГ Хемие".

- Что вы собираетесь делать? - спросил Конгросян.

Он всегда с очень большим недоверием относился к представителям НП, и эта его подозрительность еще больше усилилась после того, как полиция ворвалась на стоянку "Марсолетов Луни Люка" и схватила его. А этот человек вызывал у него особенную подозрительность и вселял враждебное к себе отношение.

- Я всего лишь выполняю возложенные на меня обязанности, - повторил Пэмброук.

Однако у Конгросяна доверия к нему не прибавилось.

- Как вы теперь рассчитываете выпутаться из сложившегося положения? спросил у него Пэмброук, когда открылась дверь кабины лифта. - После того, как уничтожили сотрудника "АГ Хемие"…

Он прошел в кабину и жестом пригласил Конгросяна присоединиться к нему.

- Я рассчитываю на своего собственного врача. Эгона Саперба. Он в состоянии меня вылечить.

- Вы хотели бы с ним встретиться? Это можно устроить.

- Да! - живо вскричал Конгросян. - И как можно скорее. Это единственный человек во всей вселенной, который не против меня.

- Я мог бы доставить вас к нему сам, - сказал Пэмброук, при этом выражение его плоского, сурового лица стало задумчивым… Но я не очень-то уверен, что это стоит делать.

- Если вы не доставите меня к нему, - сказал Конгросян, - я с помощью своих способностей возьму да и зашвырну вас в Потомак.

Пэмброук только пожал плечами.

- Я не сомневаюсь в том, что вы в состоянии это сделать. Не по данным, которыми мы располагаем с помощью аппаратуры фон Лессинджера, вы этого, по всей вероятности, не сделаете. Так что я не очень-то рискую.

- Не думаю, что принцип фон Лессинджера срабатывает безукоризненно в тех случаях, когда дело приходится иметь с нами, экстрасенсами, раздраженно произнес Конгросян и тоже прошел в кабину лифта. - По крайней мере, я слышал, что так многие считают. Мы как раз и является том фактором, что вносит неопределенность в результаты, получаемые с помощью фон-лессинджеровской аппаратуры.

С этим невозмутимым человеком было трудно иметь дело. Он явно был не по нутру Конгросяну. Может быть, виной тому всего лишь характерный для полицейского склад ума, предположил он, пока они ехали вниз. А может быть, и нечто более серьезное.

Николь, мысленно воскликнул он. Вы же прекрасно понимаете, что я никогда не смог бы сделать с вами ничего плохого. Об этом даже речи быть не может - тогда рухнет весь мой мир. Это все равно, что причинить вред своей собственной матери или сестре, тому, кто является священным для меня. Мне нужно еще более тщательно следить за своими неординарными способностями, понял он. Боже милостивый, пожалуйста, помоги мне сохранять полный контроль над своими психокинетическими возможностями всякий раз, когда мне доведется быть в непосредственной близости к Николь.

И он стал со всем пылом фанатика дожидаться ответа, какого-нибудь знамения, пока они все еще продолжали спускаться в кабине лифта.

- Между прочим, - неожиданно прервал ход его мыслей Пэмброук, - я хотел бы вот что заметить относительно вашего запаха. Похоже на то, что он исчез.

- Исчез?! - до него с трудом дошел истинный смысл замечания полицейского. - Вы хотите сказать, что вы уже не ощущаете мерзкий запах, который источает мое тело? Но ведь это невозможно! Этого никак не может быть на самом деле…

Он неожиданно осекся, смутившись. Он ничего не понимал.

Пэмброук внимательно на него поглядел.

- Я бы уж точно учуял этот запах, здесь, в маленьком помещении кабины лифта. Разумеется, он еще может вернуться. Я дам вам знать, если это произойдет.

- Спасибо, - произнес Конгросян.

И подумал: почему-то этот человек все больше и больше берет верх надо мною. С методичной последовательностью. Он первоклассный психолог… Или по его собственному определению, мастер политической стратегии?

- Сигарету? - Пэмброук протянул ему пачку.

- Нет, что вы! - Конгросян в ужасе отшатнулся. - Это ведь запрещено законом - слишком небезопасно. Я бы ни за что не отважился закурить.

- Жить вообще всегда опасно, - философски заметил Пэмброук, закуривая. - Верно? В нашем мире опасность подстерегает человека за каждым углом, каждую минуту. Нужно быть всегда бесконечно осторожным. Знаете, в чем вы нуждаетесь, Конгросян? В телохранителе. В наряде отборных, тщательно подготовленных полицейских, которые ни на минуту нигде не покидали бы вас. В противном случае…

- В противном случае, как вы полагаете, у меня нет практически никаких шансов…

Пэмброук кивнул.

- Почти никаких, Конгросян. И это говорю я, опираясь на свой собственный богатый опыт работы с аппаратурой фон Лессинджера.

После этого они продолжали спускаться, не нарушая молчания.

Наконец кабина лифта остановилась. Отворились створки дверей. Они были в подвале Белого Дома. КОнгросян и Пэмброук вышли в подземный коридор.

Там уже их ждал мужчина, которого они оба сразу узнали.

- Я хочу, чтобы вы меня послушали, - сказал пианисту Бертольд Гольц.

Очень быстро, в какую-то долю секунду, комиссар НП выхватил пистолет, прицелился и выстрелил.

Но Гольц уже исчез.

На полу, там, где он только что стоял, валялся сложенный вчетверо листок бумаги. Его выронил Гольц. Конгросян нагнулся и потянулся к нему.

- Не прикасайтесь к этому! - отрывисто произнес Пэмброук.

Однако было уже поздно. Конгросян успел поднять и развернуть его, "ПЭМБРОУК ВЕДЕТ ВАС НА СМЕРТЬ" - было написано на листе.

- Интересно, - произнес Конгросян и передал бумажку полицейскому.

Пэмброук спрятал пистолет и взял листик, быстро пробежал по нему взглядом, лицо его перекосилось от злости.

Из- за спины у них снова раздался голос Гольца.

- Пэмброук уже несколько месяцев дожидается, когда можно будет вас арестовать, прямо здесь, в Белом Доме. Теперь у вас уже не осталось не секунды времени.

Резко развернувшись, Пэмброук снова потянулся к пистолету, выхватил его и выстрелил. И снова Гольц, горько и презрительно улыбаясь, исчез, испарился, будто растаял в воздухе. Ему никогда не пристрелить его, понял Конгросян. Во всяком случае, пока в его распоряжении имеется аппаратура фон Лессинджера.

Не осталось времени - для чего? Вот над чем сейчас задумался Конгросян. Что сейчас должно произойти? Гольцу, кажется, это известно, да и Пэмброуку, пожалуй, тоже. Каждый из них имеет в своем распоряжении идентичную аппаратуру. Но причем здесь я, - подумалось ему. Я и мои способности, которые я поклялся держать под строгим контролем. Неужели это означает, что уже в самом скором времени мне придется к ним прибегнуть?

Не было у него никаких интуитивных предчувствий, что же это все могло означать. Да и предпринять что-либо конкретнее он сейчас вряд ли был способен.

***

Нат Флайджер услышал, что где-то снаружи играют дети. Они нараспев издавали заунывные ритмические звуки, совершенно непривычные для его уха.

А он занимался музыкальным бизнесом всю свою жизнь. Как он ни старался, различить отдельные слова ему никак не удавалось; звуки были какие-то нечеткие, слитные.

- Разрешите взглянуть? - спросил он у Бет Конгросян, -…лучше не надо. Пожалуйста, не смотрите на этих детей. Пожалуйста!

- Мы из звукозаписи, миссис Конгросян, - кротко объяснил Нат. - Все и вся, касающееся мира музыки, является нашим кровным делом.

Он никак не мог удержаться, чтобы не подойти к окну и не выглянуть наружу: инстинкт исследователя взял в нем верх над воспитанностью, над всем остальным. Выглянув из окна, он увидел их, сидящих кружком. И все они были чап-чапычами. Ему страсть как захотелось узнать, кто из них был Плавтом Конгросяном. Но все они были для него на одно лицо. Скорее всего, невысокий мальчишка в желтых шортах и тенниске, выбившейся из-под пояса.

Нат дал знак Молли и Джиму, и они присоединились к нему у окна.

Пятеро детей-неандертальцев, отметил про себя Нат. Как бы выдернутые из глубин времени; тупиковая ветвь из прошлого, там отрезанная от основного эволюционного ствола и привитая здесь, в наши дни, чтобы мы могли послушать пение предков - мы, представители ЭМП - записать для других. Хотелось бы знать, какого рода конверт для альбома решит подобрать отдел оформления. Он зажмурил глаза, не в силах больше глядеть на разыгрывавшуюся под окном сценку.

Но одновременно он прекрасно понимал и то, что все равно им придется вплотную этим заняться. Потому что они приехали сюда, чтобы отобрать что-нибудь; они не могут, да и не хотят возвращаться с пустыми руками. И это было очень важно - записи нужно сделать в высшей степени профессионально. Это даже еще важнее, чем при записи игры Ричарда Конгросяна, какой бы великолепной она ни была. И еще мы не можем позволить себе роскоши носиться с нашей повышенной чувствительностью.

- Джим, вытаскивай "Ампек Ф-A2", - распорядился он. Волоки прямо сюда. Пока они не перестали.

- Я не позволю вам их записывать, - запротестовал Бет Конгросян.

- Мы это сделаем, - упрямо возразил ей Нат. - Для нас это привычное дело, писать народную музыку непосредственно там, где ее исполняют. Записи такие уже многократно аттестовались в судах США, и записывающая фирма всегда выигрывала предъявляемые ей иски.

Он последовал за Джимом Планком, чтобы помочь ему собрать микрофонный "журавль".

- Мистер Флайджер, вы отдаете себе отчет, кто эти дети? - бросила ему вслед миссис Конгросян.

- Да, - ответил он, не останавливаясь.

Вскоре "Ампек Ф-A2" был уже полностью смонтирован; инопланетный организм сонно пульсировал, время от времени производя волнообразные движения своими псевдоподиями, как бы показывая, что он голоден. Влажная погода все-таки повлияла на него - вялым его теперь никак нельзя было назвать.

Став рядом со звукооператорами, вся подобравшись, с непреклонным выражением лица, Бет Конгросян произнесла негромко, но уверенно:

- Послушайте-ка меня, пожалуйста. Сегодня вечером, а точнее, этой ночью, должно состояться что-то вроде их фестиваля. Взрослых. В их общем доме, в лесу, совсем неподалеку отсюда, на той стороне дороги, где красные скалы; этот дом принадлежит им всем, их общине, они им регулярно пользуются. Там будет очень много танцев и пения. Как раз всего того, за чем вы так охотитесь. Намного больше того, что вы найдете здесь. Подождите и записывайте там сколько вашей душе угодно. А этих детей оставьте в покое.

- Мы сделаем и то, и другое, - сказал Нат и дал сигнал Джиму подвести "Ампек Ф-A2" к самому кружку, образованному детьми.

- Я проведу вас туда ночью в их общий дом, взмолилась Бет Конгросян, поспешив вслед за ним. - Это будет очень поздно, около двух ночи. Они поют просто замечательно. Слова разобрать трудно, но… - Она схватила ребенка за руку. - Ричард и я, мы стараемся воспитывать нашего ребенка подальше от этого. У детей в таком юном возрасте еще очень мало тех черт, что становятся наиболее характерными у взрослых; от них вы не услышите ничего по-настоящему стоящего. А вот когда вы увидите взрослых…

Она осеклась и закончила совсем уже упавшим голосом:

- …Вот тогда-то вы и поймете, что я имею в виду.

- В самом деле, давайте подождем, - сказала Молли, обращаясь к Нату.

Тот в нерешительности повернулся к Джиму Планку. Джим кивнул.

- Ладно, - согласился Нат. - Но вы обязательно проведете нас на их бал. И сделаете так, чтобы нас туда пропустили.

- Хорошо, - закивала она. - Обязательно сделаю. Благодарю вас, мистер Флайджер.

Я чувствую себя так, как будто это я во всем виноват, отметил про себя Нат. Однако вслух сказал только:

- Ладно. И вы… - но тут чувство вины совсем его захлестнуло. Черт, не нужно вам нас туда водить. Мы останемся в Дженнере.

- Меня это очень устраивает, - призналась Бет КОнгросян. - Я ужасно одинока. Мне нужно общество, когда нет Ричарда. Вы даже представить себе не можете, что для нас означает, когда люди… из внешнего мира заглядывают к нам сюда, пусть даже ненадолго.

Дети, заметив взрослых, неожиданно перестал петь и теперь смущенно, широко открытыми глазами глядели на Ната, Молли и Джима. Их теперь вряд ли удастся уговорить снова вернуться к своим детским забавам, понял Конгросян.

- Вас это пугает? - спросила у него напрямик Бет Конгросян.

Он только пожал плечами.

- Нет. Нисколько.

- Правительство знает об этом, - сказала он. - Здесь побывало великое множество этнографов и одному Богу известно кого еще, их всех посылали для обследования ситуации в этой местности. Все они хором утверждают, что, по их мнению, в доисторические времена, в эпоху, предшествовавшую появлению кроманьонцев… - она замолчала, не зная как правильнее выразиться.

- Они скрещивались, - закончил за нее Нат. - На что указывают также и скелеты, обнаруженные в пещерах в Израиле.

- Да, - кивнула она. - Возможно, это можно сказать обо все так называемых подрасах. Расах, которые якобы вымерли в процессе борьбы за существование. Они просто были поглощены "Гомо сапиенсом".

- Есть и еще совершенно иное предположение, - сказала Нат. - Мне, например, более правдоподобным кажется, что так называемые подрасы были мутациями, которые существовали очень короткий срок, а затем вырождались вследствие недостаточной приспособляемости. Наверное, в те времена также бывали периоды повышенной радиации.

- Я с этим не согласно, - возразила Бет Конгросян. - И работы, проведенные с использованием аппаратуры фон Лессинджера, только подтверждают мои предположения. Согласно вашей гипотезе, они что-то вроде каприза природы. Но я уверена в том, что это настоящие, полноценные расы… Я считаю, что они эволюционировали, каждая раздельно, он некоего одного первоначального примата, от гипотетического проконсула. И в конце концов сошлись вместе, когда "Гомо сапиенсу" стало тесно, и он начал забредать в их охотничьих угодьях.

- Можно еще чашечку кофе? - попросила Молли. - Мне так холодно. Мне очень неуютно в здешней сырости.

- Не мешало бы, пожалуй, вернуться в дом, - согласилась Бет Конгросян. - Да, вам трудно привыкнуть к здешней погоде. Я это прекрасно понимаю. Я еще не забыла, каково нам самим было поначалу, когда мы сюда переехали.

- Плавт родился не здесь, - заметил Нат.

- Не здесь. Как раз из-за него мы и были вынуждены сюда переехать.

- А почему бы правительству не забрать его у вас? - спросил Нат. Оно открыло специальные школы для жертв радиации.

Он старался избегать точного термина, который в правительственных кругах звучал как "каприз радиации".

- Мы сочли, что здесь ему будет лучше, - сказала Бет Конгросян. Большинство их - чап-чапычей, как называют их в народе, да и они сами не возражали против такого названия, - живет здесь. Они собрались здесь за последние два десятилетия практически со всех уголков земного шара.

Они все вчетвером вернулись в сухое тепло старинного дома.

- Он, в самом деле, прелестный малыш, - заметила Молли. - Такой славный, такой смышленый несмотря на…

Она запнулась.

- Челюсть и неуклюжую походку, - сухо произнесла миссис Конгросян, которые еще полностью не сформировались. Это начинается в тринадцать лет.

В кухне она стала кипятить воду для кофе.

Странно, отметил про себя Нат Флайджер, что же это мы собираемся привезти из этой поездки? Совсем не то, что мы с Леей ожидали поначалу.

Интересно, задумался он, хорошо ли это будет раскупаться?

***

Чистый приятный голос Аманды Коннерс, неожиданно раздавшийся в интеркоме, привел в состояние полной растерянности д-ра Эгона Саперба. Он в это время как раз проверял расписание своих завтрашних встреч.

- Доктор, вас хочет видеть джентльмен, назвавшийся мистером Уайлдером Пэмброуком.

Уайлдер Пэмброук! Д-р Саперб тут же напряженно выпрямился, не поднимаясь со стула, и непроизвольно отложил в сторону свою записную книжку. Что нужно в такое позднее время этому высокому полицейскому чину?

Он сразу же инстинктивно насторожился и произнес в микрофон интеркома:

- Одну минутку, пожалуйста.

Неужели он заявился сюда, чтобы в конце концов прикрыть той кабинет?

Тогда я, должно быть, уже принял, сам о том не догадываясь того, особого пациента. Того пациента ради обслуживания которого я существую. Хотя вернее было бы сказать, что я его так и не обслужил. Ибо у меня, наверное, ничего с ним не получилось.

От таких мыслей пот выступил у него на лбу. Значит, сейчас заканчивается моя карьера, и мне суждено разделить судьбу всех остальных коллег и сбежали в коммунистические страны, только вряд ли им там лучше.

Некоторые эмигрировали на Луну и на Марс. А немногие - хотя таких "немногих" на самом деле оказалось удивительно много - стали проситься на работу в "АГ Хемие" - организацию больше других достойную осуждения за свою деятельность против психоаналитиков.

Я слишком молод, чтобы уходить на пенсию, и слишком стар, чтобы переучиваться другой профессии, с горечью отметил про себя Саперб. Так что по сути мне ничего не остается делать. Я не могу продолжать свою деятельность, но не в состоянии и прекратить ее. Это и есть настоящее раздвоение, именно то состояние, которое так характерно для большинства моих пациентов. Теперь он ощущал куда более сильное сострадание к ним и понимал, какой невыносимо сложной становилась их жизнь.

- Просите комиссара Пэмброука, - сказал он Аманде.

В кабинет медленно вошел высокопоставленный полицейский с колючими глазами и сел прямо напротив д-ра Саперба.

- Меня заинтересовала девушка, которая сидит у вас в приемной, произнес несколько взволнованно Пэмброук. - Мне хотелось бы знать, что с нею станется. Возможно, мы…

Что вам нужно? - спросил напрямик Саперб.

- Ответ. На вопрос.

Пэмброук откинулся назад, достал золотой портсигар - антикварную вещицу прошлого столетия - щелкнул зажигалкой, тоже антикварной.

Затянувшись, уселся поудобнее, закинул ногу на ногу. И продолжил:

- Вас пациент, Ричард Конгросян, обнаружил, что он в состоянии дать отпор.

- Кому?

- Своим притеснителям. Нам, разумеется, в первую очередь. Очевидно, и любому другому, кто появится на сцене, в той же роли. Вот это мне и хотелось бы выяснить со всей определенностью. Я хочу работать вместе с Ричардом Конгросяном, но я должен обезопасить себя от него. Честно говоря, я его боюсь, притом в данных обстоятельствах боюсь его больше, чем кого бы то ни было на свете. И я понимаю, почему, - я прибегал к помощи аппаратуры фон Лессинджера и прекрасно себе представляю, о чем говорю. Что является ключом к его мозгу? Как мне поступить, чтобы Конгросян… - Пэмброук, оживленно жестикулируя, подыскивал нужное слово, -…стал в большой степени заслуживающим доверия, чтобы его поведение было более предсказуемым? Вы понимаете, о чем идет речь. Мне, естественно, совсем не хочется, чтобы он схватил меня и зашвырнул на два метра под землю в одно прекрасное утро, когда мы слегка с ним повздорим.

Лицо его было бледным, сидел он теперь, напрягшись всем телом, и было видно, насколько хрупким было сохранявшееся еще им самообладание.

Д- р Саперб ответил после некоторой паузы.

- Теперь я знаю, кто этот пациент, которого я дожидаюсь. Вы солгали, сказав, что меня должна постичь неудача. Фактически я жизненно необходим вам. А пациент мой в общем-то душевно здоров.

Пэмброук пристально на него поглядел, но ничего не сказал.

- Этот пациент - вы сами.

Через некоторое время Пэмброук кивнул.

- И это совсем не связано с деятельностью правительства, - сказал Саперб. - Это все было организовано по вашей собственной инициативе.

Николь к этому не имеет ни малейшего касательства.

По крайней мере, непосредственно, отметил он про себя.

- Советую вести себя поосторожнее.

С этими словами Пэмброук свой служебный пистолет и небрежно положил его себе на колени, однако рука его оставалась в непосредственной близости к оружию.

- Я не в состоянии объяснить вам, каким образом можно взять под контроль Конгросяна. Я и сам не могу его контролировать - вы в этом имели возможность убедиться.

- Но вы должны знать, как это сделать, - настаивал Пэмброук, - именно вы в первую очередь должны знать, смогу я работать вместе с ним или нет.

Ведь вы очень многое о нем знаете - как, наверное, никто другой.

Он поглядел на Саперба в упор, взгляд его немигающих глаз был ясен.

Он ждал ответа.

- Вам придется рассказать мне, какую работу вы хотите предложить ему.

Пэмброук, подняв пистолет и направив дуло его прямо на Саперба, произнес:

- Скажите мне, какие чувства он питает к Николь?

- Она ему представляется чем-то вроде фигуры Великой Матери. Как и всем нам.

- "Великая Мать"?

Пэмброук решительно перегнулся через стол.

- Что это?

- Великая изначальная мать всего сущего.

- Значит, другими словами, он боготворит ее. Она для него не простая смертная женщина. Как же он станет реагировать… - Пэмброук осекся в нерешительности. - Предположим, Конгросян внезапно станет одним из гестов, притом настоящим, приобщенным к одной из наиболее тщательно охраняемых государственных тайн. Заключающейся в том, что подлинная Николь умерла много лет тому назад, а так называемая "Николь" всего лишь актриса.

Девушки по имени Кейт Руперт.

В ушах Саперба гудело. Он неплохо изучил Пэмброука и теперь был абсолютно уверен, что когда этот взаимный обмен мыслями завершится, Пэмброук пристрелит его.

- Потому что, - продолжал Пэмброук, - это истинная правда.

После этих слов он затолкал пистолет назад, в кобуру.

- Потеряет он свой страх, свое благоговение перед нею тогда? Будет ли он способен… сотрудничать?

Саперб задумался, затем произнес:

- Да. Будет. Определенно будет.

Пэмброуку явно стало легче. Он перестал дрожать, слабый румянец снова вернулся на его худое, невыразительное лицо.

- Вот и отлично. И я надеюсь, что вы не дезинформировали меня, доктор, потому что в противном случае я еще сумею сюда вернуться, чтобы бы ни случилось, и уничтожить вас.

Он тут же поднялся.

- Прощайте.

- Я… - робко произнес Саперб, -…теперь без работы?

- Разумеется. А как же иначе? - Пэмброук сдержанно улыбнулся. - Что толку от вас для кого бы то ни было? Вы прекрасно понимаете это, доктор.

Ваше время прошло.

- Предположим, я расскажу кому-нибудь еще о том, что вы только что мне поведали?

- О ради Бога! Вы лишь облегчите мне работу. Видите ли, доктор, я намерен сделать достоянием испов как раз именно эту тайну. А одновременно с этим "Карп унд Зоннен Верке" откроют другую.

- Какую другую?

- Придется вам подождать, - сказал Пэмброук, - пока Антон и Феликс Карпы не сочтут, что они уже готовы это сделать.

Он открыл дверь их кабинета.

- Мы вскоре снова встретимся, доктор. Благодарю вас за помощь.

Дверь за ним закрылась.

Вот я и узнал, понял д-р Саперб, самую наиглавнейшую государственную тайну. Я теперь принадлежу к наивысшему кругу общества, к гестам.

Но это для меня не имеет практически никакого значения. Ибо нет у меня какой-либо возможности воспользоваться этой информацией в качестве средства для продолжения своей врачебной карьеры. А это и есть для меня самое главное. Поскольку это касается лично меня, моего благополучия.

Его вдруг охватила страшная ненависть к Пэмброуку. Если бы я только мог убить его, я бы, не задумываясь, сделал это, понял он. Прямо сейчас.

Догнал бы его и…

- Доктор, - раздался голос Аманды в интеркоме, - мистер Пэмброук говорит, что нам необходимо закрывать кабинет, - голос ее дрожал. - Это правда? Я полагала, что они намерены разрешить вам поработать еще довольно долго.

- Правда, - признался Саперб. - Все кончено. Вы, пожалуйста, перезвоните всем моим пациентам, всем, кому я назначил прием, и расскажите о случившемся.

- Хорошо, доктор.

Аманда, вся в слезах, отключилась.

Черт бы его побрал, выругался про себя Саперб. И самое неприятное то, что я ничего не могу изменить. Абсолютно ничего.

Интерком снова включился, и Аманда произнесла нерешительно:

- И он сказал кое-что еще. Я не собиралась говорить об этом - это касается лично меня. Мне казалось, что это может вас рассердить.

- Что же он сказал?

- Он сказал, что он мог бы использовать меня. Он не сказал каким образом, но что бы это ни было, я чувствую… - Она помолчала на какое-то время. - Я чувствую себя очень плохо, доктор, - закончила она. - Так плохо мне еще никогда не было.

Встав из- за стола, Саперб прошел к двери кабинета, открыл ее.

Пэмброук, разумеется, уже ушел. А приемной он увидел только Аманду Коннерс за ее столом, она прикладывала к глазам бумажную салфетку. Саперб спустился по ступенькам и вышел из здания.

Он отпер багажник своего припаркованного здесь электромобиля, извлек из него монтировку и, держа ее в руке, двинулся по тротуару. Он искал взглядом комиссара Пэмброука.

Вдали он увидел показавшуюся ему совсем небольшой фигурку. Эффект перспективы, сообразил д-р Саперб. Расстояние делало комиссара на вид куда меньше, чем он был на самом деле. Подняв над головой монтировку, д-р Саперб кинулся вдогонку за полицейским.

Фигура Пэмброука стала расти в размерах.

Пэмброук не обращал на него никакого внимания. Он не видел приближавшегося к нему Саперба. Стоя в группе других прохожих, Пэмброук не сводил глаз с заголовков, демонстрировавшихся странствующей информационной машиной.

Заголовки эти были огромными, буквы, составлявшие их, казались зловеще черными. Подойдя поближе, д-р Саперб смог разобрать отдельные слова, прочесть эти заголовки. Он замедлил ход, опустил монтировку и в конце концов занял место рядом с другими прохожими.

- Карп разоблачает важнейшую государственную тайну! - пронзительно кричала информационная машина всем, кто только ни оказывался в пределах ее слышимости. - "Дер Альте" - сималакрум! Уже началось изготовление нового!

Информ- машина покатилась дальше в поисках новых клиентов. Никто ничего у нее не приобрел. Все замерли, не двигаясь. Сапербу все это показалось каким-то страшным сном; он зажмурил глаза. Очень трудно поверить этому. Ужасно трудно.

- Один из служащих Карпа выкрал план создания симулакрона - нового Дер Альте! - пронзительно визжала информ-машина, теперь уже почти в квартале отсюда.

Визг ее эхом гулял по улице. - Делал эти планы достоянием общественности!

Значит, все эти годы, размышлял д-р Саперб, мы поклонялись манекену.

Существу неодушевленному, лишенному даже каких-либо признаков жизни.

Открыв глаза, он увидел Уайлдера Пэмброука, странным образом согнувшегося, чтобы лучше разобрать пронзительные звуки, издаваемые удалявшейся информ-машиной. Пэмброук даже как загипнотизированный, сделал несколько шагов вдогонку за нею.

По мере того, как Пэмброук удалялся, он снова стал сокращаться в размерах. Мне нужно не отставать от него, понял д-р Саперб. Нужно, чтобы его размеры, восстановившись, снова стали нормальными и следовательно, реальными. Только тогда я смогу сделать то, что мне нужно, что он заслужил. Монтировка стала какой-то скользкой, он едва держал ее в руке.

- Пэмброук! - окликнул он комиссара полиции.

Фигура остановилась. Полицейский уныло улыбнулся.

- Вот теперь вам стали известны обе тайны. Вы теперь - необыкновенно осведомленный человек, Саперб.

Пэмброук резко развернулся и двигался по тротуару к нему навстречу.

- У меня для вас есть один совет. Я предлагаю вам подозвать к себе информ-машину и сообщить ей ту тайну, которой я поделился с вами. Вы боитесь это сделать?

- Слишком много на меня навалилось, - едва выдавил из себя Саперб. Притом все так сразу, так неожиданно. Мне необходимо подумать. Явно смущенный, он стал прислушиваться к вздору, который жалобно-визгливым тоном продолжала выплевывать информ-машина. Ее вопли все еще были слышны.

- Но ведь вы расскажете об этом, - настаивал Пэмброук. - И очень скоро.

- Продолжая улыбаться, он вытащил свой служебный пистолет и прицелился, очень умело (опыт, по-видимому, был богатый), прямо в висок д-ру Сапербу.

- Я приказываю вам, доктор.

- Он продолжал надвигаться на Саперба.

- Времени на раздумья уже не осталось, так как "Карп унд Зоннон" сделала свой ход. Это самый подходящий момент, "Аугенблик" - как выражаются наши немецкие друзья. Вы, что, не согласны с этим?

- Я… я позову информационную машину, - сказал Саперб.

- Не вздумайте проболтаться об источнике информации, доктор. Я буду идти вместе с вами, только чуть поодаль.

- Пэмброук жестом заставил Саперба вернуться к ступенькам перед входом в здание, где размещался его кабинет.

- Скажите просто, что это один из ваших пациентов, Гестов, открыл вам этот секрет в приступе откровенности, но вы чувствуете, что эта информация слишком важна, чтобы держать ее при себе.

- Хорошо, - кивнул в ответ Саперб.

- И не беспокойтесь относительно того психологического эффекта, который это произведет на население, - сказал Пэмброук. - На массы испов.

Как я полагаю, они в состоянии переварить это, стоит. Как я полагаю, они в состоянии переварить это, стоит только отойти после первоначального потрясения. Реакция с их стороны, разумеется, будет однозначной; я ожидаю, что это уничтожит существующую систему правления. Вы со мною не согласны?

Я имею в виду, что больше уже не будет никаких Дер Альте и так называемых "Николь", так же, как и разделения общества на Гестов и испов. Потому что все мы теперь станем Гестами. Верно?

- Верно, - согласился Саперб, шаг за шагом проходя в свой кабинет, мимо Аманды Коннерс, которая, не в состоянии вымолвить ни слова, ошеломлено глядела на него и Пэмброука.

Обращаясь скорее к самому себе, чем к Сапербу, Пэмброук пробормотал:

- Единственное, что меня тревожит - это реакция Бертольда Гольца. Все остальное как будто не вызывает особых опасений, но вот этот один фактор я, похоже, не в состоянии учесть.

Саперб остановился, повернулся к Аманде.

- Вызовите ко мне по телефону репортера-робота из "Нью-Йорк Таймс", пожалуйста.

Подняв трубку, все еще ничего не понимая, Аманда стала набирать нужный номер.

***

С бледным, как смерть, лицом Маури Фрауэнциммер шумно сглотнул слюну, опустил газету и промямлил, обращаясь к Чику:

- Ты знаешь, от кого из нас могла произойти утечка информации?

- Он ощущал свое тело как бы в подвешенном состоянии, словно смерть неумолимо надвигалась на него.

- Я…

- Это все твой братец Винс. Которого я только-только взял сюда от Карпа. Так вот, нам крышка. Винс сработал на Карпов, они и не думали его увольнять - они подослали его сюда.

- Маури скомкал газету обеими руками.

- Боже, почему ты не эмигрировал? Если бы ты это сделал, ему ни за что не удалось бы сюда проникнуть. Я бы не взял его на работу, не будь твоих уговоров.

- Он поднял полные отчаяния глаза и пристально посмотрел на Чика.

- Почему я не позволил тебе эмигрировать?

Снаружи административного здания фирмы "Фрауэнциммер и компаньоны" пронзительно завопила информ-машина.

- …Важнейшую государственную тайну! Дер Альте - симулакрон! Уже полным ходом создается новый!

Она начала все сначала, управляемая дистанционно с центрального диспетчерского пункта.

- Уничтожь ее, - проскрипел Маури Чику. - Эту машину. Заставь ее убраться, ради всего святого!

- Она не уходит, - ответил Чик. - ответил Чик. - Я пытался. Когда еще в самый первый раз услышал это.

Они оба молча смотрели друг на друга, он и его босс, Маури Фрауэнциммер, никто из них не в состоянии был вымолвить ни слова. Да и говорить, впрочем, было не о чем. Это означало крах всей их деятельности.

И, пожалуй, конец жизненного пути.

В конце концов Маури произнес:

- Эти стоянки Луни Люка - "прибежища драндулетов"… Правительство позакрывало их все, это так?

- Зачем они вам? - удивленно спросил Чик.

- Ты хотя бы понимаешь, что сейчас разворачивается перед нашими глазами? - спросил Маури. - Это переворот. Заговор против правительства СШЕА со стороны какой-то большой группы лиц. И это люди из аппарата, не кто-нибудь посторонний, вроде Гольца. И они заодно с карателями, с Карпом.

Он самый крупный среди других. У них огромная реальная власть. Это тебе не бои на баррикадах. Не вульгарная уличная потасовка.

- Он промокнул платком раскрасневшееся вспотевшее лицо.

- Я себя плохо чувствую. Черт возьми, нас впутают в эту заваруху, меня и тебя. Парни из НП могут заявиться сюда в любую минуту.

- Но ведь они же должны понимать, что не в наших интересах…

- Ни черта они не понимают. И начнут арестовывать всех без разбора.

Правых и виноватых.

Где- то вдали завыла сирена. Маури тревожно прислушался.

Глава 14.

Как только Николь Тибо разобралась в создавшемся положении, она тотчас же распорядилась о том, чтобы рейхсмаршала Германа Геринга немедленно убили.

Это было необходимо. Очень возможно, что революционная клика уже наладила с ним связи; в любом случае, она не может подвергать себя риску.

Слишком многое было поставлено на карту.

Во внутреннем дворике Белого Дома наряд солдат из близ расположенной воинской части быстро проделал требуемую работу; она рассеянно слушала, как негромко, будто где-то далеко, звучат выстрелы из мощных лазерных винтовок, отмечая про себя, что смерть этого человека лишний раз доказывает, сколь ничтожной властью он обладал в Третьем Рейхе. Ибо его смерть не вызвала никаких, даже самых ничтожных изменений в его будущем, то-есть в современном для нее мире; событие это не привело к возникновению даже легкой ряби перемен на самой поверхности реальной действительности. И это было прекрасной характеристикой правительственной структуры нацистской Германии.

Следующее, что она сделала, это позвонила комиссару НП Уайлдеру Пэмброуку и велела тотчас же явиться к ней.

- Я получила донесение, - проинформировала она его, - относительно того, откуда черпают свою поддержку Карпы. Но, очевидно, они не стали бы торопиться, если бы знали, что могут серьезно рассчитывать на союзников.

- Она посмотрела в упор на высшего полицейского руководителя, посмотрела преднамеренно жестко.

- Каково мнение на сей счет Национальной Полиции?

- Мы способны справиться с заговорщиками, - спокойно ответил Уайлдер Пэмброук.

Он, казалось, совсем не был встревожен происходившим; не ускользнуло, от ее внимания, что он сохранял самообладание даже лучше, чем обычно.

- По сути дела, мы уже начали их обкладывать. Служащих Карпа, его административный персонал, а также персонал фирмы Фрауэнциммера. И всех остальных, кто замешан хоть сколько-нибудь. Мы работаем над этим делом, широко прибегая к помощи оборудования фон Лессинджера.

- Почему же вы не приготовились к этому заранее с помощью этого самого оборудования фон Лессинджера? - резким тоном спросила Николь.

- Должен признаться, мы проморгали. Возможность возникновения такой ситуации была нами отмечена, но вероятность ее была ничтожной. Такой разворот событий в будущем оценивался в отношении один к миллиону иных альтернативных вариантов. И поэтому нам даже в голову не пришло…

- Вы только что лишились своей должности, потеряли работу, - заявила Николь. - Пришлите сюда свой штаб. Я предпочитаю выбрать нового комиссара полиции из его состава.

Пэмброук не верил своим ушам. Густо покраснев, он произнес, заикаясь:

- Да ведь в любой конкретный момент времени всегда имеется великое множество опасных альтернатив, зачастую столь зловещих, что если бы можно было…

- Вы были осведомлены, прервала его Николь, - о том, что против меня уже была предпринята попытка нападения. Когда эта тварь, это животное с Марса, укусило меня. Уже одно это должно было стать достаточным для вас предупреждением. Именно с того момента вам следовало быть готовым к отражению широкомасштабного наступления, потому что то было только началом.

- Нужно ли нам… арестовывать Люка?

- А разве вы теперь в состоянии арестовать Люка? Люк сейчас уже на Марсе. Они все туда посмывались, включая и тех двоих, что пробрались сюда, в Белый Дом. Люк заехал за ними, и забрал их с собою.

Она швырнула донесение об этом Пэмброуку.

- И к тому же, все равно, вы уже больше не облачены какой-либо властью.

Наступило напряженное, тягостное для них обоих молчание.

- Когда эта тварь укусила меня, - сказала Николь, - я поняла, что теперь нас ждут трудности.

- Но в одном отношении это было даже хорошо, что попала меня укусила, подумала она. Это заставило меня быть максимально бдительной. Теперь меня не застигнуть врасплох - я была ко всему готова, и пройдет очень много времени прежде, чем что-нибудь или кто-нибудь будут в состоянии укусить меня снова. В любом смысле - хоть в буквальном, хоть в фигуральном.

- Пожалуйста, миссис Тибо… - начал было Пэмброук.

- Нет, - перебила его Николь. - Не хнычьте. Вы уволены. Вот так.

- В вас есть нечто такое, что мешает мне доверять вам, отметила она про себя. Может быть, все из-за того, что вы позволили этой твари папооле подобраться столь близко ко мне. Вот где начало заката вашей карьеры. Я стала относиться к вам подозрительно именно с того самого момента. Но самое печальное то, отметила она про себя еще, что это, пожалуй, и начало моего заката.

Дверь ее кабинета отворилась, и на пороге появился сияющий Ричард Конгросян.

- Николь, стоило мне только задвинуть этого психохимика из "АГ Хемие" в прачечную, как я снова стал полностью видимым. Это чудо!

- Я очень за вас рада, Ричард, - сказала Николь. - Тем не менее, здесь у меня закрытое совещание, сейчас, в данный момент. Зайдите ко мне позже.

Только теперь Конгросян заметил Пэмброука. Выражение его лица тотчас же резко изменилось. На нем появилась враждебность… Враждебность и страх. Николь захотелось узнать причину такой перемены настроения.

- Ричард, - вдруг сказала она, - вам хотелось бы стать комиссаром НП?

Этот человек… - она показала на Уайлдера Пэмброука, - он уволен.

- Вы шутите, - сказал Конгросян.

- Да, - согласилась она. - Во всяком случае, в некотором смысле. Но в некотором смысле - и не шучу.

- Конгросян был нужен ей, только вот в каком качестве? Каким образом она может воспользоваться его способностями? Пока она этого не представляла себе.

- Миссис Тибо, - сдавленным голосом произнес Пэмброук, - если вы передумаете…

- Яне передумаю, - отрезала Николь.

- В любом случае, - произнес Пэмброук строго размеренным, тщательно контролируемым тоном, - я буду рад вернуться на свою должность и служить вам.

- Сказав это, он вышел из комнаты. Дверь ним захлопнулась.

- Он намерен сделать что-то плохое - попытался убедить ее Конгросян.

- Правда, я не совсем представляю, что именно. Впрочем, можно ли всецело полагаться на кого-либо в такое время, какое мы переживаем сейчас? Лично я ему не доверяю. Я считаю, что он причастен к всемирному заговору, острие которого направлено против меня.

- Спохватившись он тут же поспешно добавил:

- И против вас тоже, разумеется. Они замышляют против вас тоже. Разве я не прав в оценке ситуации?

- К сожалению, правы. - Николь тяжело вздохнула.

Снаружи Белого Дома пронзительно завопила информ-машина. Николь были слышны изрыгаемые ею подробности в отношении Дитера Хогбена. Машине они были известны досконально. И она вовсю спешила нажить на этом капитал.

Николь снова тяжело вздохнула. Правящий Совет, эти всегда остававшиеся в тени фигуры, что стояли за ее спиной и направляли каждый ее шаг, теперь, несомненно выйдут на сцену. Ей очень хотелось знать, что они предпримут.

Им было не занимать мудрости. Они действовали уже немало лет единым сплоченным коллективом. Подобно змеям, они были холодными, скользкими и безмолвными, и всегда чутко реагировали на все, что происходило вокруг.

Они очень активны, хотя до сих пор были невидимы для постороннего взгляда.

Они никогда не появлялись на экранах телевизоров, не демонстрировали себя в поездках по стране. В данный момент она очень сожалела о том, что не может поменяться с ними местами.

Внезапно ход ее мыслей был прерван: она поняла, что произошло еще что-то. Информ-машина выкрикивала что-то о ней. Но о следующем Дер Альте, Дитере Хогбене, а о совсем иной, не столь же важной государственной тайне.

Информ- машина -она подошла к самому окну, чтобы лучше слышать, говорила, что…

Она напряглась, чтобы разобрать…

- Николь нет в живых! - пронзительно верещала машина. - Уже много лет! Ее заменила актриса Кейт Руперт! Весь правящий аппарат является сплошным обманом, согласно…

Информ- машина отъехала, и она больше уже не могла слышать ее выкриков, хотя до предела напрягала свой слух.

Лицо ее исказилось от досады.

- Ч-что это, Николь? - спросил у нее Ричард Конгросян. - Эта штука сказала, что вы мертвы?

- А разве я похожа на мертвеца? - язвительно вопросила Николь.

- Но она утверждает, что на вашем месте сейчас какая-то актриса.

Конгросян смущенно глядел на Николь, лицо его выражало полное непонимание происходящего.

- Вы в самом деле всего лишь актриса, Николь? Самозванка? Как и Дер Альте? - Он продолжал пристально ее разглядывать, но вид у него при этом был такой, будто он вот-вот разразится горестными слезами.

- Это просто сенсационная газетная "утка", - твердо заявила Николь.

Чувствовала она себя, тем не менее, очень неуютно. Она буквально оцепенела от охватившего ее животного страха. Все теперь проступило наружу; кто-то из очень высокопоставленных Гестов, кто-то еще даже более близкий к кругам, непосредственно связанным с Белым Домом, чем Карп, выболтал эту последнюю, самую главную тайну.

Теперь уже скрывать было нечего. И, следовательно, не было уже больше никакого различия между многочисленными испами и совсем немногими Гестами.

Раздался стук в дверь и вошел, не дожидаясь разрешения, Гарт Макри.

Вид у него был угрюмый. В руках он держал экземпляр "Нью-Йорк Таймс".

- Это психоаналитик, Эгон Саперб, сделала заявление для информационного агентства, - сообщил он Николь. - Откуда ему это стало известно, ума не приложу, очевидно кто-то умышленно проболтался.

- Он заглянул в газету, губы его зашевелились:

- Пациент. Пациент со статусом Геста конфиденциально сообщил ему об этом, и по причинам, которые мы, по всей вероятности, так никогда и не узнаем, он позвонил в газету.

- Как я полагаю, - заметила Николь, - сейчас уже совершенно бессмысленно его арестовывать. Мне очень хотелось бы выяснить, кто именно использовал его таким образом. Вот что меня теперь больше всего интересует.

- Это, несомненно, было неосуществивым желанием. По всей вероятности, Эгон Саперб ничего об этом не скажет. Он станет в позу, объявив это профессиональной тайной, чем-то таким, что стало ему известно только в освященной традициями его ремесла обстановке. Он сделает вид, будто не хочет подвергать опасности своего пациента.

- Даже Бертольду Гольцу это неведомо, - сказал Макри, - хотя он и рыщет тут повсюду вокруг, сколько ему хочется.

- Нам теперь обязательно придется провести всеобщие выборы, заметила Николь.

Но не ее теперь будут избирать, после всех этих разоблачений. Ей захотелось узнать, не замышляет ли Эпштейн, главный прокурор, что-либо, направленное против нее. Она могла рассчитывать - в этом она пока еще почти не сомневалась - на поддержку армии, но что скажет на это Верховный Суд? Он может вынести постановление о том, что власть ее не является законной. Такое заявление может уже быть обнародовано с минуты на минуту.

Значит, теперь на свет божий действительно должен выйти сам Совет.

Признать во всеуслышание, что только ему и никому другому принадлежит фактическая власть в стране, что он-то и является настоящим правительством.

НО Совет никогда и никем не избирался, и никто не поручал ему управление страной. Он был абсолютно незаконным учреждением. Гольц мог бы сказать - и не погрешить бы при этом против истины, - что он имеет точно такое же право властвовать, как и Совет. Пожалуй, даже большое право.

Потому что у Гольца и его сыновей Иова было достаточно много приверженцев.

Николь вдруг очень пожалела о том, что за прошедшие годы она так толком ничего и не выяснила в отношении этого Совета. Не знала, кто в него входит, что это за люди, каковы их цели. Она ни разу не присутствовала на их заседаниях; они сносились с ней различными окольными путями, с помощью специально подобранных для этого людей.

- Я думаю, - сказала она гарту Макри, - что самое лучшее для меня теперь - это предстать перед телекамерой и обратиться непосредственно к народу. Если мои граждане увидят меня во плоти, они не очень-то серьезно отнесутся к этой новости.

Возможно, сам факт ее существования, прежняя магическая сила воздействия ее образа на умы сограждан возобладают и нивелируют отрицательную реакцию. Ведь широкие слои общественности так привыкли видеть ее в Белом Доме, могут ли не сказаться долгие годы направленного воспитания?

Они поверят, решила она, если хотят верить. Несмотря на все эти разоблачения, которыми с ног до головы оплевали ее нахальные информ-машины - эти невозмутимые обезличенные блюстители "истины", лишенные свойственного людям субъективизма.

- Я не намерена без борьбы уступить этому дерзкому шантажу, - сказала она Маури.

Все это время Ричард Конгросян продолжал пристально ее разглядывать.

Он, казалось, не в состоянии был отвести от нее глаз. Теперь он произнес хрипло:

- Я не верю этому, Николь. Вы реальны, разве это не так? Я могу вас видеть, ощущать ваше присутствие - значит, вы должны реально существовать!

Он с жалким видом продолжал изумление глядеть на нее.

- Я на самом деле существую, - подтвердила Николь.

И стало ей очень грустно от этих своих слов. Сколько сейчас людей так же, как Конгросян, отчаянно пытались сохранить в своем представлении ее образ в неизменном, неискаженном виде, хотели воспринимать ее такою, какою они ее привыкли видеть. И все же - достаточно ли было только этого?

Сколь людей, подобно Конгросяну, могли сломиться, столкнувшись с реальностью, не выдержав тяжести навалившегося на них бремени сомнений, необходимости делать свои собственные умозаключения? Вернуться к своей вере те, что - умом своим они это понимали - является иллюзией?

Значит, она может остаться у власти при условии, что все население страны станет психически нездоровым! Мысль эта не вызывала у нее особого энтузиазма.

Дверь открылась, на пороге стояла Джанет Раймер, такая маленькая, вся ссутулившаяся, страшно озабоченная.

- Николь, пожалуйста, пройдите со мною.

Голос ее был тихим и безжизненным. Но тем не менее звучал категорически.

Николь поднялась. Значит, она понадобилась Совету. Как и обычно, он действовал при посредничестве Джанет Раймер, своего полномочного представителя.

- Хорошо, - согласилась Николь.

Затем повернулась к Конгросяну и Гарту Макри.

- Я прошу прощения; вам придется извинить меня, Гарт, но я хочу, чтобы вы временно взяли на себя исполнение обязанностей комиссара НП.

Уайлдер Пэмброук мною разжалован - я сделал это перед самым вашим приходом. Вам я доверяю.

Она прошла мимо обоих мужчин и последовала за Джанет Раймер в коридор. Джанет двигалась проворно, и ей приходилось спешить, чтобы не отстать от нее.

Всплеснув в отчаянии руками, Конгросян бросил ей вслед:

- Если вы не существуете, то я снова стану невидимым - или даже хуже!

Она продолжала идти по коридору.

- Я боюсь за себя, - крикнул Конгросян, - я могу совершить что-нибудь ужасное! Я не хочу, чтобы так случилось!

Он сделал несколько шагов по коридору, пытаясь догнать Николь.

- Пожалуйста, не оставляйте меня в беде! Помогите мне! Пока еще не стало слишком поздно!

Она ничего не могла сделать. И даже не обернулась.

Джанет подвела ее к лифту.

- На этот раз они дожидаются двумя уровнями ниже, - сказала Джанет. Они собрались, все девятеро. Вследствие серьезности создавшейся на этот раз ситуации, они хотят говорить с вами лицом к лицу.

Кабина лифта плавно опустилась в подвал.

Николь вышла из нее, следуя за Джанет, и прошла в помещение, служившее противоатомным убежищем Белого Дома и сохранившееся с предыдущего столетия. Все лампы были включены, и она увидела сидевших за длинным дубовым столом шестерых мужчин и трех женщин. Все они, кроме одного мужчины, были ей совершенно незнакомы. В самом центре, сидел человек, которого она хорошо знала, Николь не верила своим глазам. Судя по занимаемому им месту за столом, он был Председателем Совета. Да и манера его поведения была еще внушительнее и увереннее, чем у остальных.

Этим человеком был Бертольд Гольц.

***

- Вы - прошептала Николь. - Уличный скандалист. Никогда в жизни такого себе даже представить не могла бы.

С ощущением тяжелой усталости она нерешительно опустилась на деревянное кресло с высокой спинкой прямо напротив всех девятерых членов Совета.

Глядя на нее исподлобья, Гольц произнес:

- Но вы же ведь знали, что у меня имеется доступ к оборудованию фон Лессинджера. А использование этого оборудования для переселения во времени является исключительной монополией правительства. Так что, вы должны были догадываться о том, что у меня должны быть какие-то, и притом очень тесные связи, на самом высоком уровне. Впрочем, сейчас это не имеет ровно никакого значения. Нам нужно обсудить более неотложные вопросы.

- Я пока снова вернусь наверх, - напомнила о себе Джанет Раймер.

- Благодарю вас, - кивнув, отпустил ее Гольц.

Затем, мрачно глядя на Николь, сказал:

- Вы оказались не очень-то умной женщиной, Кейт. Тем не менее, мы попытаемся еще использовать вас. Аппаратура фон Лессинджера показывает нам одно четко различимое альтернативное будущее - тот вариант его, в котором комиссар полиции Пэмброук становится диктатором. Это наводит нас не мысль том, что Уайлдер Пэмброук тесно связан с Карпами в их попытке свергнуть вас. Я считаю, что вас следует немедленно арестовать Пэмброука и расстрелять его.

- Он уже расстался со своим постом, - сказала Николь. - Не более десяти минут тому назад я освободила его от выполнения обязанностей комиссара НП.

- И отпустили его? - изумлено воскликнула одна из женщин - членов Совета.

- Да, - неохотно созналась Николь.

- Значит, теперь наверное, уже поздно искать его, - заметил Гольц. Но все равно, давайте продолжим. Николь, ваша первая же решительная акция должна быть направлена против двух картелей-монстров; Карпа и "АГ Хемие".

Антон и Феликс Карпы особенно опасны; при просмотре альтернативных будущих нам попалось несколько таких, в которых им удается уничтожить вас и удерживаться у власти по меньшей мере, целое десятилетие. Мы обязаны предотвратить это любыми способами.

- Хорошо, - согласилась Николь.

Эта мысль ей и самой пришлось по нраву. Все равно она выступила бы против Карпов, и без советов со стороны этих типов.

- У вас такой вид, - отметил Гольц, - как будто вы в состоянии обойтись без нас и без наших рекомендаций в отношении того, как вам поступить. Но в действительности вам без нас никак нельзя. Мы намерены объяснить вам, как вы еще можете спасти свою жизнь - в самом прямом, буквально, смысле; это первоочередная стоящая перед вами задача, а уж только во вторую очередь вам надлежит подумать как сохранить свое положение в обществе. Не будь нас, вас уже давно не было бы в живых.

Пожалуйста, поверьте мне; мы пользовались аппаратурой фон Лессинджера, и мы знаем, что говорим.

- Я просто никак не могу свыкнуться с той мыслью, что здесь оказались вы, - призналась Николь, обращаясь к Бертольду Гольцу.

- Но это всегда так было, - пытался втолковать ей Гольц. - Только вам, ничего об этом не было известно. Ничего не изменилось, кроме того, что сейчас вы это наконец обнаружили, а это само по себе в общем-то пустяк в равнении со всем остальным. Так вот, вам дорога жизнь, вы хотели бы остаться в живых? Тогда, пожалуйста, внимательно прислушайтесь к нашим инструкциям на сей счет. Или вас больше устраивает, чтобы эти Уайлдер Пэмброук и Карпы казнили вас ни за что, ни про что?

- Тон его голоса был совершенно безжалостным.

- Естественно, я согласна сотрудничать с вами, - сказала Николь - Вот и прекрасно.

Гольц одобрительно кивнул и обвел взором своим коллег по Совету.

- Первое распоряжение, которое мы отдаем - разумеется, через Руди Кальбфлейша, - это указ о национализации предприятий картеля "Карп унд Зоннен Верке" по всей территории СШЕА. Все имущества Карпа теперь должно стать собственностью правительства. Дайте указания военным на сей счет; их задача - захватить различные филиалы Карпа; это должно быть произведено вооруженными подразделениями, возможно даже, с применением тяжелой самоходной бронетехники. Это нужно сделать прямо сейчас, лучше всего, еще до наступления темноты.

- Хорошо, - согласилась Николь.

- Несколько их армейских генералов, самое меньшее, троих или четверых, следует послать в центральную контору Карпа в Берлине; они должны лично арестовать семью Карпа. Велите им отвезти Карпов на ближайшую военную базу, отдайте их под трибунал и немедленно казните - также до наступления ночи. Теперь - что касается Пэмброука.

Я полагаю, наилучшим решением будет посылка к нему убийц-парашютистов из числа сыновей Иова; военные пусть в этом деле остаются в стороне.

Тон Гольца внезапно изменился.

- Почему у вас такое выражение лица, Кейт?

- У меня разболелась голова, - сказала Николь. - И не называйте меня "Кейт". Пока я у власти, вам следует продолжать называть меня Николь.

- Все, о чем я говорю, причиняет вам страдания, верно?

- Да, - призналась Николь. - Я не хочу никого убивать, даже Пэмброука и Карпов. С меня достаточно рейхсмаршала - более, чем достаточно. Я не убила даже тех двоих музыкантов, исполнителей на кувшинах, которые привели в Белый Дом папоолу, чтобы она укусила меня, этих двоих мелких сошек Луни Люка. Я позволила им эмигрировать на Марс.

- Таким способом невозможно уладить все наши беды.

- Пожалуй, так, - нехотя согласилась Николь.

За спиной у Николь открылась дверь в бомбоубежище. Она обернулась, ожидая увидеть Джанет Раймер.

В дверях с пистолетом в руке стоял Уайлдер Пэмброук во главе целой группы полицейских.

- Вы все арестованы, - сказал Пэмброук. - Все здесь присутствующие.

Вскочив на ноги, Гольц стал шарить рукой у себя под пиджаком.

Первым же и единственным выстрелом Пэмброук убил его. Гольца отбросило назад, вышвырнув из кресла. Кресло с грохотом перевернулось и еще дальше отбросило тело Гольца, под дубовый стол, где оно и осталось лежать на боку.

Больше никто даже не шевельнулся.

Повернувшись к Николь, Пэмброук сказал:

- Поднимайтесь наверх, вы должны выступить по телевидению. Прямо сейчас.

Он красноречиво взмахнул дулом своего пистолета в ее сторону.

- И поторопитесь! Телепередача начнется через десять минут.

- Из кармана ему удалось вытащить многократно сложенный лист бумаги.

- Вот то, что вы должны сказать, - добавил он; лицо его при этом исказилось, будто у него возник нервный тик. - Это заявление о вашем уходе в отставку со своей должности - если, разумеется, можно так выразиться относительно того положения, в котором вы теперь оказались. И вы также подтвердите, что обе обнародованные новости являются правдой, та, что касается Дер Альте, и та, что касается вас самой.

- Кому я должна передать свои полномочия? - спросила Николь.

Голос ее звучал очень слабо даже в ее собственных ушах, однако, по крайней мере, она не выглядела униженной просительницей. И была очень этим довольна.

- Чрезвычайному комитету из высших должностных лиц НП, - сказал Пэмброук. - сказал Пэмброук. - Он будет руководить подготовкой к предстоящим всеобщим выборам, после чего, разумеется, будет распущен.

Остававшиеся все это время совершенно неподвижными восемь членов Совета последовали было за Николь.

- Нет, остановил их Пэмброук. - Вы все остаетесь здесь, внизу, - лицо его побелело при этих словах, - с нарядом полиции.

- Вы понимаете, что он собирается сделать? - спросил у Николь один из членов Совета. - Расстрелять всех нас.

Слова этого мужчины были едва слышны.

- Она бессильна помешать этому, - заявил Пэмброук и снова помахал пистолетом в сторону Николь.

- Мы изучали такую возможность с помощью фон-лессинджеровской аппаратуры, - сказала, обращаясь к Николь, одна из женщин-членов Совета. Но мы никак не могли поверить в то, что такое может случиться на самом деле. Бертольд даже не стал рассматривать такую возможность как слишком уж маловероятную. Мы все были уверены в том, что подобная практика реальной политике давно вышла из употребления.

Николь, конвоируемая Пэмброуком, вместе с ним прошла в кабину лифта.

Они стали подниматься на первый этаж Белого Дома.

- Не убивайте их, - сказала Николь. - Пожалуйста.

Глянув на часы, Пэмброук произнес:

- Сейчас они уже мертвы.

Кабина остановилась. Дверцы ее открылись.

- Проходите прямо в свой кабинет, - распорядился Пэмброук. - Будете выступать непосредственно оттуда. Интересно, не правда ли, насколько несерьезно отнеслись члены Совета к возможности того, что мне удастся опередить их и первому их уничтожить. Они слишком уверовали в свою власть и решили, что я, как бессловесная овечка, пойду без всякого сопротивления навстречу собственной гибели. Я весьма сомневаюсь в том, что они вообще удосужились просмотреть предварительно эти последние несколько минут. Они, должно быть, понимали, что не так ничтожна мала вероятность захвата мной власти, но не довели до конца всесторонне рассмотрение такой возможности и не выяснили, каким все-таки образом это может мне удастся.

- Я не верю, - возразила Николь, - что они были до такой степени непредусмотрительны, несмотря на все ваши догадки на сей счет и то, что они сами говорили в оправдание своей вопиющей халатности. Имея в своем распоряжении аппаратуру фон Лессинджера…

- Ей казалось просто невероятным, что Бертольд Гольц и остальные члены Совета так запросто позволили себя сгубить; если уж быть до конца последовательными в таких серьезных политических играх, то им следовало хорошенько задуматься о собственной безопасности и находиться вне пределов досягаемости Пэмброука.

- Они были очень напуганы, - объяснил Пэмброук. - А люди напуганные теряют способность логически мыслить.

Перед ними был кабинет Николь. На полу перед дверью в кабинет лежало неподвижное тело. Тело Джанет Раймер.

- Положение, в котором мы оказались, было таково, что нам ничего другого не оставалось делать, - сказал Пэмброук. - Или, вернее, - давайте смотреть фактам в глаза - мы хотели это сделать. Давайте, в конце концов, будем честными в наших взаимоотношениях. Да, я сделал это умышленно. Позаботиться о мисс Раймер для меня было актом, совершенным с большой охотой чисто по собственному желанию, а не в силу вынужденных обстоятельств.

Он переступил тело Джанет и открыл дверь в кабинет Николь.

Внутри его одиноко стоял Ричард Конгросян.

- Со мной случилось нечто ужасное! - возопил Конгросян, как только заметил их обоих. - Я больше не в состоянии отстраниться от своего окружения; вы хотя бы представляете себе, каково мне сейчас? Это совершенно невыносимое состояние.

- Он направился к ним навстречу, было явно заметно, как он дрожит всем телом; глаза его были готовы выскочить из орбит от страха, руки его, вся шея и лоб покрылись обильным потом.

- Вы в состоянии это понять?

- Подождите, - явно нервничая, сказал ему Пэмброук.

Николь снова заметила тик, перекосивший его лицо. Повернувшись к ней, Пэмброук произнес:

- Первейшее, что мне нужно - это чтобы вы предварительно прочли тот текст, что я вам дал. Начинайте прямо сейчас.

- Он снова посмотрел на часы.

- Телевизионщикам следовало бы уже быть здесь и заканчивать подготовку своей аппаратуры.

- Это я отослал их, - пояснил Конгросян, перехватив его недоуменный взгляд. - От их присутствия мне стало совсем худо. Взгляните-ка - видите вот этот стол? Так вот, я теперь - часть его! Смотрите внимательно, и я докажу вам свою правоту.

- Конгросян вперился взглядом в стол, беззвучно зашевелились его губы. И, ваза с белыми розами стоящая на столе, поднялась и двинулась прямо по воздуху к Конгросяну. Ваза, прямо у них на газах, прошла в грудь Конгросяна и исчезла.

- Я впитал ее в себя. Она сейчас - я. А… - он сделал жест в сторону стола, - я - это он!

На том месте, где - Николь ясно это видела - стояла раньше ваза, начала формироваться вроде бы неоткуда какая-то густая масса неопределенного цвета, чрезвычайно сложное переплетение тканей органического происхождения, гладких тонких кроваво-красных трубок. Да ведь это, сообразила вдруг Николь, какие-то внутренности Конгросяна - по всей вероятности, селезенка и кровеносные сосуды, нервные волокна, что поддерживали нормальное ее функционирование. Этот орган, чем бы ни был, продолжал нормально функционировать, о чем свидетельствовала размеренная его пульсация; он был живым и энергично работал, взаимодействуя с остальным организмом. Как это все сложно отметила про себя она про себя; она никак не могла отвести взгляд от стола, и даже Уайлдер Пэмброук, как завороженный, глядел на туда же.

- Меня всего вывернуло наизнанку! - вопил Конгросян. - Если так будет продолжаться, мне придется поглотить в себя всю Вселенную, а единственное, что останется вне меня, - это мои собственные внутренности. После чего, вероятнее всего, я погибну!

- Послушайте, Конгросян, - грубо оборвал его Пэмброук, направляя дуло своего пистолета на пианиста-психокинетика. - Зачем это вам понадобилось отсылать отсюда бригаду телевизионщиков. Она мне нужна в этом кабинете, Николь должна выступить перед страной. Ступайте и скажите им, чтобы они вернулись.

- Он сделал пистолетом недвусмысленный жест в сторону Конгросяна.

- Или разыщите служащего Белого Дома, который…

Он неожиданно осекся. Пистолет сам собою выскользнул из пальцев Пэмброука.

- Помогите мне! - взвыл Конгросян. - Он становится мною, а мне не остается ничего другого, как быть им!

Пистолет исчез в теле Конгросяна.

В руке же Пэмброука оказалась розовая губчатая масса легочной ткани; он тут же выронил ее на пол, а Конгросян одновременно с этим пронзительно закричал от боли.

Николь зажмурила глаза.

- Ричард, - раздраженно простонала она, - прекратите это. Возьмите себя в руки.

- Хорошо, - произнес Конгросян и беспомощно хихикнул. - Я теперь смогу высвободиться из своей бренной оболочки, выложить всего себя, разбросав по полу все свои жизненно важные части тела; может быть, если повезет, я каким-то образом сумею и позапихивать их назад.

Открыв глаза, Николь произнесла:

- Вы можете избавить меня от всего этого, сейчас? Переместив меня куда-то далеко-далеко отсюда, Ричард? Пожалуйста.

- Я не могу дышать, - с трудом ловя воздух широко раскрытым ртом, пожаловался Конгросян. - Часть моей дыхательной системы оказалась у Пэмброука, и он не смог удержать ее в руках; он не позаботился о ней, уронив ее на пол.

Он показал рукой на полицейского.

Лицо Пэмброука побелело, какая-то печать безнадежности легла на него.

- Он что-то выключил внутри меня, - очень тихо произнес комиссар НП.

- Какой-то существенный для нормального функционирования организма орган.

- Верно, верно! - пронзительно взвизгнул Конгросян. - Я вывел из строя у вас - нет, нет не стану говорить, что.

- Он с самодовольным видом ткнул пальцем в сторону Пэмброука.

- Только вот что я вам скажу. Вы проживете еще, ну, скажем, примерно часа четыре. - Он рассмеялся. - Что вы на это скажете?

- Вы можете восстановить у меня этот орган? - еле выдавил из себя Пэмброук.

Боль исказила все его лицо; теперь было ясно, какие тягчайшие муки ему приходилось испытывать.

- Если я захочу, - сказал Конгросян. - Но я не пожелаю этого сделать, так как нет у меня на это времени. Мне нужно в первую очередь собрать самого себя.

- Он нахмурился, сосредоточился.

- Я всецело поглощен тем, что отторгаю все инородные предметы, которым удалось проникнуть внутрь меня, - пояснил он, обратив внимание на недоуменные взгляды Пэмброука и Николь. - Я хочу стать прежним, таким, каким я был всегда - а для этого я намерен привести в порядок все, чему положено находиться внутри меня.

- Он вперился взглядом в розовую губчатую массу легочной ткани, валявшуюся на полу.

- Ты - это я, сказал он ей. - Ты - часть меня, часть того мира, который составляет мою неповторимую индивидуальность. Ты можешь принадлежать только мне. Понятно?

- Пожалуйста, уведите меня отсюда как можно подальше отсюда, взмолилась Николь.

- Ладно, ладно, - раздраженно согласился Конгросян. - Где же вам больше всего хотелось оказаться? В каком-нибудь другом городе? На Марсе?

Никто не знает, как далеко я в состоянии переместить вас, - да я и сам толком не знаю. Как отметил мистер Пэмброук, по сути я так и не удосужился научиться пользоваться своими способностями в политических целях. Но все равно я теперь причастен к большой политике.

- Он восторженно засмеялся.

- Что вы скажете насчет Берлина? Я могу переместить вас отсюда прямехонько в Берлин. В этом я нисколько не сомневаюсь.

- Куда-нибудь, - простонала Николь.

- Я придумал, куда мне вас отправить, - неожиданно воскликнул Конгросян. - Я знаю, где вы будете в полной безопасности, Никки. Поймите, я очень хочу, чтобы с вами не случилось ничего плохого. Я верю в вас; я знаю, что вы существуете на самом деле. Что бы там не врали эти гнусные информ-машины. Я вот что хочу сказать - они бессовестно лгут. Я имею полное право это утверждать. Они пытаются расшатать мою веру в вас; все они - это одна шайка, которая собралась и сговорилась твердить одно и то же.

Он замолчал, чтобы перевести дух, затем продолжил:

- Так вот, я переправлю вас в мою усадьбу в Дженнере, в Калифорнии.

Вы можете там оставаться с моей женой и сыном. Пэмброуку там до вас не добраться, потому что к этому времени его уже не будет в живых. Я вот только что перекрыл нормальную работу еще одного очень важного органа у него внутри. Теперь ему не протянуть и пяти минут.

- Ричард, позвольте ему… - начала было Николь и тут же осеклась, потому что все вокруг нее вдруг исчезло.

Конгросян, Пэмброук, ее кабинет в Белом Доме - все перестало для нее существовать. А сама она оказалась в сумраке тропического леса. С отсвечивавших рассеянный свет листьев капала влага; почва под ногами была податливая, пропитанная водой. Вокруг стояла мертвая тишина.

Перенасыщенный сыростью лес был совершенно безмолвен.

Она была в нем абсолютна одна.

Постояв какое-то время, она побрела, сама не зная, куда. Она ощущала себя какой-то одеревеневшей, бесконечно старой, каждое движение давалось ей с немалым трудом; впечатление у нее было такое, будто простояла она здесь в тишине, под этим нескончаемым дождем, добрых миллион лет.

Впереди сквозь переплетения лиан и заросли мокрых кустарников виднелись очертания полуразвалившегося, давно некрашеного дома из калифорнийского мамонтова дерева. Николь побрела к этому дому, обняв плечи руками, вся дрожа от холода.

Отбросив в сторону последнюю мешавшую ей ветку, она увидела припаркованное на подъездной дорожке с виду совершенно первобытное такси-робот.

Отворив дверцу такси-робот, она произнесла повелительным тоном:

- Отвези меня в ближайший город.

Механик такси остался совершенно равнодушным к ее распоряжению, будто он давно вышел из строя.

- Ты, что, не слышишь меня? - громко сказала Николь.

Со стороны дома до нее донесся женский голос.

- Прошу прощения, мисс. Это такси нанято людьми из звукозаписи; оно не станет вас слушаться, так как повинуется только тем, кто его нанял.

- О, - вырвалось у Николь, после чего она выпрямилась и захлопнула дверцу. - жена Ричарда Конгросяна?

- Да, - ответила женщина и стала спускаться по дощатым ступенькам. А вы… - она прищурилась, -…вы Николь Тибо?

- Была ею, - произнесла Николь. - Можно пройти внутрь дома и выпить что-нибудь погорячее? Я продрогла неважно себя чувствую.

- Конечно же, - сказала миссис Конгросян. - Пожалуйста. Вы сюда прибыли, чтобы найти Ричарда? Его здесь нет; в последний раз, когда я с ним говорила, он был в нейрохирургической клинике "Франклин Эймс в Сан-Франциске. Вам это известно?

- Да, - ответила Николь. - Но сейчас его там нет. Нет, я не разыскиваю его.

Она последовала за миссис Конгросян вверх по ступенькам на парадное крыльцо дома.

- Из звукозаписи здесь у нас гостят уже три дня, - рассказывала миссис Конгросян. - Все записывают и записывают. Я уже начинаю подозревать, что они никогда отсюда не уедут. Правда, это прекрасные люди, и мне очень приятно их общество. Они здесь и ночуют. Они приехали сюда с целью записывать игру моего мужа, в соответствии с его старым контрактом с "Арт-Корпорэйшн", но, как я уже сказала, он неожиданно для всех уехал.

Она открыла входную дверь.

- Спасибо вам за гостеприимство, поблагодарила ее Николь.

В доме, как она незамедлительно обнаружила, было тепло и сухо; после такого унылого пейзажа снаружи у нее тотчас же полегчало на душе. В камине весело горел огонь, и она подошла поближе.

- Я слышала, только что, какую-то несусветную ерунду по телевидению, - поделилась миссис Конгросян. - Что-то относительно Дер Альте и вас самой. Я толком ничего не поняла. Речь шла о том, что вы якобы… не существуете, так, во всяком случае, мне показалось. Вы-то сами знаете, о чем идет речь? О чем не перестает передавать телевидение?

- Боюсь, что нет, - сразу насторожившись, ответила Николь.

- Я пойду приготовлю кофе, - сказала миссис Конгросян. - Они - мистер Флайджер и его коллеги из ЭМП - должны вот-вот вернуться. К обеду. Вы одни? С вами больше никого нет?

- Совершенно одна, - вздохнула Николь.

Ей не терпелось выяснить, умер ли к этому времени Уайлдер Пэмброук.

Она очень надеялась на это, его смерть как нельзя больше устраивала ее.

- Ваш муж, - сказала она, - очень хороший человек. Я ему многим обязана.

По сути дела, поняла она, своей жизнью.

- Он очень высокого мнения о вас тоже, - сказала миссис Конгросян.

- Можно мне остаться у вас? - вдруг спросила Николь.

- Пожалуйста. Сколько вам будет угодно.

- Спасибо.

Ей теперь стало несколько лучше. Может быть, я уже никогда больше не вернусь в Вашингтон, подумала она. Ведь ради чего мне теперь возвращаться?

Джанет нет в живых, Бертольд Гольц - мертв, даже рейхсмаршал Геринг мертв и уж, конечно же, Уайлдер Пэмброук теперь тоже мертв. И весь правящий Совет, все эти столько лет таившиеся в полумраке фигуры, которые стояли за нею, которых она прикрывала. При условии, разумеется, если фараоны выполнили отданный им приказ, впрочем, в этом сомневаться не приходилось.

Кроме того, отметила она про себя, я уже больше никак не смогу вершить делами в стране; информ-машины во всю постарались в своей слепой, чисто механической, но такой эффективной прыти. Они и Карпы. Так что теперь, решила она, настала очередь Карпов, пусть какое-то время поупиваются властью, а затем… Пока, в свою очередь, не сожрут и их, как это сделали со мною.

Я даже не могу теперь эмигрировать на Марс, продолжала размышлять она. Во всяком случае, на борту одного из марсолетов Луни Люка. В этом я сама виновата. Но есть и иные способы туда добраться. Есть большие торговые корабли, эксплуатирующиеся на вполне легальных основаниях, правительственные корабли тоже. И еще - очень быстроходные корабли, которые принадлежат военным; я, пожалуй, еще могла бы реквизировать один такой корабль. При посредничестве аппарата Руди, даже несмотря на то, что сам он не смертном одре - вернее на слесарном верстаке для разборки.

Официально армия присягнула ему; ей положено делать то, что он велит.

- Вы себя нормально чувствуете? Кофе вам не повредит? - на нее внимательно смотрела миссис Конгросян.

- Спасибо - ответила Николь, - вполне нормально.

Она последовала за миссис Конгросян в кухню этого просторного старинного дома.

За окнами теперь дождь хлестал вовсю. Николь снова задрожала и решила больше не глядеть на улицу; дождь страшил ее, он был дурным знамением.

Напоминанием о злосчастной судьбе, что могла быть ей уготована.

- Вы сего-то боитесь? - вдруг сочувственно спросила миссис Конгросян.

- Сама не знаю, - честно призналась Николь.

- В таком состоянии я не раз видела Ричарда. Это, должно быть, здешний климат. Он такой мерзкий и однообразный. Ведь судя по описаниям Ричарда, вы никогда такою не были. Он всегда рассказывал, что вы такая смелая. Такая сильная.

- Мне очень жаль, что я вас разочаровала.

Миссис Конгросян погладила ее по руке.

- Вы не разочаровали меня. Вы мне очень-очень понравились. Я уверена: это погода виновата в том, что вы так пали духом.

- Может быть, - не стала возражать ей Николь.

Но сама- то она знала, что не дождь тому виной. Нечто, куда более серьезное.

Глава 15.

Мужчина средних лет, настоящий полицейский-профессионал с непроницаемым, ледяным взглядом, сказал, обращаясь к Маури Фрауэнциммеру и Чику Страйкроку:

- Вы оба арестованы. Пройдемте со мною.

- Вот видишь? - произнес Маури обвиняющим тоном, обращаясь к Чику. Именно об этом я тебя и предупреждал! Эти негодяи хотят пришить нам дело!

Они нас делают козлами отпущения. Какие же мы ничтожные простофили настоящие питекантропы, да и только.

Вместе с Маури Чик вышел из маленькой, такой для него привычной, беспорядочно заваленной бумагами и чертежами конторы фирмы "Фрауэнциммер и компания". Полицейский следовал за ними по пятам.

Чик и Маури угрюмо брели, сохраняя полное молчание, к припаркованной здесь же полицейской машине.

- Пару часов тому назад, - вдруг прорвало Маури, - у нас было все.

Теперь из-за твоего братца - смотри, чего мы добились. Полного банкротства!

Чик не ответил. Ему нечего было ответить.

- Я еще посчитаюсь с тобой, Чик, - пообещал Маури, когда полицейская машина завелась и тронулась в направлении автомагистрали. - Да поможет мне в этом Бог!

- Как-нибудь выпутаемся, - попытался успокоить его Чик. - У нас и раньше бывали неприятности. И все как-то так или иначе улаживалось.

- Если бы ты только эмигрировал! - сказал Маури.

Да я и сам очень жалею о том, что не эмигрировал, ответил про себя Чик. Вот сейчас, например, где были бы мы с Ричардом Конгросяном? В глубоком космосе, на пути к ферме на самой дальней границе цивилизованного мира, где нас ждала новая, незатейливая жизнь. А вместо этого -…вот что. Интересно, где сейчас Конгросян? Ему тоже так же плохо? Вряд ли.

- В следующий раз, когда тебе вздумается оставить фирму… - начал Маури.

- Ну хватит об этом! - вдруг раздраженно вскричал Чик. - Лучше давайте подумаем, что нам сейчас делать.

С кем бы мне сейчас хотелось встретиться, подумал он, так это со своим братцем Винсом. А после этого - с Антоном и стариком Феликсом Карпом.

Полицейский, сидевший с ним рядом, вдруг сказал полицейскому за рулем:

- Эй, Сид, гляди-ка. Дорога блокирована.

Полицейская машина притормозила. Присмотревшись, Чик увидел прямые посредине шоссе огромный армейский бронетранспортер. Из башни его на построившиеся в несколько рядом машины и автобусы, остановленные баррикадой из тяжелых грузовиков, перегородившей все восемь полос, грозно глядело крупнокалиберное артиллерийской орудие.

Сидевший рядом с Чиком полицейский вытащил пистолет. То же сделал и водитель.

- Что происходит? - спросил Чик; сердце его забилось учащенно.

Ни один из полицейских не удостоил его вниманием, взоры их были прикованы к военным, столь эффективно заблокировавшим автомагистраль. Чику передалось их напряженное состояние. Именно оно определяло ту атмосферу, что воцарилась теперь внутри машины.

В то время, пока полицейская машина улиткой ползла вперед, едва не упираясь бампером в багажник идущей машины, в кабину ее через открытое окно проскользнула "рекламка" Теодоруса Нитца.

"Неужели у вас временами не создается впечатление, будто окружающие вас люди в состоянии проникать взглядом сквозь вашу одежду?" - пропищала похожая на крохотную летучую мышку "рекламка" и забилась в полость под передним сиденьем. "Ведь очень часто, когда вы находитесь в общественных местах, вам начинается казаться, что у вас расстегнута ширинка и вас так и подмывает бросить взгляд низ, чтобы…".

Она навеки замолчала, когда полицейский, сидевший за рулем, со злостью пристрелил ее из своего пистолета.

- Боже, как я ненавижу эти штуковины, - произнес он и с отвращением сплюнул.

Звук выстрела послужил причиной того, что полицейская машина была немедленно окружена солдатами, все они были вооружены, пальцы их лежали на спусковых крючках.

- Выбросьте свое оружие! - рявкнул командовавший ими сержант.

Оба полицейских неохотно отшвырнули в сторону через открытое окно свои пистолеты. Один из солдат рывков отворил дверцу. Оба полицейских осторожно вышли из машины и подняли вверх руки. За ними выбрались и их пленники.

- В кого это вы стреляли? - резко спросил сержант. - В нас?

- В "рекламку" Нитца, - с дрожью в голосе произнес один их полицейских. - Загляните в машину, под сиденьем; мы в вас не стреляли честное слово!

- Он говорит правду, - сказал один из солдат после того, как нырнул головой под переднее сиденье. - Вот она, мертвая "рекламка" Теодоруса Нитца.

Сержант задумался на мгновенье, затем принял решение.

- Можете ехать дальше. Только вот не вздумайте подбирать свое оружие.

Затем он добавил:

- И отпустите на свободу задержанных вами. С этого момента вы подчиняетесь только приказом генштаба, а не высшего полицейского начальства.

Оба полицейских тут же вскочили назад в свою машину. Дверцы за ними захлопнулись, они как можно быстрее старались влиться в цепочку машин, проезжавших через узкий проход в воздвигнутой военными баррикаде. Чик и Маури во все глаза наблюдали за их отъездом.

- Что происходит? - спросил Чик.

- Вы свободны, можете уходить, - сказал ему сержант. - Возвращайтесь к себе домой и не выходите на улицу. Не принимайте участия ни в чем, что бы ни происходило на улицах.

После этого последнего напутствия сержант солдаты ушли, оставив Чика и Маури одних.

- Это переворот, - потрясено констатировал Маури, - организованный военными.

- Или полицией, - сказал, почти не задумываясь, Чик. - Похоже на то, что назад, в город, придется добираться на попутных машинах.

Подобным образом он не путешествовал со времен теперь уже такого далекого детства; ему казалось, что как-то странно и даже неудобно прибегать к этому, в его возрасте. На шоссе было довольно свежо. Чик медленно побрел по обочине, подняв вверх большой палец. Сильный ветер дул ему прямо в лицо; он нес с собой запах земли, воды и больших городов. Чик сделал глубокий вход, набрал полные легкие прохладного воздуха.

- Подожди меня! - завопил Маури и поспешил за ним вдогонку.

В небе на севере вдруг образовалось огромное серое грибовидное облако. Раздался грохот, задрожала под ногами земля, колебания почвы затрясли все тело Чика, заставив его подпрыгнуть. Прикрывая глаза ладонями, он все же не удержался от того, чтобы бросить быстрый взгляд на происходившее. По всей вероятности, взрыв небольшой атомной бомбы. Теперь, когда ноздри его вдыхали неприятный запах гари, он окончательно понял, что произошло.

Какой- то солдат, проходя быстрым шагом мимо него, бросил через плечо:

- Местное отделение "Карп унд Зоннен Верке".

Он радостно ухмыльнулся Чику и поспешил дальше.

- Их взорвали, - тихо произнес Маури. - Военные взорвали Карпа.

- Мне тоже так кажется, - все еще оглушенный, сказал Чик.

Он снова, как-то совершенно непроизвольно, поднял большой палец, ища взглядом, на чем бы подъехать.

Над головой у них небосвод перечеркнули две армейские ракеты, преследуя полицейский вертолет. Чик следил за ними взглядом, пока они не исчезли из вида.

Это крупномасштабная война, ужаснувшись, отметил он про себя.

- Хотелось бы мне знать, уж не взбрело ли им в голову взорвать и нас тоже, - произнес Маури. - Я имею в виду завод "Фрауэнциммер и компаньоны".

- Мы слишком мелкая сошка, - заметил Чик.

- М-да. Ты, пожалуй, прав, - с надеждой в голосе произнес Маури.

Хорошо все-таки быть маленьким, подумалось Чику, в такие времена, как эти. И чем меньше, тем лучше. Быть настолько микроскопически малыми, чтобы вообще не попадать в поле чьего бы то ни было зрения.

Около них остановилась машина. Они поторопились к ней.

Теперь, на этот раз на востоке, образовалась еще одно грибовидное облако, заполнив добрую четверть небосвода, и снова у них под ногами затряслась земля. Это, должно быть, "АГ Хемие", решил Чик, забираясь в кабину поджидавшего их автомобиля.

- Куда это вы, ребята, путь держите? - спросил водитель, плотный рыжеволосый мужчина.

- Куда глаза глядят, - ответил Маури. - Лишь бы от греха подальше.

- Согласен с вами, - сказал водитель и отпустил педаль сцепления. О, как я с вами согласен.

Это был древний старомодный автомобиль, но в неплохом состоянии. Чик Страйкрок поудобнее откинулся на спинку сиденья.

Рядом с ним то же самое сделал с явным облегчением Маури Фрауэнциммер.

- Сдается мне, что они-таки в конце концов добрались до этих крупных картелей, - высказал предположение рыжеволосый мужчина, медленно ведя машину через узкий проезд в баррикаде вслед за впереди ползущей машиной, после чего вырулил на самую крайнюю полосу.

- Это точке, - согласился с ним Маури.

- Как раз самое время, - произнес рыжеволосый.

- Что верно, то верно, - сказал Чик Страйкрок. - Я с вами полностью согласен.

Машина быстро набрала скорость.

***

В большом старом деревянном здании, полном эха и пыли, чап-чапычи степенно прохаживались из одного угла в другой, беседовали друг с другом, пили "кока-колу", а некоторые из них вроде бы даже танцевали. Как раз танцы их больше всего заинтересовали Ната Флайджера, и он направился со своим портативным "Ампеком Ф-A2" в ту часть "зала", где это происходило.

- Танцы - нет, - сказал ему Джим Планк. - Пение - да. Будем ждать, когда они начнут петь снова. Если только можно назвать пением то, чем они занимаются.

- Звуки, которые они издают танцуя, характеризуются определенным ритмом, - заметил Нат. - Как я полагая, нам следовало бы попытаться записать их тоже.

- Ты, конечно, технический глава предприятия, заметил Джим. - Но я сделал такое огромное количество самых различных записей в свое время, что вправе спорить с тобой. Поверь мне, это совершенно бессмысленно. Звуки будут на ленте, в этом сомневаться не приходится, вернее, в молекулах этих твоих червей. Но это не музыка.

Он посмотрел на Ната взглядом, полым сожаления.

Я все равно обязан попытаться, твердо решил Нат.

- Они такие сутулые, такие колченогие, - сказала подошедшая к ним Молли. - Все без исключения… и такие невысокие. Большинство их ростом даже ниже меня.

- Они обречены, - коротко заключил Джим. - Даже по их внешнему виду можно понять, что им не удастся просуществовать достаточно долгое время.

Они выглядят… очень озабоченными.

Это действительно так, мысленно согласился с ним Нат. Чап-чапычи неандертальцы - выглядел так, будто они крайне угнетены тяжестью бремени той жизни, которая выпала на их долю, они, наверное, даже и не помышляют о том, как выжить в процессе эволюции. Тут Джим совершенно прав - они просто не приспособлены для решения этой задачи. Кроткие нравом, небольшие по размерам, сгорбленные под тяжестью насущных проблем, которые им ежеминутно и ежесекундно с таким трудом приходится решать, смирившиеся со своим бедственным положением, неуклюже шаркающие ногами, что-то невразумительно бормочущие, они нетвердой походкой пройдут свой жалкий жизненный путь, с каждым мгновением приближаясь к неминуемой и такой очевидной развязке.

Так что лучше нам записать все это, пока еще есть у нас такая возможность, окончательно решил Нат. Недолго им выпало просуществовать на белом свете. Или… может быть, я все-таки ошибаюсь?

Один из чап-чапычей, взрослый мужчина в клетчатой рубахе и светло-серых рабочих брюках натолкнулся на Ната и пробормотал нечленораздельное извинение.

- Все в порядке, - заверил его Нат.

Он ощутил сильное желание проверить свои предположения, попытаться подбодрить эту такую беззащитную часть рода человеческого.

- Вы не станете возражать, если я угощу вас пивом? - спросил он у чап-чапыча. - О'кэй?

Здесь было что-то вроде бара в дальнем конце здания, представляющего из себя по сути один просторный зал для отдыха, нечто вроде клуба, находящегося у чап-чапычей в коллективном пользовании.

Чап- чапыч робко поглядел на гено и прошепелявил с благодарностью ответ, оказавшийся, тем не менее, отрицательным.

- Почему же нет? - удивился Нат.

- Птму чо, - чап-чапыч, казалась, был не в состоянии выдержать испытующий взгляд Ната; он вперился в пол, судорожно сжимал и разжимая ладони. - М-мне нельзя, - в конце концов удалось вымолвить ему.

Он, однако, не ушел и продолжал стоять перед Натом, все еще уткнувшись взглядом в пол и строя неконтролируемые гримасы на лице. По всей вероятности, так решил Нат, он очень напуган. Очень смущен, ощущая свою неполноценность.

- Эй, приятель, не могли бы вы спеть какую-нибудь популярную среди чап-чапычей песню? - обратился к нему Джим Планк, подчеркнуто медленно произнося каждое слово. - Мы запишем вас.

Он подмигнул Нату.

- Оставь его в покое, - сказала Молли. - Ты же видишь, что он не умеет петь. Он вообще ничего не умеет - это очевидно.

Она отошла в сторону, откровенно рассердившись на них обоих.

Чап- чапыч апатично поглядел ей вслед, еще сильнее ссутулившись в характерной для своих соплеменников манере. Взгляд его оставался все таким же тусклым.

Может ли что-нибудь воспламенить этот тусклый взгляд? Почему все-таки чап-чапычи желают выжить, если жизнь так мало должна для них значит? Эта мысль совершенно неожиданно пришла в голову Ната. Может быть, они выжидают, затаились, рассчитывая на что-то такое, что еще не случилось, но что - они знаю или надеются - случится. Это вполне объяснило бы их манеру поведения.

- В самом деле, оставь его в покое, - сказал Нат Джиму Планку.

- Она права.

Он положил руку на плечо Джима, но эксперт звукозаписи отпрянул от него.

- Мне кажется, они способны на гораздо больше, чем эта кажется постоянному взгляду, - сказал Джим. - У меня такое впечатление, что они просто тянут время, не растрачивая себя и своих истинных способностей. Не делая излишних попыток. Черт, ох как мне хочется поглядеть на то, как они станут пытаться что-то предпринять, чтобы изменить свое нынешнее положение.

- И мне тоже, - сказал Нат. - Но не нам заставлять их предпринимать такие попытки.

Из телевизора, стоявшего в углу зала, раздались какие-то громкие звуки, и многие из чап-чапычей, как мужчины, так и женщины, прошли в тот угол и теперь недвижимо стояли перед телевизором. По телевизору, сообразил Нат, передавали какие-то очень важные новости. Он сразу же переключил все свое внимание в ту сторону - произошло явно что-то экстраординарное.

- Ты слышишь, что говорит диктор? - прошептал ему на ухо Джим. - Боже мой, это же пахнет войной.

Они оба стали проталкиваться сквозь толпу чап-чапычей поближе к телевизору. Молли уже была там, увлечено слушая, что говорил диктор.

- Это революция, - ошеломлено промолвила она Нату, перекрывая натужные вопли, изрыгавшиеся громкоговорителями телевизора. - Карп… с лица ее мгновенно сошла вся краска; она не могла этому поверить.

- Карп и "Аг Хемие" пытались захватить власть при помощи национальной полиции.

На телевизора появились дымящиеся развалины домов, огромные индустриальные комплексы. Теперь даже трудно было себе представить их первоначальный вид.

- Это филиал Карпа в Детройте, - удалось Молли сообщить Нату сквозь грохот, лившийся из телевизора. - Это дело рук военных. Боже милостивый, что говорит этот диктор!

Джим Планк, равнодушно глядя на экран, спросил:

- И кто же побеждает?

- Пока что неизвестно, - сказала Молли. - Вернее, мне это неизвестно.

Послушай и ты сам поймешь, о чем он говорит. Это самое свежее сообщение, он его только-только начал читать.

Чап- чапычи, слушая и глядя на экран, совершенно безмолвствовали.

Фонограф, под музыку которого они шаркали ногами, замолчал тоже. Почти все они сгрудились перед экраном телевизора, всецело поглощенные зрелищем сцен сражения между вооруженными силами СШЕА и выплеснувшимися из казарм контингентами Национальной Полиции, поддерживаемой силами безопасности могущественной картельной системы.

- …в Калифорнии, - быстро, едва не брызжа слюной, тараторил диктор, - дивизия НП Западного Побережья сдалась в плен в полном составе Пятой Армии, возглавляемой генералом Хоуэтом. Однако в Неваде…

На экране появилась одна из улиц в центральной части Рино, одного из крупнейших городов штата; здесь военными были возведены баррикады, а полицейские снайперы вели огонь по солдатам из окон ближайших домов.

- В конечном счете те, что по существу только вооруженные силы владеют монополией на ядерное оружие, и станет решающим фактором, обеспечивающим победу. Но пока мы можем только…

Диктор продолжал возбужденно тарахтеть, а разбросанные по всей территории СШЕА автоматически функционирующие роботы-репортеры, расположившись в тех местах, где конфликт разгорался с особой силой, собирали все новые и новые сведения.

- Борьба эта, скорее всего затянется надолго, - неожиданно сказал Нату Джим Планк.

Лицо его посерело, у него был очень утомленный вид.

- Мне кажется, что нам чертовски повезло в том, что мы оказались здесь, подальше от греха, - пробормотал он почти про себя. - В такое время самое лучшее - залезть пониже и даже носа не высовывать.

Теперь на экране показывали схватку между полицейским патрулями армейским дозором; участники боя друг в друга стреляли и поспешно ныряли в укрытия, выпустив из небольших автоматов короткую очередь. Упал прямо на бегу лицом вниз один из солдат, затем не успел добежать до выступа на углу и один из полицейских в серой форме.

Расположившийся по соседству с Натом Флайджером чап-чапыч, увлечено наблюдавший за событиями, разворачивавшимися на экране, подтолкнул локтем другого, стоявшего с ним рядом. Два чап-чапыча, оба мужчины, переглянулись и улыбнулись друг другу скрытой, многозначительной улыбкой. Нат заметил эту улыбку, заметил выражение их лиц. И тогда он понял, что вот и загорелись огнем взгляды всех чап-чапычей, все они в душе своей испытывали одно и то же тайное удовольствие.

Что же все-таки сейчас здесь происходит - захотелось понять Нату.

Стоявший с ним рядом Джим Плане тихо произнес:

- Нат, Боже ты мой! Они давно дожидались именно этого!

Так вот оно что, сообразил Нат, ощущая, как страх пронизывает его всего. Пустоту взглядов, тупое безразличие - чап-чапычей как рукой сняло.

Не скрывая своего волнения, они внимательно следили за тем, как мелькали одна за другой сцены ожесточенных схваток и старательно прислушивались к взволнованной речи диктора. Что все это означало? Это означает, решил Нат, что у них появился шанс. Им представилась благоприятная возможность.

Мы уничтожаем друг друга у них на глазах. И… именно это может обеспечить им желанное место под солнцем, то жизненное пространство, ту экологическую нишу, в которую им удастся втиснуться. Они больше не будут закупорены в этом крошечном унылом анклаве, а получат в свое распоряжение всю планету. Всю без остатка.

Понимающе улыбаясь друг другу, чап-чапычи продолжали с живым интересом глядеть на экран телевизора. И слушать.

Испытываемый Натом страх нарастал.

***

Рыжеголовый толстяк, взявшийся подвезти Маури и Чика, произнес:

- Дальше я не еду, ребята. Теперь вам придется топать пешком. Он притормозил машину и остановился у обочины. Они уже были в пределах города. Загородная автомагистраль осталась позади. По обе сторону улицы стремглав неслись мужчины и женщины в поисках убежища. Осторожно продвигалась вперед полицейская машина с разбитым ветровым стеклом, сидевшие внутри ощетинились оружием.

- Постарайтесь спрятаться в домах, - посоветовал им рыжеголовый.

Чик и Маури осторожно выбрались из машины.

- Я живу совсем рядом. В "Аврааме Линкольне", - сказал Чик. - Туда можно пройти пешком. Пошли.

Он показал рукой направление полному, обрюзгшему Маури, и они оба влились в толпу бегущих напуганных и ошеломленных людей. Что за кутерьма, отметил про себя Чик. Хотелось бы знать, чем это все закончится.

Интересно, удастся ли пережить это нашему обществу, сохранить привычный образ жизни?

- Мне дурно. Меня мутит, - простонал, тяжело пыхтя с ним рядом Маури, лицо его стало серым от натуги. - Я… не привык так.

Наконец они добрались до "Авраама Линкольна". Здание было неповрежденным. В дверях стоял их собственный караульный, вооруженный карабином, а рядом с ним - Винс Страйкрок, их постоянный паспортист; Винс по очереди лично проверял документы каждого, исполненный важности выполняемой им процедуры.

- Привет, Винс, - сказал Чик, когда они с Маури проходили мимо дежурки.

Брат его встрепенулся, поднял голову; они какое-то время молча смотрели друг на друга. Наконец Винс произнес первым:

- Привет, Чик. Рад тебя видеть живым и невредимым.

- Можно пройти? - спросил Чик.

- Ну, разумеется, - сказал Винс, затем, повернувшись к караульному, кивнул и сказал Чику. - Валяй. Я рад тому, что НП не удалось припереть тебя в угол.

На Маури Фрауэнциммера он даже не взглянул, словно его и здесь не было.

- А я? - спросил Маури?

- Вы, - сдавленным тоном произнес Винс, - можете пройти внутрь тоже.

В качестве специально приглашенного гостя Чика.

За спинами у них следующий стоявший в очереди мужчина раздраженно взорвался в нетерпении:

- Эй, вы, поторапливайтесь! Здесь на улице небезопасно.

Он уткнулся в Чика, подгоняя его.

Чик и Маури быстро прошли внутрь "Авраама Линкольна". Мгновеньем позже они уже поднимались столь привычным для них способом - в кабине домового лифта - в квартиру Чика на самом верхнем этаже.

- Интересно, что он из этого выгадал, - задумчиво произнес Маури. Твой младший братец, вот кого я имею в виду.

- Да ничего, - коротко ответил Чик. - Карп лопнул. Ему и еще многим теперь крышка.

И Винс далеко не единственный, кого я знаю из таких людей, отметил он про себя.

- Включая и нас, - сказал, как бы прочтя его мысли, Маури. - Нам ничуть не лучше. Разумеется, как я полагаю, очень многое зависит от того, кто одержит верх.

- Абсолютно все равно, кто победит, - сказал Чик.

***

Так, по крайней мере, представлялось ему пока что. Разрушение… над страной нависла гигантская опасность, еще совсем не ясно было, чем все еще кончится. В этом заключался весь ужас гражданской войны - независимо от ее исхода, победителей в ней не было, положение получилось в равной степени незавидным для всех, как участников ее, так и для тех, кто отсиделся. Это была катастрофа. Для всех вместе и для каждого отдельности.

Подойдя к квартире, они обнаружили, что дверь не заперта. Чик отворил дверь. И заглянул внутрь.

В прихожей стояла Жюли.

- Чик! - воскликнула она, сделав шаг ему навстречу. У ее ног стояли два больших чемодана. - Я упаковалась. Я устроила все так, чтобы мы с тобой эмигрировали. Мне удалось достать билеты… не спрашивай, каким образом, это невозможно рассказать.

Лицо ее было бледным, но умиротворенным. Одета она была чуть получше, чем обычно, и выглядела - он на это обратил особое внимание - просто шикарно. Затем она увидела Маури.

- Кто это? - спросила она.

- Мой босс, - ответил Чик.

- У меня только два билета, - нерешительно произнесла Жюли.

- Ну и прекрасно, - сказал ей Маури и лучезарно улыбнулся, чтобы успокоить ее. - Мне необходимо остаться на Земля. Мне нужно будет возглавить крупное предприятие.

Чику же он сказал негромко:

- Мне кажется, она очень неплохо все это придумала. Значит, это и есть та ловушка, о которой ты мне говорил по телефону, объясняя причину своего опоздания на работу?

Он добродушно похлопал Чика по спине.

- Желаю тебе удачи, старый ты мой соратник. Ты доказал, что ты все еще молод, - достаточно молод, во всяком случае. Завидую тебе.

- Наш корабль отправляется через сорок пять минут, сообщила Жюли. Как я молилась, чтобы ты сюда вернулся! Я пыталась связаться с тобою, звонила к тебе на работу…

- Нас забрала НП, - сказал ей Чик.

- Космопорт находится под контролем военных, - рассказывала Жюли. Они производят тщательную проверку всех, кто прибывает или убывает на борту межпланетных кораблей. Но, если нам удастся проникнуть в космопорт, то все будет в порядке. Мне пришлось, - добавила она, - сложить все твои деньги и все мои вместе, чтобы купить билеты - они невероятно дороги. Да тут еще исчезли все эти стоянки "Марсолетов Луни Люка".

- Вам, ребята, пора в путь, - сказал Маури. - В квартире останусь я, если у вас все будет о'кэй. Сдается, что будет относительно безопасно, если принять во внимание все нынешние обстоятельства.

Он опустил свое уж грязное, страшно уставшее тело на диванчик, умудрился закинуть ногу за ногу, достал сигару и закурил.

- Может быть, мы еще увидимся снова, когда-нибудь в будущем, - сказал ему, чувствуя себя довольно неловко, Чик.

Он не знал точно, как себя повести в эти последние минуты перед уходом.

- Может быть, - буркнул Маури. - Во всяком случае, дай знать о себе с Марса.

Он поднял журнал со столика для кофе и начал его перелистывать, делая вид, что его уже больше ничего не интересует.

- Чем нам придется заниматься на Марсе, чтоб не умереть с голоду? спросил у Жюли Чик. - Обзаведемся фермой? Ты задумывалась над этим?

- Да, фермой, ответила Жюли. - Застолбим участок земли получше и начнем ирригационные работы. У меня там есть родственники. Они нам помогут поначалу.

Жюли подняла один из чемоданов; Чик отобрал его у нее, а затем подхватил и второй.

- До скорого, - нарочито произнес Маури небрежным тоном. - Желаю вам обоим удачи в распашке этой красной, пыльной почвы.

- Удачи вам тоже, - сказал Чик.

И на мгновенье задумался, соображая, кто из них больше нуждается в удаче - Маури здесь, на Земле, или они на Марсе.

- Я еще, пожалуй, вышлю вам парочку симов для компании, чтоб вам было веселее, пообещал Маури. - Когда здесь немного улягутся страсти.

Попыхивая сигарой, он смотрел на то, как они уходили.

***

Снова громко заиграла музыка, и кое-кто их сгорбленных чар-чапычей с массивными челюстями возобновил свое шарканье ногами по полу, означавшее танцы. Нат Флайджер отвернулся от телевизора.

- Как я полагаю, мы уже неплохо накормили наш "Ампек", - сказал он Молли. - Теперь можно возвращаться назад, в дом Конгросяна. Здесь нам больше нечего делать.

- Вполне возможно, нам уже нечего делать вообще где угодно, Нат, наконец-то мрачно заметила долго молчавшая Молли. - Ты теперь понял: то, что мы были доминирующей расой на протяжении нескольких десятков тысяч лет, еще никак не гарантировало нам…

- Понял, - ответил Нат. - Я тоже обратил внимание на их лица.

Он повел ее назад, туда, где они оставили "Ампек Ф-A2". Джим Планк последовал за ними, и теперь они втроем собрались возле своей звукозаписывающей аппаратуры.

- Порядок? - спросил Нат у Джима Планка. - Можно возвращаться?

Покончили со всем этим?

Покончили, - кивнул в знак согласия Джим Планк.

- Но, как мне кажется, - предложила Молли, - нам следовало бы задержаться в районе Дженнера, пока не завершится противоборство. Будет небезопасно лететь назад, в Тихуану, сейчас. Если Бет Конгросян позволит нам остаться, давайте останемся. У нее в доме.

- Ладно, - сказал Нат.

Он был согласен с нею. Безоговорочно.

- Глядите, - вдруг произнес Джим Планк. - К нам направляется женщина.

Именно, идет, а не чап-чапает - вы поняли? Такая же, как и мы сами.

Женщина, молодая, стройная, с коротко подстриженными волосами, в брюках из синего ситца и в белой блузке, в мокасинах на ногах, уверенно пробивалась между отдельными группками шаркающих чап-чапычей. Я знаю ее, сразу же отметил про себя Нат. Я видел ее бессчетное число раз. Он знал, что это за женщина, но одновременно с этим она была для него человеком в общем-то совершенно незнакомым - это было очень странным. Как она невероятно, прямо-таки дьявольски прекрасна, подумал он. Почти до абсурда, неестественно красива. Сколько других, в такой же мере обаятельных, по сути даже неземных женщин я знаю? Ни единой. Ни одной во всем белом свете, за всю свою жизнь не видел женщин прекраснее.

- Вы мистер Флайджер? - без обиняков окликнула она его, подойдя совсем близко, и заглянула ему прямо в глаза; только теперь до него полностью дошло, какая она маленькая, какая хрупкая. Во время телевизионных передач этого совсем не было заметно. По сути, ему Николь Тибо всегда представлялась женщиной крупной; его буквально потрясло, когда он обнаружил, что это совсем не так. Он никак не мог до конца уразуметь этого.

- Да, - ответил он.

- Меня сюда поместил Ричард Конгросян, - сказала Николь, - но я желаю вернуться туда, где мне надлежит быть сейчас. Вы можете увезти меня отсюда в своем роботакси?

- Разумеется, - кивнул Нат. - Как вам будет угодно.

Никто из чап-чапычей не обращал на нее внимания; они то ли не догадывались, кто она такая, то ли были совершенно к этому равнодушны.

Джим Планк и Молли, однако, широко разинули рты и теперь безмолвно глядели на нее, не веря своим глазам.

- Когда вы отъезжаете? - спросила Николь.

- Видите ли, - произнес Нат, - мы собирались остаться. Из-за перепалки. Здесь, пожалуй, безопаснее.

- Нет, - сразу же начала настаивать Николь. - Вы обязаны вернуться; вы обязаны внести свою лепту в общее дело. Вы ведь не хотите, чтобы они победили?

- Я даже не знаю, о ком вы говорите, - признался Нат. - Я не в состоянии разобраться в том, что сейчас происходит, в чем заключается возникшие разногласия и даже кто с кем и за что сражается. Вам это известно? Может быть, вы сможете прояснить для меня ситуацию?

Только вот я весьма в этом сомневаюсь, отметил он про себя. Я очень сомневаюсь в вашей способности объяснить мне смысл происходящих событий.

Мне да и вообще кому-либо еще. Ибо совершающееся на наших глазах совершенно бессмысленно.

- Что вам требуется, - сказала Николь, - для того, чтобы доставить меня назад или хотя бы вывезти отсюда?

Нат только пожал плечами и ответил:

- Ничего.

И все сразу стало на свои места. Теперь все предстало перед ним в истинном своем свете.

- Потому что я ни за что не возьмусь за это. Извините меня. Мы намерены переждать здесь события, которые сейчас происходят. Не знаю, как это Конгросяну удалось переместить вас сюда, но он, скорее всего, прав; наверное, трудно придумать место лучшее - для вас и для нас. Притом на очень продолжительное время.

Он улыбнулся ей. Николь не ответила на улыбку.

- Черт бы вас всех побрал! - в сердцах вымолвила Николь. Нат продолжал улыбаться.

- Пожалуйста, - взмолилась она. - Помогите мне. Вы же собирались уехать! Даже начать паковаться.

- Может быть, он как раз и помогает вам, миссис Тибо, - решительным тоном произнес Джим Планк, пытаясь оставить вас здесь.

- Я тоже считаю, что Нат прав, - сказала Молли. - Я уверена, что как раз сейчас вам очень небезопасно находиться в Белом Доме.

Николь свирепым взглядом обвела всех троих. Затем, как бы вынуждена уступить, тяжело вздохнула.

- Вот незадача - застрять в таком месте. Черт бы побрал этого Ричарда Конгросяна с его заботой обо мне; в основном, это его вина. А что за созданья?

Она показала рукой в сторону вереницы шаркающих взрослых чап-чапычей и их маленьких чап-чапынят, которые выстроились по обе стороны вытянутого пыльного деревянного зала.

- Я не совсем уверен, что могу правильно объяснить это, - ответил Нат. - Родственники наши, так можно сказать. Наше потомство, весьма вероятно.

- Наши предки, - поправил его Джим Планк.

- Время рассудит, кто из нас прав, - заметил в ответ Нат.

Закурив длинную дамскую сигарету, Николь произнесла решительно:

- Мне они не нравятся. Мне станет намного веселее, когда мы вернемся в дом Конгросяна. Я себя чувствую ужасно в их компании.

- Безусловно! - поддержал ее Нат.

Он полностью разделял ее настроение.

Вокруг них чап-чапычи продолжали свой незатейливый, однообразный танец, не обращая ни малейшего внимания на этих четырех человеческих существ.

- И все же, мне кажется, - задумчиво произнес Джим Планк, нам придется привыкать к ним.

Филип Дик, Рэй Нельсон. Вторжение с Ганимеда (перевод П. Киракозов).

Кирстен и Нэнси посвящается.

1.

В три часа утра на тумбочке Рудольфа Балкани, главы Бюро психоделических исследований, зазвонил видофон. Прибору пришлось потрудиться, прежде чем трубку сняли, хотя — как частенько случалось в последнее время — хозяин дома мучался бессонницей.

— Да, Балкани слушает!

— Мне нужна кое-какая информация, — сообщил встревоженный голос на другом конце линии. Балкани узнал голос председателя Совета безопасности Организации Объединенных Наций. — Думаю, мы могли бы это обсудить…

— Короче, — отозвался Балкани. — Я старый больной человек.

— Вы слышали передачу?

— Какую передачу? — он почесал бороду.

— Насчет ультиматума пришельцев. И по телевизору, и по радио только об этом и говорят…

— Вот еще не хватало тратить время на всякие глупости, — возмутился Балкани. — И что же они предлагают?

— «Мы несем вам мир. Мы несем вам единство», — заявляют они.

— Вот только пропаганды не надо! Насколько я понимаю, они требуют от Земли безоговорочной капитуляции.

— Верно. Но, насколько я помню, в последнее время вы, доктор, разрабатывали какую-то новую штукенцию, не так ли? Может, хоть она их остановит?

— Не исключено, — с ноткой иронии в голосе отозвался Балкани. — Огорчает только, что она заодно остановит и нас самих. Более того, она остановит на этой планете и вокруг нее все, что обладает хоть мало-мальски разумом.

— Насколько я понял, вы упоминали, будто некоторые люди не подвержены воздействию этой штуки. В том числе и крупные политические лидеры.

— Не совсем так. Единственной защитой может являться только радикальная психотерапия. Я как раз сейчас над этим работаю. Дайте мне еще немного времени и достаточное количество… как бы поточнее выразиться?.. «Добровольцев» для опытов!

— Она необходима нам немедленно! — рявкнул председатель Совета безопасности. Он с заметным усилием взял себя в руки, и его лицо на экране приняло нарочито безмятежный вид. — И что же вы посоветуете?

— Ничего не посоветую, — ответил Балкани. — В этом нашем племени я всего-навсего шаман, а отнюдь не вождь. Само собой, я умею делать куколок из воска, но втыкать в них булавки или нет, решать только вам. Однако хотелось бы попросить вас кое о чем.

— Интересно, о чем же?

— Если вы все же решитесь воспользоваться моим изобретением, пожалуйста, не извещайте меня об этом. — Сказав это, Балкани повесил трубку, повернулся на бок и попытался уснуть.

— Слишком неспециализированное, — пробормотал Меккис, с отвращением разглядывая захваченное человеческое существо. — Впрочем, небольшая селекция и…

Хранитель Времени прошелестел мимо уха Меккиса, негромко заметив:

— Лучше бы начать подготовку к встрече с Большим Советом.

— Да-да, конечно, — отозвался Меккис. Его длинный гибкий язык метнулся вперед и коснулся кнопки рядом с койкой. Тотчас же вокруг засуетились его сущики-камердинеры, возбужденно переговариваясь между собой. Чтобы облегчить им задачу, Меккис сел прямо.

Он, как и остальные представители господствующего на Ганимеде вида, не имел ни ног, ни рук и напоминал большого розового червяка. Эти конечности ему попросту не были нужны. Руками и ногами ему служили сущики, только это и оправдывало их существование. Только ради этого они и появились на свет, исключительно для таких целей их и готовили.

Сейчас сущики поспешно облачали его в лучший парадный красно-оранжевый чехол. В этот день, который вполне мог оказаться самым знаменательным днем в его карьере правительственного чиновника, уместно только самое лучшее. Чесальщики уже суетились вокруг его головы, приводя в порядок длинные ресницы, а умывальщики длинными языками наводили лоск на его щеки. Он же тем временем еще раз бросил взгляд на пленника-землянина. «Бедняги, — подумал он. — Лучше бы вам никогда не привлекать нашего внимания к себе».

Меккис всегда высказался против войны. Но… теперь это вопрос решенный.

— Поздно проливать слезы, — пробормотал он вслух. — К тому же, сущиком быть совсем неплохо. Не так ли, друзья мои?

— Да, да, это просто замечательно, — зачирикала разношерстная толпа окружающих его узкоспециализированных существ, готовивших чиновника к выходу.

— Сначала победи, потом захвати, потом поглоти. Вот как это делается. Мы уже без особых усилий осуществили две первые фазы… И, если я не ошибаюсь коренным образом, сегодня мы переходим к третьей.

«И, — подумал он, — именно в этот момент на сцене появляюсь я».

Для пущей уверенности, он вызвал своего Оракула.

Вскоре появился змееподобный Оракул.

— Что скажешь по поводу будущего? — спросил Меккис.

— На сегодня? — спросил тот. Меккис с неудовольствием отметил, что сущик явно не в настроении пророчествовать.

— Да, и не тяни!

— Вокруг вас сбираются силы тьмы. Сегодня день ваших недругов!

Меккис облизнул губы и осведомился:

— Ладно, а что потом?

— Еще больше тьмы, и, наконец, о, мой добрый повелитель, тьма для всех нас!

Меккис спокойно обдумывал услышанное. Оракул не советовал вторгаться на Землю, что и заставило Меккиса влиться в ряды оппозиции. Однако вторжение оказалось успешным. Кое-кто вообще сомневался в возможностях Оракулов. «Возможно, — предположил он, — будущее неизвестно никому. Ведь нет ничего проще, чем бормотать невнятные и пугающие слова, которых на самом деле никто не понимает, и только для того, чтобы потом заявить: вот видите, я же говорил!».

— Слушай, ты говоришь о силах тьмы, — спросил Меккис, — я могу сделать что-нибудь, чтобы избежать их?

— Сегодня? Ничего. Но позже… небольшой шанс имеется. Если ты сумеешь раскрыть загадку Девушки Ниоткуда.

— Какой еще девушки ниоткуда? — Меккису с большим трудом удалось сохранить спокойствие.

— Мои возможности ограниченны, а видение слабеет. Но я вижу нечто, приближающееся из будущего, и для его описания мне не хватает слов. Оно напоминает воронку, готовую засосать всех нас! Оно уже и сейчас настолько могущественно, что влияет на ход времени. И чем ближе оказываешься к нему, тем труднее избежать встречи. О, хозяин, мне страшно! Я, который доселе никогда и ничего не боялся, буквально охвачен ужасом.

Меккис подумал: «Я вряд ли хоть как-то смогу избежать сегодняшних неприятностей. Поэтому, наверное, самым разумным будет встретить их лицом к лицу, а не уклоняться или трястись от страха. Я не могу управлять своими противниками, зато могу контролировать собственные реакции».

Взмахом языка он подозвал носильщиков и отправился в зал заседаний Большого Совета.

На стене зала заседаний висели огромные часы. Все, кто принадлежал к так называемой Прогрессивной фракции, сидели по ту сторону зала, где находился механизм отсчета времени. Именно эта «часовая» фракция и настояла на войне против Земли. Тех же, кто сидел по другую сторону, вдалеке от часов, можно было бы назвать Консерваторами. Они безуспешно пытались предотвратить нападение. Меккис принадлежал именно ко второй фракции.

Когда он с приличествующей помпой появился на заседании, то не заметил никого, кто расположился бы в секторе противников войны. Все, кто присутствовал, сгрудились возле лидеров «часовиков». Когда носильщики опустили хозяина на толстый ковер, Меккис признался себе, что буквально ошеломлен увиденным.

Но он уже дал себе моральную клятву. С трудом, но решительно он прополз к своей обычной нише в форме зуба на противоположной от часов стороне зала. Оказавшись там, он принял официальную изогнутую позу и принялся разглядывать престарелых идиотов в президиуме. А тем временем вспомнил, что подкарауливающая его тьма находится буквально на расстоянии вытянутого языка.

«Они выиграли войну, — подумал он, — и это дает им право ожидать от слабоумных Выборщиков поддержки любых будущих авантюр. Однако я ни за что не сдамся. Но… мне уже никогда не суждено отдавать приказы. Только выполнять приказы других».

Заметив, что он наконец занял свое место, Выборщики открыли это крайне важное заседание.

— В твое отсутствие, — донеслась до него мысль Мозговой Группы, — мы инициировали распределение руководящих постов на Терре. Само собой, тебе тоже достался один из районов, мы не стали тебя игнорировать.

В ответной мысли Меккиса присутствовала изрядная доля иронии.

— И какая же территория мне досталась? — Через единое сознание Группового Мозга он ощутил злорадство Палаты. Наверняка, это полный хлам, ему предложат какой-нибудь из самых завалящих участков. Они упивались его отчаянием и бессилием. — Назови ее, — сказал Меккис, приготовившись стерпеть очередное унижение.

— Территория, — объявил с едва скрываемым ликованием Старший Выборщик, — передаваемая под твое управление, это территория Теннесси.

— Я позволю себе навести справки, — заявил Меккис и телепатически связался с библиотекарем в своей резиденции. Мгновение спустя перед его мысленным взором возникло подробное описание территории, а следом карта с полной оценкой.

Меккис тут же лишился чувств.

Очнувшись, он понял, что лежит в главном зале резиденции майора-кардинала Зенси. Чтобы привести в чувство, его отправили в дом лучшего друга.

— Мы пытались подготовить тебя, — заботливо сказал Зенси, свернувшийся в кольцо по соседству с приятелем. — Может быть, глоток бригвотера с лаутом? Это сразу прояснит тебе мозги.

— Пнагдрулы проклятые, — выругался Меккис.

— Послушай, тебе еще жить, да жить. А между тем…

— Работа длиною в жизнь, — он попытался выпрямить верхнюю часть тела и удержать ее в вертикальном положении. — Я откажусь. Оставлю гражданскую службу.

— Но в таком случае ты никогда больше не сможешь…

— А я и не желаю никогда больше возвращаться в Палату. Проживу остаток жизни на спутнике. В одиночестве. — Более паршиво он себя еще никогда не чувствовал. Будто на него наступило одно из этих огромных неуклюжих низших двуногих существ. — Слушай, дай мне, пожалуйста, чего-нибудь полакать.

Вскоре услужливый сущик-дворецкий поставил перед ним богато инкрустированное блюдо. Меккис медленно вылакал содержимое, а Зенси сочувственно наблюдал за ним.

— Там, на этой территории, еще остались, — наконец произнес он, — неусмиренные негры. А кроме того, в горах засели орды индейцев чипуа и чаукта. Это самая опасная из всех завоеванных территорий. И им это известно! Именно поэтому ее и отдали мне. Так и было задумано! — и он гневно зашипел, но это был гнев бессилия. — Еще бригвотера! — Меккис сделал знак прислуживающему им жалкому сущику. Тот приблизился.

— Возможно, — тактично заметил майор-кардинал Зенси, — это знак признания твоих деловых качеств. Единственная территория, требующая настоящей работы… Единственный район, который наши войска так и не смогли усмирить. Теперь они попросту сдались, и передали его тебе. Никто другой не хочет связываться — слишком уж там неспокойно.

После этих слов Меккис зашевелился. Идея хотя и здорово попахивала стремлением как-то утешить друга, но немного приободрила. Придумай он такое сам, то, по здравому размышлению, по чисто этическим соображениям отбросил бы подобную мысль. Но Зенси, которого он очень уважал, высказался первым, поэтому никаких угрызений совести Меккис не испытывал. Но даже и теперь назначение ему страшно не нравилось. Если уж военные не смогли справиться, то сможет ли он добиться успеха? Меккис смутно припоминал сообщения о нигах-партизанах в горах Теннесси, об их фанатичном и опытном лидере Перси Х, которому удалось избежать смертоносных гомотропных видов оружия, запрограммированных специально на главаря. Он вполне мог представить себе противостояние с Перси Х, не говоря уже о требовании Совета, чтобы, как и на всех прочих территориях, администратор осуществил обычную программу: уничтожить местные органы власти и назначить местного марионеточного правителя.

— Сообщите им, — наконец сказал он майору-кардиналу, — что я болен. Что я, мол, проглотил слишком крупное яйцо горка, и оно застряло где-то в пищеварительном тракте. Счастье мое, если я не лопну. Небось, помните, как это было в прошлом году со Спогрбом, когда он проглотил… Что же это было? Ах да! Четыре яйца горка в один присест. Вот это было зрелище: его разметало по всей столовой. — Воспоминание ненадолго утешило его. Меккис почти с удовольствием припомнил то собрание Общего разума: слияние, целью которого было всеобщее веселье и удовольствие без необходимости вести деловые разговоры. Такие развлечения обычно инициировались ядром коллективного сознания, Выборщиками и наиболее авторитетными представителями часовой стороны.

— Попытайся взглянуть на это с другой стороны, — увещевал майор-кардинал. — Если ты преуспеешь, то на этом фоне твои предшественники-военные будут выглядеть дураками. Более того, вся военная фракция станет выглядеть куда как глупо.

— Это верно, — медленно ответил Меккис. План уже начал формироваться у него в голове. В настоящее время Теннесси являлся настоящей мешаниной более или менее автономных феодальных образований, и главами большинства выступали владельцы плантации или местные крупные торгаши. Такая ситуация сложилась в результате коллапса центрального земного правительства. А задача Меккиса — выбрать одного из этих маленьких тиранов и возвысить до руководства всей территорией, поставить его выше остальных соперников. В общем-то, достаточно нелегкая задача, ведь, независимо от того, на кого падет выбор, со стороны остальных наверняка последует недовольство, даже ненависть. А что, если избрать Перси Х? Кто еще будет более благодарен за дарованную власть и поэтому станет наиболее послушной марионеткой? Естественно, крупные торговцы обязательно примутся отчаянно брыкаться, но этого следует ожидать в любом случае, кого бы он ни выбрал. Зато, возможно, удастся усмирить нигов и индейцев. И одним махом решить вопрос о власти.

— Да, это верно, — повторил Меккис, и на этот раз в его голосе проскользнули нотки надежды. Причин идти на попятную он больше не видел.

Похоже, его штатный предсказатель был прав: сегодня торжествовали недруги Меккиса. Тем не менее, он предпочел броситься в омут головой. Впрочем, как обычно.

И, как обычно, он нашел решение — к своей выгоде.

2.

Комната второразрядного отеля, грязная и обшарпанная, помимо прочих недостатков, обладала, оказывается, еще и способностью кряхтеть старческим, но удивительно пронзительным голосом:

— Уважаемый гость, убедительно прошу не выезжать, не оплатив счета на стойке регистрации внизу.

«Во всяком случае, — подумала Джоан Хайаси, — ее хотя бы не наделили этим искусственным южным акцентом. Даже несмотря на то, что плантация Свенесгарда в Теннеси — это самая глубинка».

— Я, — заявила она, возмущенно тряхнув головой, — просто смотрю в окно. Кстати, убираться в номере можно было бы и получше.

— За ту, более чем скромную плату, которую…

Да, это справедливо. К тому же в отеле до сих пор принимали старые ооновские банкноты, которые на всей остальной планете оккупационные власти старались изымать. Но, очевидно, известие о принудительном обмене денег еще не достигло территории Теннесси. И это очень кстати, поскольку у нее только до боли знакомые, мятые-перемятые и засаленные ооновские купюры да плюс еще целая пачка довоенных кредитных карточек, неизвестно на что пригодная в этих местах.

Джоан находилась в совершенно незнакомом, заброшенном районе страны. И, ко всем прочим неприятностям, у нее страшно болела голова. Свежий воздух из окна ничуть не помогал, поскольку представлял собой лишь вялый и едва заметный ветерок. Более того, от него становилось только хуже. До сих пор еще Хайаси не доводилось бывать на территории Теннесси, но она знала, что во время войны эта территория отделилась от остальных, превратившись в самодостаточное, крошечное и захолустное государство, непостижимое как для северян, так и для нее самой. И все же дела вынудили ее посетить Теннесси.

Она спросила автоматическую говорящую систему комнаты, довольно убогую, явно какой-то примитивной довоенной модели:

— Что ты мне можешь рассказать о местных исполнителях народных песен?

— А что это такое, мистер уважаемый гость?

Джоан собралась поправить, что она женщина, а не мужчина, но сообразила: скорее всего, устройство запрограммировано только на одну форму обращения. Тогда она твердо заявила:

— В этих краях, которые обычно называются Югом, за полтора столетия появились лучшие во всей стране джазовые музыканты и певцы. Так, например, Буэлл Кэйзи родом из находящегося неподалеку отсюда местечка Гриндерз-Свитч. Баском Ламар Лансдорф, самый великий из этой плеяды, родом из Саут-Турки-Крик, что в Северной Каролине. Дядюшка Дэйв Мэйкон…

— Десять центов.

— Что?

— Если вы собираетесь задавать вопросы или разговаривать со мной продолжительное время, просто опустите ооновскую монету достоинством в десять центов в соответствующую щель, удобно расположенную на уровне вашего лица.

Джоан Хайаси спросила:

— Значит, ты не знаешь ни одного из этих имен, да?

Убогая обшарпанная комната неохотно призналась:

— Нет, не знаю.

— Одна из первых подлинных джазовых пластинок, — сказала Джоан, присаживаясь на продавленную узкую кровать и открывая сумочку, — была выпущена компанией Брансвик в 1927 году. Преподобный Эдвард Клэберн исполнил вещь под названием «Истинная вера». — Она вытащила из сумочки пачку сигарет «Нирвана» с марихуаной и закурила. Сигареты были не самые лучшие, но поскольку их производила компания, с которой она сотрудничала, доставались бесплатно. — Мне известно, — продолжала она, сделав затяжку и на некоторое время задержав дым в легких, — что здесь, в этой захолустной, отрезанной от остального мира дыре до сих пор имеются активные исполнители произведений этого жанра. Я рассчитываю отыскать их и записать на видеопленку для моего телевизионного шоу.

Комната ответила:

— Получается, я имею дело с известной личностью?

— Можно сказать и так. У меня аудитория примерно в двадцать миллионов человек. И Бюро культурного контроля удостоило меня премии за лучшую музыкальную программу года.

— В таком случае, — разумно рассудила комната, — вы вполне в состоянии позволить себе потратить десять центов.

Она скормила ненасытной комнате десять центов.

— Между прочим, — бодро начал номер, явно приободренный денежным вливанием, — как-то раз я и сама сочинила балладу. Обычно я исполняю ее в стиле Дока Боггза. Баллада называется…

— Комнаты в отелях, — заметила Джоан, — даже самых захудалых, не могут иметь расовой принадлежности.

Она могла бы поклясться, что слышала, как говорящая система издала тяжелый вздох. Казалось бы, довольно странно для механизма, но на самом деле все эти машины состарились и износились, а посему и совершали ошибки. Именно поэтому они и начинали казаться страшно человечными. Хайаси раздраженно ткнула кнопку, отключая комнату, и словоохотливая конструкция тут же затихла. Теперь можно обдумать свой следующий шаг.

Теннессийские горы под контролем жестоких и несговорчивых отрядов ниг-партов. Если они не соглашаются иметь дело с бургерами и плантациями, равно как и с ганимедскими оккупационными властями, как же она сумеет найти с ними общий язык? Воспользоваться своим громким именем? Ведь даже слабоумная древняя комната в отеле — скорее всего, постройки 99 года — была готова вписаться в шоу-бизнес. В таком случае резонно предположить, что Перси Х тоже не прочь получить более широкую аудиторию. Бесспорно, любой человек обладает своим эго.

«Жаль только, — подумала Джоан, — что она не может выкраситься в кофейный цвет, выдать себя за нига и на время присоединиться к ним для осуществления своих целей — не в качестве любопытной и, возможно, враждебно настроенной белой визитерши, а в качестве нового добровольца».

Она критически осмотрела себя в потрескавшемся мутноватом зеркале.

К сожалению, японская кровь в ней здорово разбавлена. В результате природа наградила ее жесткими иссиня-черными волосами, такого же цвета глазами и хрупким изящным телом… А больше, практически, и ничем. Возможно, она еще смогла бы сойти за индианку. Среди ниг-партов было некоторое количество индейцев, она слышала об этом. «Но нет, — с горечью подумала она, — нет смысла таким способом сводить счеты с жизнью: я все равно белая. А белая для этих последователей культа Черных Мусульман, есть белая. Нет, придется действовать по обстоятельствам», — решила она.

Она вытащила из сумки обтягивающий, но теплый светло-голубой нейлоновый комбинезон. Довольно сексуальный, но не вызывающий, сшитый по последней моде. Она уже успела понять, какого рода одежду носят женщины в этих Богом забытых местах, но даже ради маскировки не смогла бы заставить себя носить подобные музейные экспонаты. Создавалось впечатление, что мода на одинаковую для мужчин и женщин одежду, воцарившаяся во всем остальном мире еще лет пятьдесят назад, до Теннесси не добралась и по сию пору. Пожалуй, это единственное место на планете, где женская одежда до сих пор отличается от мужской.

Она набрала на аудофоне, болтающемся на стене на трех оставшихся винтах, номер местной службы такси. После этого Джоан уселась, уложив рядом свою записывающую аппаратуру, и стала ждать прибытия такси-ионокрафта.

«Я все еще способен думать, — сказал себе в это утро Пол Риверз. После этого он с тяжелым вздохом перевернулся, чтобы грудь и живот обзавелись таким же загаром, который успела заполучить его многострадальная спина. — Вот лежу я, окруженный безмолвной плотью своих собратьев-людей, сказал он себе с некоторой долей горечи, а мои мысли продолжают крутиться так, будто я по-прежнему читаю балбесам-студентам лекцию в университете. Тело мое здесь, зато мысли… возможно, господа студенты… главной проблемой человека является то, что он никогда не там, где он есть, а всегда там, куда собирается, или там, откуда он родом. Таким образом, когда я в одиночестве, на самом деле я вовсе не один. А когда я с кем-нибудь, на самом деле я вовсе не с ним».

«Как же, — едва ли не с гневом спросил он себя, — мне заставить свой разум заткнуть свой большой энергичный рот?».

Лежа лицом кверху, Пол Риверз не открывал глаз. Солнце было слишком ярким, и он видел лишь ярко-розовую пелену, но даже и она раздражала своей яркостью. Теперь же, отвернувшись, он почувствовал, что может спокойно открыть глаза.

Первое, что предстало его взору, оказалось полузасыпанной песком бутылочкой из-под транквилизатора. Кроме того, воздух был наполнен солоноватым морским запахом, к которому примешивались освежающие нотки запаха гниющих водорослей и тухлой рыбы. Прислушайся: шорох набегающих волн, бесконечное рождение, развитие и смерть, не имеющие никакого смысла. Отдаленные крики и смех предположительно просвещенных и невинных, но на самом деле одурманенных спиртным и наркотиками людей — плоды трудов оккупационных властей. «Ощущай, пока можешь, — велел он себе, — этот здоровый вкус песка на губах, старайся почувствовать, как он хрустит на зубах. Запоминай то, как песчаные блохи скачут по твоей поджаренной спине. Вот это, — сурово сказал он себе, — и есть настоящая жизнь».

Однако он не смог заставить себя не прочитать ярлычок на бутылочке. «Да, — подумал он при этом, я — пожалуй, самый мой безнадежный случай».

На натюрморт из бутылочки и песка вдруг упала чья-то тень, и Пол Риверз поднял голову. Медленно. Лица этой женщины он не узнал, зато соски оказались знакомыми. Это была мисс Холли Как-бишь-ее-там, вице-президент местного отделения Общества сексуальной свободы. Возможно для того, чтобы не казаться совершенно голой, она носила солнцезащитные очки в роговой оправе и с очень толстыми стеклами. «Наверное, ей лет двадцать или около того, — мелькнула у него смутная мысль. — Для меня, конечно, молодовата, хотя…».

Высокая и смуглая, с каштановыми, свободно спадающими на плечи волосами, мисс Холи стояла над ним с мягкой улыбкой на пухлых неподкрашенных губах и внимательно смотрела на него полуприкрытыми бесстыжими глазами. Да, пожалуй, мисс Холли, решил он, единственный найденный им довод в пользу принципов Общества сексуальной свободы. Хотя она, будучи такой, какая есть, — категоричная девица, умеющая убеждать. Не говоря ни слова, она опустилась на колени и чмокнула его в щеку.

После этого знака приветствия она облизнула губы и сказала:

— Доктор Риверз, вас вызывают по видофону.

Тут он в первый раз заметил, что в руке она держит переносной видофон размером с пачку сигарет. «Что случилось? — подумал он. — Никто, кроме моего начальства, не знает, где я, а они не стали бы беспокоить меня во время отпуска». Озадаченный, он взял видофон и уставился на крошечный экран. Оказалось, что его действительно вызывают из центрального офиса — он узнал своего непосредственного начальника, доктора Мартина Чоита. Изображение было трехмерным и цветным, поэтому доктор Чоит выглядел, словно какой-то подземный гном, высунувшийся из шкатулки, куда его посадили.

— Привет, гном! — сказал Пол Риверз.

— Чего-чего? — переспросил немного удивленный доктор Чоит. — Ладно, Риверз. Вы же знаете, что я не стал бы беспокоить вас по пустякам.

— Слушаю вас, — терпеливо отозвался Пол Риверз тем подбадривающим тоном, который выработался у него за долгие годы общения с неразговорчивыми больными.

— У меня есть для вас пациент, — сказал доктор Чоит и снова запнулся, подыскивая слова.

— И кто же это?

Доктор Чоит откашлялся, слабо улыбнулся и сказал:

— Человечество.

Пыльное такси-ионокрафт с облупившейся краской, когда-то зеленое, а теперь грязновато-серое, опустилось на посадочную раму за окном номера Джоан Хайаси.

— Постарайтесь побыстрее, — грозно заявила машина, как будто в этой глуши, на территории захолустной плантации, когда-то являвшейся частью великой державы, у нее имелась куча других срочных дел. — Счетчик, — добавило такси, — уже включен. — Железяка явно пыталась ее запугать, хотя и совершенно негодным способом. И Джоан это не понравилось.

— Помоги загрузить багаж, — велела она.

Такси тут же, причем — на удивление быстро, просунуло в открытое окно манипулятор, ухватило записывающую аппаратуру, перенесло ее в багажное отделение, и только после этого Джоан Хайаси забралась в кабину.

Когда она усаживалась в машину, дверь номера открылась. Появился грузный мужчина средних лет с толстой шеей, во рту его дымилась желтоватая сигара. Он сказал:

— Меня зовут Гас Свенесгард. Я хозяин плантации, владелец этого отеля и комнаты, которая утверждает, будто вы пытаетесь съехать, не заплатив. — Говорил он довольно равнодушным тоном, как будто это не сердило и не удивляло его.

— Могли бы обратить внимание, — устало заметила Джоан, что я оставляю в номере всю свою одежду, за исключением той, что надета на мне. Я прибыла сюда по делам. Через день или два вернусь обратно. — Ее удивило, что бургер, феодальный владыка всего района плантации, включающего и этот городок, проявляет личный интерес к такому незначительному делу.

Как будто прочитав ее мысли — а, может, так оно и было: вдруг Гас Свенесгард был одним из телепатов, обученных в Бюро психоделических исследований? — потный, коротконогий бургер сказал:

— Я тут за всем приглядываю, мисс Хайаси. То есть, можно сказать, вы тут у нас в «Олимпусе» единственная важная и знаменитая гостья за много месяцев, и не хотелось бы, чтобы вы вот так просто уползли… — он помахал сигарой в воздухе, — как червяк. На брюхе, не в обиду будь сказано.

— Да, небольшая у вас плантация, — заметила Джоан, — если вы можете позволить себе следить за каждой мелочью. — Она вытащила ворох ооновских купюр. — Если вас это так нервирует, то я заплачу вперед. За шесть дней. Странно, что меня не попросили заплатить, когда я заселялась.

— Да нет, — заметил Гас, беря у нее деньги и пересчитывая их, — просто мы вам доверяем.

— Это заметно.

Ей пора было отправляться в путь. Интересно, что у этого старого идиота на уме?

— Будет вам, мисс. Мы же знаем, что вы поклонница этих нигов. — Мужчина потянулся и фамильярно погладил ее по голове. — Мы ж тут все время смотрим ваши шоу — и я, и мои домашние. У вас в передачах вечно полно этих самых нигов, верно ведь? Даже мой младшенький, Эдди, ему всего-то шестой годик, говорит: «Эта леди любит нигов». Зуб даю, что вы намылились в горы погостить у Перси Х. Или я не прав, мисс?

После недолгой паузы Джоан призналась:

— Да.

— Вот что я вам скажу, мисс, — Гас Свенесгард запихал деньги в задний карман никогда не глаженых брюк, который тут же изрядно оттопырился. Брюкам на вид было, по меньшей мере, лет десять от роду: теперь никто уже не шил брюки с карманами. — Может, вы и любите негров, да только это вовсе не значит, что и они испытывают к вам те же чувства. Ведь эти парты, они же сущие безумцы. Навроде африканских дикарей. Они изуродуют вас. — В подтверждение своих слов он кивнул своей почти лысой головой. — Вы там, на Севере, просто не понимаете этого. Все ваши ниги — перемешки.

— Перемешки? — она не поняла этого слова. Очевидно, это жаргон чисто местного происхождения.

— Полукровки. Ну, сами знаете, они смешивают свою кровь с кровью вас, белых, так что у всех кровь смешанная. Но здесь у нас дела обстоят совершенно иначе, мы знаем, как обращаться с нашими Томами, а они знают свое место.

— Для своего же блага, — иронически заметила Джоан.

— Они счастливы. Они в безопасности. Им не нужно беспокоиться о том, что их отправят в ганийские трудовые лагеря.

Джоан смущенно заметила:

— А я и не слышала, что у завоевателей есть трудовые лагеря.

— Не стали бы они захватывать эту планету ни за что, ни про что, мисс. Просто они еще не начали набирать рабочие команды. Но обязательно начнут. Они отправят их на Ганимед и превратят в то, что называют «сущиками». Я просто уверен, так тому и быть. Но мы намерены защищать своих Томов, они славно поработали для нас, и мы у них в долгу. — Последнюю фразу Гас Свенесгард произнес решительно и твердо.

— Это бессмысленно, мистер Свенесгард, — донесся откуда-то сзади негромкий голос человека, явно привыкшего командовать. Удивленный Гас резко обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Обернулась и Джоан.

— Какого… — начал было Гас.

— Она уже приняла решение, — тихо продолжал незнакомец. — Если вы действительно заботитесь о благополучии мисс Хайаси, то, с моей точки зрения, единственное, что вы можете сделать, так это отправиться вместе с ней и оберегать.

— Не знаю, кто вы такой, и что вы о себе возомнили, — возмущенно воскликнул Гас, — но вы, мистер, явно не в своем уме!

— Меня зовут Пол Риверз, — мужчина протянул руку, и Гас неохотно пожал ее. — Чувствую, вы боитесь, сэр.

— Да уж, небось, любой человек, у которого есть хоть капля мозгов, тоже бы боялся, — огрызнулся Гас. — Эти самые ниги…

— Древние греки, предаваясь философствованиям, — заметил Пол Риверз, — говаривали, что большее благословение, чем короткая жизнь, это вообще никогда не родиться. Всю мудрость этого высказывания начинаешь понимать только в такие времена, как наши.

— Если вы такой завзятый философ, — сердито заметил Гас, — так сами с ней и летите.

Повернувшись к Джоан, Пол Риверз сказал:

— Если вы позволите.

Джоан взглянула на него, и в душу ее закрались подозрения. Худощавый, лет тридцати с чем-то, с проблесками седины в коротко подстриженных темных волосах, он казался таким спокойным, уверенным в себе. В принципе, он говорил как будто искренне, но ей казалось просто невероятным, что кто-то готов рискнуть жизнью просто так, каким бы там философом он ни был. И все же…

— Хорошо, — наконец решила Джоан. — Если вы достаточно безумны, чтобы сопровождать меня, я достаточно безумна, чтобы позволить вам это. «Нет смысла расспрашивать его, — подумала она. — Он может наврать с три короба, а я об этом и не догадаюсь».

— В таком случае подождите минуточку, — сказал Пол Риверз, направляясь к выходу. — Схожу к себе в номер, возьму игольный пистолет. — С этими словами он вышел.

Но в тот самый миг, когда он прикрыл дверь, она передумала — совершенно внезапно. Чувство уверенности в себе, буквально излучаемое Риверзом, могло иметь только один источник. Очевидно, он вовсе не рассчитывал зайти так далеко, где ему может угрожать реальная опасность. Она подумала: «Скорее всего, Риверза кто-то нанял для того, чтобы он помешал мне встретиться с Перси. А может, чтобы убить меня».

— Я могу лететь прямо сейчас? — спросила она Гаса. — А то мое такси говорит, что счетчик уже включен. — Не дожидаясь ответа, она шагнула в открытое окно и уселась в ионокрафт.

— Этот Перси Х, — крикнул ей вслед Гас Свенесгард, — сущий психопат, отродье психопатов, вплоть до первого колена Черных Мусульман. Думаете, вам удастся показаться ему милашкой Джоан Хайаси, очаровашкой с телевидения? Нет, вы для него в любом случае будете… — тут дверца такси захлопнулась, и он подошел к самому окну, возбужденно размахивая сигарой, — …одной из тех белых, которые линчевали участников демонстраций за гражданские права еще в 66 году. Вы тогда даже еще и на свет-то не родились, но какое это имеет значение для такого фанатика, как Перси Х? Я вас спрашиваю: что это значит для него, и сколько, по-вашему? Ярда видеопленки вы не успеете отснять, прежде чем…

Когда дверца такси захлопнулась, Джоан крикнула:

— Мы с Перси Х вместе учились на факультете сравнительной религии в Тихоокеанской школе религии в Беркли. В Калифорнии. Мы собирались стать священниками, мистер Свенесгард. С ума сойти!

Она нажатием педали дала команду кэбу, и тот оторвался от окна.

Джоан не слышала, что в ответ прокричал Гас. Гул быстро набирающего высоту ионокрафта заглушил ответ. «Странно, — подумала она, что нам с Перси предстоит встретиться снова при столь изменившихся обстоятельствах. Я изучала буддизм, а он — религию Мохаммеда, но каким-то образом мы, несмотря ни на что, здорово удалились от того, к чему стремились поначалу».

— Он не хотел, чтобы вы улетали, — негромко заметил кэб. — Но мне все равно. Если он отзовет мою лицензию, я просто переберусь на другую плантацию. Например, к Чаку Пепитону. Вот у кого плантация, так плантация! Держу пари, там я смогу зашибать раз в шесть больше.

— Да, бизнес есть бизнес, — сказала Джоан и откинулась на спинку кресла, обтянутого искусственным мехом под выдру.

— Вот что я могу о нем сказать, — продолжал кэб. — Он интересуется всем, что происходит вокруг. Большинство бургеров слишком важничает, им бы только попивать бурбон да скакать на лошадях. А вот Гас — другое дело. Он постоянно достает мне запчасти. Причем — самые дефицитные. Сами понимаете, я уже порядком устарел, и запчасти для меня достать нелегко. А я чувствую, что всегда был ему симпатичен.

— Я ему тоже симпатична, — сказала Джоан, — только в особой, фамильярной манере. Но я все равно не собираюсь поворачивать назад только для того, чтобы доставить ему удовольствие. «И тому второму типу тоже, — добавила она про себя. — Этому Полу Риверзу».

Оказавшись в своей комнате, Пол Риверз поспешно заговорил в свой защищенный от подслушивания карманный видофон:

— Я вошел в контакт с Джоан Хайаси, и она согласилась взять меня с собой в горы в качестве сопровождающего.

— Прекрасно, — сказал доктор Чоит. — Как вы знаете, ее аналитик в Нью-Йорке сообщил мне, что она сотрудничает с врагом, и ее цель — добыть для ганийцев информацию, с помощью которой те смогут захватить Перси в плен. Как я уже объяснял вам на инструктаже, этого мы, Всемирная психиатрическая ассоциация, допустить не можем. Сейчас Перси является символом для всего человечества, важнейшей фигурой для человеческой самоидентификации. До тех пор, пока он продолжает сопротивляться, будет сопротивляться и массовое эго всего человечества. И жизненно важно, чтобы он продолжал борьбу или хотя бы поддерживал видимость, что продолжает ее.

— А если все-таки он ее прекратит? — спросил Пол Риверз.

— Последние психокомпьютерные исследования показывают, что это приведет к массовому росту случаев шизофрении и психоза по всему миру, которые невозможно будет контролировать. Впрочем, есть способ избежать таких последствий.

— Как? — спросил Пол Риверз. Не прерывая разговора, он быстро и умело проверил свой игольный пистолет.

— Жертва. Если ему суждено умереть, то он должен пасть смертью храбрых. И червякам это известно не хуже нас. Наши врачи, работающие при штабе военного администратора Коли, сообщают, что тот собирается захватить Перси живым и снять с него кожу. Если с Перси сдерут кожу, как с какого-то животного, чтобы повесить ее на стену, это будет унижением, травматическим инцидентом для всей человеческой расы, последствия которого трудно переоценить. Подобного исхода мы допустить никак не можем.

— Хм-м, — пробурчал Пол Риверз, засовывая пистолет в карман.

— Все зависит от вас, Риверз, — сказал Чоит и отключился. Крошечный экран погас и превратился в темное пятнышко.

Снова выйдя в гостиничный коридор, Пол добрался до комнаты Джоан Хайаси. Он открыл дверь и вошел.

В комнате оказался только Гас. Он стоял у окна и улыбался. Уже одна только улыбка сказала Полу Риверзу о многом.

— Мистер Свенесгард, — негромким и ровным голосом спросил он, — вы ведь и в самом деле, хотели, чтобы она отправилась туда. Разве не так?

Улыбка на лунообразном лице толстяка стала еще шире.

— Советую быть повежливей, — ответил Гас. — И кстати, — с явным удовлетворением добавил он, — думаю, нет смысла гнаться за ней. Этот старый дряхлый ионокрафт, в котором она упорхнула — единственный.

3.

Линкольн Шоу сидел, прислонившись спиной к дереву и подставив тело палящим солнечным лучам. Он уже в десятый раз пытался починить роговую оправу своих очков. Он был худощавым, хрупким мулатом, выглядящим в этой горной местности неуместно образованным и культурным.

— Привет, Линкольн! — послышался возглас с другой стороны поляны.

— Так кто там, говоришь, освободил рабов?

— Я, — машинально отозвался Линкольн. Это была привычная шутка, которой они обменивались с Перси, и Линкольн уже давно перестал сердиться на друга.

— Нет, — проревел Перси. — Это моих рук дело!

— Да рабов вообще никто не освобождал, — вполголоса пробормотал Линкольн, глядя на приближающегося Перси, нагруженного вынутыми из силков кроликами.

— Слышал, слышал. — Перси плюхнулся на траву. — И нас сей раз ты совершенно прав. Никто не может дать свободу другому — человек сам должен освободить себя, верно?

— Тебя послушать, так нет ничего проще, — заметил Линкольн, отгоняя одну из назойливых вездесущих мух.

— Конечно, это проще простого. Любой человек может завоевать себе свободу, если не боится за нее умереть.

— Ты, наверное, имел в виду убить за нее, — рассеянно поправил его Линкольн.

— И снова в точку, — ткнул его в бок Перси.

— Черт возьми, полегче, приятель. Неужели никак не обойтись без этого фиглярства?

— А что, собственно, тебе не нравится?

— Тебе не помешала бы капелька достоинства. Ведь ты лидер крупного политического движения. Как же можно ожидать, что кто-то будет уважать тебя или твое дело, если ты всегда ведешь себя как самый настоящий распроклятый клоун?

— Может, по-твоему, мне еще и церемониальную шпагу нацепить? — весело спросил Перси.

— Боюсь, как бы она в задницу тебе не воткнулась, — Линкольн поднял голову, бросил короткий взгляд на приятеля, близоруко моргнул и снова занялся своими очками. — Но одно могу сказать тебе наверняка, — наконец добавил он. — Если будешь вести себя, как дерьмо, люди и станут обращаться с тобой как с дерьмом.

Рука Перси метнулась вперед и мертвой хваткой вцепилась в запястье Линкольна.

— А теперь послушай-ка, что я тебе скажу, дружок! Видишь, какого цвета у меня кожа? Она цвета дерьма. Да, и я дерьмо, и ты тоже, и все остальные, кто входит в это хваленое «политическое движение». И если бы ты был фермером, а не яйцеголовым интеллектуалом с Севера, ты бы знал, что дерьмо — самое лучшее удобрение для земли. Получается, что мы с тобой дерьмо, но ничего плохого в этом лично я не вижу.

— Да, масс, слушаюсь, босс, — отозвался Линкольн, изменив свой превосходный английский на плаксивую пародию: этакий черный Дядя Том. Перси рассмеялся и выпустил его руку.

— Да, ты, пожалуй, и сам клоун. И почище меня, — усмехнулся Перси, но Линкольн лишь пожал плечами.

В своем кабинете червемаршал Коли предавался мечтам о том, как захватит в плен Перси Х. Еще одна, последняя операция перед возвращением на Ганимед и передачей своего нынешнего поста преемнику. На сей раз — удачная.

Забавно было, что здесь, на Терре, существа с темным цветом кожи составляли низшие касты общества. Любому ганийцу ясно, что естественный порядок вещей вывернут наизнанку. Кроме всего прочего, ниги не только производили довольно приятное впечатление внешностью, но и обладали, причем — в полной мере, естественной и хорошо сбалансированной жизненной философией. Они отличались умеренностью и тонким чувством юмора. Белые же, напротив, как правило, отчаянно цеплялись за раздвоенные рога честолюбия и страха. Боязнь неудачи и слепое стремление к успеху — дурная смесь, свидетельствующая о неустойчивости характера.

Тем не менее, поскольку терранцы пока достигли лишь шестого уровня эволюции и до сих пор обладали как нижними, так и верхними конечностями — причем не рудиментарными, а вполне функциональными — рассматривать их иначе как животных было невозможно. Посему маршал Коли рассматривал предстоящее пленение Перси Х без малейших угрызений совести. Чернокожего предводителя милосердно умертвят, а снятая с него шкура будет специальным образом обработана вместе с головой, вместо глаз вставят стекляшки, а зубы — если они окажутся в хорошем состоянии — сохранят. Какой замечательный охотничий трофей, и как здорово он будет смотреться на стене кабинета! А если шкура окажется достаточно волосистой, то какой из нее получится чудесный ковер, как приятно будет по нему ползать!

На вилле маршала на Ганимеде уже имелось несколько замечательно выделанных шкур, которые украшали стены гостиной и кабинета, производя соответствующее впечатление и на гостей, и на деловых посетителей. Маршал с умом воспользовался своим пребыванием на Терре во время войны. Трофеи представляли собой главный символ победы, а вовсе не были забавой или предметами искусства. Они олицетворяли то, что уже достигнуто, а кожа Перси Х на стене явится самым значимым приобретением.

…если только он успеет заполучить ее до того, как вынужден будет оставить свой нынешний пост!

Он зубами достал из досье Перси Х объемное цветное фото нига и еще раз вгляделся. Какой прекрасный лоб! И подбородок! Волевое лицо, исполненное внутренней силы и даже красоты. Неудивительно, что это существо сумело стать харизматическим лидером всех оставшихся в живых нигов, обитающих в горах.

Как только мисс Хайаси связалась с Перси Х, она тут же с помощью миниатюрного передатчика, вмонтированного в чашечку бюстгальтера, доложила в штаб маршала Коли. С этого момента ей предстояло периодически докладывать о местонахождении и деятельности Перси Х, пока Коли, наконец, не решит, что настал подходящий момент, и не захлопнет ловушку, поставленную на ниговского лидера. После этого все будут просто счастливы. Мисс Хайаси получит записи религиозной музыки исчезающего культа, а Коли — желанный трофей. Он буквально восхищался девушкой. Именно ее отвага в сочетании с коварством и завоевали для нее не только высокое положение, которое она занимала в мире шоу-бизнеса, но заодно и одобрение Ганимедского Бюро культурного контроля.

Щелкнув клавишей интеркома, он произнес:

— Есть ли какие-нибудь новости из дома? Большой Совет все еще заседает или уже нет?

Порой Общему Разуму, чтобы вынести какое-нибудь решение, требовались недели заседаний и препирательств.

Его связной сущик тут же отозвался:

— Пока никаких известий. Маршал, как только от наших представителей в Совете поступит какая-либо информация, я немедленно вас извещу.

Кораблю с Ганимеда с новой гражданской администрацией на борту понадобится терранская неделя, чтобы добраться сюда, в Теннесси. К этому сроку следует добавить время на всегдашние бюрократические проволочки, не говоря уже о зловредном влиянии самой здешней местности. Кроме того, его преемник может начать спор, отказываясь от должности, а рассмотрение практически любого вопроса в Совете могло тянуться долгие месяцы.

В общем, как любят выражаться терране, все было О.К.

В этот момент в кабинете появился заместитель маршала Коли, полковник Мавой, которого принесли его сущики. Телепатически связавшись с шефом, Мавой сказал:

— Сэр, не будет ли мне позволено высказать кое-какие незначительные соображения, прежде чем вы окончательно решите, как поступить с Перси Х?

— Говорите! — раздраженно вслух произнес маршал Коли.

— Как вам должно быть известно, в последнее время я участвовал в работе над его досье. Там имеется раздел, который вы, возможно, обремененный столь важными делами…

— Что еще за раздел?

Даже не пытаясь скрыть волнения, полковник Мавой сказал:

— Этот ниг, сэр, оказывается, телепат. Окончил школу при Бюро психоделических исследований. Таким образом, за ним практически невозможно вести слежку, находясь рядом. Особенно жалко будет потерять ценного работника, кого-либо вроде мисс Хайаси. Ведь он тут же узнает, в чем заключается ее задание и, насколько я понимаю, не позволит сообщить нам какую бы то ни было информацию о себе. Более того, скорее всего, он немедленно расправится с Джоан.

Маршал Коли с явным раздражением отозвался:

— Немедленно свяжитесь с ней по радио. Предупредите ее, отзовите. Мы не можем попусту разбрасываться такими ценными агентами.

Полковник бросился выполнять приказ. Маршал Коли мрачно вздохнул.

— А ведь какая могла бы быть шкура! — наконец пробурчал он. Его слова слышал только он сам да суетящиеся вокруг сущики.

Гас Свенесгард насухо вытер потную лысину одним энергичным движением руки с зажатым в ней шейным платком и еще раз взглянул на карту. В верхнем углу красовался зловещий штамп: «Совершенно секретно. Только для военного персонала с допуском класса А». Разумеется, это его ничуть не беспокоило. Один из его Томов обнаружил карту в развалинах лабораторий Окриджской атомной станции, и теперь Гас мог делать с ней что угодно.

— Ага, значит вот оно, это место, — пробормотал он, глядя в глубоченную яму, которая с каждой минутой становилась все глубже и глубже. У Гаса в распоряжении оборудование для рытья. Впрочем, особого значения это не имело, поскольку кроме неплохой буровой установки у него полным-полно трудолюбивых Томов. А самое важное — масса времени.

— Да будет тебе, Гас, — прокричал мастер Джек Холер, перекрывая шум работающей буровой. — Все прекрасно знают, что ты ищешь никакую не библиотеку. То есть, я хочу сказать, что ты абсолютно никого не проведешь, так что кончай. — Он многозначительно взглянул на своего работодателя.

— А на карте значится «Библиотека», — Гас помахал изрядно поистертым и измятым документом над головой. Так оно и было, хотя Гасу не верилось, что перед войной ооновские служаки зарыли такую вещь здесь, на его плантации. Это явно было кодовым обозначением… чего-то другого.

Цель находилась так близко, что он словно ощущал ее вкус на языке. Ему так хотелось добраться до спрятанного под землей, аж все тело ломило.

— Это ведь военная карта, да? — продолжал настаивать Холер. — А сам знаешь, выкапывать что-либо, принадлежащее воякам, по оккупационным законам строго воспрещено. Вот ты, похоже, и продолжаешь бубнить про эту самую библиотеку.

Гас улыбнулся и ответил:

— Ну конечно, здесь запрятаны пятьдесят тысяч ооновских солдат с автоматами. Сидят и ждут-не дождутся, когда можно будет отбить эту треклятую планету обратно.

— И ты собираешься их выдать? — ошеломленно уставился на него Джек Холер. — Взять и загубить такое дело? — На лице у него теперь читалась неприкрытая ярость. — А где же твой патриотизм?

— Я просто пошутил.

— Тогда что же там?

— Девочки. Пятьдесят тысяч девственниц, — подмигнул ему Гас.

Мастер разочарованно отвернулся и продолжил наблюдение за работой Томов и буровой установки.

Гас едва слышно, чтобы не мог услышать ни Холер, ни кто-либо другой, пробормотал себе под нос:

— Я тебе сказал, а ты не поверил. Ну и не верь, на здоровье.

Потому что он говорил правду.

В последние дни войны ООН с помощью компьютера отобрала значительное количество лучших — с генетической точки зрения — представительниц прекрасной половины всех рас рода человеческого и поместила в гомеостатическое подземное убежище, изолированное от окружающего мира. А потом занялась бесконечной процедурой уничтожения всех материалов, касающихся существования и местоположения самоподдерживающегося убежища. Все это на случай, если вторгнувшиеся на землю пришельцы, а ныне оккупанты, будучи мерзкими скользкими червяками, вознамерятся изничтожить человеческую расу. Однако у пришельцев с Ганимеда подобных намерений не оказалось. Более того, они оккупировали захваченную Землю вполне осмотрительным и гуманным образом. По крайней мере, если судить по их политике до настоящего времени. Поэтому, рассудил Гас Свенесгард, эта колония первоклассных дамочек утратила свое значение, а также, поскольку жизнь под землей была явно не сахар, то, освободив их из заточения, он совершит вполне благородный поступок. Они будут ему только благодарны. Дамы проникнутся почтением к своему избавителю. В общем, так или иначе, все должно было сложиться наилучшим образом.

У него сложились вполне определенные планы. Сколько именно женщин там находится, Гас точно не знал: может, сотня, а может, и две, — но за освобождение хотел, как выразился бы его юрист Айк Блитзен, получить соответствующее вознаграждение.

Некоторые из бургеров, действительно крупных владельцев плантаций, вроде Чака Пепитона, чтобы далеко не ходить за примерами, или Джизуса Флореса, имели гаремы как белых, так и цветных, хотя цветные по законам Теннесси могли считаться только сожительницами, а не законными супругами. Более того, именно в этом и заключался весь смысл бургерства, именно гаремы и считались окончательным критерием принадлежности к классу. Гасу это было известно, как и всем прочим, поскольку женщины стали крайне дорогим товаром. На рынках Юга они ценились куда выше, чем Томы. Хорошего коричневого Тома, скажем, можно приобрести за пятьдесят ооновских долларов, а вот женщина обошлась бы раз в шесть дороже. Разумеется, в исправном состоянии.

Именно этим он и собирался завладеть — большим гаремом девушек, которые представляли собой настоящее состояние . Потому что старые довоенные ооновские деньги быстро обесценивались, по мере того как ганийские оккупационные власти изымали их из оборота и уничтожали. Но что они печатали взамен? Да таких бумажек человек в здравом уме не должен даже касаться, настолько нелепо они выглядели. Например, чьи изображения поместили гани? Президента Джонсона? Сталина? Нет, гани решили выпендриться, покопались в истории и вытащили оттуда портреты всяких уродов вроде Канта, Сократа, Юма и им подобных. Например, взять десятидолларовую купюру с генералом Дугласом Макартуром — через месяц они совсем исчезнут. А вместо генерала появится некто по имени Ли Бо, какой-то древний китайский поэт. Даже при одной мысли о такой замене кого хочешь передернет.

Оккупационная валюта стала самым настоящим средством грабежа, с помощью которого гани пытались лишить терранцев их привычных ценностей и заменить бесполезным хламом. И все это прекрасно понимали, даже на Севере, где всем заправляют эти несчастные червелизы или, как их стали называть короче, чизы … Причем, заправляют по указке ганийского военного командования. Впрочем, чего еще ждать от чизов?

Да, возможно его плантация и является самой маленькой во всем Теннесси, что ж с того? Это не имеет никакого значения, во всяком случае, перестанет иметь после того, как бур проникнет в надежно изолированное подземное убежище, рассчитанное на сотни лет обитания и битком набитое цветущими непорочными девами. До них не удалось добраться ганийским червякам или змеям, это уж как вам нравится или как вам больше всего не нравится. Змеи обычно извиваются, и у них острые ядовитые зубы. Червяки же… Ну, червяки обычно слепые. Но это не самое плохое. В свое время он разводил овец и видывал глистов… Доводилось видеть и опарышей. Поэтому, с его точки зрения, гани больше напоминали не змей, а червей, что куда хуже.

— Бур дошел до чего-то твердого, — внезапно послышался голос Холера. — Похоже на металл. Причем, не просто металл, а что-то вроде твердой хромостали.

— На какой глубине? — спросил Гас.

— Точно как вы и предсказывали — семьсот футов.

— О’кей, — кивнул он. — Установите бур большого диаметра. Тот, внутри которого помещается человек. Хочу спуститься вниз. Причем, я спущусь первым, а потом скажу, когда можно будет следовать за мной.

Вскоре облаченного в специальную сбрую Гаса, обмазанного жирной пластиковой смазкой, чтобы не застрял по дороге, начали осторожно опускать следом за фонарем, освещавшим внутренности трубы. За Гасом, просто на всякий случай, спускали Тома с игольным пистолетом. В левой руке Гас сжимал автоматический пистолет с фосфорными пулями, а в правой — пачку документов, удостоверяющих, что он — законный бургер Пятнадцатой Плантации Теннесси… Бумаги должны убедить женщин, что он не какой-нибудь там ганийский чиз. Кроме того, при нем находились вырезки из газет со дня Капитуляции, говоривших, в основном, о крайне гуманной политике ганийцев в отношении продолжения рода человеческого, материалы опровергали заполонившие Землю слухи о неминуемой поголовной стерилизации и тому подобных ужасах.

Он чувствовал себя совершенно уверенным, настроение было приподнятым. Спускаясь вниз, Гас даже принялся напевать себе под нос какую-то бодрую мелодию. Потом вдруг задумался: откуда она вдруг выскочила? Ах, ну да, конечно! Должно быть, он подцепил ее у этой дамочки Джоан Хайаси, с которой встречался сегодня утром у себя в отеле «Олимпус». Интересно, удалось ли ей пробраться в неусмиренные горные районы, а если и удалось, то жаждущие крови приверженцы Перси Х пришили ее тут же или немного погодя? Плохо, коли так: у него имелись в отношении женщины кое-какие планы.

На глубине семи тысяч футов его фонарь, наконец, высветил огромную пещеру. Определить ее размеры на глаз было невозможно. Пока он, раскачиваясь из стороны в сторону, старался как можно скорее достичь дна, он вдруг увидел…

Электронное оборудование, причем более чем странное — с таким ему никогда раньше сталкиваться не приходилось. Здесь были собраны тонны всякой электроники, проводов и печатных плат, гелиевых аккумуляторов, транзисторов и непонятных кристаллических объектов неизвестного назначения, поблескивающих в свете фонаря.

Оказавшись наконец на полу пещеры, он подумал:

«Так значит, вся эта история насчет девочек была придумана лишь затем, чтобы заставить нас досюда докопаться. На случай, если мы одичаем так, что нам станет наплевать на всякую науку. Эти чертовы ооновские психологи обвели нас вокруг пальца. Они…».

Тут его что-то ужалило в шею. Противопехотная гомотропная игла. Ноги тут же подкосились, и он медленно опустился на колени. Почувствовав, как сознание медленно покидает его, Гас начал молиться, чтобы это оказался всего-навсего парализатор, а не метаболический токсин, вызывающий остановку сердца. Он с усилием повернул голову и увидел Тома, который спускался следом за ним. Почему этот Том бездействует? И тут его осенило! В него выстрелил именно этот Том. «Должно быть, — подумал Гас, — он работает на Перси Х!».

В наушниках Гаса послышался голос Холера, едва не срывающийся на визг:

— Эй, Гас, почему-то включился твой индикатор жизнедеятельности. Что случилось?

«Он включился, — мелькнула смутная мысль, — потому, что я мертв».

Мгновение спустя Холер, крутясь и раскачиваясь, принялся с громкими криками спускаться вниз.

4.

Когда ионокрафт достиг северной границы плантации, включилось разговорное устройство:

— Дальше лететь не могу, нет лицензии. Мне придется либо изменить курс, либо высадить вас здесь, мисс. Прошу принять решение.

— Я бы хотела, — ответила Джоан Хайаси, — чтобы ты доставил меня вон к тем горам, — и указала пальцем вперед.

— К сожалению, это невозможно, — отозвалось такси и развернулось, следуя периметру плантации. Горы стали удаляться.

— О’кей, — устало произнесла Джоан. — Высади меня здесь.

Ионокрафт приземлился в пустынной болотистой местности, в нескольких милях от гор. Джоан вышла и несколько мгновений мрачно наблюдала за тем, как воздушный кэб выгружает ее записывающую аппаратуру. Впрочем, в какой-то мере она была готова к такому обороту событий и надела высокие ботинки.

— Удачи вам, мисс, — попрощалось такси, дверь закрылась, и ионокрафт взмыл в небо. Она следила за ним до тех пор, пока машина не скрылась из вида, потом, тяжело вздохнув, стала прикидывать, как быть дальше.

Возможно, она и сможет добраться до гор, где скрывается Перси, но вот аппаратуру ей не донести. Значит, придется оставить ее здесь. Но тогда какой вообще смысл тащиться в горы?

Тут послышался голос:

— Мисс Хайаси!

Она удивленно обернулась и только тут сообразила, что голос доносится из правой чашечки ее лифчика.

— Да, — ответила она. — В чем дело?

— Небольшая ошибка, — отозвался голос, который, как она, наконец, поняла, принадлежал маршалу Коли. — В ходе подготовки я забыл предупредить, что ваш приятель, Перси Х, со времени вашей последней встречи прошел интенсивное обучение в школе при Бюро психоделических исследований.

— Ну и что с того? — Ей почему-то не понравился тон ганийца: тот явно сообщил ей какую-то неприятную новость, стараясь при этом подсластить горькую пилюлю.

— Мисс Хайаси, он — телепат.

Буквально рухнув на штабель аппаратуры, она лихорадочно пыталась осмыслить услышанное. Наконец Джоан спросила:

— И что же мне теперь делать? Сидеть и ждать, когда он меня убьет? Да ведь он, вполне возможно, в эту самую минуту уже засек меня.

— Спокойно, мисс Хайаси, — произнес червяк, и сам явно встревоженный. — Если вы переключите свой передатчик в лифчике на непрерывную передачу, мы сможем запеленговать вас и вскоре заберем оттуда.

— Заберете меня? — раздраженно спросила она. — Или то, что от меня к тому времени останется? — Она рывком расстегнула молнию своего нейлонового комбинезона, сорвала лифчик, положила его правой чашечкой на камень и уже подняла ногу в тяжелом ботинке, когда голос из приемника послышался снова:

— Мисс Хайаси, — пропищал он. — Предупреждаю, если вы…

Она с силой опустила каблук и с удовлетворением отметила хруст раздавленного микроскопического устройства. Фраза оборвалась. Теперь лифчик лежал у ее ног — мертвый. Она вдруг испытала чувство непривычной свободы. В одно мгновение, одним импульсивным движением она перечеркнула все годы служения ганийцам в качестве верного чиза. Возможно, через какое-то время она и вернется к своим хозяевам. Но… сейчас она не могла себе позволить думать об этом: возможно, Перси уже читает ее мысли.

Послышался гул двигателя. Она подняла голову и в ужасе замерла.

Над верхушками деревьев показался еще один ионокрафт, даже еще более дряхлый, чем первый. Наконец он неуклюже приземлился в нескольких ярдах от нее. Дверца со скрипом приоткрылась, тут ее, похоже, заело, и только сильный толчок изнутри помог завершить начатое движение. Ее глазам предстала обшарпанная кабина аппарата, выпущенного, по-видимому, еще до войны.

— Тебя прислал Перси Х? — с замиранием сердца спросила она.

— Я сам по себе, — металлическим голосом отозвался кэб. — Не часть флота, как у вас на Севере. Делаю, что хочу. За двадцать ооновских долларов могу доставить вас в ниговские земли. Я следовал за вами, мисс. Знал, что этот чизовский урод выкинет вас здесь.

— А на тебе летать не опасно? — с сомнением поинтересовалась она.

— Ничуть. У меня отличный Том-механик. Я купил его на скопленные деньги, — ответствовал кэб и поспешно добавил: — По закону гомеостатическим механизмам первого класса разрешено иметь Тома — во всяком случае, было разрешено после войны. Просто, в основном, машины слишком глупы, чтобы тратить денежки на такое. Залезайте, мисс.

Она забралась в кабину. Кэб, отчаянно скрипя и дребезжа, загрузил оборудование в багажное отсек. Джоан застегнула комбинезон и занялась макияжем в предвкушении встречи с предводителем последних на планете сил сопротивления.

— Можете не беспокоиться, — снова заговорил кэб. — Я все время вожу людей в горы. У меня монополия — больше никто туда не летает. Этим я и зарабатываю на жизнь. На обычных маршрутах мне с другими не тягаться, то есть, я хочу сказать, здесь попахивает. Ну да сами, небось, чувствуете. Один парень, которого я как-то вез, заявил, что меня будто кошки обоссали. Как вам кажется, правду он говорил или просто хотел меня унизить?

— По-моему, — лицемерно ответила Джоан, — он хотел подорвать твое чувство самоуважения. Должно быть, у него просто с головой не все в порядке.

— Обычно я перевожу нигов, которые хотят присоединиться к Перси Х. Они стекаются сюда со всей Северной Америки. Да, впрочем, и со всего мира. Но вы-то белая, то есть, я хочу сказать, никак не цветная. Больше всего советую остерегаться телохранителей Перси, в особенности, человека по имени Линкольн. Как бы он не пристрелил вас, прежде чем успеете рот открыть. Я смотрю, у вас с собой записывающая аппаратура, да?

— Хочу попробовать записать кое-что из ниговской музыки.

— Так вы, стало быть, в музыкальном бизнесе? Слушайте, может, споете мне какую-нибудь песенку повеселее. Просто чтобы время скоротать.

— Я не пою, — ответила Джоан.

— А вот эту, «Далеко ли до Луны», знаете?

Она утвердительно угукнула.

— Моя любимая, — продолжал кэб. — Помните, как Джун Кристи исполняла ее еще в 1950-м? — И такси, уже подлетая к горам, которые становились все выше, замурлыкало бодрый мотивчик. Через некоторое время они уже летели над вершинами. Тут кэб, наконец, прекратил напевать и сказал: — Давайте-ка рассчитаемся прямо сейчас, пока вас не убили. С вас двадцать ооновских долларов. — Его слова прозвучали неожиданно резко.

Когда купюры исчезли в специальной щели, кэб начал снижение по головокружительной, вызывающей тошноту спирали.

— Посадочные системы совсем разрегулированы, — пожаловалась машина, когда шасси коснулось земли. Кэб подпрыгнул и замер. — Даже готов вернуть вам доллар, если считаете…

— Не стоит, — сказала Джоан, вручную открыла дверцу, выбралась из кабины и оказалась лицом к лицу с двумя молодыми и очень крутыми с виду нигами в форме цвета хаки, армейских ботинках и с лазерными автоматами. Кэб, поспешно выгрузив записывающую аппаратуру, взмыл в воздух и лег на обратный курс.

— Нет, ты только глянь, — бросил один из нигов другому. — Какая беляночка, а?

— Прямо милашка, — плотоядно глядя на Джоан, отозвался тот.

— Как насчет поразвлечься, крошка? — спросил первый.

Его напарник бросил на него презрительный взгляд и ткнул локтем в бок.

— Слушай, брось! Еще подцепишь от нее какую-нибудь белую заразу.

— Можете провести меня к Перси Х? — спросила Джоан.

Но ниги продолжали переговариваться между собой, будто она ничего не говорила.

— Да и вообще, что с нее проку, с этой белой чизки?

— Похоже, она привезла нам гостинцев. Ты только посмотри, какая у нее бешеная техника. — Оба наклонились и принялись разглядывать аппаратуру. — Да, с ней все что угодно сделать можно.

— Зато с девкой ничего не поделаешь. — Теперь парень обращался к Джоан. — Ты уж извини, крошка, но не будет тебе ни последнего желания, ни повязки на глаза, вообще ничего. Некогда нам всякими глупостями заниматься.

Джоан, потерявшая от ужаса дар речи смотрела, как он вскидывает к плечу автомат и нацеливает прямо ей в лоб, в то время как второй насмешливо напевает: «То-то, крошка, вот и все».

Когда к Гасу Свенесгарду вернулось сознание, первое, что материализовалось перед его туманным взором, оказалось рылом и холодными змеиными глазами на лице червяка-ганийца. Он сразу узнал маршала Коли. «Должно быть, это просто кошмарный сон», — мелькнула смутная мысль. Гас потер лоб и поморщился от боли.

Но это оказалось не сном.

Оглядевшись, Гас обнаружил, что лежит возле дыры, проделанной им и командой его вероломных Томов. Стояла ночь, серпик луны давал света как раз достаточно, чтобы кишащие вокруг Коли сущики усилили ощущение кошмара. «Интересно, как им удалось вытащить меня наверх? Впрочем, похоже, им что угодно по плечу, — мрачно подумал он. — Потому-то они и победили, потому-то они и здесь».

— Мне вас нисколько не жаль, мистер Свенесгард, — холодно прошипел Коли. — Знаете что, сэр? Вы — человек конченый. Лучше бы вам умереть в этой пещере, как умер ваш мастер. Совершенно очевидно, вы прекрасно знали, что делаете. Пытаясь отыскать тайное хранилище оружия ваших разгромленных ооновских войск, вы действовали в прямом противоречии с законами, введенными оккупационными властями.

— Нет, — с трудом выдавил Гас, — я искал вовсе не оружие. Оружие мне ни к чему. — Он с трудом сел.

— Тогда что же? — Резкий вопрос буквально ввинтился в него.

На какое-то мгновение он заколебался, а не выложить ли червяку все, как есть. Но решил, что тот, скорее всего, просто не поверит.

— Неважно, — печально отозвался он. — Но, клянусь честью матери, я никогда не стал бы использовать оружие против вас.

— Что бы ни было у вас на уме, — рявкнул маршал Коли, — оружие уже в руках мятежных нигов! И если до этого они всего лишь досаждали нам, теперь станут серьезной угрозой. И вы, и эта Джоан Хайаси — вы оба мятежники. Поэтому мы убьем вас обоих. И, разумеется, немедленно. — С этими словами маршал Коли языком подал знак, и огромный, явно безмозглый сущик тут же стиснул Гаса в железных объятиях и грубо потащил к стоящему неподалеку ганийскому кораблю.

Мгновение спустя, уже внутри корабля, Гаса бесцеремонно швырнули в терранское кресло, видимо, где-то позаимствованное ганийцами.

Его прошиб пот. Но он все еще не сдавался: вытащил свой обширный платок и трясущейся рукой промокнул взмокший лоб.

— Ты просто не понимаешь, Коли. Я не хотел говорить тебе, но я собираюсь — или, теперь уже, похоже, собирался — начать военную кампанию против нигов. Завладев всей этой аппаратурой, я собирался использовать ее против Перси Х. Это истинная правда, клянусь честью матери. Более того, я собирался покончить с Перси лично ради тебя, раз и навсегда. Просто вы понятия не имеете, кто ваши истинные друзья.

— Я всегда считал, — едко заметил Коли, — что мисс Джоан Хайаси тоже наш истинный друг. Но она прервала связь с нами и сейчас, практически наверняка, примкнула к мятежникам-нигам. Причем, прихватила с собой ценнейшую информацию о наших будущих операциях в этих краях.

— Так значит, эта японская девица, эта Хайаси, работала на вас? — Он ненадолго смолк, пытаясь придумать, что говорить дальше. В голове бешено крутились мысли. Уголком глаза он видел, как сущики налаживают какое-то устройство. У него тут же возникло подозрение — причем сильное и сразу — что он знает, каково назначение этого механизма. Ему доводилось видеть изображения подобных устройств. Червяки использовали их для снятия с человека кожи заживо, причем медленно, чтобы не попортить ее. Он снова отер лысину и подумал: «Скоро они привяжут мне руки, и я не смогу даже вытереть пот со лба. А еще через некоторое время превращусь в кусок кожи — шкуру, как они ее называют — в знаменитой коллекции Коли». — Я вам не нужен, — громко сказал он, когда сущики подкатили машину к его креслу. — Я слишком мелкая сошка. Ведь тебе нужен Перси, верно? Он — ниг, и на самом деле именно он доставляет тебе главные неприятности.

— Раз уж я не могу заполучить его, — холодно заметил Коли, — то придется удовольствоваться тобой. — Он языком подал сущикам знак привязать Гаса.

— Подожди, — хрипло заговорил Гас. — Тебе вовсе не нужно удовлетворяться мной. Ты можешь заполучить Перси Х собственной персоной. — Он поколебался и продолжал: — Я могу привести вас прямо к нему.

Ганийский генерал снова подал сущикам знак, и те отпустили Гаса. По крайней мере, на какое-то время.

— И как же, интересно, ты намерен сделать это?

— Когда эта японская девица была в отеле, я имел смелость погладить ее по хорошенькой головке.

— Меня нисколько не интересуют ваши сексуальные пристрастия, мистер Свенесгард.

— Да вы дослушайте, — сказал Гас. — Я закрепил в ее волосах славненький микроминиатюрный передатчик, вот что я сделал!

Коли помолчал, перед его мысленным взором вновь возникла чудесная шкурка Перси Х, он снова представил себе, как замечательно она смотрелась бы на стене его ганимедской виллы.

— Ладно, — велел он своим сущикам. — Отпустите этого идиота.

Сидя на незаправленной постели в номере далеко не роскошного отеля для туристов Гаса Свенесгарда, доктор Пол Риверз буквально обливался потом. Теоретически, после захода солнца должно бы становиться прохладнее, тем более, осенью. Однако практически духота стала просто невыносимой.

Поднявшись, он подошел к окну и мрачно уставился на далекие горы. Где-то там скрывался Перси Х, последний символ величия человеческой расы. А с ним вместе и чизовская шпионка Джоан Хайаси. «Если бы только я мог предупредить его, — размышлял он. — Если бы только существовал способ добраться до него». Он взялся за ручку и открыл окно, как будто это могло облегчить его страдания. Но единственный результат, стрекот неутомимых сверчков, стал просто оглушительным. Да еще в ноздри ударил влажный затхлый запах, которым был буквально пропитан этот маленький южный городишко. «Ну, конечно, — дошло до него, — снаружи так же жарко и душно, как и внутри».

Откуда-то издалека, то ли из радиоприемника, то ли из телевизора доносилась музыка.

Эти звуки неожиданно вызвали новые мысли. Является ли Перси Х телепатом? Да, согласно документам, которые Пол видел во время инструктажа, Перси Х с отличием закончил одну из школ Бюро психоделических исследований. А это, в свою очередь, означало, что с ним можно связаться, где бы он ни находился… Но, к сожалению, исключительно с помощью другого телепата. А сам Пол Риверз такой способностью не обладал.

С другой стороны…

Он поспешно набрал на видофоне номер офиса своих нанимателей, Всемирной психиатрической ассоциации. Вскоре его соединили с доктором Эдом Ньюкомом, одним из крупнейших в мире специалистов по связи.

— Это крайне важно, Эд, — начал Пол. — Я хотел бы на недельку-другую позаимствовать у тебя мыслеусилитель. — Иногда, при удачном стечении обстоятельств, прибор, изобретенный Ньюкомом, мог выступать в роли искусственного телепатического усилителя. По крайней мере, на небольшом расстоянии. — Только я не могу приехать и взять его. Придется тебе прислать аппарат сюда. — Он кратко объяснил Ньюкому, где его найти.

— Коммерческим транспортным системам я не доверяю, — сказал Эд Ньюком, а затем, поколебавшись, добавил: — Знаешь, я, пожалуй, сам привезу тебе эту штуку. При хорошем раскладе я появлюсь завтра утром.

— Спасибо, Эд. — Пол почувствовал облегчение. — Ассоциация наверняка возместит все расходы.

— Это мой долг, — серьезно ответил Эд Ньюком. — С тех самых пор, как прочитал твою работу по распространению массовых психозов, я мечтал посмотреть, как ты работаешь. Так что будем считать, я еду к тебе для самообразования.

Закончив разговор, Пол Риверз снова уселся на постель, только на сей раз с чувством удовлетворения. «Я не могу уйти отсюда, — мрачно сказал он себе, — но, если повезет, то это удастся моим мыслям!».

Меккис бросил взгляд в окно главного пассажирского салона корабля на планету, которая с каждой минутой увеличивалась в размерах. «Вон там, на Земле, — выдохнул он, — находится моя территория — Теннесси».

На самом деле своей территории он не видел, поскольку земная поверхность была затянута облачными массами. Но воображение дополняло то, чего не мог рассмотреть взгляд.

Он заказал еще один бокал и, перед тем как выпить, сказал своим сущикам:

— Хочу произнести тост, как говорят на Земле. Тост за нового императора Теннесси, Перси Х.

— Тост, тост! — эхом отозвались сущики. Но выпил один только Меккис.

5.

Джоан Хайаси сидела, прислонившись спиной к стене пещеры и внимательно изучая черты лица грузного чернокожего, который неподалеку жарил рыбу на маленькой электрической плитке.

— Перси? — негромко спросила она.

— Так точно, — не поворачивая головы, отозвался предводитель негров. Все внимание он сосредоточил на том, что держал в руке.

— Почему ты не дал своему человеку убить меня?

— На то имелась тысяча разных причин, и в то же время — ни одной, — проворчал Перси. — Мы с тобой вместе изучали буддизм. Будда учил нас не причинять вреда ничему живому. Христос говорил то же самое. Ублюдки-пацифисты тоже настаивали на этом. Кто я такой, чтобы спорить со всем кагалом?

Нотки жесткой иронии в его голосе… Джоан не слышала их с тех пор, как они учились на священников, каждый в своей собственной вере. Он изменился. Само собой. И она тоже.

— Я знаю, сейчас все стало не так просто, — продолжал Перси, переворачивая жарящуюся на вертеле рыбу. — Мы живем во вселенной, где царит убийство. И невозможно быть в стороне от этого, оставаться нейтральным, ожидать своего воплощения в ином мире. Они попросту не дадут этого сделать, крошка.

— Представляю, через что тебе пришлось пройти, — начало было она.

Но Перси резко перебил:

— Да неужели? Ты не знаешь обо мне ни хрена! Зато я о тебе знаю все. Я знаю всех червяков, которым ты лизала задницы, и ту лапшу, которую ты вешала всем на уши. Более того, мне известно, когда ты впервые решила намылиться сюда, чтобы поймать меня и передать ганийскому генерал-губернатору. Твое сознание для меня все равно что прозрачный горный ручей. И это — мое сущее проклятие, детка. Я всех вижу насквозь. Никто не может мне соврать.

— Но, если тебе все известно, — осторожно начала она, — то ты должен знать и то, почему я сделала то, что сделала. Тебе должно быть известно, что я была вынуждена сделать это. Значит, ты можешь простить меня.

— Ну, разумеется, я прощаю тебя. За все. Правда, кроме одного. Вот этого я простить никак не могу.

— Чего?

— Того, что ты все еще жива, детка, — сказал он, по-прежнему не глядя на нее.

Поев, они занялись любовью на устилающем дно пещеры мягком песке. После этого тяжело дышащая Джоан подумала: «Как это замечательно — заниматься любовью с человеком, который ни перед кем не пресмыкается». А ведь она уже и думать забыла, что такое возможно.

— А вдруг я подсознательно явилась сюда именно для этого? — спросила она Перси, ласково перебирающего ее жесткие, как проволока, волосы.

— Не знаю. Я могу читать твои мысли, но не могу придумывать для тебя оправдания.

Она резко отстранилась, оскорбленная и озадаченная.

— В чем дело, милая? — проворчал он. — Неужели ты не знаешь, что должна любить своих врагов?

— Хватит парить мне мозги своей религией! — Сейчас она думала о том, как здорово смотрелся бы Перси по телевизору, какое изумительное шоу она могла бы с ним сделать… Конечно, если бы сумела снова втереться в доверие ганийского Бюро Контроля. Потом она вдруг осознала, что Перси проникает в ее мозг и читает мысли, и на мгновение ее охватила паника. Разве можно ни о чем не думать вообще? Да ведь сама попытка приведет только к тому, что ты еще сильнее начнешь думать о запретном!

— Чиз однажды — чиз навсегда, верно? — заметил он, пристально глядя на нее.

— Вовсе нет, это неправда.

— Не лги мне! — Он вскочил и теперь возвышался над ней, огромный, черный и опасный, как бык на арене. Потом он принялся расхаживать взад и вперед, на ходу продолжая что-то говорить, то и дело останавливаясь, чтобы погрозить кому-то невидимому пальцем или потрясти кулаком. — Кстати, как, по-твоему, девушка, что означает слово «ниг»? Имеется в виду расовая или религиозная принадлежность?

— По-моему, расовая.

— А вот и нет, религия. Это все равно, что евреи. Да и быть белым, в общем-то, тоже религия. И могу одним словом объяснить тебе, в чем заключается эта белая религия.

— В чем же? — осторожно осведомилась Джоан.

— В лицемерии. — Повисло долгое молчание. Перси ждал, пока смысл его слов дойдет до девушки. А может, ожидал какого-то ответа. Но она продолжала молчать. — В чем дело? — наконец поинтересовался он. — Что, говорить разучилась? Неужели ты вот так и будешь сидеть и делать вид, будто это не тебя только что обозвали лицемеркой? — Он нагнулся. Поднял с пола игольный пистолет и направил его на Джоан.

— Неужели ты и впрямь убьешь меня?

— Я уже спас тебе жизнь, и теперь она принадлежит мне. Значит, я волен распоряжаться ей, как мне заблагорассудится.

— Я явилась сюда вовсе не за тем, чтобы причинить тебе хоть какой-то вред. Я просто хотела записать кое-какие песни…

— Я не знаю никаких песен, — холодно ответил Перси.

— А может, если бы я прокрутила в своем шоу кое-что из вашей музыки, это пошло бы на пользу движению?

— Я ведь уже сказал, я не знаю никаких песен! — Как бы подчеркивая сказанное, он помахал пистолетом. — А твое шоу я видел, и знаешь, что я о нем думаю? — Он молча плюнул себе под ноги. — У тебя там играют белый джаз, а это полная бессмыслица. Бессмысленный шум, полная чепуха. Да ведь ты и сама не веришь в то, что говоришь там, верно? Ты и сама презираешь людей, которым нравится твое шоу, да и себя презираешь за то, что там происходит.

— Я просто стараюсь заработать на жизнь, — выдавила она.

— Сам не знаю, почему я сразу не пристрелил тебя. Ведь я бы просто оказал тебе услугу. Господи, да я бы лучше умер, чем жил такой медузой, как ты. — Но он так и не выстрелил, и она знала — почему. Похоже, ему нравилось мучить ее, с помощью своих телепатических возможностей исследуя самые потаенные закоулки ее сознания, куда она и сама-то не решалась заглядывать. — Думаю, это нечто вроде благодарности, да, именно. Я искренне благодарен тебе за все, что ты сделала для моего народа — за долгие века. Вы старались не допустить моих братьев в свой мир, не дать им возможности стать такими же, как вы. Так что спасибо тебе, белая чизка, спасибо. Благодарю…

— Может, хватит, а? — наконец рассердившись, огрызнулась она.

— Показываешь зубки, да? Значит, ты еще не конченый человек. Может быть, даже в тебе течет капелька ниговской крови, белая чизовская девушка. Хочу оказать тебе услугу и позволить присоединиться ко мне. Я хочу дать тебе шанс — перестать лгать, подняться с колен и стать настоящим человеческим существом. Что ты на это скажешь?

— Даже не знаю, — ответила она.

— Вот именно — не знаю. Но я хочу преподать тебе урок, потратить толику своего драгоценного времени и терпения в слабой надежде, что в той белой каше, которую ты называешь своей «личностью», возможно, обнаружатся хоть какие-то признаки настоящего цвета. Послушай, мне известно, какое ты получила воспитание. Думаешь, я не знаю, что твои однокровки сделали с тобой? Я знаю, как тебя дрессировали — вроде собаки и кошки Я знаю, как тебя учили говорить «спасибо», когда кто-нибудь, битком набитый оккупационными бумажками или ооновскими долларами, наступал тебе на лицо. Я знаю, как мерзко у тебя на душе. Ты чувствуешь себя опустошенной, бессильной и беспомощной. Неудивительно, что после этого тебе, чтобы завоевать хотя бы видимость расположения других людей требуется столько денег. Неудивительно, что вся эта известность нужна тебе затем, чтобы доказать самой себе, что ты действительно существуешь. Послушай, я собираюсь вложить в твои руки оружие и дать шанс поквитаться с теми белыми ублюдками, которые все это с тобой проделали. — С этими словами он вдруг протянул ей свой пистолет рукоятью вперед, а когда она неуверенно взяла его, отступил назад и улыбнулся.

— А вдруг, — наконец сказала Джоан, — вместо этого я пристрелю тебя?

— Нет. Смелости не хватит. — Но очевидно, он все же увидел что-то в ее сознании, нечто практически неуловимое, то, чего даже она сама не осознавала. Внезапно он так же резко, как и отдавал пистолет, забрал его обратно. — Линкольн! — позвал он, и тут же появился его заместитель. Должно быть, сообразила Джоан, он все это время подглядывал и подслушивал. — Убери с глаз моих долой эту белую чизку. А то если я увижу ее еще раз, могу не сдержаться и просто раздавлю ее каблуком.

Когда они с Линкольном вышли, Джоан, потрясенная и недоумевающая, спросила его:

— Что с ним такое? С чего это он так взбесился?

Линкольн рассмеялся.

— И где же твоя женская интуиция, детка? Перси много лет таскал в бумажнике твое фото — во всяком случае, все те годы, что мы с ним знакомы. Ты его единственная любимая, давно потерянная мечта… И, оказывается, чизка. Причем, чизка совершенно безнадежная . И если ты считаешь, что это не смешно, то, значит, у тебя вообще нет чувства юмора.

Маршал Коли, Военный Администратор оккупированной территории Теннесси, вслух сказал офицерам своего штаба:

— Как вам известно, мы уже несколько месяцев разрабатываем операцию, целью которой является поимка ниговского лидера, Перси Х. В результате нам до некоторой степени удалось установить, где и в какое время он бывает. — Маршал языком указал на огромную настенную карту провинции. Цветом были выделены районы, где до сих пор скрывались остатки индейских племен и непокоренные ниги.

К карте прикрепили светящуюся фишку, приблизительно обозначавшую нынешнее местонахождение Перси Х.

— Наша операция, — продолжал маршал Коли, — как вам известно, называется «Операция “Дерьмо Кошачье”». Это терранское выражение, связанное с крайне неприятной субстанцией. Дело и нам предстоит крайне неприятное, поскольку затянулось на неоправданно долгий срок. — При этих словах он вытянулся почти вертикально, балансируя на кончике хвоста, чтобы подчеркнуть важность того, что собирается поведать подчиненным. — «Операция “Дерьмо Кошачье”», — возвестил он, — войдет в свою решающую фазу в 23.00 по теннессийскому времени. Наши штурмовые бригады бесшумно высадятся в указанном месте, достигнув его с помощью индивидуальных летательных трубок, и окружат пункт, где скрывается преступник. — Он помолчал, затем продолжил: — Это момент, к которому я готовился на протяжении своего пребывания в должности Военного Администратора данной территории. В одиннадцать ноль-ноль начнется осуществление всех наших заранее подготовленных тактических операций. После этого… — тут он в возбуждении защелкал языком, — …либо мы захватим Перси Х, либо нет. В любом случае, другой возможности у нас не будет. — И поспешно добавил: — Я имею в виду, в рамках военной юрисдикции данной территории. Как поведет себя прибывающий мне на смену гражданский администратор, мне неизвестно. «Но, — подумал он, — через наших чизов, внедрившихся в ряды нигов, я хорошо узнал Перси. Узнал многое, хотя благодаря телепатическим способностям Перси ни одному из наших агентов не удалось подобраться настолько близко к нему, чтобы попытаться убить его и даже получить информацию об операциях, которые он разрабатывает со своим штабом».

Коснувшись кончиком языка соленоидного выключателя, он привел в действие стоящий на столе вспомогательный проектор. На противоположной стене появилось цветное трехмерное фото Перси Х, сделанное с помощью телеобъектива. На снимке Перси развалился в кресле, беседуя со своими младшими командирами.

— Конечно, все терранцы, как правило, очень похожи друг на друга, — заметил маршал. — Но обратите внимание на волевой подбородок, широкую улыбку сознающего свою силу человека. Он не обычный терранец. — «И, скорее всего, — вдруг пришло ему на ум, — сдастся последним. Когда столько узнаешь о человеке, это становится совершенно очевидным». — И, чтобы обеспечить успех операции «Дерьмо Кошачье», — продолжал он, — я в первый и последний раз за успешное завершение дела, потребовавшего стольких трудов и тщательнейшего планирования, предлагаю вознаграждение.

При этих словах все присутствующие уставились на него.

— С присущей мне неизмеримой щедростью я предлагаю вознаграждение в сумме десяти тысяч тулебов тому сущику, который сумеет выполнить поставленную перед штурмовиками задачу. Налогами указанная сумма, естественно, не облагается. — Он с удовлетворением отметил, как лица офицеров озаряются желанием услужить, твердым намерением получить награду, решимостью стать тем, кто ее получит… И понял, что в этот критический час после стольких фальстартов сделал, наконец, правильный ход. Он вычитал в терранских книгах по психологии, как мотивировать личность. — Известите своих подчиненных, — начал он, — что если эта столь тщательно подготовленная операция провалится, все они будут смунгированы. А вы, вы, привыкшие нежиться в своих выстеленных мягким войлоком нишах, представляете себе, что значит быть смунгированным? — Тут он зловеще уставился на них, пристально изучая перепуганные лица офицеров.

Все черви, как один, дружно закивали. Каждый ганимедский военнослужащий слышал о внесудебной квазиюридической процедуре, обычно заканчивающейся колоссальным штрафом и двумя столетиями ссылки на какой-нибудь лишенный атмосферы булыжник в поясе астероидов.

Кроме того, здесь пахло деньгами. «Посади их задницей на атомный реактор, близкий к взрыву, — сказал себе Коли, — и одновременно дай им вызывающий привыкание наркотик или „капусту“ (это тоже терранский термин, означающий деньги) и они клюнут. И…».

«Да ведь иначе я поступить и не мог, — вдруг осознал он. — Особенно теперь, когда стало ясно, что наш так называемый агент, эта самая Джоан Хайаси, с самого начала вела двойную игру. Вдруг бы выяснилось, что несмотря на его собственные телепатические способности, маршала обвела вокруг пальца (еще одно терранское выражение) самая обычная терранка?» Он все еще не мог понять, как ей это удалось. Было совершенно ясно, что одно дело — читать мысли, и совсем другое — понимать их, особенно, если речь шла о мыслях представителей совершенно иной расы.

«Но теперь благодаря варварскому таланту этого льстивого лизоблюда Гаса Свенесгарда, она, сама того не сознавая, все же привела меня к нему. Если же нет, то окажется, что это она меня использовала… а не я ее».

— Операция, — заявил он, — будет развиваться по обычной схеме, которая до сих пор оказывалась столь эффективной в других районах этой планеты. Сначала со спутника, проходящего над указанным районом, будут выпущены беспилотные гомотропные снаряды-дротики. Они не будут убивать, а лишь парализуют нигов. Затем, когда территория противника будет сочтена безопасной … — Он бубнил и бубнил. — И в заключение, — наконец стал закругляться маршал, — позвольте вас предупредить: шкура Перси Х ни в коем случае не должна быть повреждена. Никаких ожогов, отверстий, разрывов и пятен, в общем, не должно быть никаких дефектов. Всем понятно? Это вопрос высочайшего эстетического значения, а не просто обычная политическая или военная операция. Нет, во-первых и прежде всего — это охота за ценнейшим художественным сокровищем.

Становилось холодно. Холодно, сыро, к тому же спустился туман, почти скрывший из виду леса, покрывающие горные склоны. Однако ниги не могли рисковать, разводя костры. У гани имелись чувствительные детекторы тепла, которые мгновенно засекли бы огонь костра даже сквозь затягивающие небо тучи. Чтобы согреться, ниги сбились в кучки, накрылись одеялами и ветхими спальными мешками, сохраняя максимум драгоценного тепла своих тел.

Некоторые негромко переговаривались между собой, другие спали, хотя у большинства давно выработалась совершенно необходимая привычка спать днем и бодрствовать по ночам.

Джоан Хайаси и Перси Х лежали среди груды человеческих тел, укрывшись старой шинелью.

Обнимающий девушку Перси сказал:

— Заставить мужчин касаться друг друга не только трудно, но и очень опасно. Зато когда они, наконец, решаются, это оказывается очень приятным ощущением, возможно даже, самым приятным на свете. Но мы, люди, всегда боялись друг друга. Нам хотелось думать о себе, как о бесплотных духах или разумах, покоривших материю, а вовсе не как о стаде животных, сбивающихся в кучу, чтобы согреться. Я очень благодарен гани за…

— Боже, до чего же холодно! — стуча зубами, заметила Джоан.

— Скажи спасибо, что еще можешь хоть холод ощущать. По крайней мере, ощущаешь хоть что-то.

Рядом с ними кто-то принялся напевать себе под нос.

— А не смогут детекторы ганийцев засечь этот звук? — спросила Джоан.

— Всегда шумит ветер, — ответил Перси, — поют птицы, рычат или воют хищники, поэтому гани довольно трудно определить источник отдельного звука.

К поющему присоединился еще один голос, потом еще один и еще. Ничего подобного ей еще слышать не приходилось. Долгие прерывистые стоны струились без перерыва, становясь то тише, то громче, накладывались на ритм, который скорее подразумевался, он напоминал биение какого-то огромного общего сердца. Никакой устойчивой мелодии вроде бы не было, и каждый из поющих вступал и смолкал, когда вздумается.

К хору присоединялось все больше голосов. Темп возрастал. Кое-кто начал отстукивать ритм ладонями по телу. У Джоан красота этой музыки отдавалась щемящей болью в груди. Ее сознание отчаянно сопротивлялось, металось, как тонущий человек, но музыка подчинила ее эмоции, захватила их и швырнула вниз, как тростинку в водопад.

— Давай, — мягко предложил Перси, — записывай. Очевидно, ему было известно, что на руке у нее микроминиатюрный магнитофон, замаскированный под наручные часы. — Прихватишь с собой на обратном пути. В конце концов, какая разница! — Он, по-видимому, тоже был до глубины души тронут пением. — Если этим червякам все же удастся покончить с нами, то останется хоть наша песня, чтобы вам, чизам, было стыдно, чтобы вы знали, как поют настоящие мужчины.

Он ласково погладил ее по голове и вдруг замер. Под рукой он ощутил что-то крошечное, круглое и явно металлическое, нечто, застрявшее у нее в волосах.

— Ой! — вскрикнула она, когда Перси резким рывком выдернул непонятный предмет из волос. Чиркнув спичкой, он в ее неверном свете быстро и умело осмотрел его.

— Радио, — пробормотал он, а затем зашвырнул куда-то в темноту. Вскочив, он крикнул своим людям: — Быстрее! Вставайте! Нужно рассеяться! На этой чертовой девчонке-чизке оказался жучок! Возможно, в эту самую минуту они уже окружают нас!

Не колеблясь ни секунды, все разбежались в разные стороны с оружием наизготовку. Джоан тоже метнулась прочь, стараясь не выпускать из виду широкую спину Перси.

— Не оставляй меня, зануда, — крикнула она, задыхаясь, споткнулась и едва не грохнулась на землю, покрытую туманом.

В небе появился огонек, похожий на падающую звезду, хотя и был явно ближе к земле, чем падающая звезда.

— Перси, берегись! — закричала Джоан. Это был миниатюрный заостренный автономный дротик, несущийся вниз на головокружительной скорости и старающийся отыскать одного конкретного человека — Перси Х.

Линкольн вскинул лазерное ружье и первым же выстрелом почти автоматически сжег несущийся вниз дротик.

— Еще один! — рявкнул Перси. — Вон там, справа. — В голосе его не чувствовалось испуга, вот только выкрикнул он это чересчур поспешно и пронзительно. — Третий. Близко, слишком близко. Все их нам не сбить. — Последние слова прозвучали совершенно равнодушно, просто как констатация факта, без каких-либо эмоций. В его голосе не чувствовалось даже отчаяния. Перси Х выстрелил практически одновременно с Линкольном. Оба нига стреляли и стреляли, и, тем не менее, смертоносная туча гомотропных дротиков продолжала спускаться все ниже и ниже. Ганийское оружие, сообразила Джоан. Еще времен войны его прозвали Гарпуном. С его помощью тогда одного за другим уничтожили многих выдающихся терранских ученых и военных деятелей.

Припав на одно колено, Перси поспешно отстегнул закрепленный на лодыжке пакет. Сильно чиркнув им о твердую землю, он воспламенил устройство, оно щелкнуло, и густой дым начал затягивать воздух.

Самим «гарпунам» дым, конечно, не вредил, зато в условиях нулевой видимости они попросту теряли из виду цель и теперь били по земле наугад. Разве что один или несколько из них уже успели намертво ухватить цель.

Но Линкольну было уже все равно. Джоан слышала, как он вскрикнул и упал. Затем вскрикнул и Перси, повалившись на жесткую траву. На мозговые излучения самой Джоан ни один из дротиков настроен не был, поэтому она пока оставалась цела и невредима. Хотя и в нее мог угодить какой-нибудь из дротиков, сбитых с толку дымом. С трудом пробираясь в искусственных сумерках, она поспешно двинулась туда, откуда донесся вскрик Перси. «Это моя вина», — мрачно твердила она себе.

Однако сейчас ей было просто не до размышлений. Сама не понимая, откуда взялись силы, она ухитрилась, тяжело дыша, полуоттащить-полуотнести Перси на несколько ярдов в сторону. Ноги ее дрожали, она с трудом, часто спотыкаясь и поскальзываясь на камнях, тащила нига через невидимый лес вниз по склону, все дальше и дальше, совершенно не представляя, куда направляется. Она знала лишь одно: нужно действовать быстро. Вслепую, ни на что не надеясь, Джоан продиралась, оступалась, падала, но все же тащила за собой безжизненное, но не мертвое тело. Это она знала точно, поскольку количество токсина в дротиках обычно незначительно. Тащила в какое-то другое, неизвестное ей место.

Впереди она заметила какой-то силуэт. «Ниги», — подумала она с облегчением, и с трудом выдавила:

— В Перси угодил «гарпун». Я пытаюсь утащить его как можно дальше от места боя. — Она буквально задыхалась от напряжения.

Высокая, облаченная в металлические доспехи фигура, похожая на какое-то искусственное насекомое, произнесла:

— Дальше ты его не унесешь, — и вскинула руку, направив оружие на Джоан. — Это не парализует, — сказал незнакомец на безупречном английском, разве что излишне отчетливо выговаривая слова. — Ты — моя пленница, терранка. И он тоже. — Существо указало на неподвижную фигуру у ног Джоан. — Особенно он.

Глаза-щелочки вдруг вспыхнули, освещая все вокруг, чтобы изображение можно было передать в Главный штаб ганийцев. Изображение уже передавалось — она слышала характерное жужжание, аппаратуры.

Нагнувшись, она выхватила из-за пояса Перси пистолет. Она знала, что внутри металлического панциря скрывается сущик, и была полна решимости либо прикончить его либо погибнуть самой. Она выстрелила в упор.

Но пуля со звоном отскочила от блестящей брони сущика, не причинив тому ни малейшего вреда. Казалось, он вообще не обратил на выстрел ни малейшего внимания, а продолжал транслировать изображение Перси.

Джоан Хайаси без малейшего успеха разрядила в высящуюся перед ней фигуру всю обойму, а затем швырнула в сущика и пистолет. И после этого, совершенно беспомощная, неподвижно замерла возле по-прежнему неподвижного тела Перси Х, лежащего у ее ног, подобно сломанной кукле.

6.

Личный секретарь маршала Коли подполз к шефу, поднялся на кончике хвоста и передал маршалу конфиденциальное сообщение.

— Сэр, к вам некто Меккис, ганимедец, утверждающий, что он гражданский администратор, которому поручено сменить вас.

Очевидно, время его вышло. Причем, гораздо раньше, чем он предполагал. Но, возможно, искусно затягивая время, ему удастся выиграть несколько лишних часов… Ровно столько, сколько необходимо для завершения операции «Дерьмо Кошачье». Коли скользнул на противоположный конец офиса, при помощи низко расположенной ручки, которая реагировала исключительно на прикосновение его языка, распахнул дверь в приемную и окинул взглядом своего сменщика.

Тот оказался серым соотечественником мрачного вида. Явно терпеливый и неглупый, а кроме того — гораздо более пожилой, чем сам маршал. Он ждал совершенно спокойно, с большим достоинством и как будто даже не заметил в приемной развлекательных лент для посетителей. Так же не обращал он внимания и на нескольких привлекательных и хорошо ухоженных секретарш. Рядом с ним лежал толстый портфель с длинным ремнем. А снаружи в ярко освещенном дворе дожидалась целая стая летунов, медленно поднимавших и опускавших крылья.

«Неплохо обучены, — подумал Коли. — У них хороший хозяин — они не порхают туда-сюда, создавая ненужную суету. Явно очень породистые, и обошлись владельцу в целое состояние». Выходило, что это и впрямь был преемник Коли, гражданский администратор.

— Мистер Меккис? — спросил маршал Коли.

Голова гостя откинулась назад, изо рта метнулся язык, полыхнули широко расставленные глаза, в которых отражались уныние и какая-то растерянность, как будто Меккис смотрел не совсем на него, а скорее — сквозь него. Впечатление такое, решил маршал, будто его преемник обладает способностью видеть весь жизненный путь человека, предугадывать его судьбу. Возможно, это каким-то образом связано с возрастом. «Мудрость, — решил он. — Да, скорее всего, именно мудрость, а не просто знание, как информация, записанная в компьютере, лежит за этими зелеными фасеточными глазами». Он вдруг почувствовал себя как-то неуютно.

— Хотите вступить в должность прямо сейчас? — поинтересовался Коли. Он снова представил себе роскошную, толстую и покрытую пушком шкуру Перси Х. Сейчас она постепенно превращалась в далекую несбыточную мечту.

— Честно говоря, — отозвался Меккис, — я бы действительно предпочел принять дела немедленно, а потом отдохнуть. На корабле мне что-то не спалось.

— Тогда прошу в мой офис, — пригласил Коли. Когда они оказались в кабинете, он велел: — Две чаши настоящего испанского шерри. — Пока один из его сущиков наполнял чаши, он пояснил: — Это из Испании, из самого Пуэрто-Санта-Мария. Так называемое «нинья» — светло-золотистое и умеренно сухое. — Сделав несколько глотков, маршал добавил: — Я предпочитаю употреблять его при комнатной температуре, но можно пить и…

— Ваше гостеприимство, — заметил Меккис, вежливо пригубив из чаши, — просто исключительно. Но, может быть, все же перейдем к передаче дел?

— Да, вот, например, истребители.

Удивленный Меккис заметил:

— Но мне ничего не сообщали ни о каких истребителях.

— Ну, разумеется, это же не настоящие истребители — это просто модели, сами видите. Времен Первой мировой войны.

— Что еще за Первая мировая война? — поинтересовался Меккис.

Подползая к длинному низкому столу из полированного дерева, маршал Коли пояснил:

— Эти модели из редкого ныне пластика двадцатого столетия, причем, повторено все до мельчайших деталей. Несравненная работа. — Он знаком велел помощнику принести модель и сказал: — К сожалению, секрет изготовления такого пластика давно утрачен. Эти модели позволяют мне изучать историю развития истребительной авиации в период Первой мировой войны. — Он щелкнул языком в сторону модели, которую помощник демонстрировал Меккису. — Это был первый настоящий истребитель «фоккер-айндеккер». Видите, у него одинарное крыло. — Он указал на плоскость, поддерживаемую подкосами.

— Хм-м, — без всякого выражения промычал Меккис — сейчас он пытался телепатически просканировать маршала, но тот успешно блокировал все его попытки. Можно было различить только смутные образы самолетов. «Возможно, — подумал Меккис, — это и не сознательная блокировка, а действительно то, чем занято его сознание».

— До декабря 1915 года Антанта не располагала ничем, что могло бы сравниться с «фоккер-айндеккерами» I, II и III.

— Кстати, — спросил Меккис, — а как они ведут свое летосчисление?

— От даты рождения Иисуса Христа, единственного Сына Божьего.

— Вы обо всем говорите так, — сухо заметил Меккис, — будто уже превратились в аборигена. Неужели вы верите во всю эту божественную чушь?

Маршал Коли наполовину выпрямился, пару раз с достоинством качнулся из стороны в сторону и сказал:

— Сэр, на протяжении последних лет я здесь, на Терре, являлся англокатоликом и ежемесячно причащался.

Меккис поспешно перевел разговор на сравнительно безопасную тему моделей аэропланов. Ведь новообращенные в местные религиозные культы порой становились крайне фанатичными.

— А это что за самолет? — спросил он, смыкая челюсти на хвостовой части биплана.

Маршал Коли прикрыл глаза и ответил:

— Не позволите ли демонстрировать экспонаты этой редкой, можно сказать, уникальной коллекции моему опытному помощнику, сэр? А то я страшно беспокоюсь за их сохранность.

— Тысяча извинений, разумеется. — Меккис осторожно поставил биплан на место. На фюзеляже не осталось ни единой царапинки от зубов.

Маршал снова пустился в объяснения по поводу авиации времен Первой мировой, и лишь через полчаса Меккису все же удалось вернуться к вопросу о передаче дел.

— Ну что ж, маршал, думаю, достаточно о войне. Я все же хотел бы вступить в права руководителя этой территории…

— Погодите, — Коли коснулся кнопки, и секция стены откатилась в сторону, открывая бесконечные ряды масштабных моделей самолетов. — Эта часть моей коллекции посвящена знаменитым самолетам периода между Первой и Второй мировыми войнами. Для начала познакомимся с моделью «форд-три-мотор».

Помощник, демонстрируя Меккису «форд-три-мотор», с благоговением заметил:

— У него есть еще и коллекция моделей самолетов Второй мировой войны.

— Я… я просто потрясен, — с трудом выдавил Меккис.

Но Коли, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Само собой, я не смогу перевезти эту совершенно бесценную коллекцию моделей на Ганимед, поскольку во время перелета им будет причинен непоправимый вред, сами знаете, как летают эти наши беспилотные гомеостатичные грузовые корабли. — Он взглянул на Меккиса. — Поэтому я оставляю свою коллекцию моделей, все до единой, даже модели истребителей времен Второй мировой, вам.

— Но, — запротестовал Меккис, — вдруг я разобью один из экспонатов?

— Не разобьете, — тихо сказал маршал. Тем дело и кончилось.

В этот момент Меккис телепатически заметил снаружи какую-то суматоху.

— Сущики взяли кого-то в плен, — сказал он. — Думаю, лучше распорядиться привести его сюда.

Коли побледнел. Великолепная шкура была так близка, но в то же время так недоступна.

— А, по-моему, лучше подождать, пока…

— Если вы всегда ведете дела таким образом, то, наверное, мне лучше приступить к своим обязанностям немедленно. Официально я принимаю всю полноту ответственности с момента прибытия. — Он чувствовал, что Коли страшно не хочется, чтобы он узнал о причине суматохи. И именно поэтому настаивал на своем.

— Хорошо, — наконец буркнул Коли.

Меккис как раз рассматривал модель биплана 1911 года с толкающим винтом, когда маршал Коли, тяжело дыша, вернулся в кабинет. За ним ввели терранца с очень темной, почти черной кожей. Ниг.

— Администратор, — с порога начал Коли, — в ходе операции, начатой мной еще до того, как вы прибыли сменить меня на посту верховного правителя территории Теннесси, я добился полного успеха, нанеся последний и решительный удар. Результат граничит буквально с чудом. Вам известно, кто этот терранец?

Меккис попытался оторваться от масштабных моделей древних аэропланов. И понял, что не может. Один из экспонатов представлял собой даже не модель, а примитивную черно-белую фотографию. На ней был заснят хрупкий древний самолет, приземляющийся на палубу корабля. Он прочитал подпись под снимком, и узнал, что 18 января 1911 года совершена первая посадка…

Едва ли не колесом прокатившись к дальней стене кабинета, маршал Коли принялся нажимать кнопку за кнопкой. Открывались все новые и новые стенные шкафы, о существовании которых Меккис даже не подозревал, и уж тем более, еще не осматривал.

— Старинные автомобили, — резко бросил Коли. — Начиная с «Пежо» 1898 года и далее. Их осмотр займет часы, а то и дни, а когда вы закончите с ними, можете приступить к изучению моей коллекции паровозов в офисе 4-а. — С этими словами он резко развернулся и скользнул обратно. Меккису еще не доводилось встречать соотечественника-червя, который настолько стал бы рабом своей страсти к коллекционированию. — Я настаиваю на том, чтобы вы официально известили руководство об осуществленном под моим руководством захвате лидера мятежных нигов Перси Х, а также подтвердили, что именно я, таким образом, являюсь единственным и безусловным владельцем этого наделенного четырьмя конечностями терранца, с которым могу поступать, как мне заблагорассудится.

В тщательно заблокированных мыслях маршала Меккис все же уловил мысль, которая отдаленно попахивала изменой: Коли хотел бы знать, кому в случае конфликта решат подчиниться войска — Меккису или все же ему? Вслух он сказал:

— Поверьте, маршал, я ничуть не против. Мне совершенно ясно, что вы из тех, кого называют коллекционерами… Совершенно определенный подтип личности. Даже то, что вы обратились в эту более чем странную террранскую религию, может быть сочтено проявлением инстинкта коллекционера… Позвольте, сэр, я попытаюсь догадаться… Вам хочется заполучить шкуру Перси Х, чтобы повесить ее на стену. Пожалуй, это действительно стало бы замечательным трофеем — эти зубы и все остальное. Не так ли, маршал? Ведь тела многих половозрелых аборигенов-мужчин имеют рудиментарный волосяной покров, особенно на груди… Как, впрочем, и в других местах.

Все присутствующие в кабинете смолкли и уставились на него. Перси Х расхохотался. В его сочном, веселом смехе не ощущалось ни малейших следов язвительности или злобы. И веселый его взгляд был неотрывно устремлен на Меккиса. Улыбка предназначалась именно Меккису, только ему, и было совершенно ясно, что подобный взгляд может бросать лишь одно разумное существо на другое.

Меккис даже представить себе не мог причины столь веселого расположения плененного мятежника. Он был одновременно озадачен и поражен подобной реакцией — неожиданной и загадочной. Он попытался разобраться в мыслях этого человека, но обнаружил, что мысли того идеально заблокированы. Это могло означать лишь одно: Перси Х — один из крайне редко встречающихся представителей терранских телепатов.

— Так я могу считать, что он мой? — сдавленно спросил Коли.

— Нет.

— И почему же?

— У меня другие планы в отношении этого двуногого, маршал — отозвался Меккис. — Причем, я уверен, знай вы об этих планах, вы были бы решительно против. — Обращаясь к охране, он продолжал: — Поместите этого пленного терранца с максимально возможными удобствами там, где можно было бы провести надлежащий допрос. Завтра, когда я, наконец, как следует отдохну, я намерен обсудить с ним целый ряд неотложных вопросов.

Когда Перси Х увели, сущик, захвативший его в плен, сказал:

— Господин администратор, вместе с ним мы пленили еще одного аборигена. Это женщина, причем белого типа, то есть, я хочу сказать, из той их разновидности, что враждебно относится к нигам. Предварительные данные говорят о том, что она — известная телеведущая…

— После, после, — ответил Меккис и только тут понял, насколько устал.

— Расстрелять ее! — проскрежетал маршал Коли.

— Нет, — оборвал его Меккис. — Передайте ее в… — Он никак не мог вспомнить название контрразведки, действующей на этой колонизированной планете. — Короче говоря, в соответствующие органы, — наконец закончил он.

— Но она — предательница, — настаивал маршал. — И должна быть расстреляна.

— Коли, — сказал Меккис, — успокойтесь. Мне вспоминается одна старинная земная поговорка. «Предавший однажды, предаст и дважды». Или что-то вроде этого. Бескровное завоевание врага как раз и предполагает умелое использование предателей, а я вовсе не поклонник излишнего насилия. — Ему вспомнилось то, что ему рассказывали о терранской психологии. Если ему не изменяет память, на этой планете существует место, которое оккупационные силы в шутку прозвали «Школой чизов». Руководит там терранский психолог по имени Балкани. Девушку можно отправить прямо туда, что же касается Перси… Он сначала побеседует с ним, попытается прочитать мысли и разобраться, что тот из себя представляет.

Меккис всегда считал себя азартным игроком. Но и карты порой подтасовать не мешало.

Чуть позже, отдохнув, администратор Меккис распорядился привести к нему в кабинет терранца. Теперь они оказались наедине, наконец-то избавленные от действующего на нервы маршала Коли.

— Ну, и чего вы от меня хотите? — не присаживаясь, спросил Перси.

— Понимания, — ответил Меккис. — Вы телепат. Если кто-нибудь и может перекинуть мост через пропасть непонимания, разделяющую наши расы, то это как раз телепаты.

— Нет, я задал совершенно конкретный вопрос, — настаивал Перси. — Чего именно вы от меня добиваетесь?

Червь сделал движение, отдаленно напоминающее пожатие плечами, потом сказал:

— Переходите на нашу сторону.

В этот момент Перси смог уловить в сознании администратора смутную картинку: он, преследуемый ганийцами и глубоко ненавистный им ниг, становится императором всей территории Теннесси. Он правит всеми белыми и даже частью ганийцев из нижних каст.

Трудно было предложить Перси что-то такое, что больше бы отвечало его амбициям.

— Вижу, вы меня поняли, — заметил Меккис с едва заметной ноткой удовлетворения в голосе. — Так каков же будет ваш ответ? И помните, в принципе, вас никто не торопит, можете обдумывать мое предложение хоть несколько дней. Если потребуется, то хоть несколько недель. Лично у меня времени хоть отбавляй. Но пока вы думаете, нашим войскам придется продолжать операцию против ваших людей там, в горах. Каждый лишний день будет означать новые неизбежные жертвы, плюс…

В этот момент Перси бросился на него.

Меккис попытался уклониться, но тщетно. Огромный чернокожий терранец всем телом обрушился на него, едва не оглушив. Меккис почувствовал сильные пальцы, сжимающиеся у него на горле, он начал задыхаться… За мгновение до того, как потерять сознание, он успел заметить толпу сущиков, накинувшихся на терранца.

— Убить его! Убить! — истерично вопили сущики, но Меккису с трудом удалось выдавить:

— Нет, просто держите его. Все в порядке. Просто он немного перевозбужден, вот и все.

Хотя Меккис и был довольно сильно помят, он все же сумел сохранить спокойствие и скользнул обратно в свою нишу за столом.

— Очень жаль, что приходится идти на это, — сказал Меккис Перси чуть дрожащим голосом, — но, боюсь, прежде чем мы вернемся к этому разговору, вам придется пройти курс психотерапии, которая поможет избавиться от склонности к насилию. Однако думаю, вам приятно будет узнать, что лечением займется человек, которого и терранцы, и ганийцы считают виднейшим психоаналитиком нашего времени. Я говорю о докторе Рудольфе Балкани.

На мгновение мысленная защита Перси Х исчезла, и Меккис ощутил мелькнувший в сознании нига приступ страха.

«Какой приятный сюрприз, — с удовлетворением отметил Меккис. — А то мне уже начало казаться, что эта скотина вообще ничего не боится».

В тишине убогого номера Пола Риверза доктор Ньюком медленно и осторожно снял с головы Пола мыслеусилитель.

— Ну, как? — спросил Ньюком. — Удалось связаться с Перси Х?

— Да, — кивнул Пол Риверз. — Но я только слушал. Связаться даже не пытался. Ситуация непростая, похоже, сущики все же захватили его в плен и доставили к властям.

— Это плохо, — заметил Ньюком. — Надо было пытаться пробиться к нему раньше.

— Эта ваша штуковина все еще чересчур избирательна и узконаправленна, — пожаловался Пол. — Сам не понимаю, с чего это я решил, будто удастся пробиться к нему с первой попытки. «И вот результат, — продумал он. — Если кто-то и может сломить человека, то это именно Балкани. Рудольф Балкани принадлежит к школе терапии, к которой я бы и близко не подошел. Правда, следует отдать ему должное — результатов он добиваться умеет. Всегда гораздо легче ломать, а не строить или хотя бы поддерживать состояние вещей. Человеку требуется значительное время, чтобы вырасти и повзрослеть, но убить его можно за какие-то мгновения».

«К тому же, — подумал он, — если Перси станет чизом, то это, скорее всего, будет для него даже хуже, чем если бы с него сняли кожу. Когда потенциальный спаситель рода человеческого вдруг переходит на другую сторону…».

— Невозможно получить сразу все, — заметил Ньюком. Он выдернул шнур усилителя из сети и собирался уходить.

— Я еще не закончил, — ответил Пол.

— Но ведь они уже захватили Перси.

— А хотите отправиться со мной в Норвегию? — спросил Пол. И, не дожидаясь ответа, стал поспешно укладывать свой чемодан.

7.

Войдя с яркого солнечного света в полутемный холл, Джоан Хайаси поняла, что почти ничего не видит.

Охранник сказал:

— Сюда, мисс Хайаси, — и распахнул какую-то дверь. В комнате, где она оказалась, было, пожалуй, даже еще темнее, чем в холле, но она все же сумела разглядеть бородатого, довольно тучного человека и начинающего лысеть человека, который подошел к ней, протягивая руку.

— Мисс Хайаси, меня зовут Балкани, — тут же по-деловому начал он. — Доктор Рудольф Балкани. Специалист по глубокому психоанализу. — Они обменялись рукопожатием, и Балкани пригласил ее садиться. Она оказалась в кресле психоаналитика с откидной спинкой, но ложиться не стала, а присела и подозрительно уставилась на смутные очертания фигуры психиатра.

— К какой религии вы принадлежите, мисс Хайаси? — спросил он, неторопливо набивая трубку.

— Ниг-партовскую, — с вызовом отозвалась она. — Не будь я ниг-партом, я бы здесь не оказалась.

— Но вы же во всех анкетах, которые заполняли до сих пор, указывали, что исповедуете буддизм. Значит, с буддизмом покончено?

— Во времена Будды на Земле еще не было никаких ганийцев, — ответила Джоан. — В наше же время человек или ниг-парт, или вообще никто.

— Вообще-то я придерживаюсь иных взглядов, мисс Хайаси. — Он помолчал, раскуривая трубку. — Я вообще не считаю ниг-партизм религией. С моей точки зрения, это, скорее, душевное заболевание, этакая разновидность психического мазохизма.

— И, насколько я понимаю, вы намерены излечить меня от него, да?

— Если вы готовы сотрудничать.

— Мне очень жаль, — сказала Джоан, — но сотрудничество, это именно то, чего вы от меня не дождетесь.

Балкани удивленно поднял брови.

— Почему вы так враждебно настроены, мисс Хайаси. Вам совершенно нечего бояться, ведь, кроме всего прочего, я врач. — Он выпустил тонкую струйку ароматного дыма. — Может быть, вы испытываете чувство вины, мисс Хайаси?

— Нет, — ответила она. — Пожалуй, нет. А вы?

— Да, — кивнул он. — За то, что живу. Все мы, обитатели этой планеты — мужчины, женщины и дети — по идее, должны бы умереть. Нам следовало бы отдать наши жизни, все до единой, но не сдаваться ганийцам. А вы разве так не считаете, мисс Хайаси?

Она не ожидала услышать нечего подобного от психиатра-чиза. На мгновение ей показалось, что этот человек может оказаться другом, тем, кому она может доверять.

— Мы оказались недостойными, мисс Хайаси, — продолжал Балкани. — И, естественно, заслуживали наказания. Мы заслужили это наказание, оно нам необходимо. Более того, мы просто не могли бы жить без него. Верно ведь, мисс Хайаси? Именно поэтому мы и приходим к столь бесполезному делу, как ниг-партизм, и это удовлетворяет таящуюся в наших душах глубокую и фундаментальную потребность в наказании. Но, кроме того, мы испытываем еще более глубокую нужду кое в чем ином. В уходе в небытие. Понимаете, мисс Хайаси, все мои пациенты, правда, каждый по-своему, хотят лишь одного — перестать быть. Всем хочется потерять себя.

А теперь подумайте, мисс Хайаси, как осуществить такое? Вариант лишь один, и это — смерть. Причем, это бесконечно удаляющаяся от человека цель. И именно поэтому она вызывает привыкание. Тот, кто ищет небытия, пытается найти его в наркотиках, в алкоголе, в безумии, в игре, одним словом, в исполнении своей мечты о небытии… Вот только мечта эта никогда не исполняется. Большинству доступно ощутить лишь призрачный привкус небытия — ровно настолько, чтобы возбудить аппетит к большему. Участие в заведомо обреченном на неудачу деле вроде движения ниг-партов, оно представляет собой еще одну, возможно, чуть более тонкую форму всеобщего стремления к небытию.

К концу своего монолога доктор Балкани тяжело дышал, на лбу выступил пот, а лицо неестественно покраснело.

— Если вы и впрямь верите в свои слова, — сказала Джоан, — то могли бы не говорить так громко и не возбуждаться так сильно. — Тем не менее, ему удалось заронить в ее душу страх. А то, что он добавил, напугало ее еще сильнее.

— Кстати, не хотите ли узнать, что собой представляет моя новая терапия, с помощью которой я намереваюсь излечить всех этих несчастных, которые стремятся лишь к небытию? — продолжал Балкани. — Совершенно новое лечение, на совершенствование которого я убил многие годы, и которое, наконец, готов испытать?

— Нет, — ответила она. Фанатичный блеск в глазах доктора наполнил ее душу тревогой.

— Я собираюсь дать им, — уже негромко продолжал он, — именно то, чего они ищут, и то, чего заслуживают. Я намерен подарить им небытие. — С этими словами, он нажал кнопку на столе. В комнате появилось два робота на колесном ходу. В манипуляторах один из них держал смирительную рубашку. Она вскрикнула и начала отбиваться. Но роботы были слишком сильны, слишком массивны, поэтому даже самые отчаянные ее попытки не привели к успеху.

Балкани наблюдал за ее бесполезной борьбой, тяжело дыша, а его руки, когда он набивал трубку, слегка дрожали.

Большинство замков в тюремном отделении психоделических исследований имело секрет, хотя администрация позаботилась, чтобы в дверь помещения, где содержался Перси Х, был вставлен обычный, отпирающийся ключом. К концу первой недели своего пребывания в заключении Перси уже успел прочитать в мыслях своих тюремщиков и запомнить все комбинации замков соседних камер. Некоторое время ему мешало одно: все охранники думали по-норвежски, но потом он догадался, что можно попросту наблюдать их глазами за тем, какие комбинации они набирают.

Но даже для телепата побег был связан со множеством проблем. Хотя эти проблемы, решил он, в принципе, разрешимы. Наверное, придется попытаться вытащить отсюда и Джоан Хайаси… Перси считал, что хотя бы теоретически существует способ добиться любой цели.

Однажды, когда он дремал на койке, в его мозгу раздался голос.

— Вы — Перси Х? — спросил он.

— Да.

Перси насторожился, подозревая ловушку, хотя его интуиция, на которую он чаще всего мог положиться, подсказывала, что говорящий, скорее, друг, а не враг.

— А вы кто? — в свою очередь задал он вопрос.

— Человек, который хочет вытащить вас отсюда. Но если это не удастся, то лучше вам не знать моего имени. Вдруг они найдут способ выудить его из вас?

Мимо камеры прошел часовой. Перси сосредоточился на его мыслях, пытаясь выяснить, обладает тот телепатическими способностями или нет. Оказалось — нет.

— Вы знаете точно, где именно находитесь? — продолжал голос в его мозгу. — Вы в Норвегии, на острове Ульвойя, в нескольких милях от Осло. Мы же находимся в самом Осло, совсем недалеко от вас. Пытаясь нащупать ваше сознание, я получил довольно неприятную информацию. Планируется использовать против вас Джоан Хайаси.

— И каким же образом? — напряженно спросил он.

— Над ней собираются провести психиатрический эксперимент. Во всяком случае, так это называется.

— А вы… — растерянно спросил Перси, — …в состоянии как-то ему помешать?

Ответ Пола Риверза был мягким, и, в то же время, неизбежно жестоким.

— Мы еще не готовы действовать. Так что на данный момент бессильны.

Как раз в этот момент в небольшом гадальном салоне Пола прозвенел звонок. Он сорвал с головы мыслеусилитель и негромко сказал сидящему за приборами Эду Ньюкому:

— Срочно свяжитесь с Центром в Нью-Йорке по защищенному от подслушивания видофону и попросите их поспешить с отправкой аппаратуры, которую я заказывал перед отъездом из Штатов. Если они не вышлют ее немедленно, то могут проститься с заказом. Будет слишком поздно.

Эд выскользнул в соседнюю комнату, а Пол, прежде чем открыть дверь, еще раз удостоверился, что индийская музыка в салоне грохочет достаточно громко, чтобы заглушить звуки, производимые партнером. Затем он отправился в прихожую и приготовился приветствовать посетителя так называемого предприятия, служащего прикрытием на то время, что они работают здесь, пытаясь вызволить вожака ниг-партов и Джоан Хайаси.

Меккис еще раз просмотрел лежащие перед ним выцветшие и покрытые пятнами военные документы. Ничего хорошего он не вычитал.

— Обнаруженное Гасом Свенесгардом оружие, — наконец сообщил он своему сущику-провидцу, — описано в самых общих словах, но, похоже, каким-то образом может воздействовать на мозг. Возможно, именно с ним каким-то образом связаны те странные рапорты от частей, занятых в операции против ниг-партов, в которых сообщается, что партизаны, несмотря на потерю предводителя, продолжают сопротивление.

— Невидимки, — пробормотал пров. — Люди, превращающиеся в животных. Неожиданно возникающие и исчезающие странные чудовища, которых не показывает радар. Все это часть одного и того же — наступающей темноты. О, сэр, у вас почти не остается времени. Девушка Ниоткуда проявит себя на этой планете в ближайшие дни. И она станет первой предвестницей конца.

— А ты уже можешь сказать, кто она? — резко спросил Меккис, на мгновение утративший контроль над собой. — Или где она?

— Нет, этого я сказать не могу, но когда-то она жила на этой территории. Сейчас я ее близости не ощущаю.

— Должно быть, она скрылась в горах, — буркнул Меккис и вновь вернулся к лежащим перед ним документам. Как мог Гас Свенесгард, спросил он себя, быть настолько глуп, чтобы позволить столь опасным устройствам попасть в руки ниг-партов? Возможно, это даже не просто глупость, а глупость, за которой скрывается долгая практика и упорная тренировка.

И в то же время этот человек сыграл важнейшую роль в пленении Перси Х.

— Я должен встретиться с Гасом Свенесгардом, — наконец вслух сказал Меккис. Он уже давно надеялся получить какие-нибудь сведения о Перси Х из психоделических исследований. Чем они там занимаются у себя в Норвегии? Если терранец по имени Балкани не сможет представить ему дееспособного и тихого Перси Х, причем, очень скоро, то операция против ниг-партов может затянуться на долгие годы. Или вообще внезапно обернуться против ганийских оккупационных сил. Это оружие…

А все этот Балкани. Похоже, именно он и разработал принципы, на которых основано действие приборов, воздействующих на сознание. И он же разработал методику развития телепатических способностей у некоторых особо одаренных терранцев, что позволило им стать вровень с опытными ганимедянами.

И это ему, как правило, отсылали чересчур упрямых землян с целью превращения их в полезных чизов.

— Да, и Балкани, — вслух произнес Меккис. — С ним я тоже должен встретиться.

С этими словами он языком надавил кнопку интеркома и отдал приказ разыскать в близлежащих библиотеках труды знаменитого психиатра. Сдавалось, что он обнаружит в них немало интересного.

— Вы хотели видеть Гаса Свенесгарда? — спросил оракул, прерывая его размышления. — Он уже на пути сюда и вскоре будет у вас.

И действительно, десять минут спустя Гас уже сидел в приемной, ожидая аудиенции. Услышав приказ войти, он как будто не удивился. Лихо отдав честь, Гас предстал перед Меккисом, являя собой картину довольного собой верного служаки.

— Могли бы и не отдавать честь, мистер Свенесгард, — вместо приветствия ядовито заметил Меккис. — Военная оккупация этой территории уже завершилась.

— Так точно, сэр, — энергично подтвердил Гас. — Я прибыл к вам для того… — тут он нервно кашлянул, — у меня имеется кое-какая информация, мистер администратор, сэр.

Быстрое сканирование мозга этого человека дало довольно интересные результаты: Меккис обнаружил, что Гас весьма проницательный и очень хитрый тип, то есть обладает качествами, о которых, глядя на него, трудно заподозрить. Если с Перси Х ничего не получится, то, возможно, получится с этим.

— Понимаете, среди ниг-партов у меня есть осведомители, — сказал Гас, проведя по носу тыльной стороной ладони. — И они сообщают мне, что в горах творится множество забавных вещей. А эти штуки, которые они забрали из пещеры, я вам доложу, действительно кое-что!

— Что значит «кое-что»? — обеспокоено спросил Меккис.

— Видите ли, мистер администратор, сэр, они довольно забавно влияют на человеческие мозги. Заставляют людей видеть то, чего нет, и не видеть того, что на происходит на самом деле. Ну, вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. И они развлекаются с приборами, как хотят. Например, один из этих черных дьяволов невидимкой прокрался ко мне в комнату и прямо у меня под носом намалевал на стене черный крест. Ну, думаю, хлебнул я лишку, сэр, но на следующее утро крест по-прежнему тут как тут. Значит, решил я, крест-то настоящий.

— А что означает черный крест?

— А то, что они грозят прикончить меня, если я не стану поступать так, как они скажут. Вот что он означает! — Гас был явно расстроен.

— Я предоставлю вам защиту, — бросил Меккис.

— Я всегда считал, что лучшая защита — нападение. Почему бы вам ни обеспечить меня какими-никакими тактическими силами. — Гнусавый сельский выговор исчез как по волшебству. Теперь посетитель говорил четко и ясно. — Несколько ионокрафтов-бомбардировщиков, автономные дротики, и я сам отправлюсь в гору за этими шельмецами.

— У нас в горах и так действует несколько подразделений. Что вы можете сделать такого, что не могут они?

— Я могу победить, — негромко отозвался Гас. — В то время как вашим ребятам, не в обиду будь сказано, придется плутать по этим горам до морковкина заговенья. Я знаю эти горы, у меня есть свои шпионы. Мне известно, как рассуждают ниги. Я могу найти место, где они прячут новое оружие, эти самые мозготрахи.

Меккис машинально заглянул в мысли человека… и даже вздрогнул от того, что там обнаружил. Самый явный обман: да, Гас действительно желал найти оружие, это верно. Только собирался оставить его себе.

Меккис несколько мгновений размышлял. Конечно же, на Гаса можно навесить жучок или подсунуть ему какое-либо мгновенно убивающее устройство с дистанционным управлением. Даже пускай его намерения нечистоплотные, возможно, он все же сумеет отыскать оружие и одолеть нигов. Сделать то, чего не сумели оккупационные силы ганийцев. А в тот момент, когда Гас уже решит, что сумел всех обвести вокруг пальца, устройство-убийца, спрятанное на теле, уничтожит его, оставив оружие и победу Меккису.

— Ладно, — сказал он Гасу. — В ваше распоряжение поступит отряд из двадцати пяти полностью экипированных сущиков. Только постарайтесь использовать их разумно.

Когда Гас, удивленный собственным успехом, повернулся, собравшись уходить, Меккис окликнул его:

— И вот еще что. Если наткнетесь на кого-либо по имени Девушка из Ниоткуда, уничтожьте его или ее во что бы то ни стало.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Гас и отдал честь.

— В чем дело? — с тревогой в голосе спросил Эд Ньюком.

Пол Риверз, лежащий на кушетке в гостиной гадального салона с мыслеусилителем на голове, резко напрягся.

— Боже мой! — воскликнул он. Пол был настолько сосредоточен на мыслях Перси Х, что и голос его походил на голос предводителя нигов. — Она кричит!

— Что они с ней делают? — спросил Эд.

Последовало долгое молчание. День клонился к вечеру. То и дело слышались гудки проносящихся мимо ионокрафтов. Колокола соседней церкви прозвонили пять, легкий ветерок чуть колыхнул занавески на окнах.

— Она в смирительной рубашке, — наконец сказал Пол, причем снова голосом Перси Х. — Она лежит на столе, катящемся по длинному темному коридору. — Он ненадолго смолк, потом снова заговорил, на сей раз испуганным голосом Джоан Хайаси: — Черт возьми, Балкани, но это же просто абсурдно! Отпустите меня!

Эд подался вперед, нервно облизывая губы.

— Так что же происходит?

— Она в комнате со стенами, обитыми чем-то мягким, — ответил Пол, опять голосом Перси Х. Через некоторое время он заговорил снова. Только теперь голосом Рудольфа Балкани. — Роботы, первый и второй… извлекают ее из смирительной рубашки. — Затем снова голосом Джоан: — Перестаньте. Нет! Не выйдет! — И опять Балкани: — Перестаньте сопротивляться, мисс Хайаси, эти роботы по крайней мере вдесятеро сильнее вас, поверьте. Сами понимаете, куда лучше — сотрудничать с ними. Я вовсе не собираюсь причинять вам вреда. Ведь, кроме всего прочего, я врач, мисс Хайаси. И, уж поверьте, вы не первая обнаженная женщина, которую мне приходилось видеть. А теперь, будьте добры, наденьте вот это… Нет, ни за что! — Голоса то затихали, то становились громче, заглушали друг друга, как будто говорящие пытались одержать друг над другом верх.

Эд Ньюком внезапно испытал глубокое отвращение к происходящему. Ему едва верилось в то, что он видит и слышит. Личность Пола Риверза исчезла окончательно.

Доктор Рудольф Балкани протянул Джоан Хайаси то, что на первый взгляд показалось ей просторным скафандром из черного пластика. Она одела его, и один из роботов застегнул молнию на спине. Теперь лишь ее голова оставалась непокрытой. Внутренняя подкладка скафандра была такой нежной, что Джоан почти не чувствовала его.

— Мисс Хайаси, вы наверняка знакомы, — сказал Балкани, — с приемами некоторых религиозных отшельников. Конкретно, я имею в виду методы ухода от действительности. Благодаря современной науке мы располагаем модернизированной версией пещеры отшельника. Это называется камерой сенсорной изоляции. — Он нажал кнопку, панель на полу скользнула в сторону, и Джоан увидела бассейн с темной неподвижной водой. Балкани взял в руки закрытый шлем.

— Самым эффективным способом сенсорной изоляции является бассейн, в котором человек плавает в воде, подогретой до температуры крови, в полной темноте и тишине. Когда вы наденете этот шлем и погрузитесь в бассейн, то не будете ничего слышать, видеть, осязать или обонять и, благодаря препарату, который мы вам ввели, перестанете ощущать даже собственное тело. Ни боли, ни движений, ни изменения физического состояния. Ничего. Надевайте шлем, мисс Хайаси.

Она сопротивлялась, но роботы все равно одолели ее.

По-видимому, наконец успокоившись, Джоан сказала Балкани:

— А вы сами хоть раз побывали в этом бассейне?

— Пока нет, — ответил Балкани. По его приказу два робота опустили ее в воду, аккуратно расправив воздушный шланг, подключенный к шлему. Балкани, наблюдая за происходящим, раскурил трубку и задумчиво сделал несколько затяжек. — Добро пожаловать в небытие, мисс Хайаси, — негромко сказал он.

В дверь постучали. Рудольф Балкани оторвался от блокнота, нахмурился и приказал одному из роботов открыть дверь. В кабинет вошел его начальник, майор Рингдаль, и подозрительно уставился на врача.

— Она все еще в бассейне? — спросил майор.

Балкани молча указал на темную воду. Майор разглядел верхушку шлема Джоан Хайаси, торчащую над водой, а потом и ее неподвижное тело в скафандре, окруженное пузырьками выдыхаемого воздуха.

— Только говорите потише! — прошептал Балкани.

— Сколько времени она там плавает?

Балкани взглянул на часы.

— Около пяти с половиной часов.

— Но она подозрительно неподвижна. Может, она просто спит, а, доктор?

— Нет, — Балкани снял с головы наушники, отсоединил один и протянул его майору Рингдалю.

— Похоже, она разговаривает во сне, — немного послушав, заметил Рингдаль. — Хотя разобрать ничего невозможно.

— Она не спит, — повторил Балкани и указал на вращающийся цилиндр самописца. Крошечные перья вычерчивали на бумаге неровные волнистые линии. — Данные свидетельствуют, что сейчас ее мозг пребывает в состоянии крайней активности, практически — на уровне сатори.

— Какого еще сатори?

— Это состояние, в котором исчезает барьер между сознанием и подсознанием, и мозг начинает функционировать как единое целое, а не как совокупность вторичных функциональных систем.

— Она страдает? — спросил Рингдаль.

— А почему вы спрашиваете? — Вопрос явно удивил ученого.

— Я считаю, что Перси Х все время сканирует ее мысли. И, если он поймет, что она страдает, это, возможно, заставит его по-другому оценить нашу точку зрения.

— Мне казалось, что вы хотите исцеления, — фыркнул Балкани. — Вообще-то я врач, а не палач.

— Отвечайте на вопрос! — рявкнул Рингдаль. — Так страдает она или нет?

— Возможно, она и испытала несколько неприятных моментов. В каком-то смысле, ей пришлось пережить утрату связи с окружающим миром… А потом и с собственным телом. Это нечто, весьма напоминающее смерть. Однако теперь, осмелюсь предположить, она по-настоящему счастлива. Причем, возможно, впервые в жизни.

Пространства не существовало.

Не существовало и времени.

Потому что не существовало и самой Джоан Хайаси. Не осталось даже самой крошечной точки, где пересекались бы пространство и время. И, тем не менее, мозг ее неустанно работал. Не пропадала и память. Совершенные компьютеры работали над проблемами, которые стояли перед ними и раньше, хотя многие из этих проблем были сформулированы так, что, скорее всего, не имели решения. Эмоции приходили и уходили, хотя первоначальные переходы от тревоги до едва ли не экстаза практически исчезли. То и дело возникали призрачные полуличности, которые тут же пропадали. Сыгранные ей в жизни роли висели в прозрачной пустоте сознания, подобно костюмам в опустевшем театре. На сцену мира опустилась ночь, и теперь горели лишь несколько фонарей, едва освещая декорации из реек и холста, еще недавно сходившие за действительность.

Балкани был прав или, по крайней мере, отчасти прав. Оказывается, счастье все же существует, причем — величайшее счастье, которое только может испытать человек.

Вот только, к сожалению, не оставалось никого, кто мог бы это счастье испытать.

8.

Роботы аккуратно достали Джоан из бассейна и с бесконечной осторожностью уложили на стоящий неподалеку стол. Балкани снял с нее шлем и сказал:

— Здравствуйте, мисс Хайаси.

— Здравствуйте, доктор. — Голос ее как будто раздавался откуда-то издалека, и он вспомнил: после такой процедуры человек еще довольно долгое время не мог отличить воображаемое от реальности.

— Похоже, она все еще в трансе, — мимоходом заметил Рингдаль. — Надо проверить, будет ли она реагировать на прямой приказ.

— Если хотите, то прошу! — раздраженно отозвался Балкани. Его вывело из себя то, что его начальник-военный вмешался на самом критическом этапе эксперимента.

— Мисс Хайаси, — сказал Рингдаль голосом, который, по его мнению, больше всего напоминал голос опытного гипнотизера. — Вам хочется спать, спать, спать. Вы впадаете в глубокий транс.

— Вот как? — голос девушки был лишен каких-либо эмоций.

Рингдаль продолжал:

— Я ваш друг. Вы понимаете это?

— Любое живое существо мне друг, — ответила Джоан все тем же отстраненным голосом.

— Что она имеет в виду? — спросил у Балкани Рингдаль.

— Люди, выходя из состояния сенсорной изоляции, очень часто несут всякую околесицу, — ответил Балкани. — И она все равно не будет выполнять никаких приказов. Так что можете не тратить попусту свое драгоценное время.

— Но ведь она под гипнозом, не так ли? — беспомощно спросил майор. Он явно ничего не понимал.

Ответить Балкани не успел, потому что заговорила Джоан:

— Нет, это вы под гипнозом.

— Приведите-ка ее в чувство, — проворчал Рингдаль. — А то у меня от нее мурашки по коже.

— Никуда я ее привести не могу, — с легкой иронией парировал Балкани, довольный неудачей начальника. — Она в полном сознании, так же как и мы с вами.

— Так вы собираетесь оставить ее в таком состоянии?

— Не волнуйтесь. — Балкани покровительственно похлопал своего начальника-военного по плечу. — Она и сама через некоторое время вернется в нормальное состояние. Разумеется, если захочет.

— Если захочет? — Рингдалю явно не понравилось, как это прозвучало.

— Ну, просто она может решить, что предпочтительнее оставаться в нынешнем состоянии. — Балкани повернулся и негромко обратился к Джоан: — Кто вы, дорогая?

— Я — это вы, — тут же отозвалась она.

Рингдаль выругался.

— Знаете, Балкани, либо убейте ее, либо вылечите. Но ни в коем случае не оставляйте в таком состоянии.

— Смерти не существует, — проговорила Джоан, ни к кому не обращаясь. Похоже, она вовсе не расположена была разговаривать с кем-либо. Более того, создавалось впечатление, что она не замечает ни того, ни другого.

— Послушайте, Балкани, — сердито бросил Рингдаль. — Мне казалось, вы говорили, будто можете излечить ее от политической неприспособленности. Но сейчас, сдается мне, она стала еще хуже, чем раньше. Позвольте напомнить вам…

— Майор Рингдаль, позвольте мне в свою очередь напомнить вам о трех вещах. Во-первых, я ничего вам не обещал. Во-вторых, лечение только началось. И в-третьих, что вы вмешиваетесь в вопросы, иметь дело с которыми вам не позволяет профессиональная подготовка.

Рингдаль воздел палец над головой. Он собирался разразиться какими-то страшными угрозами, но мгновенно забыл о них, заметив, как Джоан внезапно села и тем же, по-прежнему отстраненным голосом заявила:

— Я голодна.

— Хотите, чтобы стол накрыли в вашей комнате? — спросил Балкани, внезапно испытав к ней прилив симпатии.

— О, да, — безо всякого выражения сказала она, затем потянулась и расстегнула молнию на своем пластиковом скафандре. Освободилась от него, совершенно не обращая внимания на мужчин, но майор Рингдаль все же покраснел и отвернулся. Балкани смотрел, как она одевается, в груди его нарастала какая-то глухая боль. Это было совершенно новое для него чувство, ничего подобного он не испытывал еще ни разу в жизни. Ее тело сейчас казалось очень маленьким, совершенно детскими и беспомощным. Ему хотелось защитить ее, помочь остаться во сне наяву, где все были ее друзьями, и не существовало смерти.

Джоан встала и первой вышла из комнаты. На губах ее играла легкая улыбка, как у Моны Лизы или Будды. Когда она проходила мимо Балкани, тот потянулся и коснулся ее руки. Так, будто она вдруг стала святой.

Перекусив, Джоан Хайаси подошла к окну и выглянула наружу. Солнце уже почти село, вечер вступал в свои законные права. Осень в этих краях наступала рано, и на ветке за окном покачивался освещенный багровыми лучами закатного солнца лист. Джоан задумчиво уставилась на него.

В этот момент солнце наконец скрылось за горизонтом.

Лист превратился в смутный силуэт на фоне быстро темнеющего неба, окруженный еще бледными, но ясно различимыми звездами. Воздух с привкусом соли был наполнен запахом моря.

Джоан продолжала разглядывать лист, а ветер тем временем становился все сильнее и прохладнее. У нее возникло впечатление, что кто-то невидимый нашептывает ей на ухо. Она продолжала стоять у окна, опершись рукой на подоконник. Следила за смутным листком на ветру, а все усиливающийся ветер шевелил ее волосы.

Прошел час.

Два.

Листок на ветке танцевал в такт неслышимой музыке, раскачивался, подпрыгивал, вертелся, как будто чувствуя, что за ним кто-то наблюдает.

В полночь Джоан все еще стояла у окна, наблюдая за листком.

Она наблюдала за ним всю ночь напролет, и всю ночь листок беззаботно танцевал для нее в порывах ночного ветерка.

На рассвете ветер стих, и листок бессильно повис на ветке.

Один усталый, похожий на прощальный поклон поворот, и листок наконец сорвался с ветки и, порхая из стороны в сторону, исчез где-то внизу, смешавшись с опавшими раньше собратьями. Джоан несколько мгновений провожала его взглядом, потом потеряла из виду. Взошло солнце.

Джоан вздохнула. Она вдруг поняла, что совершенно окоченела. Ее била дрожь, зубы стучали. Она принялась растирать себя ладонями, пытаясь согреться. Джоан Хайаси возвращалась к норме, если под нормой подразумевался мир опавших листьев, где обитали люди.

Перси Х недоуменно уставился на перевязанную левую руку. Он сам порезал ее — разбил стакан и резанул по коже осколком стекла. Острая боль вернула из чуть не засосавшей его трясины, в которую он последовал за Джоан, из бездны, в которую Хайаси едва не утащила его за собой. Внезапно он с ужасом осознал, что его личность рассеивается, исчезает, и он попытался прервать телепатический контакт с девушкой, но не смог — во всяком случае, до тех пор, пока не порезал себя.

Теперь он снова заглянул в ее мысли, только очень осторожно, и понял, что там он совсем чужой. Он снова покинул ее сознание, на лбу у него выступил холодный пот.

И тут же почувствовал, что кто-то приближается к его камере. Охрана.

Щелкнул замок, дверь распахнулась. Заглянул один из охранников и равнодушно бросил:

— Пошли, приятель. И давай, пошевеливайся.

С охранниками слева и справа, он шел по длинному коридору мимо бесконечных рядов закрытых дверей. «Интересно, куда это они меня ведут?» — подумал он. И просканировал мысли конвоиров, чтобы выяснить. Оказывается, его вели к Джоан по приказу Балкани. Вот только непонятно, с чего это Балкани отдал такой приказ? Скорее всего, под влиянием порыва. И все равно, Перси было как-то не по себе. Порывы Балкани, казалось, имели какую-то непонятную, почти противоестественную природу.

К своему удивлению он обнаружил, что дверь в ее комнату не заперта, более того, она была даже чуть приоткрыта.

— К вам посетитель, мисс Хайаси! — провозгласил один из стражей.

Лежащая на койке и равнодушно разглядывающая потолок Джоан села и улыбнулась.

— Привет, Перси!

Сразу было видно, что она сильно изменилась. Стала какой-то серьезной, зрелой. Ничего подобного он раньше в ней не замечал. Охранник прикрыл дверь, оставив их одних.

— Ты сейчас здорово смахиваешь на лунатика, — наконец сказал он.

— Напротив, у меня ощущение, будто я по-настоящему проснулась впервые в жизни. Присаживайся. Я должна тебе кое-что сказать.

Он осторожно присел на краешек койки.

Джоан сказала:

— Я всегда говорила всем, включая и саму себя, что самое главное для меня — карьера на телевидении. Но это было ложью, хотя я и убеждала себя, что в это верю. Бывали времена, когда я убеждала себя, будто влюблена в одного мужчину. Или в другого. Например, в тебя. Но и это было неправдой. Когда в поисках тебя я отправилась в горы, то плюнула на свою карьеру, да и настоящей любви ни с кем у меня так и не получилось. Снова и снова, когда успех в том или ином начинании оказывался практически у меня в руках, я делала какую-нибудь очередную глупость, которая сводила на нет все мои начинания. Теперь я поняла, что всю жизнь в самой глубине души боялась одного — добиться успеха, получить то, чего, как мне казалось, я больше всего хочу. Мне всегда казалось, что окружающие настроены против меня или что я попросту неудачница, но главным своим врагом была я сама. Всю жизнь, когда бы я ни пыталась добиться чего-то, дорогу мне заступала демоническая фигура и приказывала остановиться — все тот же безжалостный призрак с моим собственным лицом. Доктор Балкани вручил мне нож и дал возможность прикончить призрак. Если бы ты только слышал, как она кричала, кричала долгие часы, пока я медленно резала ее на кусочки, отмываясь от нее. Теперь она мертва, и единственное, что от нее у меня осталось, так это чувство одиночества. Теперь, когда Джоан Хайаси, наконец, мертва, я осталась одна.

— Похоже, у тебя с психикой не все в порядке, — резко заметил Перси. — Да оно и понятно… После всего, что тебе пришлось вынести. Мне все известно — я все время поддерживал с тобой мысленный контакт.

— Дело вовсе не в психике, Перси. И Балкани лишь помог понять, чего мне всегда хотелось все то время, когда я делала вид, будто мне больше всего на свете хочется славы, положения, денег и тебя. Он же дал мне возможность понять…

— Он дал тебе лишь духовную и психическую смерть.

— Небытие, — ответила Джоан.

— Неужели ты не понимаешь, что он с тобой сделал?

— Кто, Бог? — отсутствующим голосом спросила Джоан.

— Да нет же, Балкани!

— Доктор Балкани мой друг. А если у меня и есть враг, то это, должно быть, Бог.

Перси резко схватил ее за руку и притянул к себе.

— Я знаю, что тебе пришлось пережить, как ты не понимаешь? Благодаря своему телепатическому дару я был с тобой — в воде и тишине. Поэтому ты не можешь рассказать мне что-либо, чего бы я не пережил сам … — Он ненадолго задумался и смолк. — Ты испытывала чувство любви ко мне, те же самые чувства к тебе испытывал и я. Что же в этом было нереального? — Он яростно стиснул ее руку. — Ну, ответь же мне…

— А что ты видишь, — спросила Джоан, — когда смотришь на меня? Японская куколка, верно ведь? И я вовсе не виню тебя в этом. Я позволила сделать себя игрушкой, и ты играл со мной. Что может быть более естественным? Но я гораздо больше, чем просто маленькая куколка, на самом деле я очень высокая, Перси. Высокая, как гора. И я страшно устала втягивать голову в плечи.

— Никто и не заставляет тебя втягивать голову в плечи, — он еще сильнее сжал ее руку.

— Ты — телепат, ты можешь читать мысли других. Но ты не понимаешь их. А вот доктор Балкани не умеет читать мысли, зато полностью понимает людей. Как ты объяснишь это, а, Перси? Мне-то это отлично известно. — Она улыбнулась своей странной, рассеянной улыбкой. — Балкани прочитал, причем до самых темных глубин, мысли лишь одного человека. И этот человек был он сам . И поскольку он полностью понимает себя, ему ни к чему телепатия, чтобы понимать остальных. И не обманывайся по поводу того, что он принимает наркотики. Если бы ты видел самого себя таким, каков на самом деле, тебе тоже пришлось бы принимать наркотики, чтобы вынести правду. А возможно, даже и покончил бы с собой. Потому что, Перси, все мы — чудовища. Демоны из ада — мерзкие, грязные, извращенные и злые. — Все это она проговорила очень спокойно, без тени эмоций.

— Не смей так говорить, — сказал Перси.

Она осторожно высвободилась.

— Теперь я говорю, что хочу. Я в первый раз говорила с тобой искренне, а ты ведешь себя так, будто я не в себе. Как ты сам выразился, у меня, мол, не в порядке психика. Ладно, в принципе я этого ожидала. Я понимаю, что если хочу выражаться ясно, то должна быть жестокой. Я просто пыталась объяснить, что больше не нуждаюсь в тебе, Перси. Как, впрочем, и ни в ком другом.

Поздно вечером, когда салон покинул последний посетитель, Пол Риверз и Эд Ньюком принялись вскрывать ящики, которые, наконец-то, им доставили грузовым кораблем.

— Вот и оружие, верно? — с удовлетворением заметил Эд. — С помощью такого можно попробовать потягаться с Балкани…

— Не совсем так, — ответил Пол Риверз, вытаскивая из ближайшего ящика пенопластовую упаковку.

В ящике оказался робот. А в другом ящике должен был находиться второй. Оба робота созданы на основе прототипов, которые во время войны разработал сам Балкани. «Но теперь они переделаны, — заметил сам себе Пол Риверз, — и послужат моим собственным целям».

— А это что такое? — спросил Эд. — Высокочастотный передатчик, что ли?

— Нет, это сенсорный деформатор. — Прибор также был одним из изобретений Балкани, относящимся еще к довоенному периоду Бюро психоделических исследований.

— Сегодня ночью мы все это испытаем. Нужно убедиться, что аппаратура в исправном состоянии. Потом свяжемся с Перси Х и постараемся как можно быстрее вытащить его оттуда.

Уже почти на рассвете, когда Перси Х, так и не сумевший заснуть, лежал на койке в своей камере, он услышал в мозгу голос Пола Риверза.

— Завтра, Перси.

«Но как?» — подумал Перси.

Быстро и без лишних слов Пол описал свой план. На Перси он произвел сильное впечатление. Очень сильное впечатление.

— А теперь я отправляюсь спать и постараюсь как следует выспаться, — телепатически завершил беседу Пол Риверз. — И вам советую то же самое. Если все пойдет как надо, завтра увидимся.

Перси ощутил, как усиленные мысли доктора Пола Риверза исчезают, оставляя только смутное ощущение глубокой усталости.

Выспитесь, посоветовал он. «Легко сказать, — подумал Перси, — да не так легко сделать». Какая-то мысль на задворках мозга постоянно грызла его, медленно и непрерывно лишая последних сил. «Интересно, — подумал он, — что бы это могло быть?».

Перед мысленным взором Перси Х вставало лицо Балкани. Борода. Трубка. Пронзительный взгляд горящих адским огнем глаз с вечно расширенными зрачками.

«Неважно, кто владеет этой планетой, — вдруг осознал Перси. — Балкани все равно подыщет себе местечко среди правящего класса… А как же я? — спросил он себя. Что же, во имя Господа, творится сейчас в Теннесси? Что делают остатки моих ниг-партов? Если, конечно, хоть кто-то из них еще остался в живых…».

«Я обязательно должен выбраться отсюда, — сказал он себе. — Если я останусь здесь, Балкани обратит меня в свою веру так же, как он проделала это с Джоан… Это лишь вопрос времени, — понял он. — А когда это случится, то судьба нашего родного края будет предрешена».

Нет, пожалуй, сегодня ему заснуть не удастся, учитывая, какие мысли крутились в его голове.

На рассвете по шоссе, которое тянулось вдоль берега фьорда, с грохотом и лязгом проехал мусоровоз и остановился возле сторожевой будки у моста, как проделывал это сотни раз. Охрана бегло осмотрела его и пропустила дальше. Грузовик пересек однопролетный подвесной мост и покатился дальше, взревывая, чихая и храпя по дороге, ведущей к главным воротам тюрьмы. Здесь его снова проверили и пропустили, после чего машина наконец остановилась позади тюремной столовой. Через некоторое время из нее вышли двое в белых комбинезонах, направились к помойке и скрылись под навесом. Мгновение спустя наружу вынырнули двое охранников и быстро двинулись по коридору, ведущему прочь от столовой.

За дверью камеры Перси Х зазвенели ключи, и кто-то произнес:

— Ежедневная проверка. Будьте добры, отойдите на минутку от двери.

Перси телепатически обследовал пространство за дверью. Поблизости он никого не обнаружил. Тогда взглянул туда, откуда слышался голос. Там стоял некто в форме охранника. Это был Перси Х.

Несколько мгновений Перси Х-человек и Перси Х-робот глядели друг на друга, потом человек шагнул в зону, где его не могли засечь телекамеры. Через секунду робот-Перси Х вошел в камеру и улегся на койку, в то время как Перси Х-человек, уже переодетый в форму охранника, запер дверь.

Он быстро добрался до камеры Джоан Хайаси, воспользовавшись знанием комбинаций замков в коридорах.

У раскрытой двери камеры стояли две Джоан Хайаси, одна в одежде заключенной, другая — в форме охранницы. Он не смог бы сказать, кто из двоих — робот, а кто — девушка, пока та, что в форме охранницы, не шепнула:

— Она отказывается бежать, сэр.

— Если ты не пойдешь с нами, — шепотом прохрипел Перси Х, — то и я не пойду.

Какое-то мгновение Джоан молчала. Ему удалось прочитать ее мысли: «Я не могу допустить, чтобы ты рисковал из-за меня жизнью». После этого она пожала плечами и принялась с мучительной медлительностью меняться одеждой с роботом.

Мгновение спустя двое «охранников», один высокий, другой — низкий, уже пробирались к помойке. Через некоторое время два мусорщика вынырнули из помойки, каждый из них нес по баку с отходами. Тот, что пониже, казалось, едва справляется с задачей, но, тем не менее, из последних сил тащил тяжелый бак. Еще две ходки, и весь мусор был переправлен в грузовик.

Фигуры в белых комбинезонах забрались в кузов, и грузовик двинулся обратно к воротам.

— Что-то вы сегодня долго, — кисло буркнул вооруженный дежурный у ворот.

— Пришлось сегодня задержаться в мужском туалете, — сказал Перси Х.

Дежурный кивнул и пропустил их.

— Почему же он не узнал нас? — прошептала Джоан.

— А ты на меня посмотри, — бросил Перси. Она взглянула и буквально вытаращила глаза. Человек, сидящий рядом с ней, ни капельки не походил на Перси Х.

— Это заслуга устройств на наших поясах, — пояснил Перси. — Они проецируют в человеческий мозг ложные образы. Помогают нам выглядеть именно так, как ожидает наблюдатель. По словам доктора Риверза, Балкани довел прибор до совершенства много лет назад.

— Ах, да, — едва слышно проговорила Джоан. — Доктор Риверз. А я-то как раз думала, когда же он снова появится на сцене.

Они миновали пропускной пункт на другом конце моста и поняли, что наконец-то окончательно выбрались на свободу.

В гараже, стоящем у обочины шоссе, тянущегося вдоль края фьорда, доктор Пол Риверз и Эд Ньюком сидели на бампере ионокрафта и напряженно ждали. Возле стены лежали, бессмысленно глядя куда-то в пространство, двое настоящих мусорщиков.

— Да, — сказал Пол, с одобрением глядя на загипнотизированных людей. — Похоже, я все еще не утерял способности. Способности гипнотизировать. — В прежние времена, на заре своей профессиональной практики, он много занимался гипнотерапией, как Фрейд. «Лучше всего, — подумал он, — приберегать такие способности на крайний случай. Вроде этого».

— Огоньку не найдется? — напряженно спросил Эд.

— Не курю, — ответил Пол. Он вытащил из кармана коробку нюхательного табака «Джонатан Свифт» и заметил: — И то, и другое ощущаешь языком, только мое зелье не оседает в легких.

— Ничего, прикурю от прикуривателя в машине, — пробормотал Эд, закашлявшись, как заядлый курильщик. — Нюхачи несчастные, да я на вашем месте лучше бы мешок арахиса схрумкал. — Он забрался в ионокрафт и нервно прикурил сигарету.

Некоторое время они оба сидели молча, один курил, а другой отправлял в нос щепоть за щепотью табачной пыли. Откуда-то издалека послышался рокот древнего мусоровоза, который с грохотом и лязгом полз по шоссе.

Пол мгновенно соскочил с бампера и широко распахнул двери гаража. Громко чихнув и выстрелив выхлопом, грузовик вкатился в гараж, взвизгнул тормозами и остановился. Перси Х выключил двигатель и выскочил наружу. За ним неспешно выбралась Джоан Хайаси. Пол тут же захлопнул двери гаража и пошел поздравить их с освобождением.

— Перси, меня зовут Пол Риверз, — сказал он, обмениваясь рукопожатием с пристально изучающим его лидером ниг-партов, — а это мой коллега и друг Эд Ньюком. Возможно, мисс Хайаси, вы меня помните. Мы как-то встречались.

Джоан смотрела куда-то сквозь них. У нее было совершенно равнодушное выражение лица, на котором не читалось абсолютно никаких чувств. Риверза едва не передернуло. «Что же такое Балкани с ней делал? — спросил он себя. — Такая прелестная малышка, а он ухитрился превратить ее в… в Бог знает что! Но, — решил он, — возможно, мне еще удастся ей помочь».

Он отдал несколько команд загипнотизированным мусорщикам, а потом с невеселой улыбкой наблюдал, как те послушно забираются в свой грузовик.

— Откройте им двери гаража, — попросил он Перси Х. — А то как бы они ее не сломали. — Перси распахнул ворота, двигатель грузовика взревел и ожил, мгновение спустя машина рванулась с места, выскочила наружу, вылетела на автостраду и исчезла в направлении Осло.

— Пора убираться отсюда, — нетерпеливо заметил Эд, туша окурок сигареты. Все четверо загрузились в ионокрафт. Пол уселся за пульт управления, и через считанные секунды аппарат со свистом вылетел из гаража и заскользил над неподвижной поверхностью фьорда.

— Хотелось бы узнать вот еще что, доктор Риверз, — вслух сказал Перси Х, из вежливости не пользуясь телепатией в компании людей, подобной способностью не обладающих. — Зачем вам было так рисковать и вытаскивать нас оттуда? — Его по-прежнему обуревали глубокие и достаточно обоснованные подозрения.

— Нам хотелось бы, — сказал Пол Риверз, — чтобы вы оказали нам одну услугу. — Он говорил вроде бы и мягко, но в то же время совершенно твердо.

— Какую именно?

И Пол Риверз ответил:

— Нам нужно, чтобы вы вернулись в Теннесси и погибли. Желательно, как герой.

Майор Рингдаль встретился с доктором Рудольфом Балкани в сумрачном холле, в который выходил кабинет психиатра. Балкани собирался ограничиться лишь кивком головы, но майор взял его за руку и сказал:

— Подождите минуточку, прошу вас,

Балкани не оставалось ничего иного, как смириться и терпеливо ждать.

— Насколько я понимаю, доктор, в настоящее время вы работаете одновременно и с Джоан Хайаси, и с Перси Х. — Рингдаль пристально посмотрел на врача. — И как успехи?

— Да пока не очень. — Балкани нахмурился и принялся задумчиво поглаживать клочковатую бороду. — Возможно, я слишком нажимаю на них. Их реакции стали едва ли не… механическими.

Майор хлопнул Балкани по спине, явно стараясь проявить дружелюбие… Однако Балкани почувствовал в этом жесте подспудное напряжение.

— Продолжайте работать, рано или поздно они сломаются. Ведь как бы то ни было, они всего-навсего люди.

Когда ему наконец удалось избавиться от начальника, Балкани ощутил, насколько подавлен. Больше всего его беспокоили настоятельные требования ничего не понимающего майора. Рингдаль настаивал на том, чтобы «сломить» их. «Я хочу исцелить их, а вовсе не сломить», — подумал он, возвращаясь в кабинет.

Его мысли снова вернулись к Джоан Хайаси. Весьма интересный случай, хотя и не укладывающийся в рамки предыдущих исследований. Ее реакции на терапию небытием оказались совершенно уникальными. Видимо, придется добавить главу в работу по «Новому Психоанализу», и все из-за нее. «Возможно, — подумал он, — мне придется пересмотреть всю теорию целиком. Какая мучительная мысль… Работа целой жизни, и все коту под хвост…Из-за одного-единственного исключения». Но, как ему было известно, даже одно исключение вовсе не подтверждало правило, напротив, оно опровергало его.

К этому моменту он как раз дошел до половины решающей главы. Он не мог закончить ее до тех пор, пока окончательно не разберется со случаем Джоан Хайаси, так или иначе. «Возможно, — размышлял он, — я окажу честь, назвав ее именем какое-нибудь психическое заболевание. Например, „комплекс Хайаси“. Нет, пожалуй, это слишком амбициозно. Лучше, „синдром Хайаси“. Да, пожалуй, так будет лучше».

Закрыв за собой дверь кабинета, он опустился на край койки психоаналитика и рассеянно взглянул на довольно пыльный бюст Зигмунда Фрейда громоздящийся на книжном стеллаже. «Да, пожалуй, ты самый недовольный из отцов», — подумал он.

Джоан Хайаси запаздывала. Интересно, что за идиоты служат в здешней охране? Возможно, они в этот самый момент развлекаются с ней, эти животные, лапая своими потными солдатскими руками. Он в раздражении вскочил, несколько раз прошелся взад-вперед по кабинету, потом снова уселся и вытащил трубку.

В холле послышались чьи-то шаги. Он снова вскочил, просыпав табак из трубки. Но доктор даже не заметил этого, поскольку дверь начала медленно открываться. На пороге стояла она.

— Привет, доктор. — Она вошла в кабинет, а охранник закрыл за ней дверь. Как и во всех других случаях, когда она опаздывала, Джоан казалась спокойной, отчужденной и безразличной. — И чем мы сегодня займемся? — спросила она, бесшумно опускаясь в кресло.

— Можно — в бассейн, — сказал Балкани. — А можно провести какой-нибудь многофазовый профильный тест. Или, давайте, лучше просто поболтаем, а? Нам неплохо бы получше узнать друг друга.

— Как скажете, доктор.

Ну почему же она реагирует на его предложения столь равнодушно? Она никогда не проявляла по отношению к нему ни ненависти, ни, тем более, привязанности. Для начала он предложил:

— Почему бы вам ни называть меня просто Рудольфом?

— Как скажете, Рудольф.

— Ну, так-то лучше. — На самом деле, лучше не стало. Как и прежде, она говорила пустым, апатичным тоном. — Впрочем, сегодня, наверное, лучше будет на некоторое время погрузиться в бассейн, — наконец решил он. — Что скажете?

— Вам решать, Рудольф. — Она начала послушно раздеваться. Балкани наблюдал за ней, у него даже вспотели ладони. Через мгновение она стояла перед ним совершенно обнаженная, ожидая дальнейших приказаний.

Он снял с вешалки скафандр и неуверенно приблизился к ней.

— Позвольте вам помочь, — хрипло выдавил он.

— Как скажете, Рудольф.

Дрожащими пальцами он помог ей натянуть скафандр. Перед тем как застегнуть молнию на спине, он поцеловал ее в шею — быстро и опасливо — взял за руку и повел к бассейну.

После того как два робота опустили ее в воду, он еще раз взглянул на какую-то необычно механическую картину ее мозговых волн, которую вычерчивали перья энцефалографа. Как необычно, более того, совершенно уникально. Непохоже ни на что, с чем ему приходилось сталкиваться до сих пор. И ему это очень не нравилось. Не нравилось совершенно.

Но, похоже, он ничего с этим поделать не может. По причинам, которые ему были недоступны, ситуация вышла из-под его контроля.

Пол Риверз вел ионокрафт так низко над землей, что древние телефонные провода, которые давно уже больше нигде, кроме как в Теннесси не употреблялись, проносились прямо под ними. «Похоже, нас еще не засекли, — прикинул он. — И все же, чем мы ближе к горам, тем нежелательней привлекать внимание операторов радарных станций чизов».

Бортовые огни ионокрафта были погашены, работали лишь инфракрасные прожекторы. Пол наблюдал за проносящейся под днищем ионокрафта местностью с помощью очков-преобразователей. Он видел то, что лежит впереди, а их машина в темноте оставалась практически невидимой. Небо затянули низкие облака. Это угнетало его.

Поскольку лететь приходилось так низко, он старался лететь не быстрее ста миль в час, совершенно не задумываясь о возможной погоне. Поэтому для него оказалось неприятным сюрпризом, когда радио, настроенное на частоту переговоров местной полиции, внезапно ожило ровно настолько, чтобы коротко сообщить: «Неопознанный ионокрафт в секторе „С“, летит в южном направлении с выключенными бортовыми огнями. Говорит центральное полицейское управление. Повторяю: неопознанный ионокрафт в секторе „С“, приказываем перехватить. Возможно, экипаж пытается добраться до ниг-партов».

— Доставайте лазерные ружья, — негромко велел Пол. Перси Х и Эд Ньюком тут же повиновались. Джоан продолжала молча глядеть в темноту, как будто опасность ее совершенно не интересовала.

Он поднял машину чуть выше и прибавил скорость до ста пятидесяти миль в час. И все равно они и теперь летели едва ли не над самыми верхушками деревьев: ему казалось, что гораздо разумнее держаться как можно ближе к земле, поскольку полиция хотя и засекла их аппарат, но не сумела определить, кому он принадлежит. Взглянув на экран бортового радара, он увидел, что две полицейские скоростные машины несутся чуть выше их и быстро сокращают расстояние. «Для начала они, скорее всего, попытаются захватить нас живыми», — решил он.

— Нас догоняют две полицейские машины, — сообщил он Перси Х.

— Да, я уже заметил их огни, — отозвался предводитель ниг-партов, стоя у открытого люка со вскинутым к плечу лазерным ружьем. Ветер развевал его одежду.

— Думаете, успеете сбить обоих, прежде чем они запустят чем-нибудь в нас? — спросил Пол.

— Само собой, — ответил Перси и дважды выстрелил в преследователей. Одна из полицейских машин взорвалась, другая вильнула в сторону, потом камнем понеслась к земле и врезалась в склон горы.

Пол изменил курс, потом изменил его еще раз, затем увеличил скорость до опасных трехсот миль в час. Деревья теперь проносились под ними так быстро, что они вряд успели бы увернуться от какого-нибудь лесного великана.

Радио буквально взорвалось:

— Неопознанный ионокрафт, определенно вражеский! Только что сбил две наши патрульные машины. Всем патрульным сосредоточиться в секторе «С». Стрелять на поражение.

«В нашем положении есть и приятная сторона, — сказал себе Пол. — Хуже оно уже быть не может».

Но он ошибался.

В это мгновение откуда-то спереди из темноты вынырнула высоковольтная линия электропередач. При их нынешней скорости у Пола не было ни единого шанса отреагировать на неожиданное препятствие, не говоря уже о том, чтобы отвернуть в сторону. Единственное, что он успел, так это покрепче ухватиться за штурвал, и тут ионокрафт врезался в провода. Удар был такой силы, что Пол едва не потерял сознания. Но хотя он и не мог ясно мыслить, многолетний, отпечатавшийся в подсознании опыт управления скоростными ионокрафтами сделал свое дело. Он отчаянно пытался восстановить контроль над машиной и потерял высоту. Ионокрафт чиркнул по песчаной верхушке холма и снова взмыл в воздух, Пола здорово тряхнуло.

На сей раз каким-то чудом Полу удалось выровнять аппарат, и тот, все еще отчаянно рыская из стороны в сторону, все же начал набирать высоту. Он бросил взгляд на Джоан, Перси Х и Эда. Их всех оглушил удар, может быть, они потеряли сознание. Ионные решетки машины были здорово покорежены и в любой момент могли отвалиться. Похоже, машина быстро теряла мощность. Он с горечью отметил, что сможет удерживать ионокрафт в воздухе еще всего несколько минут. «Скорее всего, — мрачно подумал он, — придется садиться и дальше плестись пешком».

И как раз в этот момент радио снова очнулось:

— Неопознанный ионокрафт окружен! Всем патрульным кораблям открыть огонь на поражение!

— Настало время, — сказал Хранитель Времени, — подключиться к трансляции Общего Разума с родного мира, сэр. — Нервный маленький сущик указал на транслятор-усилитель в углу кабинета администратора.

— Что? — пробормотал Меккис.

— Сэр, вы уже в третий раз за этот месяц пропускаете слияние. Как же вы узнаете, что происходит дома?

— Сейчас у меня есть дела поважнее. Тем более, я все равно знаю, что там творится. Мои враги радуются моему отъезду. Какой же мне смысл подключаться и слушать их радостное блеяние?

Тут мрачно вмешался Оракул.

— Тьма наступает вовсе не с родного мира.

Хранитель времени молча удалился, и Меккис вернулся к своим «делам поважнее». Они заключались в чтении опубликованных работ блестящего, но крайне многословного терранского психиатра доктора Рудольфа Балкани. Меккис раздобыл микропленки книг, которые смогло обнаружить Бюро культурного контроля, и теперь уделял им все свободное время. Он еще никогда не встречал мыслителя, который настолько бы захватил его. Даже самое первое предложение в самой первой книге поразило его, словно выстрел.

«Количество людей на этой планете огромно, но все же конечно. Количество же людей внутри людей бесконечно. Следовательно, я один куда многочисленнее, чем вся человеческая раса».

Подобная мысль никогда бы не пришла на ум существу, привычному к телепатическому слиянию с Великой Общностью, но в ней имелся какой-то невероятный и в то же время убедительный эгоизм, совершенно фантастическая дерзость, будто обращенная к глубинной, доселе не затронутой части сознания Меккиса. Она как будто объясняла то плачевное состояние отношений между ним и другими представителями правящего класса Ганимеда. «Они все до единого, — думал он, — настроены против меня, хотя я знаю, что прав. Я был прав с самого начала. Как такое могло произойти, если Балкани неправ, если одно разумное существо и в самом деле не более велико, чем вся остальная раса, представителем которой оно является?».

Метод Балкани с его точки зрения был просто возмутителен. Вместо проведения систематических экспериментов, осторожного, шаг за шагом продвижения вперед по дорогое познания, Балкани попросту заглядывал в свое собственное уникальное сознание, а потом описывал то, что увидел. Он одним-единственным язвительным замечанием, не претендующим даже на минимальную вежливость, не говоря уже о научной честности, напрочь отбрасывая те или другие школы психиатрии. И все же его теории давали прекрасные результаты. Балкани, великий ученый, слепо внедрялся в неведомое, беспечно отбрасывая в сторону любые догматические представления, если они интуитивно казались ему ложными. Он вполне позволял и другим идти по своим стопам, подбирая крохи идей, проверяя их с научной точки зрения, чтобы творить чудеса.

Например, пользоваться методом обучения латентной телепатии, который реально работал.

Его методы психотерапии казались жестокой атакой на эго пациента, но, тем не менее, в течение нескольких недель могли излечить совершенно неизлечимые до сей поры душевные заболевания, такие как наркомания и запущенная шизофрения.

Его электромагнитная теория функционирования мозга открывала путь к частичному или полному контролю над сознанием.

Его пути измерения Синхронности, порождаемой шизофрениками и не имеющей причинно-следственной связи, постоянно изменяя картины действительности, как бы заставляли внутренний мир психа сотрудничать с окружающей действительностью в создании полуреального мира, где самые немыслимые фантазии, невзирая ни на что, превращались в действительность.

Неизвестно, что больше впечатлило Меккиса: результаты этих исследований или сам Балкани, как человек? Скорее, последнее. Меккис начал воспринимать себя как часть терранского психиатра, ощущая свое духовное единство с этим человеком, решившим противопоставить себя целой расе.

«Да, — подумал Меккис, — было бы интересно превратиться в ганимедского доктора Балкани».

На мгновение подняв глаза, он обнаружил, что один из его секретарей-чизов уже больше минуты пытается привлечь его внимание.

— Господин администратор, Гас Свенесгард просит аудиенции!

— Я слишком занят. Что ему нужно? Он ничего не говорил?

— Он просит подкреплений в своей войне с нигами. Утверждает, будто сможет стереть их с лица земли, если ему доверят ганийские наступательные вооружения.

Сейчас Меккису вовсе не хотелось раздумывать о судьбе мятежных нигов — нет, он был всецело погружен в осмысление одного особо тонкого положения столь нелогичной логики труда доктора Балкани под названием «Центральная точка, Действие на расстоянии и Сверхчувственное восприятие». Он ответил секретарю:

— Дайте ему все, что он захочет. Приглядывайте за ним. И больше не беспокойте меня его просьбами.

— Но…

— Это ВСЕ. — Меккис кончиком языка нажал кнопку, и на экране перед ним возник следующий микрофильмированный разворот книги.

Пожав плечами, чиз удалился. Меккис тут же забыл о разговоре и снова погрузился в сумеречный мир «Центральной точки парафизики».

Когда Гас Свенесгард узнал о принятом администратором решении, он быстро переспросил секретаря-чиза:

— Значит, Меккис сказал, я могу получить все, что угодно?

— Совершенно верно, — подтвердил секретарь.

— В таком случае, — с широченной улыбкой начал Гас, — во-первых, я бы хотел, чтобы все ганийские боевые подразделения на данной территории были переданы под мое командование. Далее… — Он мечтательно прикрыл глаза. — Я бы хотел произвести некоторые изменения в структуре управления.

— Что вы о себе возомнили! — возмущенно воскликнул секретарь.

Гас усмехнулся и фамильярно хлопнул возмущенного секретаря по спине.

— Получается, сэр, что теперь я — король на горе. Вот кто я такой. — С этими словами он покинул здание штаба ганийских сил. Беспечно насвистывая, он отправился по своим делам, уже точно зная, что именно получил.

Пол Риверз разглядел далекое шоссе, по которому в ночи мчался огромный грузовик. Пол мягко коснулся пульта управления ионокрафтом и подумал: «А почему бы и нет?» Машина повиновалась довольно вяло… Однако он вскоре обнаружил, что догоняет трейлер.

«Ну вот», — сказал он себе и вырубил двигатель. Уже на излете ионокрафт нагнал трейлер и рухнул в открытый кузов. Удивленный водитель обернулся и через заднее окошко кабины разглядел Пола, который зловеще наставил на него лазер.

— Не останавливайся! — рявкнул Пол, стараясь перекрыть гул двигателя.

— Как скажешь, приятель, — с застенчивой улыбкой отозвался водитель, и снова уставился на дорогу. «Скорее всего, — подумал Пол, — он принял нас за угонщиков, и первое, что придет ему в голову — связаться с представителями закона. А уж те, понятное дело, окажутся на месте в считанные секунды».

Однако водитель оказался негром.

— Перси! — гаркнул Пол. — Возьми себя в руки и скажи водителю, кто мы такие! Быстро!

Перси растерянно поморгал, потом быстро прочитал мысли Пола и шофера и крикнул последнему:

— Эй, папаша, не узнаешь меня, что ли?

Водитель, не оборачиваясь, бросил взгляд в зеркало заднего вида внутри кабины и тут же отозвался:

— Нет, отчего же, я тебя знаю. И сдается мне, что ты — Перси Х. Моя бы воля, я и сам бы ушел к тебе в горы, кабы не жена да дети. Не будь меня, они уже давно бы перебили друг друга.

Тут он рассмеялся. Презрительно.

— Ты, случаем, не в сторону плантации Гаса Свенесгарда путь держишь? — спросил Пол. «Кажется, — с надеждой подумал он, — мы движемся в нужном направлении».

— К северной части, — ответил водитель.

— Вот и отлично, — с заметным облегчением сказал Перси Х. — Оттуда я уже и на своих двоих смогу добраться до друзей. — И спросил Пола: — Пойдете со мной?

Пол бросил взгляд на Джоан Хайаси и ответил:

— Нет, там мы с Эдом с вами расстанемся.

— И Джоан возьмете с собой?

— Да, думаю, так будет безопаснее.

— В наше время нигде нельзя считать себя в безопасности, — язвительно заметил Перси Х.

— Так, значит, вы хотели бы, чтобы она навсегда осталась такой, какой ее сделал Балкани?

После недолгой паузы Перси Х ответил:

— То есть, вы спрашиваете меня о ее состоянии? И это при вашем-то усилителе?

В этот момент над их головами пронесся ионокрафт, потом еще и еще.

— Куда они подевались? — послышался голос из полицейского радио. — Они исчезли!

Из приемника послышался другой голос. Голос человека, смирившегося с неизбежностью.

— У нигов есть это новое оружие. Я слышал о нем по телевизору. Теперь они могут делать себя невидимыми.

Пол Риверз не смог удержаться от легкой улыбки, услышав, как один из полицейских вполголоса пробормотал:

— Когда эти ниги нужны, их днем с огнем не сыщешь.

9.

Чтобы добраться до пещеры, где было упрятано самое загадочное из всех видов оружия, то, что некогда отыскал Гас Свенесгард, им пришлось очень долго подниматься в гору. Все буквально выбились из сил.

Перси Х, сидящий в тени скалы, изучал инструкцию, приложенную к довольно обыкновенному с виду устройству, отдаленно напоминающему высокочастотный генератор.

— Нет, вы только взгляните, — наконец обратился он к группе своих людей, которые расположились вокруг и отсутствующими взглядами пялились в пространство.

Парни принялись рассматривать инструкцию, передавая из рук в руки. Потом один из них заметил:

— Доктор Балкани.

Линкольн поднялся, подошел к Перси Х, уселся возле, взял инструкцию и принялся ее перелистывать.

— Не больно-то хотелось бы использовать эту малышку, — сказал он. — Похоже, имелись серьезные причины не применять ее во время войны.

— Может, белым червелизам так и казалось, — задумчиво протянул Перси, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Возможно, возможно, — пробормотал Линкольн, вытаскивая свои старенькие очки в роговой оправе, и надевая их. — Я мог бы согласиться с тобой насчет остальных захваченных нами устройств. Они оказались очень полезными, хотя и довольно пугающими.

— Пугающими? — раздраженно переспросил Перси.

— Ну, сам ведь знаешь, все эти штуки придуманы для того, чтобы создавать иллюзии, — нахмурился Линкольн. — Но что-то здесь не так. Ты когда-нибудь видел иллюзию, которая оставляет следы на земле? А такую, которая может убить человека?

— Нет, — ответил Перси. — И никогда не увижу.

— Это тебе так кажется. Говорю тебе, дружище, в этом оружии есть нечто неправильное. Стоит использовать его хоть раз — всего один только раз! — и ты становишься другим. Ты начинаешь сомневаться, что реально, а что — иллюзорно, да и вообще существует ли хоть что-то реальное?

— Однако это не помешало тебе воспользоваться оружием, верно? — спросил Перси.

— Да, всеми его видами, кроме этого. Эта штука — нечто совершенно иное. В инструкции говорится, что ее никогда не испытывали: более того, ее вообщеневозможно испытать. Никто, даже тот парень, который ее изобрел, не знал точно, как она действует, но, судя по тому, что творят остальные…

— Если мне придется воспользоваться, — мрачно отозвался Перси, — я это сделаю. Нет такого оружия, которое было бы чересчур мощным. «Даже, — подумал он, — если это одно из изобретений Балкани».

Добродушному, старенькому и трясущемуся доку Бернсу потребовалось порядочно времени, чтобы с помощью рентгена обнаружить в руке Гаса Свенесгарда мгновенно убивающее устройство, вживленное под кожу ганийскими техниками. Но стоило его найти, само удаление оказалось делом несложным.

— Ну вот, будто гора с плеч, — вздохнул Гас, закуривая дешевую сигару из бакалейной лавки и с интересом разглядывая органическую повязку на руке. — А вы уверены, что где-нибудь в моем теле не вставлена еще одна такая штучка?

— Исключено, — заверил его док Бернс, укладывая инструменты в стерилизатор и включая его.

Гас сделал глубокую затяжку, подсознательно стараясь запахом дыма заглушить больничный запах, запах дезинфекции, которым буквально пропитался воздух в операционной дока Бернса.

— Знаете, док, — задумчиво проговорил Гас, — может, вы еще и не в курсе, но складывается впечатление, что вы — восходящая звезда на политическом небосклоне.

— Хм-м, — недоверчиво хмыкнул док Бернс.

— Именно так, сэр. — Теперь, когда смертоносное устройство было удалено, Гас испытывал необыкновенный душевный подъем. — Поверьте на слово, но в настоящее время червяк-администратор так погружен в книги, что совершенно не обращает внимания на то, что творится в Теннесси. И знаете, кто у нас сейчас реально заправляет всеми делами?

— Интересно, кто же? — насмешливо спросил док Бернс.

— Я! — с удовлетворением воскликнул Гас. — Вот кто! Причем, у меня обширные планы. Как бы вы отреагировали, если бы я сказал, что вовсе не собираюсь кончать с этими нигами? Я напротив, намерен заключить с ними сделку.

— Я бы сказал, что у тебя не все дома, — коротко ответил док Бернс.

— Послушайте, док. Эти самые ниги захватили несколько принадлежащих мне штучек, более чем странных вещиц, оставшихся с войны. Сейчас они пытаются использовать их, но сами настолько невежественны, что просто не догадываются — с такими машинами, как эти, они могут доставить весьма серьезные неприятности ганийским червякам. Не исключено даже, что появилась бы возможность отвоевать обратно всю Землю. Поэтому, док, человек, обладающий подобным оружием, мог бы взять под контроль эту планету.

— Гас, лично я советую тебе заниматься своим делом и стараться слишком-то не высовываться.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское, — сказал Гас, хлопая дока по спине.

Через полчаса Гас уже сидел в кресле-качалке в хижине одного из своих доверенных Томов, держа в руках орущий транзистор.

— Не обращай внимания на музыку, — сказал Гас. — Это просто для того, чтобы нас никто не смог подслушать, если в этом твоем домишке кто-нибудь натыкал жучков или пытается подслушать нас с помощью направленного микрофона.

— Интересно, мистер Свенесгард, о чем о таком секретном вы хотите со мной поговорить? — спросил Малыш Джо, невысокий худощавый Том, который всегда знал свое место.

— Я хочу, чтобы ты отправился в горы, Малыш, — сказал Гас, по-отечески кладя руку на плечо негру.

— Кто? Я? Идти туда, к этим диким людям?

— Я хочу, чтобы ты переговорил с тем, кто у них теперь самый главный, когда ганийские червяки захватили Перси Х.

Ты должен сказать ему, что, мол, я хотел бы заключить с ними сделку. Скажи, Гас хочет объединить с ними силы. Разумеется, командовать буду я, а они могут организовать нечто вроде штаба, который станет мне помогать. Скажешь им, мол, я думаю — нет же, Господи,я уверен! — мы можем надрать задницу ганимедянам. Под моим командованием, с их оружием и людьми.

— А это обязательно, мистер Свенесгард? — дрожащим голосом спросил несчастный Малыш Джо.

— Да, ты обязательно должен сделать это, — подтвердил Гас.

— Хорошо, мистер Свенесгард. Тогда, думаю, на той неделе я к ним и схожу.

— Нет, не на следующей, Джо.

— А когда? Завтра?

— Сегодня, Малыш Джо. Прямо сейчас.

— Ну что ж, так тому и быть, мистер Свенесгард. Как скажете, — с несчастным видом кивнул Малыш Джо.

Майор Рингдаль беспокойно мерил шагами гостиную дома доктора Рудольфа Балкани в Осло, столице Норвегии.

— Помнится, в свое время вы разработали для ооновцев какое-то электронное устройство, воздействующее на мозг, не так ли? — наконец сказал он.

— Да, хорошее получилось оружие, — ответил Балкани. — Даже слишком хорошее: они не решились им воспользоваться.

— Складывается впечатление, — заметил Рингдаль, — что перед тем, как мы захватили Перси Х, его последователи завладели этим адским оружием. Оно было спрятано в Теннесси, в районе Смоки-Маунтинс. Ганийская Великая Общность крайне обеспокоено этим. А как, собственно, это оружие действует?

— Результат его воздействия довольно необычен. Каждый попавший под его влияние продолжает воспринимать действительность, но только в виде галлюцинаций. А это вызывает быстро развивающуюся душевную изоляцию. Человек, подвергшийся воздействию аппарата, на самом деле, строго говоря, не изолирован — он по-прежнему воспринимает окружающий мир, но не в состоянии отличить воображаемого от действительности. Самым же восхитительным аспектом действия прибора является то, что он воздействует исключительно на систему чувственного восприятия. При этом познавательные способности, лобные доли мозга остаются не затронутыми. Жертва сохраняет способность ясно мыслить, только теперь данные, получаемые незатронутыми высшими нервными центрами, не могут быть объективно оценены или преобразованы в… — Балкани все рассказывал и рассказывал, хотя история и не сохранила его рассказ до конца. Наконец совершенно выдохшийся Балкани вытащил из кармана пиджака квадратную серебряную коробочку, достал из нее пилюлю и проглотил.

— Так вы утверждаете, — сказал Рингдаль, — что оператор этого устройства в той же степени подвергается…

— Основным достоинством оружия, — ответил Балкани, — является вовсе не то, что оно не уничтожает, а напротив, оберегает своего оператора. То есть, оператор точно так же дезориентирован, как и его жертва. Воздействие происходит через единую центральную точку, в которой объединены все разумы в данном поле синхронности. Поэтому, скорее всего, воздействие аппарата скажется на всех разумных существах планеты, а возможно, и на ганимедянах, поскольку у них на Земле имеются представители-телепаты.

— Возможно, ниги и не против самоубийственного аспекта этого адского оружия.

Улыбающийся Балкани взял наугад из коробочки еще одну пилюлю из своей скромной, но изысканной серебряной коробочки.

Снега в горах все еще было полно.

Вершины гор скрывал густой туман. На землю опускались сумерки.

Кругом все замерло. Стихло даже стрекотание сверчков. На сухую ветку плавно спикировала ворона и пристально уставилась вниз — в заросли высокой травы. Ветерок ерошил перья птицы, но она не оставляла своего насеста, вглядываясь во что-то внизу.

В траве наблюдалось какое-то движение, медленно движущаяся чернота, постепенно уходящая в песок. Это была кровь.

Там лежал полускрытый травой труп, который кому-то предстояло обнаружить завтра утром. Невысокий и худощавый мертвый негр лежал лицом вниз, причем, совершенно обнаженный. Малыш Джо.

На спине его красовалась выжженная лазерами надпись, явно адресованная Гасу:

МЫ НЕ НУЖДАЕМСЯ В ТЕБЕ, БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК.

10.

— Ниг-парты движутся через сосновую рощу, квадрат 27-39, — механическим голосом доложила следящая система. — Около семи человек. Повторяю, семи.

Гас находился в ионокрафте, возглавляющем эскадрилью из десяти автономных разведчиков-бомбардировщиков. Он объявил в микрофон:

— Держаться как можно ближе к земле, вне поля зрения объектов в указанном квадрате.

Остальные ионокрафты тут же подтвердили получение приказа.

«Теперь, когда с ними нет Перси Х, который едва ли не нянчил их, они, скорее всего, стали чересчур беззаботными, — подумал Гас. — Не стоило им появляться прямо при свете дня. Да уж, это было по-настоящему глупо».

— Окружайте их! — бросил Гас в микрофон. — Рассейтесь, а когда займете нужные позиции, доложите. Только обязательно оставайтесь на уровне верхушек деревьев. И старайтесь не попадаться им на глаза. — «Ведь, кроме всего прочего, — подумал он, — у них на руках то самое оружие».

Десять разведчиков-бомбардировщиков разделились, направляясь в разных направлениях. Гас на своей машине завис на противоположной стороне хребта, где не опасался обнаруженных следящей системой ниг-партов. «Если я застану их врасплох, — сказал себе Гас, — они станут легкой добычей. Отплатим ублюдкам за то, что они сделали с Малышом Джо».

Свист турбин, поддерживающих ионокрафт на одном месте, был настолько тихим, что Гас слышал крики лесных птиц. Он надеялся, что ниги не располагают современным оборудованием, способным засечь негромкий звук турбин, вычленить его из прочих звуков вроде шума ветра, свистящего в окрестных ущельях.

При включенном автопилоте Гасу не оставалось ничего другого, как откинуться на спинку кресла, курить и нежиться на солнце, погрузившись в мечты. «Так или иначе, — твердил он себе, — Гас Свенесгард обязательно пробьется наверх». Даже успешное проведение операции по уничтожению ниг-партов, которую провалили ганийцы, одно это сделало бы его самым вероятным кандидатом на высший в Теннесси пост… А может быть, и на что-то большее. Почему бы ни стать главой чизов всего североамериканского континента?

Он начал прикидывать, что именно скажет Меккису после умиротворения нигов. «Я — человек из народа, — заявлял Гас своему воображаемому собеседнику-ганийцу. — Любой простой человек увидит во мне себя самого, поймет, что его чаяния полностью совпадают с моими. Люди, увидев, что парень вроде них самих забрался на самую верхушку, сделаются более миролюбивыми».

В принципе, все обстояло не совсем так. Но все же, приблизительно — так… Ниг-парты были все еще живы и отчаянно брыкались — само собой, дело это временное. Однако этот факт следовало учитывать.

В этот момент стали поступать давно ожидаемые им сигналы с других кораблей. Когда Гас убедился, что они заняли намеченные позиции, он объявил в микрофон:

— О’кей! Открывайте огонь на поражение! — После этого он отдал приказ пилоту подняться над уровнем хребта, чтобы наблюдать за ходом операции. У него не было ни малейшего желания принимать участие в нападении и рисковать собственной шеей. Оказавшись над гребнем, Гас увидел, как остальные разведчики-бомбардировщики с разных сторон несутся на цель, расположенную в миле отсюда. Гас, само собой, ожидал, когда взорвется первая бомба.

Но взрыва так и не последовало.

— Что случилось? — рявкнул Гас в микрофон.

Послышался визгливый голос сущика.

— Их там нет!

— То есть, как это? — спросил Гас, поспешно бросив взгляд на пеленгатор. — Приборы утверждают, что они все еще на месте! — Но в этот момент его охватило какое-то странное, неясное чувство. Когда оно прошло, он снова взглянул на пеленгатор. Само собой: там не было ни следа ниг-партов. — Что происходит? — взвыл он с ноткой паники в голосе.

Следя за слетающимися со всех сторон ионокрафтами, пилоты которых явно не понимали, что делать дальше, он заметил и еще кое-что. Нечто куда худшее. Глаз. Огромный немигающий глаз на склоне горы, который наблюдал за ним. А потом вся гора начала двигаться, словно живое существо. Она протянула длиннющую руку, похожую на щупальце осьминога, и одним резким движением смахнула два бомбардировщика-ионокрафта.

Резко развернув свой собственный ионокрафт и бросив его вниз, за бровку хребта, Гас на мгновение ощутил, что в пустом соседнем кресле кто-то сидит. Перси Х, насмехающийся над ним.

— Я неважно себя чувствую, — заявил оракул.

— Я затребовал от тебя прогноз, — презрительно заметил Меккис, — а ты только и можешь ныть, как тебе плохо.

— Мне не хочется заглядывать в будущее, — отозвался сущик. — Именно из-за этого я плохо себя и чувствую.

Меккису и самому было не по себе. «Возможно, — подумал он, — я слишком много читаю. И, тем не менее, остановиться не могу — ответ где-то там, в этих фантастических теориях Балкани. Чем больше я читаю, тем больше убеждаюсь в этом.

Взять, например, концепцию выборочной осведомленности. Ведь она может хоть что-то объяснить насчет кажущихся реальными иллюзий, о которых нам постоянно докладывают. Разум выбирает из массы чувственных ощущений только те, которые, с его точки зрения, заслуживают внимания. Он полагает, что их нужно воспринимать, как «реальные». Но кто же знает, что именно отвергает наш мозг, что остается за пределами восприятия? Возможно, эти так называемые иллюзии на самом деле иллюзиями вовсе и не являются, а представляют собой абсолютно реальные вещи, которые обычно отфильтровываются из общего потока чувственных данных нашим интеллектуальным стремлением к логическому и постоянному миру. Почему же они до сих пор не были способны повредить нам? Потому, наверное, что то, чего мы не знаем, повредить нам не может. Неизвестное…».

Доктор Балкани!

Меккис изумленно уставился на бородатого, напряженно уставившегося на него человека, сидящего в кресле напротив и курящего трубку. На глазах у изумленного ганийского администратора человек начал растворяться и вскоре исчез окончательно.

Содрогнувшись всем телом и едва не завязавшись узлом, Меккис сказал себе: «Я должен продолжать. Времени остается в обрез».

— Успокойся, дружище! — велел Перси одному из бойцов, который, похоже, на мгновение впал в истерику.

— Да говорю же тебе, я все еще невидим! — воскликнул несчастный.

— Я выключил прожектор еще час назад, — сказал Перси, как бы нечаянно прислоняясь к дереву. — Ты попросту не можешь оставаться невидимым. Ведь я-то же вижу тебя!

— Зато я себя не вижу! — воскликнул в отчаянии ниг-парт. — Я подношу руку к глазам и, поверь, дружище, там нет абсолютно ничего!

— Слушай. Линкольн, — сказал Перси, оборачиваясь к своему заместителю. — Ты видишь этого парня?

— Само собой, — ответил Линкольн, прищуриваясь сквозь свои очки с трещиной в стекле и неоднократно поломанной роговой оправой.

— Может, еще кто-нибудь не видит этого человека? — спросил Перси, поворачиваясь к остальным бойцам, сидящим и стоящим вокруг него.

— Да нет, мы все его отлично видим, — пробормотал кто-то.

Предводитель ниг-партов снова повернулся к «невидимке».

— Ладно, бери свой проектор, и трогаемся.

— Нет, дружище. Больше я в жизни не дотронусь ни до одной из этих проклятых штук. Ни за что на свете.

— То есть, ты отказываешься подчиниться приказу? — спросил Перси, вскидывая лазерное ружье.

— Полегче, Перси, — заметил Линкольн, мягко отводя ружье в сторону. — Я сам понесу его проектор.

Перси поколебался, потом пожал плечами, соглашаясь с предложением Линкольна.

К ночи они добрались до одного из своих укрытий и пересчитались. Парня, который считал себя невидимым, с ними не оказалось.

— Так он действительно исчез, — заметил кто-то.

— Ничего подобного, — возразил Линкольн. — Он просто сбежал и направился на плантацию Гаса Свенесгарда.

— Что? — воскликнул Перси. — А ты, значит, вот так просто взял да и дал ему уйти? Если тебе было известно, что он дезертир, почему ты не пристрелил его?

— Всех не перестреляешь, Перси, — мрачно огрызнулся Линкольн. — С тех пор, как ты начал использовать эти проекторы иллюзий, от нас сбежало довольно много парней… И если ты не прекратишь, еще очень многие последуют их примеру.

— Мне уже поздно останавливаться, — сказал Перси. — С помощью этого оружия я действительно могу пробить брешь в рядах этих вонючих чизов, могу доказать им, что они вовсе не могут считать себя непобедимыми. А без этих устройств наше поражение — всего-навсего вопрос времени.

— В таком случае, — терпеливо ответил Линкольн, — советую использовать их на полную мощность. Причем, чем быстрее, тем лучше. Пока с тобой еще остается хоть немного людей.

Поначалу дезертиры проникали на плантацию Гаса Свенесгарда поодиночке и парами, затем стали появляться более крупными группами. Гас, подозревая подвох, первых расстрелял, но потом осознал, что именно происходит, и стал отправлять их в тюрьму, сооруженную на скорую руку. Кончилось тем, что он допрашивал пленников в холле своего отеля.

С самого начала не вызывало сомнения одно. Все дезертиры страдали тем или иным расстройством психики, причем, у некоторых наблюдалась ярко выраженная галлюцинаторная параноидная шизофрения.

Самой распространенной галлюцинацией было убеждение, что Перси Х не захвачен, а по-прежнему руководит, скрываясь в горах, или что он каким-то чудом бежал и вернулся в горы. Для пущей уверенности Гас позвонил в Осло и переговорил с доктором Балкани. Психиатр уверил его, что и Перси Х, и Джоан Хайаси по-прежнему пребывают под замком.

— Значит, им просто хочется так думать, — пробурчал себе под нос Гас, вешая трубку.

Прочие иллюзии поражали разнообразием и отсутствием единой картины. Единственным «типичным» случаем мог служить Джефф Бернер, некогда капитан в разношерстной армии Перси Х.

После того, как в холл привели Джеффа, Гасу не понадобились способности телепата, чтобы немедленно определить — это старый опытный вояка.

— Ты Джефф Бернер? — спросил Гас, прикуривая сигару и удобно разваливаясь в мягком кресле. Джеффу, само собой, садиться никто не предлагал.

— Так точно, — кивнул мрачный чернокожий.

— Так точно, сэр , — сурово поправил его Гас. «С этими африканцами ничего не добьешься, — сказал он себе, — если не привить им должного уважения».

— Сэр, — покорно повторил Джефф.

— А теперь скажи мне, почему ты сбежал от ниг-партов?

Бывший ниг-парт начал нервно переминаться с ноги на ногу, потом ответил:

— Все из-за этих мысленных проекторов. От них у меня начались всякие там видения.

— Какие именно? — Гас постарался, чтобы этот вопрос прозвучал по-доброму и с симпатией. Он знал: наилучших результатов добиваешься, если обращаешься с нигами, как с детьми, которыми они, в сущности, и являются. «Пусть они воспринимают меня, — сказал он сам себе, — как кого-то вроде доброго отца».

— Да разные. Включаешь, бывало, машину, воображаешь себе что-нибудь, и это вроде как становится реальным. Только… Иногда, когда выключаешь машину, иллюзии никуда не деваются. И ты продолжаешь видеть их… Порой по нескольку дней.

— А ты сам, например, что себе представлял?

Именно этот момент допроса доставлял Гасу наибольшее удовольствие. Каждая история казалась более фантастической, чем предыдущие.

— Понимаете, сэр, — неуверенно начал ниг, — это началось, когда мы с двумя другими бойцами отправились за припасами и провиантом на ферму, что на окраине вашей плантации. В тот раз нам пришлось нелегко, потому что тот фермер, его жена и двое сыновей не давали нам приблизиться, поливая из лазеров. Мы решили, что ваши ребята скоро заметят вспышки, и на нас обрушатся ионокрафты. Вот я и подумал, что неплохо бы было получить какое-никакое подкрепление с помощью этой самой машины иллюзий — всего-то какой-нибудь десяток-другой человек, чтобы нагнать на фермера страху. И на тебе — эта штука прислала двадцать четыре человека, причем, все они сражались как ветераны, а потом помогли нам донести припасы до базы. Все бы ничего, да вот только мне до сих пор невдомек, как это иллюзия может тащить на себе ящик консервов. А самое удивительное, что когда я отключил машину, эти двадцать четыре человека никуда не исчезли. Они остались со мной в горах и ели, как кони. Да, сэр, буквально, как кони. В принципе, я был не против. Я даже подружился с одним из этих ребят. Он оказался настоящим товарищем. Мы целыми часами болтали с ним, причем он, похоже, знал все на свете. Никогда в жизни еще не встречал такого умного парня. Звали его Майк Монах, он родился и вырос в Нью-Йорке. Майк говорил, что присоединился к Перси Х потому, что никак не мог найти работу. Он, вроде, так шутил, но в этой шутке была и доля правды. Много кто примкнул к Перси потому, что никому больше они были не нужны.

Однажды он спас мне жизнь. Сбил гомотропный дротик, который вел себя так, будто на нем было написано мое имя. После этого я перестал считать его просто иллюзией. Решил для себя, что парень настоящий. Вот. А как-то вечером мы сидели в окопе и трепались, и тут я вдруг заметил, что остальные двадцать три человека куда-то подевались. Ну, я и говорю: «Слышь, Майк, чего это делается-то, а?» А он и отвечает: «Не бери в голову, Джефф, малыш!» Только я вдруг смотрю, а у него ступней нет. Я и говорю: «Слышь, Майк, а что это у тебя со ступнями?» Он и отвечает: «Да ничего, все у меня со ступнями в порядке, ты чего?» И тут я вдруг понимаю, что могу видеть сквозь его ноги. «Слышь, дружище, — говорю я, — а знаешь что? Я могу видеть сквозь твои ноги». А он и говорит: «Да брось ты, приятель». А я говорю: «Слушай, откуда ты все-таки взялся?» А он отвечает: «Я ж тебе говорил, я самый обычный пацан из Нью-Йорка». Только я-то видел, что у него уже вообще нет ног, а сам он весь стал прозрачным. Ну, я и говорю: «Слышь, дружище, куда это ты собрался?» А он и отвечает: «Никуда я не собрался. Куда я от тебя денусь?» Но голос его становился все тише и уже доносился вроде как издалека. Я кричу: «Эй, ты где?» И слышу, тихо-тихо так: «Там, где я всегда был раньше, и буду всегда-всегда бок о бок с тобой, черт ты эдакий». А потом — пуфф! И его не стало. С тех пор я никогда его больше не видел.

— И, значит, — спросил Гас, — после этого ты и дезертировал, да?

— Нет, — ответил Джефф. — Это было уже позже, когда я снова воспользовался машиной иллюзий.

— И зачем же ты использовал ее во второй раз? — удивленно спросил Джефф.

— Ну, а что бы вы стали делать на моем месте, будь у вас эта штука, мистер Свенесгард, сэр? Сделал себе хорошенькую подружку, вот что я сделал.

— Ага, значит, после того, как подружка стала растворяться…

— Нет, сэр. Еще до того как она начала растворяться. Уж поверьте, сэр, это была самая зловредная и капризная из всех женщин, которых я когда-либо встречал! Поверьте, сэр, я вовсе не трус, но это именно она заставила меня дезертировать.

В пещере высоко в горах спящий в спальном мешке человек пошевелился и сел.

— Линкольн! — сурово произнес Перси, протянул руку и потряс спящего товарища.

— А? — сонно пробормотал Линкольн. — Чево-о?

— Я решил, — сказал Перси. — Мы слишком долго оборонялись. Но с тем оборудованием, которым теперь располагаем, мы запросто можем перейти в наступление, вырваться, наконец, из этих гор и перебить пару-тройку чизов.

— Вот и я думаю то же самое, — сонно отозвался Линкольн. — До сих пор с этим новым оружием мы только щекотали им нервы.

— А ты пусти слух, мол, мы скоро применим все новое оружие за исключением Большого Папочки, что хранится в Верхней пещере. Будь я проклят, дружище, приходится признать, что эта штука пугает даже меня. Оставим один день на приготовления, а потом обрушимся на Свенесгарда всеми силами. Если захватим его плантацию, то заполучим и все оружие ганийцев, которое он позаимствовал у червяков, а заодно и множество Томов, которые как только увидят, что мы побеждаем, перейдут на нашу сторону.

А если хоть немного повезет, мы сможем прищемить даже этого червя Меккиса. Я слышал, Меккис практически ничего не делает, только лежит да читает. А все управление территорией Теннесси отдал на откуп Свенесгарду. Стоит захватить плантацию, и мы двинемся дальше, захватывая все более обширные территории. А если ганийцы захотят воспользоваться ядерным оружием, то мы уже окажемся там и там, не будем сосредоточены в одном месте. Все зависит от темпов нашего наступления. И, — закончил он, только уже себе под нос, — от иллюзий.

— Девушка Ниоткуда грядет! — возвестил Оракул.

— А чего орать-то? — огрызнулся Меккис. — Не видишь что ли, я читаю! «Все есть не что иное, как иллюзия, — сказал он себе. — Все мы лишь замкнутые монады, не имеющие ни малейших контактов с окружающим миром. И Балкани доказывает это. В таком случае, зачем мне волноваться по поводу столь бессмысленных фантомов как Девушка Ниоткуда, ниг-партов и Великой Общности? Ведь мир всего лишь картина, и если бы я захотел изменить ее, мне понадобилось бы всего лишь представить, что она изменилась.

Например, захоти я, мог бы представить землетрясение и…».

Все вокруг него вдруг затряслось, ударная волна прокатилась по кабинету, оставив в полу зияющую трещину.

Впавший в истерику Оракул отчаянно верещал, а Меккис с удовлетворением ее разглядывал.

Гас узнал о намеченной Перси атаке от одного из дезертиров за два часа до захода солнца. Как раз накануне ночи атаки. Он тут же отправился в офис администратора Меккиса и заявил, что хочет видеть его.

— Господин Меккис, — с явным облегчением сказала чизка-секретарша, — просил передать, чтобы его не беспокоили. Ни при каких обстоятельствах.

— Ниг-парты наметили атаку на сегодняшнюю ночь, — сказал Гас. Несмотря на кондиционер в приемной, он отчаянно потел.

— И все? — с жалостью спросил секретарша. — Да ведь эти ниг-парты всегда атакуют, то здесь, то там. Думаю, вы и сами запросто справитесь.

Гас открыл и закрыл рот, побагровел, а потом, не говоря ни слова, резко развернулся и вылетел из офиса. Забравшись в ионокрафт, он первым дело схватился за микрофон, поднес его к губам и начал быстро отдавать приказы.

Через час разношерстные силы Свенесгарда, состоящие из чего попало, от небольших атомных ракетных установок до вооруженных вилами Томов, опасливо двинулись навстречу огромным черным силуэтам, которые во тьме безлунной ночи катились прямо на них.

Ядерные заряды выпустили еще до того, как обе силы схлестнулись. Да вот только они не взорвались. Их как будто поглотила какая-то всеобъемлющая тьма. Затем появились ионокрафты-бомбардировщики, но и они тоже исчезли.

Гас сидел за штурвалом ионокрафта, висящего над плантацией, и по картинкам на экранах небольших мониторов, получающих сигналы от разных подразделений его пестрой армии, следил за происходящим. Его внимание привлекло то, что происходило на одном из экранов: транслировалась передача с одной из эскадрилий с пилотами-сущиками, которые подобрались к противнику ближе всего. Гас увидел, как из темноты выныривает стадо гигантских африканских муравьедов, огромных как динозавры, с большущими злобными глазами, могучими челюстями и ушами размером с купол цирка. У них были невероятно длинные языки, которые то и дело вылетали вперед и буквально слизывали ионокрафты с неба.

— Боже мой! — воскликнул Гас, не в силах поверить в реальность происходящего. — Только не муравьеды!

Следом за наводящими ужас муравьедами летел потрепанный автономный ионокрафт-такси с Перси Х и Линкольном Шоу на борту.

— Нет, ты видел? — воскликнул Перси. — Зуб даю, такого они не ожидали.

— Да, зрелище дикое, — отозвался Линкольн, скорее, с благоговейным страхом, чем с восторгом.

— А на что еще вы способны? — спросило такси.

— А как насчет чего-нибудь и в самом деле прекрасного? — крикнул Перси. — Как насчет гигантской огненной птицы? Феникса, например?

— О’кей, — ответил Линкольн. — Один уже готов. — Он подрегулировал лежащий на коленях прибор и сосредоточился. Из клубов пыли, тянущихся за несущимися вперед муравьедами, вдруг вынырнуло невероятное крылатое создание с размахом крыльев более тысячи футов. Существо, казалось, было создано из ослепительного пламени или, возможно, электричества, и по сплошь покрытому перьями телу и крыльям пробегали разноцветные сполохи. Глаза невероятной птицы излучали ярчайший бело-голубой свет, как две сварочные горелки, а когда она пролетала над ионокрафтом, то оставляла за собой шлейф пылающих искр, похожих на падающие звезды. Оба человека в ионокрафте ощутили запах озона, оставляемого чудовищем, а потом машину тряхнуло, да так, что едва не опрокинуло порывом ветра, поднятого взмахами огромных крыльев. То и дело птица разевала свой бездонный клюв и издавала хриплый крик, который Линкольну казался похожим на вопль безмозглого, ни в чем не повинного существа, подвергающегося смертной пытке.

— Разве не здорово? — воскликнул Перси Х.

— De gustibus non disputandum est, — философски заметило на латыни такси, которому явно не хотелось спорить о вкусах.

— В атаку! — крикнул генерал Роберт Э. Ли, бросаясь в гущу битвы во главе конных валькирий. Когда они, выкрикивая древние рунические ругательства, принялись топтать без разбора как белых, так и черных копытами своих светлых, как сливки, лошадей, их длинные волосы струились за ними по ветру.

В небе порхала эскадрилья вампиров, с клыков которых капала кровь, на одеждах красовались эмблемы Воздушного цирка барона Манфреда фон Рихтхофена, а в это время Самсон с волосами и со всем прочим несся вперед, размахивая челюстью ископаемого утконоса.

В гущу битвы рвался и батальон девочек-скаутов, налево и направо крушащих черепа врагов пережаренными булочками, а кошерный мясник со своим разделочным ножом превращал противников в мясной фарш. За ним неслись краснозадые бабуины, катя перед собой тележки из супермаркета с установленными на них пулеметами пятидесятого калибра. Рок-н-ролльная группа под предводительством молодого длинноволосого трубача по имени Габриель наяривала бешеные мелодии, в то время как бригада хирургов на ходу удаляла один аппендикс за другим, а чтобы избежать монотонности, время от времени проводила лоботомии.

Четверо визжащих трансвеститов в шелковых вечерних туалетах со смертоносной точностью разили недругов голубыми в блестках сумочками, наполненными цементом, а пигмеи и пещерные люди разбрасывали отравленные конфетти.

Позади них скакал светло-оранжевый единорог, на роге которого, словно пачка неоплаченных счетов, болтались семеро солдат. Растение-людоед с оксфордским акцентов высасывало у одного за другим спинной мозг со звуком, какой производит невоспитанный мальчишка, пытаясь высосать из стакана последние капли молочного коктейля. Павлины-садисты бродили среди раненых, заклевывая до смерти неосторожных, подающих признаки жизни. Обдолбанная беременная десятилетняя девчонка-хиппи безжалостно громила всех желающих в шахматы, в перерывах между ходами рисуя лиловой помадой на собственной обнаженной, но совершенно плоской груди любимых персонажей: маршала Ки, маршала Коли и Адольфа Гитлера.

Маленькие голые лесбиянки ростом не выше дюйма ползали по лицам врагов, выдирая им бороды по волоску за раз. Вурдалак задумчиво жевал чей-то большой палец ноги, а потом выплюнул ноготь. Отважное соединение газонокосилок и ревущих стиральных машин осуществили блестящий фланговый маневр и атаковали противника с тыла. Воздух был наполнен ужасными звуками: гортанными возгласами, воплями, воем, масляным смехом, ахами и охами, ворчанием, шепотом, криками и карканьем, ревом, визгом, страстными стонами, лаем, мяуканьем, чириканьем, блеянием и ворчанием.

Но в тот момент, когда уже казалось, что нормальные войска Гаса Свенесгарда вот-вот будут перебиты до последнего человека, фантастические орды Перси Х начали ссориться между собой. Франкенштейн набросился на вурдалака, Годзилла напала на Кинг-Конга. Скауты-мальчики с недвусмысленными намерениями ринулись на скаутов-девочек.

Саблезубый тигр был ослеплен шилами эльфов-сапожников. Стебелек Овсяницы Луговой (festuca elatior) был скошен предательским ударом Колорадского Жука со всеми своими пестиками, тычинками, цветками и прочим. Внезапно бой превратился в междоусобицу. Каждый за себя.

Перси мгновенно сообразил, что если останется в гуще этой кошмарной схватки еще хоть одно мгновение, он и его люди падут жертвой собственных фантазий. И действительно, в этот самый момент плотоядный пылесос попытался вломиться в ионокрафт, где находились они с Линкольном.

— Отступаем! — рявкнул Перси в микрофон. — Назад, в горы. Пока еще не поздно.

К утру на поле боя настало затишье.

Над землей висел туман, скрывающий следы, оставшиеся от ночной оргии взаимоуничтожения. Когда взошло солнце, туман стал исчезать, а вместе с ним начали растворяться и многочисленные фантастические образы и формы, которые он до этого скрывал. Чудовищные мертвые слоны и взорванные танки сливались, становились прозрачными, а потом исчезали окончательно. Груды трупов в мундирах едва ли не всех времен и народов расплывались, начинали мерцать и растворялись в тумане вместе с призрачными ионокрафтами, сущиками, Томами и ниг-партами… Да, люди, настоящие и вымышленные, тоже блекли, обращались в туман и вместе исчезали.

К полудню туман и то, что скрывалось под ним, исчезло без следа, а на равнине под палящими лучами солнца остались торчать только стебли истоптанной травы.

11.

Пол Риверз не обернулся, он стоял у окна номера отеля и смотрел на трущобы в лучах полуденного солнца. «Все, что он говорит, — думал Пол, — совершенно правильно. И все же…».

— У ситуации в горах может быть только два исхода, — сказал доктор Мартин Чоит, непосредственный начальник Пола во Всемирной психиатрической ассоциации. — Перси не станет использовать свое адское оружие, лишится кожи, а вместе с ним человечество окончательно утратит свое эго. Или Перси использует адское оружие, и тогда всем нам настанет конец. Неужели вы сами не понимаете?

Пол отвечать не стал, просто кивнул. «Да, — подумал он, — это-то я понимаю. Вот только признаваться не хочется».

— В таком случае вы должны понимать и то, — продолжал доктор Чоит, — что у нас нет выбора. Мы должны убить его и сжечь тело, причем, обставить это так, будто он погиб в бою — пал смертью храбрых. Наша организация уже начала действовать. Семь высокопоставленных чиновников-чизов уже покончили с собой в соответствии с постгипнотическим приказом своих психотерапевтов. Мы приступили к осуществлению и других планов, но нам непременно нужна жертва. Если мы хотим завоевать поддержку широких народных масс, то нужен свой собственный Джон Браун, собственный распятый Иисус. Разве свобода всей человеческой расы не важнее, чем жизнь одного человека, одного жестокого фанатика?

— Но почему именно я? — спросил Пол.

— Потому что он вам доверяет. Вы вырвали его из лап Балкани. У нас больше нет никого, кто мог бы подобраться к нему так близко, как вы.

— В этом-то и проблема, — сказал Пол. — Он мне доверяет. Именно поэтому я не могу согласиться.

— Он не сможет телепатически прощупать вас. Мы можем гипнотически внедрить в ваше сознание легенду, историю, в которую будете верить и вы сами — до тех пор, пока не настанет момент нанести удар. Он ничего не будет знать.

«Но, — подумал Пол, — зато буду знать я».

— Мне нужно время подумать, — сказал он.

Чоит поколебался, потом сказал:

— Хорошо. Даем вам несколько дней на размышление.

Они обменялись рукопожатием, и доктор Чоит, не оглядываясь, вышел. «Сейчас все поголовно говорят „мы“, — рассеянно подумал Пол. — Практически никто не говорит „я“. В наши дни все представляют какую-нибудь аморфную, безответственную группу, и никто не представляет самого себя».

Выйдя из спальни, Джоан Хайаси, сказала:

— Я хотела бы отправиться куда-нибудь на природу. — Она неуверенно улыбнулась. — Можно?

— Разумеется, — ответил он, и тут испытал внезапный подъем настроения, неожиданное ощущение свободы. — Знаешь что, пошли-ка и купим тебе целый сад.

Эд Ньюком встретил их в холле у самого выхода.

— Что это с вами? — поинтересовался он, заметив их оживленные лица.

— Да вот, решили сходить за кое-какими покупками, — ответил Пол. Он оглянулся через плечо и увидел, что Эд изумленно смотрит им вслед. В этот момент он подумал именно как доктор: «Джоан не проявляет признаков возвращения в реальный мир. Она хочет чего-то». Однако из отеля на улицу с Джоан выходил уже просто Пол. Он взглянул на белое кучевое облако, как Бог нависшее над грязными трущобами и подумал: «Красота, красота, красота».

— Джоан! — позвал доктор Балкани.

— Да, Рудольф, — откликнулся робот Джоан Хайаси, сидящий на кушетке в погруженном в полумрак кабинете Балкани. Теперь каждый день происходило одно и то же. Балкани замечал в состоянии своей пациентки изменений не больше, чем в массивном бронзовом бюсте Зигмунда Фрейда. Вот только ему порой начало казаться, что бюст улыбается ему. Причем улыбку эту уж никак нельзя было назвать приятной.

Балкани сказал:

— Джоан, может быть, тебе чего-нибудь хочется?

— Нет, Рудольф.

Глядя на нее, он продолжал:

— В таком случае, ты счастлива. Скажи, ты счастлива?

— Не знаю, Рудольф.

— Счастлива, — сказал он. Сердито дымя трубкой, он принялся расхаживать по кабинету. Джоан не следила за ним взглядом — она по-прежнему смотрела прямо перед собой. Он внезапно остановился, уселся рядом с роботом и обнял его за плечи. — А что бы ты сделала, если бы я поцеловал тебя? — спросил он. Робот не отвечал. — Обними меня! — рявкнул он, и тот подчинился. Он припал губами к его губам в долгом поцелуе, но не почувствовал взаимности. Тогда снова вскочив, Балкани бросил: — Тоска зеленая.

— Да, Рудольф.

— Разденься!

Робот подчинился приказу, быстро и не выказывая никаких эмоций. Балкани тоже начал раздеваться и едва не упал, снимая брюки. Оставшись нагишом, он велел:

— Так, а теперь снова поцелуй меня.

Они снова поцеловались.

Через несколько мгновений Балкани крикнул:

— Все равно тоска! — Он грубо толкнул ее обратно на кушетку и еще раз поцеловал, но все равно не испытал никаких эмоций. Высвободившись из объятий робота, он отвернулся. У него было какое-то странное чувство. «И почему я так люблю ее? — спрашивал он себя. — Я никогда никого еще так не любил». Поднявшись, он подошел к своей одежде, порылся в карманах и нашел таблетки. Открыв коробочку, он вытряхнул содержимое — кучку пилюль всевозможных форм и цветов — и, не запивая, отправил всю пригоршню в рот. — Видишь? — спросил он робота. — Мне все равно, жить или умереть. Да и тебе, похоже, тоже, верно?

— Да, Рудольф. — Она, как и раньше произнесла это безо всякого выражения. Равнодушно.

— Но все же есть одно чувство. И готов держать пари, ты все еще испытываешь его. Страх. — Он бросился к книжному шкафу, и, крякнув от натуги, снял бюст Фрейда. — Я собираюсь убить тебя. Может, тебя и это не волнует?

— Нет, Рудольф.

В отчаянии и ярости, Балкани поднял массивный бронзовый бюст над головой и двинулся к кушетке. Она даже не вздрогнула, более того, она, казалось, этого даже не заметила. Он со всей силы обрушил бюст ей на голову. Черепная коробка треснула.

— Я только хотел… — ошалело начал он, когда робот Джоан Хайаси свалился с кушетки и распростерся на полу. И тогда он увидел, что находилось внутри ее черепа — не бесформенная масса серого вещества, а центральный блок управления со множеством микроминиатюрных печатных плат, полупроводниковыми компонентами головного и спинного мозга, а также хрупкие широкодиапазонные импульсные генераторы, низкотемпературные сверхпроводниковые аккумуляторы на жидком гелии, гомеостатические переключатели… Причем, часть оборудования, как это ни выглядело абсурдно и гротескно, все еще функционировала, включая стандартные цепи обратной связи. Блок хоть и вывалился наружу, свисая на проводках у ее щеки, продолжал функционировать, как какой-то рак с оторванной головой, который шевелится, повинуясь одним лишь рефлексам. И тут он сообразил, что штуку эту когда-то сделал он сам.

— Джоан… — прошептал он.

— Да, Рудольф? — едва слышно отозвался робот, а потом окончательно затих.

— Джоан, — сказал Пол Риверз.

Джоан Хайаси, сидящая на кровати в их ноксвилльском номере отеля, освещенная багровыми лучами заходящего солнца, откликнулась:

— Что, Пол?

— Тебе хочется чего-нибудь?

— Нет, Пол. — Она перевела взгляд на стоящий на подоконнике ящик с тропическими растениями. Потом улыбнулась. Улыбнулся и Пол Риверз.

«Может, лечение и довольно необычное, — подумал он, — но оно дает результаты. Только бы она начала испытывать интерес — нет, не только к растениям, а к людям и окружающему миру».

— Они хотят, чтобы ты убил Перси Х, да? — спросила она. — Я подслушивала. Хотела услышать, о чем вы говорите.

Не глядя на нее, он ответил:

— Да, хотят.

— И ты собираешься сделать это? — безучастно спросила она.

— Не знаю. — Он поколебался, и продолжал: — А, по-твоему, как мне поступить? «Это что-то новенькое, — с иронией подумал он, — доктор просит совета у пациента».

— Будь счастлив, — сказала Джоан. Поднявшись с кровати, она подошла к своему недавно приобретенному ящику с цветами, наклонилась и принялась перебирать пальцами землю. — Все эти политические движения, философские учения и идеалы, все эти войны — всего-навсего иллюзии. Старайся не нарушать свой душевный покой; не существует правды или неправды, побед и поражений. Есть только отдельные люди, и каждый из них совершенно одинок. Научись одиночеству, наблюдай за летящей птицей, но не рассказывая никому, даже не запоминай этого, чтобы рассказать кому-нибудь потом. — Она повернулась к Полу. Голос ее стал тихим и напряженным. — Пусть твоя жизнь остается тайной, каковой она и является. Не читай газет, не смотри телевизор. Не нужно…

«Эскапизм, — думал он, слушая ее гипнотический голос. —Нужно быть настороже — все это очень убедительно, но ложно».

— Хорошо, — наконец сказал он, прерывая поток ее слов, — если я буду просто сидеть, тупо уставясь на собственные руки, что будет с моими пациентами? Что станет с людьми, которым я мог бы помочь?

— Думаю, они так и останутся при свом безумии, — ответила Джоан. — Зато ты, по крайней мере, не разделишь их участи.

— Но нельзя же не признавать реальности.

— Реальность — это моя рука. А вот война — это лишь сон.

— Разве тебя не волнует, что человечество порабощено существами с другой планеты? Разве тебя не волнует, что все мы, возможно, скоро умрем?

— Я все равно когда-нибудь умру. А когда это случится, не все ли мне будет равно, живы остальные, или нет?

Пол Риверз почувствовал, как его захлестывает волна тупого отчаяния. «Она так невозмутима, — лихорадочно думал он, — так надежно укрыта за своими шизоидными линиями обороны. За этим своим праведным фасадом. Какой абсолютный эгоизм, какая вызывающая самовлюбленность». Опустив глаза, он увидел, что руки его сжаты в кулаки. «Боже мой, — подумал он, — что я делаю? Я никогда не бил пациентов, я их только слушаю. Должно быть, она все же зацепила меня, проникла в какой-то глубокий колодец бессознательно подавляемого мной в душе балканиизма». Он бросил на нее взгляд и заметил, что она внимательно наблюдает, ощущая его отчаяние, гнев и страх.

— Вам кажется, будто эта ваша маленькая война — важное дело, — сказала она. — Но для меня она — всего лишь мелкая и ничего не значащая стычка в куда более серьезной борьбе.

— Интересно, что же это за борьба?

Не говоря ни слова, Джоан указала на ящик с растениями. Среди цветов схватились две группы муравьев — красные и черные. Пол уставился на переплетающиеся в борьбе тела и челюсти, сомкнувшиеся на врагах, потом отвернулся, не в состоянии вымолвить ни слова. «А может это я, — мелькнула у него мысль, — живу в мире снов и утешительных иллюзий? И настоящий эскапист это как раз я?».

Тут он заметил, что Джоан по-прежнему наблюдает за муравьями. Но не с состраданием — на ее безмятежном как у Будды лице играла легкая нежная улыбка.

Рудольф Балкани уселся за свою усовершенствованную, питаемую от солнечных батарей пишущую машинку и позволил потоку слов литься из-под пальцев. Двое суток без сна, но какое это имело значение? Таблетки метамфетамина в его серебряной коробочке для лекарств будут поддерживать его до тех пор, пока он не закончит.

В кабинете горела всего одна лампа: обычная лампа с металлическим абажуром, стоящая на его заваленным всякой всячиной рабочим столе. Остальной же кабинет, в том числе и пол вместе с распростертым роботом Джоан Хайаси с размозженной головой, скрывал полумрак. Балкани казалось, что единственная лампа удерживает, хотя и постепенно слабея, темноту настолько тяжелую и плотную, что ее можно буквально осязать.

Он запер дверь. Несколько раз кто-то стучался, но Балкани отправлял их прочь. Интерком и видофон он разнес вдребезги. В этом тоже помог бюст Фрейда.

Сейчас бронзовый духовный отец валялся на полу лицом вниз. Он свое дело сделал. Пришло время сыну создавать вселенную. Рудольф Балкани лихорадочно трудился. Новая вселенная в виде книги должна придти на смену вселенной Фрейда, да и всем прочим вселенным, возникавшим до нее. Молодое поколение в ходе революции молодости против старости будет почитать эту книгу как свою Библию.

За работой он насвистывал отрывки каких-то мотивчиков, причем все они были из разных рекламных песенок, которые он собирал и изучал в молодости. Как же много он узнал с помощью телевизионных реклам! В то время как другие на время рекламы делали звук телевизора потише, Балкани делал его погромче. Остальные программы не продавали ничего, кроме морали среднего класса, в лучшем случае — отчаянно скучной, зато рекламные ролики предлагали мир, в котором товаром становились мечты, где на экране появлялись молодость и красота, где вся боль и страдания исчезали, сметаемые длинными шикарными волосами. Авангардистские фильмы? Балкани просто презирал их. Даже в самых сюрреалистических из них не было ничего сравнимого с притягательной силой телевизионных реклам. Работы даже самых известных режиссеров шестидесятых и семидесятых, к счастью, были давно забыты, зато видеокопии реклам эротического мыла и пива, относящиеся к тому же периоду, сейчас стоили среди коллекционеров от ста до двухсот ооновских долларов.

Балкани завершал свой шедевр «Терапия небытия». А почему бы и нет? Случай Джоан Хайаси, это единственная незаполненная клетка в космическом кроссворде. И наконец-то, правда, самым неожиданным образом она была заполнена. Сидящий в одиночестве в своем кабинете Балкани громко расхохотался. Как все оказывается просто! Просто длиннющий анекдот о дворняге, соль которого заключается в том, что соли-то и нет.

А что же лежит за всем этим?

Небытие.

Внезапно Балкани остановился. Последнее напечатанное им предложение несло отпечаток завершенности. Да, он написал последнее предложение труда всей своей жизни. Балкани осторожно вынул лист из машинки и приложил его к остальным, аккуратно и тщательно запечатал рукопись книги в большой конверт и надписал на нем адрес своего нью-йоркского издателя. Затем он положил конверт на поднос для исходящей почты, и автоматическое устройство тут же утащило его. Ну, вот и все.

Устало шаркая, он потащился к шкафчику с лекарствами, ощущая результат нескольких бессонных ночей. «Да, чересчур большая доза хинидина, — подумал он, беря шприц, — наверняка вызовет столь желанную остановку сердца».

Крякнув, он опустился на край кушетки, закатал рукав. И сделал себе укол. Его рука после множества предыдущих инъекций стала практически нечувствительной — он ничего не почувствовал.

Когда шприц выпал из его цепенеющих пальцев, игла сломалась, а сам он со вздохом откинулся на кушетку.

Подчиненные так боялись его, что долго не осмеливались без разрешения войти в кабинет. Поэтому тело было обнаружено лишь через полтора дня.

12.

— Как это вы не знаете, где он? — возмутился доктор Чоит.

— Да вот и не знаю, — пожимая плечами, ответил Эд Ньюком. Дело было в номере ноксвилльского отеля. Оба несколько мгновений молча смотрели друг на друга, потом доктор Чоит отвел взгляд.

— Он обязательно должен был оставить что-нибудь вроде записки с указанием, где его можно отыскать.

— Не-а, — спокойно ответил Эд Ньюком.

— И он, говорите, забрал с собой эту девушку, Джоан Хайаси?

— Именно так, доктор Чоит.

В номере становилось жарко. Чоит вытащил ирландский полотняный носовой платок и вытер взмокший лоб. Бьющее в окно яркое солнце заставляло его щуриться, он чувствовал гнев и раздражение.

— Мне просто необходимо его найти. Я должен знать, возьмется ли он за задание насчет Перси Х или нет. Прошло уже пять дней, он вполне мог исчезнуть с концами. «Дезертировать, — мысленно поправился он, — или просто пойти на попятный».

— Вы, похоже, не очень хорошо знаете Пола, верно? — спросил Эд Ньюком.

— Напротив, в том-то и беда, что я знаю его слишком хорошо. Я отлично знаю, как сильно он эмоционально сближается со своими пациентами. Это одна из составляющих его терапии — относиться к пациента едва ли не как к равному. Порочная практика, она вызывает слишком большое напряжение у самого врача. Возможно, он попросту не выдержал такого напряжения. — При этих словах Чоит почувствовал — нет, не раздражение, а искреннее сочувствие.

В этот момент Пол Риверз наслаждался таким душевным миром и покоем, каких раньше еще не испытывал. Он учился ничего не делать. Общество сексуальной свободы так и не поняло, как этого добиться, зато Джоан Хайаси преуспела и теперь учила его в ветхой однокомнатной хижине, затерянной в теннессийском лесу, вдалеке от ближайшей дороги. Она учила его, как нежиться на солнышке подобно растению и пускать корни.

Они лежали бок о бок на дряхлом крыльце, касаясь друг друга лишь кончиками пальцев. Как-то раз Пол нерешительно попытался поцеловать ее, но она мягко оттолкнула, и он решил, что это отказ. А теперь после часа бездумного молчания она вдруг заговорила, причем, очень медленно.

— Я больше не могу заниматься любовью, она кажется мне фальшивой. Я больше не мужчина и не женщина. Я и то, и другое, и, в то же время, ни то, ни другое. Я одновременно и вся вселенная, и одинокий наблюдающий глаз. Быть мужчиной или женщиной — значит играть роль, а желания играть у меня нет. Однако касаться меня, наверное, приятно. Интересно, а это так же приятно, как дотрагиваться до кота или собаки?

— Да, — едва слышно отозвался Пол. «В первый раз, — думал он, — имею дело с женщиной, которая знает, что мне нужно. Как быть рядом со мной, не требуя от меня внимания, не требуя постоянных доказательств того, что она существует. Ведь в какой-то мере правда, — вдруг осознал он, — что быть мужчиной или женщиной — это и в самом деле игра, некая предопределенная культурой роль, которая может не иметь почти ничего общего с нашим внутренним самовосприятием. Ведь сколько раз, — спросил он себя, — я занимался любовью не потому, что мне этого хотелось, а потому, что хотел доказать самому себе и какой-нибудь несчастной женщине, что я “настоящий мужчина”?».

Он повернул голову и бросил взгляд на ничего не выражающий профиль Джоан и подумал: «Какой же далекой она кажется. Интересно, в каких потаенных глубинах сознания она сейчас пребывает?».

— Где ты, Джоан? — спросил он.

— Нигде.

— Так, значит, ты — та самая Девушка Ниоткуда, да?

— Можешь называть меня и так.

Внимание Пола привлекла какая-то птичка, возможно, пересмешник. Она щебетала на дереве за пределами заросшего сорняками двора. Раз за разом повторялась одна и та же коротенькая песенка. Наблюдавший за ней Пол мог бы поклясться, что птичка вдруг задумчиво взглянула на него, перед тем как на мгновение смолкнуть. Человек и птица некоторое время разглядывали друг друга, а потом пересмешник возобновил свои трели. И тут Пол ощутил нарастающую душевную боль. В голове его закрутились какие-то фантазии, а на глаза неожиданно навернулись слезы. Возможно, он тоже когда-то был птицей, возможно, сейчас эта птичка признала в нем своего собрата.

Пересмешник подлетел поближе, по-прежнему щебеча.

«У меня тоже есть крылья, — подумал Пол. — Только они невидимые. Но я слышу свистящий под ними ветер, чувствую, как он поднимает мое тело ввысь».

Когда взгляд его прояснился, птичка уже улетела.

— Она знала, что ты слушаешь, — сказала Джоан. — Она настоящая актриса.

— А с тобой часто такое случается?

— Да, — ответила Джоан. — Они все актеры, и птицы, и звери, но они не станут рисоваться перед тобой, если не уверены, что ты не причинишь им вреда. Они не располагают такими знаниями, какими обладают люди, но куда более мудры. Некоторые из них, в особенности кошки, самые настоящие философы и святые.

— А ты святая? — спросил он, удивившись собственному вопросу.

— Возможно. Если мне и хотелось бы кем-то быть, так это либо святой, либо праведницей. А что еще чего-то стоит?

Пол задумчиво заметил:

— Ты наполовину своего добилась. — Он осторожно подбирал слова. Будда и Христос начали с того, что удалились в пустыню, чтобы обрести одиночество, в котором ты сейчас пребываешь, но не остались там навсегда. Они вернулись — вернулись, чтобы попытаться хоть что-то сделать для остальных людей. Может, из этого ничего и не вышло. Но, по крайней мере, они хотя бы попытались. — Пол, кряхтя, встал, ноги еще чуть дрожали. Он немного постоял, потом потянулся и почувствовал, что в полном порядке.

— Куда ты? — спросила Джоан.

— Обратно в город, — мрачно ответил Пол. — Нужно кое-что сделать.

К своему удивлению, Гас Свенесгард обнаружил, что после Великой Битвы он все еще жив. А живой мог позволить себе удовольствие отдать должное противнику.

— Да, в этих горах засели ниги, что надо, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он как раз тащился по коридору собственного отеля, намереваясь выйти наружу, на яркое утреннее солнышко. Остановившись на крыльце, он вдохнул изрядное количество доброго, пыльного воздуха, приправленного здоровым запахом прелой травы; затем провел рукой по давно не бритому подбородку, откашлялся и сплюнул.

— Видать, пора завязывать с куревом, — пробормотал он себе под нос. Но в глубине души он прекрасно понимал, что на такое у него попросту не хватит силы воли.

Поэтому он вытащил сигару и прикурил от зажигалки.

«Да, — подумал он, — так-то лучше». Ничто так замечательно не забивало старый противный табачный вкус во рту, как новая затяжка. Свен выпустил дым и спустился по ступенькам, аккуратно переступив провалившуюся. Он направился вдоль по улице к лагерю заключенных. Лагерь представлял собой несколько свободных участков, обнесенных колючей проволокой, на которых содержались дезертиры-ниг-парты. Их количество на плантации Гаса все возрастало. Со времени битвы фантомов жидкий ручеек отступников превратился в бурлящий поток. «Если они и дальше будут использовать свою машину иллюзий, — сказал себе Гас, — то мои дела пойдут в гору».

Дойдя до проволочной изгороди вокруг лагеря пленников, он несколько минут постоял, приводя мысли в порядок. «Нет, все-таки не стоит, — наконец решил он, — держать этих славных черных жеребцов в загоне без дела. Наверное, лучше бы было организовать здесь какие-нибудь общественно-полезные работы. Во-первых, стоило бы организовать здесь фабрику по изготовлению табличек вроде: „Требуются рабочие“, „Давайте объединимся“, — и все такое прочее. А чтобы выплачивать им зарплату, нужно будет организовать фабрику по производству купюр. Кажется, в музее остались старинные матрицы денег конфедератов, которые и посейчас прямо как новенькие, будто их гравировали не во времена Джеффа Девиса.

А как только мы напечатаем денежки, — радостно подумал он, — начнем приводить эту дыру в порядок. Строить дороги, ремонтировать ионокрафты. А заодно и создавать порядочное правительство». Он начал мысленно составлять список всех своих родственников и близких друзей. Разумеется, для них придется организовывать специальные должности… А кроме того, он создаст штат чиновников-функционеров с совершенно неопределенными обязанностями, состоящий из всех хороших ребят Теннесси, с которыми он вась-вась. «Надо бы включить в их число и несколько правильных нигов, — прикинул он. — Иначе нипочем не успокоятся».

Тут он заметил тощую, сутулую фигуру дока Бернса, только что появившуюся из-за ворот лагеря.

— Ну, как дела, док? — спросил Гас.

— Этих людей нужно немедленно вывезти отсюда. Здесь самый настоящий рассадник болезней.

— Может, снова отправить их воевать, а? Они ведь сбежали от ниг-партов, так пускай теперь сражаются с ними.

— Эти ниги, — ответил док Бернс, — сбежали не от партов, они сбежали от нового оружия. И вряд ли им захочется воевать против того же самого оружия. Они и так хлебнули лиха, сражаясь на той стороне, так что вряд ли…

— Но, — сказал Гас, — я ведь все равно собираюсь очистить эти горы раз и навсегда. Я вовсе не собираюсь сдаваться. Я просто не могу сдаться…

— Используй роботов.

— Знаете, док, может, в этом что-то и есть. «На армию роботов, — подумал Гас, — иллюзии, скорее всего, и не подействуют». В любом случае, идею стоило проверить.

— Массированное наступление на ниг-партов, — громко объявил он, — с использованием исключительно автоматического и гомеостатического оружия.

Док Бернс скептически заметил:

— И где же, интересно, вы достанете такое оружие?

— У моих червяков, — сказал Гас. — Я заставлю Меккиса дать мне лучшее из того, что у них есть. Может, это будет нечто такое, чего мы еще вообще в глаза не видели. — Он развернулся и быстро ушел.

— Не нужно больше читать, — взмолился Оракул. — Близится час Девушки Ниоткуда!

Меккис потянулся и коснулся языком кнопки интеркома.

— Пришлите Посредника, — велел он своему секретарю-чизу.

Вскоре дверь скользнула в сторону. В кабинете появился улыбающийся, хорошо одетый терранец с галстуком-бабочкой и в пурпурном бархатном комбинезоне.

— Я — Посредник, — сообщил он Меккису.

— Знаю, — ответил Меккис, и подумал: «Ты, должно быть, тоже телепат, в противном случае тебе бы ни за что не получить нынешней должности. К тому же, — сказал он себе, — ты, наверняка, выпускник школы Балкани».

— Насколько я понимаю, — начал Посредник, — вы ищете некие документы, некие малоизвестные работы доктора Рудольфа Балкани, которые он распространял исключительно среди студентов своих семинаров. Документы, без которых невозможно понять теории Балкани, и которые, в то же время, недоступны широкой публике.

— А у тебя они есть?

— За определенную цену.

— Само собой, — ответил Меккис. — Мне рассказывали, что это ты продал моему предшественнику маршалу Коли обширную коллекцию пластмассовых моделей самолетов и разной другой исторической всякой всячины, которая теперь пребывает в этом офисе. Если вы сможете добыть мне эти документы, я готов отдать вам всю коллекцию моделей аэропланов времен Перовой мировой войны.

— Шутить изволите, — едва заметно улыбнулся Посредник.

— Я вполне понимаю, что вы можете счесть мою щедрость чрезмерной, — сказал Меккис, но мы, ганимедяне…

— Нет, вы, наверное, не поняли. — Теперь Посредник улыбался уже открыто. — Я бы и за деньги не взял эту коллекцию моделек. Грош им цена.

— Но маршал Коли говорил…

— Маршал Коли был коллекционером, мистер администратор, а я — бизнесмен. Документы, о которых вы говорили, обойдутся вам где-то в районе сотни ганимедских клудов. Это мое последнее слово.

— Хорошо, покажите.

— Только одну страничку, не больше.

— Я бы мог приказать арестовать тебя и изъять документы силой, — сказал Меккис.

— Верно, — согласился Посредник. — Но в таком случае остальных бумаг, которые я мог бы предоставить, вам не видать, как своих ушей. Это всего одна из великого множества подобных ей милашек.

— Хорошо. Мой секретарь выпишет вам чек на сумму в сто клудов. А теперь покажите мне бумагу.

После ухода Посредника Меккис внимательно изучил документ. На вид он казался подлинным: Меккис узнал характерный стиль Балкани. «Ключевой анализ, — подумал Меккис, — экспериментов по химиотерапии, сделавшей возможной его Терапию Небытия. Боже Всемогущий! Обязательно нужно увидеть, что еще есть на продажу у этого молодого терранца», — решил ганимедский администратор. Он отказал в аудиенции Гасу Свенесгарду. Когда Меккису сообщили о появлении Гаса, он даже не удосужился просканировать его мысли.

— Как я уже говорил, — сказал он секретарю, — дайте ему то, что он просит, а меня оставьте в покое.

Так Гас получил распоряжение выдать ему необходимое тяжелое автономное и гомеостатическое наступательное вооружение.

Меккис не знал об этом, а если бы и знал, то ему было бы все равно. Поскольку только что получил некое донесение, и новости оказались совершенно неожиданными.

— Перси Х и Джоан Хайаси, — сообщил ему секретарь, — сбежали из заведения доктора Балкани в Норвегии. — Пауза, затем секретарь добавил: — А сам доктор Балкани мертв.

На какой-то миг Меккис даже утратил способность думать. Он сидел с разинутым ртом и высунутым языком.

— Как это случилось? — наконец выдавил он.

— Похоже, это самоубийство.

— Нет, — прошептал Меккис. — Самоубийством это быть не может.

— Я лишь передаю информацию, полученную из Культурного контроля, — сказал секретарь.

— Что-нибудь еще?

Секретарь продолжал:

— Почти наверняка Перси Х вернулся на свою территорию. Это привело Культурный контроль в панику, поскольку теперь сопротивление ганийским властям может стать гораздо более упорным и умелым, чем прежде. Кто-то ухитрился протащить в заведение Балкани двух роботов, одного — полную имитацию Перси Х, а другого — Джоан Хайаси. Балкани, по-видимому, не заметил подмены, хотя роботы такого типа в свое время были разработаны им самим. Существуют определенные подозрения, что Балкани был двойным агентом, и что все обученные им чизы получили постгипнотическое внушение на самоубийство. Некоторые из них уже покончили с собой, причем, без всяких видимых причин.

— Благодарю, — сдавленно произнес Меккис. Он языком отключил интерком и долго сидел в тишине. Стол перед ним был завален статьями, монографиями, книгами и брошюрами доктора Балкани, и Меккис думал: «Пока я жив, Балкани жив тоже. То, что он начал, заканчивать мне. Теперь все работы этого человека у меня в голове».

Он кликнул сущиков. Они тут же примчались, прискакали, прилетели из соседней комнаты, страшно довольные тем, что снова понадобились, что могут быть чем-то полезными хозяину.

— Инженер-электронщик, — сказал Меккис.

— Здесь, — пискнуло крошечное создание с изящными тонкими пальцами.

— Переделай мыслеусилитель, которым мы пользуемся для связи с Ганимедом, на более короткий радиус действия, — велел он. «Мы всегда живем в сознании других, — подумал он, — слипшиеся в вязкую массу посредством Великой Общности, и практически почти не существуем как индивидуумы».

«Но я, — думал он, — стал индивидуумом. Я появился из Великой Утробы, я появился на свет… в качестве кого? Истинного ганимедца? Человека? Нет, кого-то еще, чуждого всему сущему, не принадлежащего ни к одному из видов. Балкани. Великая Общность отторгла меня, сослала сюда гнить в самом заброшенном уголке системы. Теперь же, — думал он, — я могу лишь поблагодарить их за это. Если бы я не ненавидел их, то никогда бы не понял смысла теорий доктора Балкани».

Теорий? Нет, фактов. Правды, конечной правды существования!

— А как, — спросил Оракул, — вы собираетесь использовать переделанный мыслеусилитель?

— Собираюсь связаться с Перси Х, — ответил Меккис.

— В таком случае, — смиренно заметил Оракул, — слишком поздно поворачивать назад. Великая тьма уже спустилась на нас, и теперь ее уже ничто не остановит.

13.

Завидев спускающегося с небес ангела света, Томы в ужасе разбежались кто куда, оставив склад без охраны.

— Ага, наконец-то этих суеверных крыс проняло! — торжествующе воскликнул Перси Х. — А теперь окружите-ка склад огненной стеной, чтобы они не мешали нам, пока мы запасаемся всем необходимым.

— Будет сделано, — отозвался Линкольн, сосредоточенно вращая ручки настройки аппарата.

Почти тут же пламя стало таким жарким, что двое ниг-партов едва могли дышать. Но огонь горел, ничего не сжигая. Они вдвоем, работая быстро и четко, вскоре так загрузили свой ионокрафт, что тот едва смог бы подняться с земли.

За работой Перси пел одну из тех песен без слов, которые сложились за многие долгие и холодные ночи в горах. «Приятно чувствовать, как напрягаются мышцы, — сказал он себе. — Куда лучше, чем думать, когда мысли приводят лишь отчаянию». Вскоре ионокрафт с грузом и двумя людьми на борту поднялся в воздух, оставляя позади окруженный огненной стеной склад, и, никем не замеченный, направился к горам.

Во время полета Перси все больше и больше ощущал себя птицей, и все меньше — летящим в ионокрафте человеком. Он постепенно переставал замечать стены кабины и пульт управления; наконец он перестал чувствовать даже штурвал и педали. На какое-то время он вообще забыл о том, что он когда-то был человеком. Вокруг не осталось ничего, кроме воздушных потоков, которые он видел благодаря колыханию листвы на деревьях внизу. Он плавал в воздухе, ощущая его потоки, как складки на огромном полотнище из прозрачного пластика, чувствуя, как переплывает из одного потока в другой, воспринимая эти потоки, как части какого-то величественного хорала.

Откуда-то издалека кто-то окликнул его. Он узнал голос Джоан Хайаси, которая сказала:

— Он знал, что ты слушаешь. Это ужасный человек.

На мгновение перед ним мелькнуло ее лицо, затем оно изменилось, черты начали меняться, как влажная глина под пальцами скульптора, и вскоре Джоан исчезла. Перед ним был Линкольн Шоу, который кричал:

— Очнись, Перси! Очнись! Мы едва не разбились!

Постепенно к Перси вернулось ощущение реальности, он снова находился в ионокрафте и увидел, что по обе стороны машины проносятся горные склоны.

— Мне казалось, будто я превратился в птицу, — растерянно пробормотал он.

— Да, я знаю, — ответил Линкольн, дрожащими руками надевая очки в роговой оправе. — Я как раз вовремя выключил проектор.

— Я пел для Джоан. А еще там был Пол Риверз — я подлетел прямо к его лицу.

— Это тебе так показалось, дружище. То, во что ты чуть не врезался, было вовсе не лицом Пола Риверза. Это был скалистый горный склон.

— Знаешь, садись-ка лучше за управление, — сказал мокрый от пота Перси. У него тряслись руки, и он понял, что больше не может управлять машиной.

— Да уж, пожалуй, — сказал Линкольн, пересаживаясь за штурвал.

Некоторое время они летели молча, наконец Перси заметил:

— Теперь провианта хватит надолго.

— Одно из преимуществ, — язвительно пробормотал Линкольн, — меньшего количества ртов.

— А сколько там сейчас человек?

— Лучше не спрашивай, — отозвался Линкольн.

— Теперь я знаю только одно, — начал Перси, — что… — Он смолк. В голове у него вдруг зазвучал голос. — Я слышу голос, — сказал он.

— Это все проектор, — ответил Линкольн. — Не обращай внимания.

— Перси Х, это ты? — спросил голос.

— Да, — ответил Перси. Голос казался каким-то странно знакомым, как и смутные воспоминания, которые он в себе нес. В какой-то миг он решил, что это доктор Балкани, и только потом сообразил, что это — Меккис, страшно изменившийся Меккис. Ничего похожего на хладнокровного, самоуверенного и властного администратора, с которым Перси встречался в день своего пленения. Теперь в голосе Меккиса слышались какие-то странные, болезненные, дрожащие нотки.

— Я меня есть к вам предложение, — неуверенно начал Меккис.

— Я уже слышал ваше предложение, — ответил Перси, — и не принимаю его.

— Это, — сказал Меккис, — совсем другое. В тот раз я просил вас перейти на мою сторону; теперь же напротив — я хотел бы объединиться с вами против нашего общего врага, Великой Общности Ганимеда.

Над почти опустевшей ульвойской тюрьмой нависали низкие серые облака. Двери тюремных камер, даже ведущие в тюрьму ворота были распахнуты, поэтому чайки, что посмелее, решились залететь внутрь и бродили по коридорам в поисках пропитания. В холодном воздухе стоял запах птичьего помета, а крики, напоминающие далекие отчаянные вопли о помощи, эхом отдавались в пустынных переходах.

Заслышав эти крики, сущики маршала Коли тесно сгрудились вокруг хозяина, мелко дрожа и стараясь убедить себя, что хозяин в любом случае знает, как поступить. Сам же Коли, лежащий на кушетке в помещении, раньше служившем кабинетом доктора Балкани, не обращал ни малейшего внимания на сущиков, поскольку был всецело поглощен дововольно-таки приятным занятием. Он вел перекрестный допрос майора Рингдаля, который сидел за столом покойного доктора Балкани, похолодевший от страха и крайне несчастный. Электричество было отключено, поэтому им приходилось обходиться свечами. Тянущий из-под дверей сквозняк заставлял пламя свечей мигать и танцевать, они в любой момент были готовы погаснуть. Пляшущее пламя отбрасывало на каменные стены комнаты демонические тени.

— Можете ли вы объяснить, — спросил маршал Коли, кивая в направлении дезактивированного робота Перси Х и того, что осталось от робота Джоан Хайаси, лежащих бок о бок в углу помещения, — как эти занятные устройства попали сюда?

— Никак нет, — ответил майор Рингдаль. — Если только доктор Балкани не…

— А что вы можете сказать по поводу книги доктора, майор? Что с ней случилось?

— Здесь имеется почтовый робот, который ежеутренне собирает всю исходящую почту. Если Балкани поместил рукопись своей книги на поднос с исходящей почтой, робот должен был забрать ее и автоматически отослать по указанному адресу.

— И куда же он ее отослал?

Рингдаль сипло отозвался:

— Мы не имели возможности установить это, сэр.

— А знаете куда, по-моему, он отправил рукопись? — Коли изогнулся яростной дугой. — Сдается мне, что он послал ее своим соратникам по обширному и до сих пор не установленному подпольному движению. Видите ли, майор Рингдаль, я не верю, что вы в полной мере отдаете себе отчет в серьезности происходящего. Речь идет не просто о прекращении операции Ульвойя. Мы больше не можем полагаться ни на одного из подготовленных здесь чизов. А это львиная доля всех землян, занимающих руководящие посты. Без этого человеческого буфера между правителями и управляемыми наши планы в отношении планеты практически срываются. Если мы будем вынуждены сами управлять законом и порядком на этой планете без человеческой помощи, то наши хлопоты и расходы попросту превысят ее ценность.

— И что же вы собираетесь делать? — спросил майор Рингдаль.

— Мы можем оставить планету, — решительно заявил Коли. Он подал знак носильщикам и, язвительно кивнув майору, отбыл. За ним к выходу поспешно потянулась процессия сущиков.

Когда они покидали здание, на землю спустилась ночь. Незадолго до того, как они добрались до ожидающего их ионокрафта, сущик-техник пробрался к хозяину и испуганно спросил:

— Неужели мы действительно собираемся уходить? И сдаться?

— Конечно же, нет, — сказал Коли. — Мы всего лишь эвакуируемся с планеты, чтобы получить возможность начать операцию «Стерилизация». Кроме того, все наши ганимедские силы находятся в полной безопасности в космосе. Я лично прослежу за тем, чтобы вся жизнь на Земле была уничтожена. Уверяю тебя, это будет исключительно тщательная, аккуратная работа, а после того, как планета будет очищена, мы вернемся, чтобы заново заселить земной шар нормальными ганимедскими формами жизни.

— Ваша мудрость поистине безмерна, — заметил довольный сущик-техник.

— Предскажи-ка что-нибудь, — приказал Меккис.

— Будущего нет! — Оракул испустил долгий усталый вздох.

— Если ты больше ни на что не способен, — сказал Меккис, — я могу тебя заменить.

— Вы хотите сказать, убить. Впрочем, не имеет ни малейшего значения, сколько я проживу — часом больше или часом меньше. Мы все равно уже мертвы, хотя еще и не подозреваем об этом.

— Охрана! — рявкнул Меккис в интерком. Почти тут же в кабинет ворвался человек-охранник. Подрагивающим языком указывая на Оракула, Меккис распорядился: — Пристрелите его.

— Ваша собственная смерть… — начал было Оракул, но договорить свое пророчество не успел.

— Вытащите отсюда труп и закопайте где-нибудь, — велел Меккис охраннику. Настроение у него испортилось. Как только охранник покинул кабинет, он вызвал своего электронщика. — Включи усилитель, — распорядился он. — Я хочу связаться с Перси Х.

Электронщик сориентировал мыслеусилитель в предполагаемом направлении нынешнего пребывания Перси Х, затем настроил его на соответствующую частоту мозговых волн. Тем временем Меккис с помощью своих сущиков напяливал шлем-передатчик.

— Перси, — глубоко сконцентрировавшись, подумал он, прикрыв холодные глаза.

Наконец поступила ответная мысль:

— Это Перси. Я здесь.

— На основании моих изысканий, — передал Меккис, — единственная наша надежда на победу — это адское оружие. Думаю, ты должен воспользоваться им. — Он тщательно скрывал и глушил все свои сомнения, стараясь передавать только ощущение неотложной необходимости.

— Буду только рад сделать это, — ответил Перси, — если проживу достаточно долго.

— Что ты имеешь в виду?

— Меня атакует ваш приятель Гас. Он окружил меня и долбит автоматическим ганийским оружием. Похоже, на сей раз он меня поймал.

Меккис сконцентрировался, и через мгновение уже смотрел глазами Перси Х. Повсюду виднелись автоматические танки, войска и ионокрафты самых разных типов и размеров. И у всех была только одна цель — убивать.

Армии роботов и автономных боевых механизмов на поле боя противостояла армия кошмаров. Когда обе армии схлестнулись, Перси и Линкольн скрючились у входа в пещеру, управляя проектором иллюзий. Часть их людей затаилась в пещере позади них, часть рассеялась на поле битвы. Это было все, что осталось от ниг-партов. Как же много дезертировало… Глядя на расстилающуюся внизу долину, Перси видел, что и остальные с поднятыми руками начинают сдаваться врагу.

— И ты тоже? — спросил Перси, хватая Линкольна за руку. — Значит, ты тоже собираешься предать меня?

— Господи, я тут сижу, управляюсь с этим чертовым ящиком кошмаров, и ты еще спрашиваешь, предал я тебя или нет!

— Если предал, — сказал Перси угрожающим тоном, — я убью тебя.

— Никогда ты меня не убьешь, приятель, — ответил Линкольн. — Кроме меня ведь никто не скажет тебе правды о самом себе.

— Слушай, сам не знаю, что это на меня нашло, — Перси потряс головой, пытаясь прояснить мысли. «Похоже, у меня с головой не все в порядке, — сообразил он. — Должно быть, они используют против нас какой-то новый нервный газ». И тут Перси заметил, что Линкольн смотрит на него с искренним сочувствием. — Слушай, я же чувствую, — сказал Перси. — Ты считаешь, что мной овладела паранойя.

Линкольн отвернулся, но промолчал.

— Да ты сам посмотри, — Перси кивком указал на долину, откуда доносился лишь приглушенный грохот мощных снарядов. — Может, только кажется, что все против меня? Неужели я только воображаю все эти танки и ионокрафты? Неужели все эти ниг-парты, переходящие на сторону противника — всего лишь плод моего воображения? Я восстал против всей вселенной! В одиночку! И это вовсе не заблуждение.

— Будет тебе, Перси, — сказал Линкольн, в голосе которого восхищение смешивалось с отвращением. — Ты выиграл. Думаю, что, как ты и говоришь…

— Погоди! — перебил его Перси, который, будучи опытным воином, снова разглядывал долину внизу. — Нет, ты только посмотри, эти идиоты… Эти идиоты там, внизу, не используют проекторы иллюзий! Но ведь без этого у них нет ни единого шанса!

Не медля ни секунды, оба ниг-парта нырнули в пещеру, и тут у них за спиной раздался мощный взрыв, взметнулось адское пламя, поднялась туча пыли, и во все стороны полетели осколки скалы.

— Это конец! — воскликнул кто-то, невидимый из-за пыли.

Ему вторил кто-то еще:

— Сдаемся!

К ним присоединились и другие:

— Сдаемся! Сдаемся! У нас нет ни единого шанса!

В этот момент послышался голос Перси Х:

— Сражайтесь, вы, слизняки! Сражайтесь до последнего! — Но, судя по топоту ног, лишь очень немногие собирались подчиниться его приказу. Если вообще кто-нибудь подчинился. — Пошли, — обратился он к Линкольну. — Отойдем подальше, вглубь пещеры, и будем ждать их там. Они не могут взять сюда с собой свои дротики, танки и авиацию — пещера слишком узкая. Это настоящий лабиринт, а я знаю здесь каждый закоулок.

— Ты — босс, — мрачно ответил Линкольн. Они направились вглубь горы, освещая себе дорогу ручными фонарями.

Наконец Перси сказал:

— Ладно, давай остановимся здесь.

Они спрятались за гладким сталагмитом и взяли наизготовку лазерные ружья. Перси едва слышно прошептал:

— Да, жаль, у нас с собой нет этой адской машины.

— А я, лично, рад, что у тебя ее нет, — отозвался Линкольн. — Теперь, если нам с тобой даже и суждено погибнуть, то хоть кто-то останется в живых.

— Даже если это будут червяки, чизы и предатели? — спросил Перси.

Линкольн ответил:

— Да, пусть это даже окажутся червяки, чизы и предатели. — В голосе его чувствовалась усталость.

Разговор оборвался, поскольку в этот момент в темноте пещеры послышался шум электродвигателей и топанье массивных металлических ног.

— Они идут, — сказал Перси. Соратники вскинули лазерные ружья.

Перси выстрелил первым, целясь в сторону входа в пещеру. Робот взорвался, во вспышке ослепительного пламени они разглядели и других роботов, продвигающихся следом за первым. Казалось, им нет конца. Снова и снова двое друзей стреляли, но металлические великаны продолжали наступать, бесцеремонно топча останки своих выведенных из строя товарищей. Воздух наполнился едким дымом и запахом горелой изоляции. Перси и Линкольн непрерывно кашляли, не в силах остановиться, из глаз текли слезы, оставляя потеки на их запыленных щеках. Жар от горящих машин вскоре поднял температуру в замкнутом пространстве пещеры до невыносимого уровня. Однако оба, обливаясь потом, продолжали отстреливаться.

Сперва заряды кончились у Перси. Он в очередной раз нажал на спуск, а когда выстрела не последовала, громко выругался. Потом грубо выхватил ружье у Линкольна, но тут же убедился, что в нем осталось всего два заряда.

— У тебя еще что-нибудь имеется? — спросил Перси.

— Ничего такого, что могло бы остановить эти штуковины, — ответил Линкольн.

После этого им ничего другого не оставалось, только беспомощно наблюдать, как металлические чудовища надвигаются на них.

Во второй половине дня ионокрафт с Полом Риверзом и Джоан Хайаси на борту спустился с безоблачного неба и приземлился прямо посреди улицы напротив убогого обшарпанного отеля Гаса Свенесгарда. Пол распахнул дверцу и выбрался наружу, потом повернулся к Джоан и сказал:

— Постарайся не высовываться. Не хотелось бы, чтобы тебя увидел Гас Свенесгард.

— Ладно, — сонно отозвалась Джоан, свернувшись калачиком на кресле. — Тем более что меня ничуть не интересует эта старая затхлая дыра. Лучше побуду здесь, на солнышке.

— Вот и отлично, — сказал Пол и направился к покосившемуся крыльцу отеля со знакомыми провалившимися ступеньками. «Судя по поднимающемуся над горами дыму, — подумал он, — ниг-партам приходится несладко. Если Перси снова угодил в плен живым, то, на сей раз они просто сдерут с него кожу, и дело с концом». Он нервно ощупал лазерный пистолет в кармане. «Если же Перси до сих пор жив, то мне не остается ничего другого, как сжечь его заживо».

Вздохнув, он поднялся по шатким ступенькам и подошел к входной двери. «Наверное, — подумал он, — если Перси захвачен в плен, мне лучше держаться поближе к Гасу — рано или поздно, его все равно доставят сюда. Гас, похоже, сейчас самый главный начальник».

Когда он вошел в вестибюль, Гас окликнул его:

— Эй, привет, с возвращением вас, сэр. Да уж, не каждый день кто-то возвращается в этот отель по второму разу. — Он усмехнулся, очевидно, пребывая в отличном настроении.

— Здесь так тихо, — осторожно ответил Пол. — Так спокойно.

— Только не сегодня, — фыркнул Гас и грубо подмигнул. — Угощайтесь. — Он протянул Полу сигару, причем не обычную свою дешевую, а ручной скрутки «куэста-рей». — Предлагаю отпраздновать на пару.

Пол принял сигару, но закуривать не стал.

— Отпраздновать что?

— Смерть Перси Х, — возвестил грузный краснолицый лысеющий коротышка. — И к-к-капитуляцию ниг-партов. — От возбуждения он начал заикаться, пытаясь выпалить все слова одновременно. — То, чего не смогли добиться все ганийские оккупационные силы вместе взятые, старина Гас Свенесгард добился, даже не засучив рукавов. — Он заметил незажженную сигару и добавил: — Слушайте, если не курите, так, может, нам выпить?

— Годится, — кивнул Пол. «Интересно, — подумал Риверз, — неужели он и вправду покончил с ниг-партами и Перси Х? А если так, то где тело?» А Гас с широкой улыбкой уже протягивал ему стакан скотча. Пол сделал глоток и поставил стакан на столик. «Да, — подумал он, — пожалуй, понадобятся все мои способности, чтобы сойтись с этим старым хитрым жучком». — А откуда вы знаете, — вслух спросил он, — что Перси Х действительно мертв?

— Ну, — откровенно признался Гас, — на самом-то деле трупа я не видел, но автоматический центр управления примерно час назад связался со мной по радио и сообщил, что реальное сопротивление полностью подавлено. Среди пленных Перси не оказалось, следовательно, он мертв.

— Разве он не мог сбежать?

Гас так яростно замотал головой, что даже отвислые щеки затряслись.

— Ни за что на с-с-свете! Они загнали его в пещеру, откуда не было другого выхода. А я послал вдогонку роботов, которые должны были выследить его, если он все еще жив, или отыскать среди других погибших. Скорее всего, доклад поступит с минуты на минуту. А пока, думаю, имеет смысл сходить и сообщить этому червяку, Меккису, добрые новости. Не желаете сходить со мной?

— Нет, спасибо, — отказался Пол. Ему вовсе не хотелось оказаться в непосредственной близости от телепата-ганийца.

— Ну, как знаете, — сказал Гас и вышел.

Гас отправился в ганийский военный штаб на самом современном в Теннесси такси-ионокрафте. Когда такси садилось, он обратил внимание, что обычной для этого обширного комплекса учреждений деловой суеты незаметно. Более того, здесь сегодня было как-то необычно пустынно. Ни малейшего шевеления. «Странно», — подумал он, вылезая из такси.

Встретив какого-то чиза, он отвел его в сторонку и спросил:

— Послушайте, что здесь происходит? Куда все подевались?

— Разве вы не знаете? — вопросом на вопрос ответил чиз, явно простой рабочий, по-видимому, удивленный таким невежеством. — Ганийцы сваливают.

— Как? Уезжают из Теннесси? — переспросил буквально ошеломленный Гас.

— Черт, конечно нет. С планеты они сваливают, вот что.

Прежде чем Гас сумел придти в себя настолько, чтобы задать следующий вопрос, работяга отправился дальше по своим делам. Его работа заключалась в том, что он паковал в ящики какие-то микрофильмированные, явно официальные документы. Несмотря на потрясение, Гас не мог не заметить своим расчетливым взглядом, что ганийцы, похоже, оставляют кучу ценных вещей: не только машины и оборудование, но даже свое самое современное оружие. «Надо бы, — прикинул он, — спросить старого друга Меккиса, не разрешит ли он мне избавить территорию от всего этого хлама, так сказать. Я же знаю, как старина не любит обременять себя ненужными вещами, которые так мешают собираться».

В первый раз за эту неделю Гас был допущен в личный кабинет Меккиса. Администратор, мирно свернувшись кольцом, читал какую-то земную книжку, но когда вошел Гас, встретил его сердечной улыбкой.

— Я так понимаю, вы съезжаете? — выпалил Гас.

— Вот как? Только не я. — В голосе администратора послышались нотки холодного высокомерия — очевидно, эта тема затрагивала какие-то его глубинные чувства.

— Но один рабочий сказал…

— Отбывают все ганимедские оккупационные силы за исключением меня. Поскольку я уже довольно длительное время не связывался с родной планетой, то и сам не знаю — почему. Впрочем, это меня очень мало интересует. Как бы то ни было, позвольте вас заверить, что я и сущики из моей личной прислуги остаемся здесь.

— Не понимаю, — пробормотал Гас. — Разве вы, ганийцы, не всегда действуете, как…

— У меня есть научные причины поступать иначе. Нужно довести до конца эксперимент, начатый покойным великим доктором Рудольфом Балкани. Могу я надеяться на ваше молчание?

— Что? А, ну да, конечно, — закивал Гас.

Меккис зубами поднял толстую отпечатанную на машинке рукопись и с трудом водрузил ее перед собой на стол.

— Я получил это от нью-йоркского издателя Балкани. Ее только сегодня прислали люди, работающие на меня. Это единственный экземпляр духовного завещания доктора Балкани, его «Терапия небытия», которая теперь целиком и полностью принадлежит мне. В ваших мыслях я вижу, что для вас это ничего не значит и совершенно не интересует — вас интересует исключительно власть. Вам ведь хотелось бы занять этот кабинет, верно?

— Гм, — застенчиво пробормотал Гас, переминаясь с ноги на ногу.

— Милости прошу, мистер Свенесгард. Я очень скоро покину это здание. На всякий случай, чтобы кто-нибудь из моих так называемых «соотечественников» ганимедян не смог меня разыскать. И чуть насмешливо закончил: — Так что, мистер Свенесгард, все это ваше.

— Вот он! — сказал Пол Риверз Джоан Хайаси. Она снова спряталась за спинкой переднего сиденья ионокрафта, а он выбрался наружу. В косых лучах заходящего солнца показался едва плетущийся неверной походкой Гас, очевидно основательно набравшийся. Пол пошел ему навстречу, думая: «Похоже, он уже начал праздновать в одиночку».

На улице было совсем немного народу, в основном, озабоченные своими делами Томы, которые привыкли не лезть не в свое дело. Никто как будто не замечал, что некоронованный король Теннесси пребывает в подобном состоянии. Очевидно, такое бывало не раз.

— Эй, Гас! — окликнул Пол.

Гас остановился, неуверенно пошатываясь из стороны в сторону, и уставился на Пола, явно не узнавая его.

— Ты кто такой? — наконец спросил Гас.

— Мы с вами разговаривали несколько часов назад, — напомнил Пол. — А до этого я несколько дней прожил у вас в отеле. — Все это он проговорил довольно мрачным тоном, чтобы его слова дошли до затуманенного алкоголем рассудка Гаса. — Я — доктор Пол Риверз.

— А, ну да, теперь припоминаю, — кивнул Гас. — А перед вами, доктор, будущий властелин мира.

«Интересно, — пронзила Пола тревожная мысль, — что он хочет этим сказать?».

Гас положил мясистую руку Полу на плечо и, помахав у него под носом пальцем, сказал:

— Они сваливают.

— Кто сваливает? — Под тяжестью массивной руки Гаса Пол с трудом сохранял равновесие.

— Червяки. А когда их не станет, как полагаете, кто станет здесь главным, а? Я, кто же еще!Я! — Гас убрал руку с плеча Пола и отступил назад. — День Червя на Коне позади. — Его сбивчивая речь внезапно стала твердой и четкой. Но только на мгновение.

«Интересно, — задумался Пол, — это пьяный бред, или он говорит правду?».

— Пошли, Гас, — сказал он, положив руку Свенесгарда себе на плечо. — Я помогу вам добраться до отеля.

Когда Пол со вздохом облегчения наконец уложил грузного спотыкающегося Гаса на диван в вестибюле отеля, клерк за стойкой, как и все остальные жители городка, постарался сделать вид, что ничего не заметил.

— Я — единственный… — снова начал Гас, отчасти обращаясь к Полу, отчасти — к самому себе, — …единственный, у кого в распоряжении имеется автоматическое оружие, которое дали мне ганийцы для борьбы с Перси Х. И теперь я единственный, у кого есть это безумное психическое оружие, которое было у Перси. Вот и получается, что я человек… — тут он рыгнул, — …у которого в руках вся власть. — Его голос снова протрезвел, а взгляд вдруг прояснился. — Нужно выступить по телевидению, причем — в самое лучшее время. Когда ганийцы уйдут, люди просто не будут знать, что им делать. Им понадобится вождь, человек, который займет место червяков. Они будут просто жаждать появления твердого лидера-американца, кого-то, кого они знают и кому доверяют, кого-то, кто знает их и является одним из них.

После недолгого молчания Пол заметил:

— Недурственный ход.

— Знаю, — ответил Гас.

«Всадник на Коне, — подумал Пол, — сменяющий Червя на Коне. Гас прав — пришло его время появиться на сцене. Гас просто станет человеком, пришедшим на смену пришельцам. Человечество в конце концов смирится со всеми его недостатками и ограниченностью, поскольку поймет, что это, несомненно, человек вполне реальный».

— Я так и вижу, — еле внятно пробормотал Гас, глаза которого снова подернулись пеленой, — как начинается передача. Пока ведущий зачитывает то, что я заранее нацарапал насчет моей победы над ниг-партами, которой не удалось добиться ганийцам, появляюсь я… — Он снова рыгнул и вынужден был замолчать. Его красное лицо, казалось, стало еще больше. — Эй, вы что, уходите, док? — Он заморгал.

«Не каждый день, — подумал Пол, — приходится разговаривать с будущим властителем Земли. Но если я сейчас не уйду отсюда и чего-нибудь не сделаю, причем — быстро, может статься, что никакой Земли, которой можно было бы править, просто не останется».

Десять минут спустя Пол Риверз вместе с Джоан Хайаси уже несся над освещенными луной полями в сторону гор. Он переключил ионокрафт на автопилот. И вытащил мыслеусилитель Эда Ньюкома.

— Зачем тебе это? — со сдержанным любопытством спросила Джоан.

— Меня терзает неотступный страх, — ответил Пол, — от которого я никак не могу избавиться, что Перси Х жив.

— Если он захочет воспользоваться своим дьявольским оружием, — сказала Джоан, — так и пускай. В самом деле, какая разница?

«Неужели, — задал сам себе вопрос Пол, — ей и вправду совершенно безразлична гибель рода человеческого? А может, именно к этому она и стремится: к полному и окончательному небытию для каждого?».

— Тебе хочется спасти мир, — безучастно заметила она, взглянув на него так, будто он умственно отсталый ребенок.

Не обращая внимания на ее взгляд, ведь ему все равно нечем было на него ответить, он принялся возиться с усилителем, пытаясь настроить его на Перси Х.

— Привет, Пол, — почти тут же послышалась мысль.

— Перси, я хочу… — начал он, но Перси перебил его:

— Знаю. Ты хочешь, чтобы я не использовал дьявольскую машину.

— Именно.

Мысли Перси Х доходили с трудом, видимо, он был крайне измотан.

— Мне бы тоже не хотелось этого делать. Но выхода нет — это наш последний шанс одолеть червяков. Моя маленькая, так называемая «армия» разгромлена, и они едва не прикончили меня самого. Мне просто ничего не остается, кроме как воспользоваться дьявольским оружием, и я не собираюсь сдаваться, дружище. Я ни за что не сдамся!

— Но, — передал Пол, — черви улетают.

— И надолго? — с горечью спросил перси Х. — Они наверняка вернутся. А мы все это время будем знать, что они где-то там, готовые вернуться и снова захватить нас, когда им заблагорассудится.

— Но ведь тебе все равно не предотвратить этого даже с помощью дьявольского оружия. Ведь с его помощью можно бороться с ганийцами только здесь, на Земле. Остальным же, тем, кто останется на Ганимеде, оно ничем не грозит, и, как ты сам говоришь, они все равно смогут опять напасть на нас в любой удобный момент.

В мыслях Перси появились веселые нотки.

— Это вовсе не так. Перед тем, как я включу машину, мой добрый друг Меккис намерен подключиться к групповому сознанию ганимедян, так называемому Великой Общности. И все, что случится с разумом Меккиса здесь, на Земле, одновременно произойдет и со всеми представителями правящего класса Ганимеда. А когда их не станет, то сущикам просто повезет, если они не скатятся до уровня каменного века. Сами посудите, доктор — на что способно тело, которому отрубили голову?

— Но как же человечество? — спросил Пол. — Ведь ты уничтожишь и его тоже.

— Эти ганийцы целиком зависят от своих сущиков, сами они очень слабы. Люди же, которые более-менее привыкли обходиться своими силами, со временем оправятся, зато ганийцы — никогда. — Перси помолчал, и Пол ощутил в его мыслях нечто вроде жалости по отношению к себе. — Надеюсь, док, что вы относитесь к разряду сильных людей. Если так, то мы с вами еще увидимся.

Маршал Коли медленно плыл через рубку флагманского корабля ганимедского космического флота. Шлем на голове соединял его через корабельный энцефалоусилитель с Великой Общностью родного мира и другими представителями правящей элиты, где бы они ни находились.

Группа разумов, лидеры часовой фракции, заговорили в голове Коли как единый голос.

— Эвакуация закончена?

— За одним исключением, — ответил Коли. — Меккис.

— Меккис? Меккис? — Великая Общность проверило себя и обнаружило отсутствие одного разума. Одного-единственного. Никто не захотел отказываться от участия в этом жизненно важном слиянии умов, даже больные, которым в некоторых случаях это дозволялось, сегодня присутствовали, добавляя свои мазки желтого страдания к радуге слившихся воедино разумов.

— Что с ним случилось? — спросила полиэнцефалическая общность.

— Превратился в аборигена, — сообщил им, вернее, не им, а «ей», Коли. — Но лично я без него скучать не буду.

— Мы тоже, — услышал он единый голос Совета.

— А вот мне его будет не хватать, — послышалась одинокая мысль несогласного с остальными майора-кардинала Зенси.

Выборщики окатили его волной утешения и сочувствия, на что он, к их удивлению, отреагировал с негодованием.

— Ракета готова? — снова послышалась коллективная мысль лидеров часовой фракции.

— Я как раз сейчас ее проверяю, — ответил маршал Коли. Он подплыл к сверкающему смертоносному цилиндру, установленному перед шлюзом и в стартовой позиции. — Посмотрите моими глазами, братья-ганимедяне, и увидите сами. — Коли почувствовал, как его глазами пользуется множество других ганимедян, видящих все, что видит он, чувствующих то же, что чувствует он. Они ощутят даже вкус, когда его язык коснется пусковой кнопки, отправляющей ракету.

Корабль чуть изменил траекторию полета, и от этого все члены экипажа, включая Коли, медленно отплыли к переборке. Маршал Коли, привычный к подобным вещам, не обратил никакого внимания на перемещение. Он в очередной раз с огромным удовлетворением перебирал в уме цепь событий, которые последуют за нажатием кнопки. Запущенная ракета быстро достигнет точки пространства неподалеку от Земли, но за пределами ее атмосферы. Там она ляжет на околоземную орбиту, постоянно находясь между Землей и Солнцем. Затем она начнет автоматически создавать электромагнитное поле, которое заставит солнечные лучи искривляться, обтекая Землю так, что на поверхность не упадет ни единый лучик. «Океаны промерзнут, — думал Коли, — до самого дна. Причем, не только океаны, но и атмосфера, сам воздух, которым дышат терране. Атмосфера выпадет на поверхность белым снегом, и на Земле останется столько же пригодного для дыхания воздуха, сколько его имеется на Плутоне».

Тогда, и только тогда излучаемое ракетой электромагнитное поле будет отключено, и солнечные лучи снова достигнут поверхности Земли. Атмосфера постепенно восстановится, сначала перейдет в жидкую, а затем снова в газообразную форму. Океаны оттают, планета мало-помалу, приблизительно за сто лет, снова станет пригодной для обитания. Ганимедяне вернутся и колонизируют ее, на сей раз заселив исключительно жизненными формами с родной планеты. Да, было ошибкой, решила Великая Общность, сохранить жизнь местным существам в напрасной надежде, что из них могут получиться полезные сущики. И эту ошибку, если им когда-нибудь доведется обнаружить другие обитаемые миры, они никогда больше не повторят.

Отныне политика будет только такая: «Выключаем солнце. И ждем».

Коли прихватил кое-что с Земли, великолепный сувенир, память о человеческой расе. В связи с уничтожением этой расы сувенир вскоре станет невероятно дорогим. Полный комедийный телесериал «Три бездельника», вышедший на экраны еще до Третьей мировой войны. Он облизнул края ротовой щели, предвкушая, как ему будут завидовать друзья, когда он раз за разом станет прокручивать им эти фильмы на своей вилле на Ганимеде. «Что с того, — самодовольно подумал он, — что они немного поскучают? Я скажу им: „Вот на что было похоже земное человечество“, — и им придется потерпеть, да, придется. Они не смогут оспорить подлинные фильмы, которые снимали сами терранцы. И, волей-неволей, им придется сказать: “Коли, истребив эти создания с Земли, ты поступил совершенно правильно!”».

«Я вовсе не хочу убивать тебя, — думал Пол Риверз, его ладони, сжимающие холодный металл лазерного ружья, были мокры от пота. — Но если понадобится, я это сделаю».

— Понимаю, — сказал Перси Х. Он полусидел-полупривалился к грубой, неровной поверхности скалы и смотрел, как бешено вращающийся мир медленно замедляет движение.

— Я следовал за тобой, — сказал Пол. — Я засек тебя с воздуха. Ты, должно быть, и вправду сильно устал. Ты даже телепатически не обнаружил нас.

— Да, я устал, — вздохнул Перси. Но Риверз видел, что к тому возвращаются силы, он начинает оценивать ситуацию, как великолепная, загнанная в угол большая кошка. Предводитель ниг-партов пристально оглядел Пола и его лазерное ружье, а потом перевел взгляд на ионокрафт, стоящий за его спиной. Затем он взглянул на Джоан Хайаси, которая опустилась на колени и внимательно рассматривала поверхность скалы.

— Привет, Джоан, — сказал Перси, но она не только не ответила на приветствие, но даже и не взглянула на него.

— Она нашла муравейник, — сказал Пол Риверз. — В последнее время она очень интересуется муравьями.

— Они очень возбуждены, — монотонно произнесла Джоан. — Чувствуют приближение чего-то необычного.

— Судя по твоим мыслям, — сказал Перси Полу Риверзу, — тебе так и не удалось уничтожить дьявольскую машину, хотя именно ради этого ты и явился сюда.

— Мы пришли сюда всего за несколько секунд до тебя, — ответил Пол. — Хотя я знаю, что она находится вон в той пещере. — Свободной рукой он указал на узкое отверстие соседней пещеры. — У меня в машине имеется металлотропный детектор. Но тебе его использовать не удастся. В крайнем случае, я поджарю тебя из лазерного ружья.

К этому времени дыхание Перси уже выровнялось, а взгляд еще совсем недавно безжизненных глаз снова стал внимательным и острым.

— Скажите мне, Пол, — медленно спросил он. — Вам когда-нибудь прежде доводилось стрелять в телепата?

— Пошли в ионокрафт, — приказал Пол, приподнимая ружье.

Не обращая внимания на приказ, Перси продолжал:

— Знаете, доктор, не так-то легко пристрелить человека, который может читать ваши мысли. За мгновение до того, как вы нажмете на курок, я могу сказать, куда именно вы собираетесь стрелять — причем еще до того, как вы прицелитесь. — Он улыбнулся и добавил: — И в самом ли деле вы собираетесь стрелять.

— Полезайте в ионокрафт, — повторил Пол Риверз, а сам подумал: «Допустим, он прав, допустим, я не смогу пристрелить его».

— Не думаю, что вы на это способны, — сказал Перси Х. — Опустите ружье, Пол. Мне хотелось бы причинить вам вред не в большей степени, чем этого хочется вам.

Пол уже некоторое время испытывал чувство нереальности, но не обращал на это внимания, принимая ощущение за последствия воздействия проектора иллюзий в непосредственной близости от себя. «Однако в этом случае, — сообразил он, — эффект должен был бы постоянно ослабевать, а не усиливаться, как это происходит сейчас».

— Я заметил то же самое, — сказал Перси Х. — Такое впечатление, будто что-то неладно со временем, как будто между прошлым и будущим не существует постоянной границы. — На лице у него застыло озадаченное выражение, глаза его бегали из стороны в сторону — он явно обдумывал проблему. Затем он внезапно, и явно испуганно, спросил: — Вы ведь знаете, что это означает, не так ли, Пол?

— Нет, — осторожно отозвался Пол, не сводя глаз со скорчившегося у стены предводителя ниг-партов.

— Я уже выиграл, — сказал Перси Х. — Где-то в нашем будущем. Я уже включил машину и, чем ближе мы к этому моменту, тем сильнее начинаем ощущать ее воздействие. Разве Балкани не говорил, что пространство и время всего-навсего иллюзии, вызываемые избирательным вниманием? Ведь это все и объясняет, как вы не понимаете! И доказывает, что остановить меня попросту невозможно. Я в любом случае включу эту машину.

«Я могу сделать только одно, — в смятении осознал Пол Риверз. — Если я собираюсь не дать ему убить всех нас, я должен пристрелить его. Но я не могу этого сделать — не могу пристрелить безоружного и беспомощного человека».

— Беспомощного? — насмешливо переспросил Перси Х и попытался подняться на ноги.

Пол нажал на курок, но когда раскаленный луч прожег отверстие в скале там, где только что стоял Перси Х, тот уже переместился. За мгновение до выстрела он отпрыгнул в сторону, перекатился и снова оказался на ногах, только теперь уже в непосредственной близости от Пола.

— Теперь ясно? — спросил Перси Х, делая шаг вперед.

Что-то было не в порядке со светом. Он не падал, как обычно, прямо вниз — нет, сейчас его лучи, казалось, как-то искривились, образовав между ним и Перси Х светящийся конус. И в то же время Пол ощутил странное умственное оцепенение. Ему пришлось напрячься, сосредотачиваясь на том, что он собирался сделать.

Перси Х сделал еще один осторожный шаг вперед.

— Давайте, Пол, дружище. Пристрелите меня. Если сможете.

Пол снова выстрелил. На сей раз Перси, изящный и гибкий, просто чуть отклонился в сторону.

— Пол, дружище, — воскликнул Перси, — а знаете что? Сейчас Меккис настроился на меня, следит за вами моими глазами, готовый подключиться к ганимедскому групповому разуму перед тем, как я включу машину. Мы действительно хотим накрыть их, дружище, мы действительно хотим воздать им по заслугам. Он говорит мне, что пространство там, где он находится, тоже выглядит как-то странно, да и со временем не все в порядке. Пол, малыш, он говорит, у него был Оракул, который предсказывал, что все так и будет, значит, так тому и быть. Думаю, лучше ему поверить.

Перси сделал еще шаг вперед. Теперь он стоял всего в каких-нибудь девяти футах от Пола. «Один хороший прыжок, — прикинул Пол, — и он меня достанет».

— Совершенно верно, дружище, — заметил Перси, изготовившись к прыжку.

Пол выстрелил, но пламя лишь опалило рубашку Перси, потом выстрелил еще раз, но на этот раз и вовсе промахнулся. Выстрелить третий раз он не успел. Перси Х нанес ему профессиональный удар, от которого Риверз рухнул в пыль, потеряв сознание. Последним, что увидел Пол, была Джоан Хайаси, которая склонилась над ним со словами:

— Осторожнее, ты чуть не раздавил муравейник.

«Как они неосторожны», — подумала Джоан Хайаси. Она молча смотрела, как Перси Х берет лазерное ружье Пола и бросает его с обрыва. После этого огромный предводитель ниг-партов рассмеялся злорадным смехом победителя. Даже направляясь ко входу в пещеру все еще продолжал негромко посмеиваться.

Джоан снова уставилась на муравейник у своих ног. И вдруг нахмурилась.

Что-то обеспокоило муравьев. Вместо того чтобы как прежде стройными рядами бежать по своим делам, они начали бесцельно суетиться.

Раздался стон, и она удивленно подняла голову.

Пол Риверз с трудом поднимался на ноги, отчаянно мотая головой, чтобы хоть немного придти в себя. Он бросил взгляд в сторону выхода, заметил там Перси Х и, хотя все еще не оправился от удара, пошатываясь, бросился к Перси. Тот оглянулся, увидел приближающегося Пола и нырнул в пещеру. Через мгновение Пол тоже исчез в темноте. До слуха Джоан донесся шум борьбы, а потом приглушенный, дикий крик, вслед за которым наступила тишина.

Выждав немного и не услышав больше ни звука, она нагнулась, чтобы получше разглядеть муравьев. Внезапно рядом с ней упала птица, крылья ее все еще трепетали. Потом еще одна. И еще.

У Джоан мелькнула забавная мысль: «Пошел птичий дождик!».

В сознании маршала Коли мелькнула мысль одного из лидеров часовой фракции, мысль, в которой сквозило раздражение.

— Меккис подключился!

Коли пожал плечами. «Какая теперь, — подумал он, — разница?».

Он потянулся языком к пусковой кнопке, ничуть не встревожившись странным изменением освещенности и ощущением дежа вю, как будто он проделывал это уже не в первый раз.

«Должно быть, это просто возбуждение», — решил он.

Потом ему показалось, что пусковая кнопка удаляется от него. Язык его вытягивался, стал длиннее тела и продолжал расти, однако кнопка оставалась все так же далеко. В рожденном паникой озарении Коли предположил — и совершенно правильно — что кнопка удаляется от него не в пространстве, а во времени.

«Что происходит?» — спросил он у Великой Общности и, как бы в ответ на свой вопрос, внезапно ощутил в себе сознание изменника Меккиса.

Меккис думал: «Ну, вот, великая и могучая Общность, я, Рудольф Балкани, убиваю тебя, и ты знаешь, что я убиваю тебя, и ты еще долго-долго будешь сознавать это. А ну, черви, убирайтесь-ка вы в камеру сенсорной изоляции!».

Пытаясь сообразить, кто он такой, Коли понял, что не может вспомнить своего имени. Он точно знал только одно: он не Меккис и не Балкани. Он кто-то, кто собирался нажать кнопку. «А-а, знаю, — сообразил он, — я — Перси Х! И вдруг осознал, что находится в пещере, в недрах теннессийских гор, и тянется темным пальцем к кнопке на небольшой, но почему-то бесконечно могущественной машине.

А потом свет вдруг стал искривляться, искривляться и искривляться, сворачиваясь в зеленовато-серую трубу, превращаясь в туннель, по которому медленно, год за годом, двигался темный палец.

«Если решил воспользоваться этой штукой, — подумал он, — то не говори об этом мне. Не желаю этого знать».

А потом почувствовал, как в его, Перси-Коли-Балкани руку впивается игла.

Темный палец, добрался, наконец, до кнопки. За ним в немом ужасе следило бесчисленное множество глаз, а все звезды во вселенной возопили в болезненном восторге. Темный палец нажал кнопку, и армии сверкающих призраков стали то появляться, то исчезать, как в фильме, который прокручивают на проекторе с головокружительной скоростью: разные сцены накладывались одна на другую. Звучала и музыка, причем, тоже в безумном темпе. Звуки были такими высокими, что расслышать их могли бы только некоторые животные. Но и он почему-то их слышал.

А потом палец сломался, и искривленный свет, неспособный выносить напряжения, тоже сломался, и когда звук внезапно исчез, а свет растворился в темном ничто, в пустоте мелькнула его последняя мысль: «Кто же я?».

Превращаясь в темноту, он не смог ответить на собственный вопрос — ведь темнота не может говорить. И думать. И чувствовать. Она может лишь видеть.

14.

У себя в комнате, лучшей во всем отеле, Гас Свенесгард стоял перед треснутым зеркалом на комоде и чокался с собственным отражением дорогим, еще довоенным скотчем «Катти Сарк».

— За будущего владыку мира! — провозгласил он и залпом осушил высокий надтреснутый стакан. Уже начал проявляться эффект необычного освещения — поле зрения резко сузилось, а свет вдруг посерел. Однако Гас не обратил на это внимания, сочтя это результатом солидной порции выпитого.

«Да, это пойло, — подумал он с пьяным одобрением, — забирает что надо!».

В этот момент свет погас.

«Надо бы вызвать Тома-электрика», — с раздражением подумал он.

Но когда он попытался крикнуть, ничего не произошло. Такое ощущение, понял он, будто у него нет не только голосовых связок, но и губ, и языка. Он попытался поднять руку и коснуться лица… Но обнаружил, что и рук у него нет.

Кроме того, обнаружил он, отсутствуют и ноги, и тело.

Он прислушался, но в темноте не расслышал ни единого звука. Даже биения собственного сердца. «Боже мой, — подумал он, — да я же мертв!».

Он напряженно пытался ощутить хоть что-нибудь, пусть даже это будет проблеском его собственной мысли. Однако единственное, что ему удалось, так это вспомнить смутный расплывчатый образ того, что он видел в момент, когда исчез свет: свое собственное отражение в старом треснутом зеркале.

Теперь, ощущая себя не личностью, а бесплотным духом, он вперился в собственное псевдоотражение и ощутил внезапное и глубокое отвращение. Вся эта избыточная плоть, эта вечно потная, омерзительная жирная плоть! Он отшатнулся от нее, с облегчением наблюдая, как она становится все тоньше и тает вдали.

Его охватило чувство необычайной свободы, как будто теперь он, освободившись от своего физического тела, мог беспрепятственно отправиться куда угодно сквозь пространство и даже время.

«Так вот, значит, каково это, — сказал он себе, — быть ангелом».

«Произошла какая-то ужасная ошибка», — подумал во тьме Меккис.

Это никоим образом не походило на то, чего он ожидал на основании «Терапии небытия» доктора Балкани. Он ожидал каких-то ужасов, галлюцинаций, разнообразных гротескных и фантастических образов, или, возможно, световых эффектов, каких-нибудь вращающихся разноцветных дисков. Все, что он читал в работах, книгах и монографиях Балкани, плюс то, что он слышал о проекторах иллюзий, используемых ниг-партами…

«А вот ничто, — подумал Меккис. — Ничто — это неправильно».

Еще болезненнее, чем сами ощущения, была мысль о том, что Балкани оказался неправ, коренным образом неправ.

«И зачем я только так обманывал сам себя? — недоуменно спрашивал он сам себя. — Ведь я не Балкани. Я даже не червь по имени Меккис. Я всего лишь часть, а не целое: я — один из органов необъятного существа, называемого Великая Общность, только я орган, больной раком, и теперь я, наконец, убил то целое, частью которого являлся».

Без помощи сущиков ни один ганимедянин из правящего класса не сможет продержаться и нескольких дней. А в этой темноте ни он, ни кто-либо другой не сможет позвать ни единого сущика.

«Это смерть, — подумал Меккис, смерть для всех нас. — Но я представлял ее совсем не такой. Я думал, что смогу насладиться муками своих недругов из Общности, верил, что это будет величественный и зрелищный конец, вроде заключительных аккордов торжественной симфонии. Но все оказалось не так.

Это просто ничто, абсолютное ничто. И я в нем совершенно одинок».

Где-то в пустыне сознания ганимедского администратора вдруг послышался едва различимый шепот: «Твоя смерть… будет гораздо хуже». Оракул. И он говорил правду.

«Я не справился, — подумал Пол Риверз, лежа во тьме. — Я уже схватил его за глотку, но он оказался слишком силен, и мы схватились слишком близко от машины. Он каким-то образом ухитрился дотянуться и включить ее. И теперь наконец часы остановлены».

Однако Пол не стал впадать в панику. Еще не время сдаваться. Он постарался расслабиться и вернуть себе ясность мысли. Поскольку сейчас его ничто не отвлекало, это оказалось довольно просто.

«Такое впечатление, — наконец решил он, — что моя автономная нервная система справляется с телом вполне удовлетворительно. Сознание все еще функционирует, находится под влиянием каких-то внешних факторов, берущих начало в физическом теле. Мое тело, как и сознание, также вполне дееспособно, хотя с уверенностью такого утверждать нельзя, поскольку, возможно, это лишь приказы моего мозга».

Для пробы он велел своей руке двинуться в направлении машины, но тут же столкнулся с новой проблемой: теперь он не знал, где верх, а где низ, не говоря уже о том, где находится машина. Лишенный осязания, он не мог действовать.

«И все же, — подумал он, — если я буду ощупывать пространство, то у меня хорошие шансы, что в конце концов я нащупаю машину, смогу стукнуть по ней, и, возможно, повредить. Это, насколько мне помнится, довольно хрупкое устройство».

Довольно долго Пол Риверз был занят тем, что посылал сигналы своему телу, приказывая ему повернуться, шевельнуть ногой, взмахнуть руками. Насколько он мог судить, ничего не происходило — он даже не чувствовал опоры под ногами. Похоже, что даже сила притяжения — явление исключительно повсеместное — больше не действовала.

И тут он ощутил нечто вроде легкого головокружения.

«Должно быть, это свидетельство усталости», — мелькнула надежда, и он с новой силой возобновил свои попытки. Но ничего по-прежнему не происходило.

«Чем дольше машина будет включена, — сообразил он, — тем больше вреда она принесет. Ее воздействие имеет концентрический характер, и Бог знает, где оно ослабевает и исчезает. Нужно что-то придумать».

Тут ему в голову пришла одна мысль. Согласно теориям Балкани, Джоан Хайаси, поскольку она не принадлежала к коллективной реальности благодаря «Терапии Небытия», должна быть невосприимчивой к воздействию машины. «Это означает, — сообразил он, — что Джоан может отключить ее».

Он приказал своему голосу крикнуть, а губам — сложить слова:

— Джоан! Выключи машину! — Он снова и снова посылал приказы своему телу, совершенно не представляя, издает он при этом какие-нибудь членораздельные звуки или нет. Он не прекращал своих усилий на протяжении, как ему показалось, целого часа… Но тьма не отступала.

И снова пауза… Ключ, если таковой вообще существовал, был сокрыт где-то в теориях Балкани. Но где именно? «Жаль, — сказал он себе, — что я не изучал „Терапию небытия“ и „Теорию центра“ более внимательно, лишь пробежал их глазами.

«Теория центра».

Возможно, в ней-то все и дело».

Согласно «центральной» гипотезе Балкани, существовала некая «центральная точка», через которую осуществлялся контакт любой частицы материи с любой другой частицей, независимо от разделяющего их расстояния. Именно через эту центральную точку осуществлялись телепатические контакты на больших расстояниях. На основании своей теории Балкани смог обучить довольно значительное число людей — вроде Перси Х — проникать в сознание других на значительном расстоянии. Но, в действительности, теория предполагала, что при соответствующих условиях любой человек способен установить телепатический контакт. Ведь все мы так или иначе связаны с «центральной точкой».

«Это означает, — сообразил Пол, — что и я могу выступать в качестве телепата, по крайней мере, теоретически. При условии, что Балкани был прав».

Его мысли снова вернулись к Джоан Хайаси. Разумеется, он не мог быть уверен, что машина не воздействовала на нее. Но если нет, то в настоящий момент она, возможно, являлась единственным существом в системе, с которым имело смысл вступать в контакт. Пытаться же вступать в контакт с кем-либо еще означало разделить его слепоту, слить свою слепоту со слепотой других.

Как там Балкани писал насчет формирования личности? Она, мол, образуется благодаря избирательной осведомленности. «Я — Пол Риверз, — наконец осознал он, — поскольку ничего не знаю об ощущениях кого-либо другого, например Джоан Хайаси. В обычных условиях мои собственные ощущения заглушили бы все, что я мог бы воспринять от нее. Но сейчас, когда у меня какие-либо ощущения полностью отсутствуют, даже самые смутные ее ощущения должны восприниматься гораздо сильнее, чем мои собственные».

Он начал с того, что попытался почувствовать себя женщиной.

«Я маленький, хрупкий, легко ранимый, — убеждал он себя. — Я воспринимаю действительность, скорее как инь, нежели как Ян. Я чувствительный, изящный, грациозный».

Вскоре он понял, что воображать все это, если как следует убедить себя в необходимости, совсем нетрудно, поскольку не мешают внешние раздражители.

«А теперь, — решил он, — когда я стал женщиной, я должен индивидуализировать ее, стать не какой-то, а вполне определенной женщиной. И я отлично знаю, какие именно черты характера определяют сущность Джоан. Это отстраненность от окружающего мира. Она, похоже, самая отстраненная от всего женщина на планете. Поэтому я, чтобы стать ей, тоже должен отстраниться от всего, причем настолько, что даже судьба всего человечества должна стать мне безразлично».

«Интересно, как легко расщепляется моя личность», — отметил Риверз. Он всегда думал, что такое под силу исключительно шизофреникам, но в действительности все оказалось необычайно просто — по крайней мере, в том мире, который сейчас его окружал.

«С другой стороны, — с мрачным удовлетворением подумал он, — может, я и впрямь шизофреник, только никогда этого не замечал».

Потом, совершенно внезапно, он что-то почувствовал. Очень слабое, и все же почему-то жизненно важное ощущение. Он тут же понял, что источник ощущения находится за пределами его воображения. Холод. И давление. Он на чем-то сидел. На чем-то твердом. Ощущение было слишком острым, чтобы быть воображаемым. Да, он действительно был женщиной. И, открыв глаза, он понял, что эта женщина — Джоан.

По земле перед его глазами бесцельно ползали взад и вперед муравьи, совершенно дезорганизованные. Некоторые из них лежали на спинках и беспомощно дрыгали лапками, другие слепо метались из стороны в сторону. Стемнело, следовательно, прошло немало времени, возможно, несколько часов. Джоан сидела, слушая то нарастающий, то затихающий вой и плач диких зверей, который эхом отдавался в окрестных лесах, и Пол ее ушами тоже слышал их стоны. Он ощущал удовольствие, которое она испытывала от этих звуков, чувствовал, что она наслаждается ими, как музыкой. Он понимал, насколько равнодушна она к страданиям несчастных созданий. Его охватило такое отвращение, что он едва не прервал контакт, не разорвал ту тончайшую нить, которая связывала их сознания.

«Не мое дело, — осознал он, — судить Джоан». А разобравшись, он понял, что снова воспринимает окружающее через ее чувства и мысли. Это оказалось самым непривычным. Ее мысли напоминали мысли существа, которое родилось на совершенно иной планете, настолько чуждыми они ему показались. И все же в них присутствовало нечто знакомое.

«Значит, и я, отчасти, в глубине души испытывал подобные чувства, — подумал он. — Это та часть меня, которая всегда предпочитала наблюдать, а не действовать».

«Ладно, Джоан, — подумал он. — Смотри». Он послал мысленный приказ правой руке девушки, веля ей подняться. Рука чуть заметно дрогнула, но осталась на месте.

«Ну, помоги же мне, Джоан», — в отчаянии подумал он, вложив в эту мысль всю свою волю.

И она помогла. Ее правая рука поднялась и замерла перед лицом. Джоан уставилась на нее с удивлением и восторгом, думая, что движение произошло само собой. У девушки не было ни малейшего желания сопротивляться. Какие бы приказы он ни отдавал ее телу, оно послушно подчинялось, а его хозяйка просто наслаждалась ощущением того, что кто-то незримый овладел ее телом.

Он велел ее телу встать. Оно встало. Он велел пойти к пещере. Оно пошло.

«Насколько же сильное ощущение, — подумал Пол, — чувствовать реальность через тело и систему восприятия другого человека. Мне постоянно приходится делать скидку на ее меньшие габариты и меньший вес, равно как и на особое строение ее тела». Он уже вошел в пещеру… И остановился, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной темноте. Когда глаза немного привыкли е темноте, он увидел нечто, потрясшее его куда сильнее, чем что-либо виденное за последние дни. Он увидел самого себя.

Тело Пола Риверза лежало рядом с телом Перси Х. Только тело Пола Риверза дышало. А вот тело Перси Х — нет.

«Неужели это я?» — спросил себя Пол. Оба тела были покрыты кровью, и Пол, пережив первое потрясение, наконец, сообразил, что произошло. Когда машина заработала, Пол вцепился в Перси Х. Когда же Риверз начал буйствовать, пытаясь разбить машину, вместо этого он яростно бил и пинал Перси и в конце концов забил его до смерти. Причем ни тот, ни другой не имели ни малейшего понятия, что происходит.

Правда, и сам он не остался невредим. Пол, используя тело Джоан, нагнулся, пытаясь рассмотреть тела поподробнее. Все пальцы у него на руках были сломаны, а руки сплошь покрыты ранами и ссадинами. Пол в бессильной ярости молотил ими по каменному полу пещеры.

Он осторожно двинулся вперед, протянул руку и выключил машину.

И его тут же пронзила острая боль!

Стоило машине смолкнуть, как он снова очутился в своем искалеченном теле, а его мозг буквально изнемогал под градом болевых сигналов из множества пораненных мест на теле.

К счастью, всего через несколько мгновений сознание покинуло его.

— Они мертвы, — с тяжелым вздохом сказал сущик-медик. — Лишенные конечностей члены элиты все до единого мертвы. — Он бросил взгляд в иллюминатор на другие корабли, бесцельно дрейфующие по соседству. Вдалеке виднелась планета Земля, по-прежнему зеленая, по-прежнему напоминающая спелую сливу, которую оставалось только сорвать. Если, конечно, у кого-то возникло бы желание завоевать планету.

— Но почему? — робко спросил один из сущиков-навигаторов.

Сущик-медик лишь пожал плечами.

— Что-то воздействовало на них через Великую Общность. Когда оно достигло маршала Коли, я как раз находился с ним в телепатическом контакте. И успел рассмотреть это: глубокая, бесконечная тьма. Я, естественно, тут же разорвал контакт. В противном случае я бы погиб вместе с маршалом.

— Но почему же маршал Коли сам не разорвал контакт с Великой Общностью? — спросил второй сущик-навигатор. — Ведь, в таком случае, он спас бы собственную жизнь.

Сущик-медик наконец оторвался от иллюминатора.

— Представители правящей элиты так не поступают. В трудные моменты они сливаются в полиэнцефалическом единстве. В данном случае, чем больший страх охватывал их, тем сильнее они стремились раствориться в мысленном единстве, делая себя уязвимыми той зловещей силе, которая достала их через Великую Общность.

— Да, это слабость, которая нам ни к чему, — задумчиво заметил один из сущиков-офицеров.

Уловив в словах юного сущика-офицера самоуверенные нотки, сущик-медик улыбнулся. Будь маршал Коли жив, он никогда не осмелился бы говорить в подобном тоне. «Молодежь, — вдруг осознал сущик-медик, — со временем приспособится и перестроится. Остается надеяться, что им не придет в голову начинать межпланетные войны. Однажды эта ошибка была сделана, и одного раза вполне достаточно».

— Давайте вернемся домой, — заметил сущик-медик, и остальные тут же начали готовить огромный корабль к обратному перелету.

«Теперь, — мрачно подумал сущик-медик, — нам предстоит самим отвечать за себя».

Эта странная и совершенно новая мысль здорово приглянулась ему, привлекла и в то же самое время наполнила его ужасом. «Теперь, когда мы обрели свободу, — подумал он, — остается надеяться, что она не окажется для нас слишком тяжелой ношей».

15.

Когда в глаза ему ударил ослепительный свет, Гас Свенесгард лишь глупо заморгал.

Охватившее его чувство облегчения было столь сильно, что он просто лежал, шепча молитвы своему всемогущему Богу. Благодарственную молитву. Но потом его захлестнула волна паники. «Интересно, — подумал он, — я все еще один или нет?».

Он поднялся с постели и подошел к окну. Там, снаружи, в вечерних сумерках лежала знакомая пыльная улица, вот только не видно было ни единой живой души. С каждой секундой ужас в его душе нарастал. Он поспешно выскочил в коридор отеля и крикнул: — Есть кто-нибудь?

— Я здесь, босс, — послышался голос одного из верных Томов. Он доносился из-за поворота коридора. Гас бросился на голос. — Ты жирный и злой, — сказал Том, когда они оказались лицом к лицу, глядя друг на друга в упор, — но все же ты лучше, чем ничего. — Его голос прерывался от волнения.

Гас сказал:

— Ты ленивый, как старый пес, и мерзкий, как жаба. Но я еще никогда в жизни не видел ничего приятнее твоей рожи! — Тут они оба зашлись едва ли не истерическим хохотом, а вокруг захохотали другие. Дверь одного из номеров открылась, потом другая. Постояльцы один за другим выползали в коридор, приветствуя друг друга.

Оказавшийся в самом центре этой бурлящей человеческой массы, Гас крикнул:

— Сейчас же распоряжусь, чтобы все эти двери сняли с петель! Это будет первый в мире отель без дверей! «Они любят меня, — с благоговейным трепетом осознал Гас. — Они и в самом деле любят меня! Стоит только посмотреть, как каждый из них старается обнять меня. А вот эта старая леди так и вообще поцеловала. Да, пожалуй, свершилось самое настоящее чудо любви. Должно быть, это Божье послание любви всему человечеству». — Эй! — крикнул Гас, перекрывая гвалт в коридоре, — А как вам понравится, если я стану королем?

Один из Томов откликнулся:

— Можете становиться кем захотите, прах вас разбери, мистер Гас. Только позвольте мне как следует наглядеться на вас!

К нему присоединились другие голоса.

— У-р-р-ра королю Гасу! Да здравствует король Гас! Гаса — в короли!

Гас с трудом выбрался из толпы и затопал через вестибюль к видофону. Дрожа от возбуждения, роняя монетки, которые со звоном разлетались по полу, он дозвонился до ближайшей телестудии. — Говорит Гас Свенесгард, — возвестил он. — Я хочу купить час вашего самого лучшего времени с трансляцией через спутник на весь мир… Скажем, завтра вечером. — Его соединили с директором студии, и он повторил ему свое требование.

— А от чьего имени вы выступаете? — спросил директор.

— Я — исполняющий обязанности главы территории Теннесси, — резко заявил Гас.

— Вы способны заплатить за наше эфирное время? — Директор студии назвал приблизительную сумму.

Гас растерянно заморгал и промямлил:

— Д-да, к-конечно. — Сумма была астрономической и грозила разорением. Но дело того стоило.

— Значит, решено, — сказал директор студии. — Сейчас мы готовы выпустить в эфир кого угодно, лишь бы это был человек. С того момента, как снова появился свет, здесь творится черт знает что. Знаете, что здесь сейчас делается? Наш лучший ведущий новостей сейчас раздевается перед телекамерами и орет «Я люблю вас всех!» И, думаю, через минуту он сделает еще что-нибудь более безумное, например, начнет говорить правду.

— Так значит, вы выделите мне эфирное время? — не веря собственным ушам, спросил Гас.

— Само собой. Но оплатить его придется авансом до начала передачи.

— И транслировать вы будете на весь мир?

— Даже не сомневайтесь.

— Ур-ра! — воскликнул Гас.

— Эй, послушайте, — попросил директор студии. — А вы не могли бы крикнуть «Ур-ра» еще разок? Первый раз слышу, чтобы человек был так счастлив.

— Урр-рра! — снова закричал в видофон Гас.

— А почему бы вам ни прихватить супругу и не поужинать с нами перед началом передачи? — спросил директор студии. — Уверен, что мое семейство с удовольствием познакомится с исполняющим обязанности главы территории Теннесси.

— Да у меня жены-то нет, — сказал Гас. — Понимаете…

— Ничего страшного. Можете жениться на моей старшей дочери. Уверен, после того, что произошло, вы покажетесь ей просто красавцем независимо того, как выглядите на самом деле.

— В любом случае, ловлю вас на слове по поводу ужина, — сказал Гас, поблагодарил собеседника и отключился. «Они любят меня, — снова подумалось ему. — Все люди в мире меня любят».

Зазвонил видофон. Стоящий рядом Гас ответил на вызов.

— Гас Свенесгард? — спросил чей-то голос. Экран оставался темным. Впрочем, этот видофон в отеле и раньше, бывало, выкидывал подобные шутки. Это его не удивило.

— Да, это я, Гас. — Голос показался ему знакомым. Однако он никак не мог сообразить, с кем говорит. Было в этом голосе нечто странное и пугающее. От волнения по дряблому телу Гаса побежали мурашки.

— Значит, хочешь стать королем, да? — В голосе говорящего слышалось презрение, холодное и безжалостное презрение.

— Само собой, — ответил Гас, внезапно утративший уверенность в себе. «Ну вот, — с упавшим чувством осознал он, — и нашелся человек, который меня не любит».

— Я знаю тебя, Гас Свенесгард, — заявил голос. — Причем, знаю лучше, чем ты знаешь сам себя. Ты не способен справиться даже со своим собственным обжорством. Так как же ты собираешься управлять другими людьми, если не в состоянии совладать с самим собой?

— Да ведь я ничем не хуже, чем… — осторожно начал Гас.

— Но разве этот причина называть себя «королем»? Только потому, что ты ничем не хуже всех остальных? — Голос стал тверже и жестче. — Ты — всего-навсего клоун, Гас, ты — просто надутая деревенщина, низкопробный клоун. — Голос был неумолим. — Ты — лицемер. Эгоманьяк. Расист надутый, с задницей, размером в свиное рыло.

Напуганный Гас заметил:

— А в-в-вы, собственно, кто такой?

— Ты что, меня не узнаешь?

— Черт, конечно, нет! — С ним никто никогда не разговаривал подобным тоном, по крайней мере, уже давным-давно.

— Ты же присутствовал на моем рождении. Неужели не помнишь? В бездонной темноте, в полнейшей тишине.

— Слушай, ты придурок, что ли? — Его голос дрожал.

— Да, представляю, как тебе хотелось бы низвести меня до уровня обычного придурка! Я представляю себе ход твоих мыслей. Я знаю, что ты думаешь, Гас, как ты делишь людей на хороших и плохих, спасенных и обреченных. И, само собой, ты представляешь себя одним из спасенных.

— Я — добрый христианин, — наконец овладев собой, пробормотал Гас.

— Ты считаешь, — невозмутимо продолжал голос, — что плоть грешна, и что ты не в состоянии избежать греха плоти. Ты не в состоянии прекратить постоянные, непрекращающиеся функции своего тела, функции, которые ты считаешь грязными и греховными, неприличными, и поэтому ты живешь в постоянном грехе. Ты просто отвратителен, Гас, как мне, так и всем остальным. В основном, самому себе. Ты никогда не станешь королем, Гас, поскольку у тебя есть могущественный враг, который будет мешать тебе во всех начинаниях, во всех попытках. По мере того, как ты будешь предпринимать что-либо, он будет срывать твои попытки.

— Но кто он? — воскликнул Гас, приходя в ужас. — Кто же будет так упорно бороться со мной?

— Я! — ответил голос. И видофон отключился.

Гас, отходя от умолкшего аппарата, услышал доносящиеся из коридора взрывы хохота. На мгновение ему показалось, что смеются над ним. Но, естественно, это было невозможно.

«Должно быть, какой-то придурок, — с дрожью подумал он. — Не стоит обращать внимания».

Но услышанное по видофону все еще тревожило его, жгло подобно раскаленному ножу, не давало ему покоя. При всем желании он не мог выкинуть чужие слова из головы.

«У меня куча дел», — сказал он себе. И опрометью бросился в комнату, чтобы набросать свою будущую речь, которую предстояло озвучить по телевидению… А заодно и прикончить бутылку «Катти Сарк».

Когда Пол Риверз с перевязанными руками и шинами на всех пальцах вышел из кабинета врача, Джоан по-прежнему сидела в приемной.

— Тебе незачем было дожидаться меня, — сказал он. — Я бы и сам справился. «Однако, — подумал он, — я рад, что ты дождалась меня». Сам бы он не справился. Да и не было ни малейшего желания решить проблемы самому. И они оба знали это.

Джоан открыла дверь и проводила его в вестибюль. Он понял, что она заметила его хромоту, и попытался идти нормально. «Не хочу, — осознал он, — чтобы она испытывала ко мне жалость… Хотя это и глупо. Она наверняка не испытывает ко мне никаких чувств — ни тех, ни иных. Это одна из составляющих ее состояния, она просто не может не быть равнодушной к подобным вещам».

Она втащила его бесчувственное тело в ионокрафт, оказала первую помощь и доставила сюда, к врачу. Она не оставила его умирать в пещере, хотя и вполне могла бы.

Когда они вошли в лифт, Джоан неуверенно заметила:

— Пол, я… — и запнулась. Дверь лифта закрылась, и дальше они спускались в молчании. Наконец она продолжила: — Мне все казалось таким странным — там, в горах, когда я вдруг ощутила себя тобой. Хотя, с другой стороны, быть тобой оказалось не так уж и странно. Как будто какая-то часть меня — так я чувствовала — какая-то часть меня всегда была тобой.

Дверь лифта скользнула в сторону, и они вышли в вестибюль больницы. Пол сказал:

— Оказавшись твоей частью, я чувствовал то же самое по отношению к тебе. — Они вышли из лифта и пробрались через толпу беснующихся, кричащих, и с виду совершенно счастливых людей, которые то и дело хватали их за руки и обнимали. Пол не имел ничего против, даже несмотря на свои переломы и ссадины., хотя и испытывал болезненные ощущения. У выхода толпа поредела, и они с Джоан снова смогли услышать друг друга.

— В каком-то смысле, — сказала Джоан, — ощущать себя тобой было довольно-таки неплохо. Настоящим, живым, беспокоящимся о других людях человеком. Но теперь, конечно, уже слишком поздно.

Пол остановился и пристально взглянул на нее. Ее глаза увлажнились, и теперь в них отражались лишь вечерние огни. «Должно быть, это всего лишь галлюцинация, — с удивлением подумал он. — Это не может быть ничем иным, кроме как галлюцинацией, — подумал он. — Не может быть, чтобы Джоан Хайаси плакала! Это просто невероятно».

— У меня есть проблема, — задумчиво сказала Джоан, отвернувшись от него. — У меня ничего нет, и я ничего не хочу. Я достигла той степени отрешения от действительности, к которой на протяжении многих столетий стремилось столько святых людей, и вот… Теперь мне все равно.

— Джоан, — сказал он, не сумев скрыть волнения. — Неужели ты сама не замечаешь противоречия в том, что говоришь? Наверняка, ты чего-то хочешь!

— Да, хочу. Но только мне никогда этого не получить! — В ее голосе звучала безнадежность.

— Ничего подобного. — Он ласково коснулся ее плеча перевязанной правой рукой. — Уже то, что ты захотела вернуться в мир реальности, разделенной с другими людьми, говорит, что битва наполовину выиграна. И теперь, поскольку ты хоть чего-то захотела, я могу помочь тебе. Естественно, если ты мне поможешь.

— Так ты научишь меня? — В ее вопросе слышалось уже гораздо меньше серых тусклых ноток безнадежности.

— Я научу тебя, как быть вместе с людьми. А ты можешь научить меня одиночеству.

— Мы с тобой, — с удивлением заметила Джоан, — располагаем всем, чем нужно. Разве нет? — Она вдруг привстала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

Беззаботно рассмеявшись Пол, подскочил к краю тротуара с криками:

— Такси! Такси!

Все такси были заняты, поэтому им пришлось простоять довольно долго. Но это совершенно не беспокоило их: и Полу, и Джоан это казалось совершенно естественным.

Большинство запахов практически не беспокоили ко всему привычного Гаса Свенесгарда, но вот по какой-то непонятной причине едва уловимый запах озона, электричества в телестудии страшно раздражал. «Вообще-то могли бы, — распаляясь, подумал он, — время от времени здесь и проветривать». Но, возможно, раздражение было вызвано тем, что ему предстояло.

К передаче он как будто готов. Гас лично проследил за размещением шпаргалок, по которым ему предстояло читать заранее подготовленную речь. Он же лично выбрал трогательную, патриотичную музыку, которая должна была негромко звучать во время его выступления.

Он лично написал тексты информационных сообщений, чтобы передавать в эфир на протяжении всего дня, готовя мир к великому моменту.

Бросив взгляд в сторону входа в студию, Гас увидел только что появившегося доктора Пола Риверза с держащей его под руку Джоан Хайаси. По перевязанным рукам доктора Риверза и его легкой хромоте Гас догадался, что с тем произошел какой-то несчастный случай. Возможно даже, как результат чрезмерных возлияний по случаю праздника. Улыбаясь своей самой лучшей улыбкой прожженного политика, Гас двинулся им навстречу, чтобы поприветствовать.

— Эй, — дружелюбно начал он, довольный тем, что увидел друзей, — не замечаете, какой здесь странный запашок? Или, может, это у меня от волнения? — Он нервно уставился на Пола Риверза, ожидая от того профессионального ответа.

— Нет, лично я ничего не заметил, — весело ответил Пол Риверз.

— Ну конечно, вам ведь никогда не приходилось управлять гостиницей, — нахмурившись, отозвался Гас. — У меня в отеле я бы ничего подобного не допустил. А то постояльцы начали бы жаловаться. — И тут его пронзило острое чувство, что Пол Риверз, возможно, просто потешается над ним. Он подозрительно взглянул на доктора. Но нет, на лице Пола не было и тени усмешки. «Похоже, — подумал Гас, — это у меня от волнения перед выступлением». Он вытер пот со лба — как всегда, в сложные моменты жизни его дряблая плоть начала обильно источать влагу.

— Вам начинать через пять минут, — сообщил очкастый техник. — Имейте в виду, мистер Свенесгард — через пять минут. — С этими словами техник умчался прочь.

— Может, примете успокоительное? — предложил Пол.

— Нет-нет, я в порядке, — пробормотал Гас. Он нервно развернулся и отправился в гримерную, выделенную ему телевизионщиками, где с облегчением приложился к бутылке любимого бурбона «Эрли Таймс». «Вот это и есть, — с облегчением подумал он, — единственное успокоительное, которое требуется Гасу Свенесгарду».

Дверь открылась. Гас поспешно спрятал бутылку за спину.

— Четыре минуты, мистер Свенесгард! — объявил очкарик-техник.

— Вали отсюда, — проворчал Гас. — Ты меня нервируешь.

Техник исчез, но Гас с мрачной уверенностью понял, что вскоре парнишка появится снова, чтобы возвестить «Три минуты, мистер Свенесгард!» Поэтому он покинул гримерку и уселся за широким современным столом, установленным перед телекамерами.

У него за спиной висел старый, еще довоенный флаг Объединенных наций. Впервые с начала оккупации Земли ганимедянами этот флаг выставлялся на всеобщее обозрение. «Неплохая задумка», — сказал себе Гас.

— Три минуты, мистер Свенесгард.

В этот момент Гаса охватило мрачное чувство, что за ним наблюдают. «Кто-то, — подумал он, — пялится на меня». Он обвел студию взглядом. Ну, точно, в студии полно народу, в том числе Пол Риверз и девка-япошка, и все они уставились на него. Не говоря уже о проклятых камерах. Но дело было не в этом.

«А, кажется, я знаю, в чем дело, — сказал он себе. — Да, это на меня сейчас смотрят все люди мира. Все население этой чертовой планеты — вот кто сейчас на меня пялится».

Разум его удовлетворился таким объяснением, но вот душа — нет. Противное чувство не покидало Гаса, вселяя в душу едва ли не страх, которому рационального объяснения не было.

— Две минуты, мистер Свенесгард, — снова объявил очкарик.

Тут Гасу, наконец, удалось локализовать источник необъяснимого страха. Он исходил оттуда, где на специальной подставке были закреплены его шпаргалки. Но возле них в радиусе десяти футов не было ни единой живой души.

— Одна минута, мистер Свенесгард.

Гасу вдруг больше всего на свете захотелось вскочить и броситься вон из студии. Интуиция буквально вопила, что продолжение приведет к настоящей катастрофе. Однако было уже слишком поздно: камеры уже наведены на него, засветилась надпись «ВНИМАНИЕ, ИДЕТ ПЕРЕДАЧА», и в студии воцарилась мертвая тишина.

«В этой студии, — в панике подумал Гас, — находится кто-то или что-то, нацелившееся прикончить меня».

Ведущий тем временем начал представлять Свенесгарда. Рядом со шпаргалками стоял техник-очкарик, готовый переворачивать их одну за другой…А, может, это был вовсе и не он? Вокруг подставки со шпаргалками собиралась какая-то странная разновидность темноты. Еще мгновение назад Гас с легкостью мог различить человека в очках, а теперь не мог.

Гас потряс головой, пытаясь стряхнуть с глаз пелену, но все было бесполезно. «А вдруг, — с трепетом подумал он, — я не смогу разобрать, что написано на шпаргалках?» Но, к счастью, тексты на карточках оставались ясно различимыми. Что же до периодически то исчезающего, то появляющегося техника, то в принципе, в студии было довольно темно, а большинство ламп направлено прямо на Гаса. Яркий свет слепил его, заставляя моргать и щуриться. Вполне возможно, эта загадочная тьма — просто следствие такого освещения.

Оператор одной из трех камер поднял палец. Он в эфире!

Как загипнотизированный, Гас вперился взглядом в шпаргалки и начал:

— Леди и джентльмены, добрый вам вечер или доброе утро! А, может, и день! Это зависит от того, где, будь оно неладно, вы проживаете на этой нашей великой, чудесной планете, в свое время дарованной нам Господом, а теперь снова возвращенной нам Божественным Провидением. Я — ваш сосед и управляю скромной тихой территорией, находящейся в южной части США, про которую вы, может, слыхали. Там, коли помните, были все эти беспорядки с ниг-партами. А зовется эта территория очень просто — Теннесси. Ну, я и решил переговорить с вами по телику запросто, так сказать, неформально, как сосед с добрыми соседями насчет мирового положения, в котором, отчасти благодаря предпринятым мной усилиям, мы с вами очутились.

Режиссер в аппаратной взглянул на управляющего студией, и оба улыбнулись. Гасу с того места, где он сидел, было их видно. «Интересно, что же, черт побери, тут такого смешного?» — со злостью подумал он.

— И теперь, — решительно продолжал он, — когда этих самых долбаных червяков наконец-то выперли, а ниг-парты убрались с гор, нам предстоит здорово попотеть, чтобы подчистить весь мусор, что накопился за время оккупации. Может, глядя сейчас на меня, вы и не думаете…

В Париже бородатый владелец кафе уже протянул руку, чтобы выключить телевизор, из которого доносилась заранее переведенная речь Гаса.

— Ну и дерьмо, — пробурчал француз.

В Риме Папа принялся переключать каналы в надежде найти какой-нибудь добрый старый вестерн.

В Киото пожилого японца, мастера дзена, разобрал такой смех, что он буквально зашелся в икоте.

В Детройте, штат Мичиган, сборщик ионокрафтов просто швырнул в экран банку из-под пива.

Однако не подозревавший обо всем этом Гас продолжал…

— …может, конечно, вы и думаете, что для такого дела лучше бы подошел какой-нибудь крутой вояка. Так ведь наши вояки не справились и, более того…

Что-то пошло неправильно. Речь вроде бы звучала не совсем так, как он ее сочинил. Или так? «А, может, кто-то ее подправил? — спросил он себя. — Или, может, я перепутал шпаргалки?».

— Нет, единственно пригодный для такой работы человек — это парень, вроде меня, настоящий клоун.

Гас запнулся на полуслове, и еще раз пробежал глазами карточку. Да, там так и было написано. «Клоун».

Карточка стала переворачиваться, но теперь Гас не смог разглядеть переворачивающую ее руку.

На обратной стороне красовалось: «Деревенщина, напыщенный, посредственный демагог». Карточка снова перевернулась. «Лицемер, эгоманьяк, напыщенный расистский ублюдок» — значилось там.

«Боже мой! — подумал Гас. — Ведь именно так обзывал меня голос по видофону».

И, не отдавая себе отчета в том, что делает, он вскочил и закричал:

— Эй, ты, там, возле шпаргалок, ты кто такой? Ты что такое творишь?

Тьма стала надвигаться, устремилась в его сторону подобно ледяному ветру, и голос, тот же самый голос, который он слышал по видофону, сказал:

— Я — твое внутреннее я, высвобожденное моим презрением к тебе и ко всему тому, что ты отстаиваешь, вызванное к жизни великой тьмой. Я нахожусь вне пространства-времени, и я — твой судья. — Тут тьма поглотила Гаса, и он снова очутился в загадочном и ужасном положении, в котором пребывал еще совсем недавно: бестелесный, в абсолютной тишине, в кромешной темноте, наедине с собственным меркнущим отражением в треснувшем, потускневшем зеркале. В комнате собственного отеля.

Он закричал, но не услышал собственного крика.

Зато его услышал Пол Риверз.

И персонал телестудии услышал его тоже.

Равно как и весь остальной мир, или, скорее, та ничтожная его часть, которая все еще слушала Гаса и стала свидетелем его фиаско.

Режиссер отключил Гаса от эфира и запустил единственное, что оказалось под рукой — рекламу популярного сорта сигарет с марихуаной под названием «Беркли-Бу» со слоганом «Крошечный лучик калифорнийского солнца».

Пол вскочил со своего места и, прихрамывая, ринулся к Гасу, готовый оказать любую посильную помощь. Он видел, как Гаса затягивает смутный водоворот, поглотил, а потом исчез так же внезапно, как и появился.

«Черт возьми, — подумал Пол, вспоминая эффекты при использовании проектора иллюзий Балкани, — этот феномен, возможно, является каким-то последствием воздействия дьявольского оружия».

— В чем дело? — спросил он Гаса, обхватывая коротышку за плечи.

— Вы врач? — пробормотал Гас, ошалело моргая.

— Точно, — ответил Пол, понимая, что Гас едва его видит. — Не беспокойтесь, я займусь вами, — продолжал он, уводя Гаса из освещенного лампами пространства перед камерами и из столь вожделенной Свенесгардом политической и военной власти.

В комнате отдыха их дожидались доктор Чоит и Эд Ньюком. Увидев их, Гас неуверенно промямлил:

— Н-ну и к-как я вам?

«Скорее всего, — подумал Пол, — правда не пойдет тебе на пользу. Но и откровенной лести ты не поверишь».

— Это было ужасно, — сказал Пол Гасу Свенесгарду. — По подсчетам рейтинга передачи, к ее концу вас во всем мире смотрела всего горстка людей, в основном, из вашего родного Теннесси. Зато в самом начале выступления у вас была самая большая аудитория за всю историю телевидения».

— Вы ведь разбираетесь в психологии, — спросил Гас, — не так ли, сэр?

— Если в ней кто и разбирается, — вмешался Эд Ньюком, — так это Пол.

— Вы могли бы мне помочь? — спросил Гас, с тревогой глядя на Пола. — Не могли бы писать для меня речи, которые заставили бы людей изменить свое мнение обо мне? А еще посоветовать, что делать, чтобы завоевать их симпатии?

— Да, кстати, — вмешался доктор Чоит, — мы как раз собирались предложить вам наши коллективные услуги именно в этом качестве.

Пол тоже с восхищением уставился на Гаса. «Ты провалился, — подумал он, — но уже через какое-то мгновение снова встал на ноги, готовый попробовать что-нибудь другое, готовый ощутить всю горечь собственных ошибок. Ты никогда не сдаешься. И Всемирная психиатрическая ассоциация будет только рада захватить контроль над твоей кампанией… Держа тебя лишь в качестве номинальной фигуры, хотя ты, конечно, всегда должен будешь воображать, будто именно ты заправляешь всем и вся. Мы достаточно мудры, чтобы позволить тебе это. И таким образом станем самой влиятельной политической силой на весь период этого беспорядочного возрождения — возможно, достаточно влиятельной даже для того, чтобы сделать тебя королем, по крайней мере, до тех пор, пока снова не заработают нормальные демократические институты».

К этому времени Гас Свенесгард уже успел взять себя в руки. Он начал что-то возбужденно втолковывать доктору Чоиту. Очевидно, это были новые планы, наметки, задумки, прикидки на будущее. Доктор Чоит и Эд Ньюком только кивали с профессиональными улыбками, отлично зная, где на самом деле находится реальная власть.

Пол, наконец, почувствовал, что буквально восхищается Гасом, но тут он в первый раз повнимательнее пригляделся к доктору Чоиту. То ли ему показалось, то ли во взгляде доктора Чоита действительно читался некий холодный расчет?

Пол отогнал эти мысли и заставил себя навесить на лицо такую же профессиональную улыбку, какие красовались на лицах коллег. И подумал: «Если мы не можем доверять самим себе, то кому же можно доверять?».

Это показалось ему достойным вопросом. Но к несчастью, он пока что не мог найти на него столь же достойного ответа.

Филип Дик. В ожидании прошлого (перевод С. Фролёнок).

Глава первая.

До боли знакомое здание прорезалось сквозь серый утренний туман, когда Эрик Арома повернул руль, паркуясь на крошечной стоянке. «Восемь часов утра», – сонно подумал он. А его шеф, мистер Вергилий Л. Аккерман, уже открыл контору. Представьте только человека, у которого в восемь утра сознание включается в полную силу. Это же против всех законов Творения! Прекрасный мир придумали для нас... Впрочем, война оправдывает любой человеческий маразм.

Стоило Эрику двинуться к офису, как за спиной окликнули:

– Сэ-эр? Минутку, сэр!

Это был знакомый, пронзительно гнусавый голос робанта – кассового аппарата. Эрик поежился, оглянулся. Мерзкое механическое насекомое семенило к нему на многочисленных ножках.

– Мистер Арома, Тихуанский Институт Фабричной Формовки?

– Доктор Арома, – уточнил Эрик. – Что вам угодно?

– Счет, доктор. На ваше имя совершена покупка.

Из металла выполз белый листок бумаги с цифрами.

– Ваша супруга миссис Кэтрин Арома три месяца назад совершила покупку в кредит в фирме «Детский мир», где продается все для бэбилендов. С вас шестьдесят пять долларов плюс шестнадцать – процент за просрочку оплаты. Итого восемьдесят один доллар. Ничего не поделаешь – закон есть закон. Прошу прощения, что задержал вас, но сами понимаете... кхм... административное нарушение.

Наглое насекомое не спускало с Эрика глаз, пока он вытаскивал чековую книжку.

– И что же моя жена купила в «Детском мире»? – буркнул доктор, выписывая чек.

– Пачку сигарет «Лаки Страйк», доктор. Настоящая старинная «зеленка». Хи-хи. Сорокового, довоенного года производства. Помните, «Зеленая Лаки Страйк ушла на войну»?

Тут что-то не так, пронеслось в голове.

– Слушайте, – запротестовал Эрик. – Но этот счет, наверное, должна оплатить фирма. Кэтрин совершает такие покупки как консультант по антиквариату, для нашего босса.

– Никак нет, доктор, – откликнулся робант. – Миссис Арома совершила частную покупку. Не для служебного пользования, – муравей замялся. – Миссис Арома сказала, – почтительно произнес робант, – что она собирает бэбиленд Питтсбург-39.

– Спасибо, что сказала, – процедил Эрик, выбрасывая чек в жадные лапы муравья. И пока тот ловил порхающий в воздухе листок, двинулся дальше.

«Лаки Страйк», каково? Да, Кэтрин снова превысила его счет в банке, выжала все до последнего цента. Творческий работник немыслим без финансовых растрат. Причем постоянно за пределами собственного жалованья – которое, как ни больно признаться, было выше, чем у него. И все-таки, почему она ничего не сказала? Такие покупки не делаются без предупреждения...

Впрочем, счет все покажет, зачем тратить время на разговоры со скупердяем. Это ж надо, пятнадцать лет назад решили, что финансовые вопросы в семье решаются совместно! Не надо быть гением, чтобы предсказать, когда исчерпается счет, при любом уровне благосостояния. Даже с учетом постоянной инфляции военного времени.

Однако Эрик чувствовал, что разговоры они никогда ничего не решат.

В здании ТИФФа, как коротко назывался Тихуанский Институт Фабричной Формовки, Эрик набрал код на двери, ведущей в офисы, чувствуя горячее желание немедленно разобраться с Кэт: жена работала этажом выше. Однако по пути он передумал. Куда спешить? Лучше поговорить после работы. Или во время обеда. На сегодня намечался плотный график, и Эрик не хотел тратить силы на бесконечные разборки.

– Доброе утро, доктор.

В ответ Эрик сделал ручкой кудрявой мисс Перси. Сегодня секретарша набрызгала ярко-синий с искрой костюмчик, в котором задорно играли все лампы офиса.

– А куда подевался Химмель, наш инспектор по качеству?

– Инспектор Химмель звонил из публичной библиотеки Сан-Диего. Он сказал, что задержится, у него проблемы с законом.

Мисс Перси обнажила безукоризненные синтетические зубы черного цвета, выкрашенные согласно традициям Амарильо, откуда она прибыла год назад вместе со своими привычками.

– Вчера полицейская служба библиотеки нашла в его доме десятка два краденых книг – вы же знаете Брюса, у него эта... хоббия, прихватывать все, что плохо лежит... как это по-гречески? Клептомантия?

Эрик молча прошел в свой кабинет, выделенный шефом, Вергилием Аккерманом, вместе с прибавкой к зарплате.

У окна с мексиканской сигариллой, наполнявшей помещение сладким дымом, стояла жена. Перед ней расстилался суровый калифорнийский ландшафт. Впервые по непонятной причине она оказалась на работе раньше него: обычно Кэт вставала на час позже, одевалась, завтракала и ехала на своей машине.

– Ну что? – как обычно, приветствовал жену Эрик. В голосе его слышались интонации человека, готового к скандалу.

– Зайди и закрой дверь, – Кэт отвернулась от окна, не глядя в его сторону: лицо ее было сосредоточенным, даже отрешенным.

– Спасибо за приглашение войти в мой кабинет, – ядовито заметил Эрик.

– Я знаю, что чертов кассовый аппарат перехватил тебя по дороге, – начала Кэт издалека.

– Да уж, восемьдесят гринов. Восемьдесят один, точнее. Набежали пени.

– И ты заплатил?

Не в первый раз Эрик видел этот пронзительный взгляд под трепещущими искусственными ресницами.

– А ты хотела, чтобы робант расстрелял меня на этой самой стоянке под окном? – саркастически заметил он и бросил плащ на вешалку. – Еще как заплатил. Это же кредитная система, хотя в ней есть запрет на некоторые виды товаров, к примеру, на предметы роскоши. Но раз уж ты решила не расплачиваться наличными...

– Пожалуйста, не учи меня жить, – оборвала Кэт. – Что он сказал? Что я собираю Питтсбург-39? Это ложь, я взяла «Лаки Страйк» для подарка. Я бы не стала строить бэбиленды, не посоветовавшись с тобой. К тому же тогда это была бы не твоя, как ты выражаешься, а наша общая проблема, – подчеркнула она.

Эрик не говорил ни про какие проблемы, но таков был метод ее спора – вставлять слова за собеседника.

– Никаких Питтсбургов-39, – отрезал Эрик. – Я никогда не стану там жить, в тридцать девятых или в любое другое время.

Он сел за стол, раздраженно ткнул кнопку телефона внутренней связи.

– Я уже здесь, мисс Шулер, – известил он секретаршу Вергилия. – Как поживаете, миссис Шулер? Как прошел ваш антивоенный митинг? Добрались домой благополучно? Военных пикетов не было? – и отключился.

– Люсиль Шулер страстная миротворка, – пояснил он, оборачиваясь. – Прекрасно, что корпорация разрешает сотрудникам исповедовать любые политические взгляды, не находишь? Тем более приятно, что это не стоит ни цента. На митинги доступ бесплатный.

– Зато там нужно петь и молиться, – возразила Кэт. – А потом с тебя сдерут деньги в какой-нибудь фонд. Или заставят купить флажок.

– Так для кого сигареты? – прервал Эрик ненужный диалог.

Кэт вздохнула.

– Для Вилли Аккермана, конечно.

– Для Вергилия?

Она выпустила дым двумя серыми струйками.

– Ты думаешь, я решила сменить место работы? – спросила она.

– Почему нет, если там лучше перспективы?

Кэт отвечала задумчиво:

– Меня удерживает не высокая ставка, как ты думаешь. Я верю, что мы участвуем в борьбе за победу.

– Мы? Каким образом?

Дверь кабинета открылась, появилась стройная мисс Перси, сверкающая, в кучеряшках, оттирая дверь горизонтально направленной грудью.

– Простите за беспокойство, доктор, к вам мистер Иона, троюродный племянник мистера Аккермана.

– Как дела в формовочной, Иона? – сказал Эрик, поднимаясь и протягивая руку. Праправнучатый племянник владельца фирмы почтительно ответил на рукопожатие. – Хоть один пузырь вышел во время последней вахты?

– Если и вышел, то сымитировал рабочего и смылся за ворота, – отозвался Иона. Он заметил Кэт. – Доброе утро, миссис Арома. Как ваша последняя модель авто? Из Вашинга-35, в форме жука? Кажется, он называется Фольксваген?

– Обтекаемый Крайслер, – ответила Кэт. – Хорошая машина, но слишком тяжелая для своих рессор. Поэтому в свое время не удержалась на рынке.

– Как хорошо, когда человек хоть в чем-нибудь разбирается профессионально, – с чувством сказал Иона. – Шут с ним, с легкомысленным Ренессансом – я имею в виду, лучше все-таки специализироваться в одной области, пока... – он осекся, заметив отнюдь не гостеприимные взоры супругов Арома. – Впрочем, я, кажется, не вовремя?

– Дела компании прежде всего, – откликнулся Арома. Младший член иерархии вмешался в его разговор с женой как раз кстати.

– Оставь нас, Кэт, – заявил Эрик бесцеремонно. – Встретимся за обедом, тогда и поговорим. У меня нет времени обсуждать, умеет ли врать кассовый аппарат.

Он провел жену к двери; она подчинилась. Видимо, он застал ее врасплох.

У порога Эрик произнес спокойнее:

– Все равно от разговоров не уйти. Даже за обедом.

И закрыл дверь.

Иона Аккерман пожал плечами.

– Ничего не поделаешь, общая картина современного брака. Узаконенная ненависть.

– То есть?

– В любом супружеском диалоге веет дыхание смерти. Наверное, следствие мужского неравноправия, даже в этом городе, – сказал Иона. И на худом, почти юношеском лице расцвела улыбка, которой он пытался загладить свои слова.

– Кэт, конечно, прекрасный работник, недаром с тех пор, как она здесь работает, Вергилий распустил остальных собирателей антиквариата. Она, наверное, говорила тебе об этом.

«И не раз», – пронеслось у Эрика в голове.

– Почему бы вам не развестись?

Теперь пожал плечами Арома. Наверное, жест изобрел первый философ. Во всяком случае, Эрик надеялся на это. Но жест, похоже, получился неубедительным, потому что Иона продолжал ждать ответа.

– Дело в том, что я уже был женат, и дело обстояло ничем не лучше, – с натугой стал объяснять Эрик. – А если я разведусь с Кэт, то снова неизбежно женюсь. Потому что, как утверждает мой психоаналитик, я не могу реализоваться вне роли порядочного домохозяина и семьянина. От брака мне не уйти. Это гнездится... или коренится в моем темпераменте, – он поднял голову и посмотрел на Иону взглядом мазохиста. – Так в чем суть вопроса?

– Предлагаю путешествие, – решительно ответил молодой человек. – На Марс. Всей честной компанией – ты в том числе. Конференция! Возьмем билеты – и забудем про дела. Путь в одну сторону займет всего шесть часов. Поторопись, надо непременно взять места с креслами.

– Надолго? – Эрик и думать не хотел о подобной перспективе: не хватало еще отвлекаться на семейные проблемы владельца корпорации.

– Стопроцентное возвращение завтра или послезавтра. Слушай, это же выход для тебя, решение всех проблем. Оторвешься от воли и планов жены: Кэт останется здесь. Забавно, однако я замечал, что когда старый пень попадает на Вашинг-35, у него отпадает необходимость в экспертах по антиквариату. Ему больше по душе, так сказать, постигать магию места, причем с годами это чувство развивается все сильнее. Да что говорить, когда стукнет сто тридцать, начинаешь понимать. Он как вечный ребенок, никогда не дойдет до того, чтобы принять это важное решение. Вечно будет заменять что-нибудь у себя внутри. Впрочем, тебе, как его персональному врачу, это известно. Что бы у него не отвалилось, ему все заменят. Иногда я просто ненавижу его за оптимизм. Так любить жизнь и придавать ей такое значение... Мы, ничтожные смертные, в нашем возрасте... – он пристально посмотрел на Эрика. – В жалкие тридцать – тридцать три...

– Не знаю, не знаю, – отвечал Эрик. – Меня еще надолго хватит. И жизнь не становится лучше, – он извлек из кармана плаща счет, который вручил ему кассовый аппарат.

– Попробуйте вспомнить. Не появлялась ли пачка «Лаки Страйк» с зеленой полосой в Вашинге-35 в течение трех последних месяцев?

После продолжительной паузы Иона Аккерман сказал:

– Бедный мавр. И это все, что вы высидели? Слушайте, доктор, – не можете настроиться на работу, считайте, с вами все кончено. Два десятка хирургов-трансплантологов только и ждут возможности поработать для такого человека, как Вергилий, с его значением в экономике и «все для победы». Имейте это в виду.

Его взгляд, странная смесь сочувствия и неодобрения, немедленно привел Эрика Арома в чувство.

– Что касается меня, то если мое сердце не выдержит – что, вне сомнения, случится когда-нибудь, – я к вам за помощью обращаться не стану. Вы слишком запутались в личной жизни, доктор. Всему виной – узкий кругозор. Вы живете для себя, а не в планетарных масштабах. Только подумайте – в мире идет война, нас разносят в пух и прах каждый божий день.

«В самом деле, – подумал Эрик. – В дополнение ко всему мы имеем в политических лидерах больного ипохондрика. И ТИФФ, одна из крупнейших промышленных корпораций, поддерживала этого тяжелобольного лидера, любой ценой пытаясь удержать Мола в правительственном кабинете. Без такого высокопоставленного друга, как Вергилий Аккерман, Джино Молинари давно сыграл бы в ящик или в дом для престарелых. Я знаю это не хуже других. Но личная жизнь должна продолжаться. К тому же я не собираюсь сцепляться с Кэт. Ты просто слишком молод и глуп, чтобы судить о моих поступках. И тебе не пройти из своей юношеской свободы в земли, где обитаю я, женившись на женщине, которая экономически, интеллектуально и даже, приходится признать, эротически сильнее меня».

Перед уходом с работы доктор Эрик Арома заскочил в формовочную, чтобы посмотреть, что поделывает Брюс Химмель.

Тот стоял перед громадной мусорной корзиной, забитой бракованными шарами амеб.

– Это тоже в раствор, – сказал Иона Химмелю, который, как обычно, с глупой ученой ухмылкой выслушивал младшего из клана Аккерманов. Иона перекинул Брюсу отбракованный шар амебы, только что скатившийся с конвейера. Экземпляр уже не годился для беспилотного модуля космического корабля.

– В прошлом году брака было меньше, – бросил Иона Эрику.

– И в чем дело?

– Время реакции замедлилось на несколько микросекунд.

– Хочешь сказать, что наши стандарты качества падают? – отозвался Эрик.

Неслыханно. Продукция ТИФФа была слишком жизнеспособной. Целая сеть военных операций зависела от работы института.

– Совершенно верно, – казалось, этот факт не беспокоил Иону. – Да и бракуем слишком много. А как же прибыль?

Встрял заика Химмель:

– Иногда, знаете, думаю: неплохо бы нам вернуться к марсианскому гуано. Там рентабельность была повыше.

В былые времена корпорация занималась сбором и переработкой экскрементов летучих мышей на Марсе, разработала целую индустрию и случайно вышла на более высокий источник доходности. Это произошло, когда на Марсе обнаружили новое живое существо – матричную амебу. Одноклеточный организм обладал поразительной способностью изменяться: мог сымитировать предмет любой формы – своего размера, конечно.

Поначалу свойства амебы смутили земных астронавтов и чиновников ООН, и никто не обратил внимания на экономические достоинства особи. Затем на сцену вышел король мышиного гуано Вергилий Аккерман.

Его сразу заинтересовал инопланетный организм, и он стал проводить с матричной амебой эксперименты. Несколько часов Аккерман демонстрировал амебе дорогие меха очередной любовницы – и амеба мимикрировала под них: между Вергилием и девушкой оказались две норковых накидки. Однако вскоре амеба устала быть мехом и вернулась к прежнему виду. Оставалось придумать, как удержать ее в желанной форме.

Ответ пришел спустя несколько месяцев и оказался чрезвычайно простым. В течение интервала мимикрии надо было обработать амебу специальным химическим составом, фиксирующим форму меха.

Вергилий Аккерман купил тихуанскую фабрику на северо-западе Мексики, а также лицензию на изготовление и продажу мехов, и поставил дело на конвейер. Заказал поставки сырья с Марса, устроил сеть магазинов на Земле – и рынок натуральных мехов моментально рухнул.

Далеко идущие планы магната сорвала война.

Хотя, в конце концов, что она изменила? И кто мог подумать, что мирный договор со звездной системой Лилия, возглавляемой министром Фреником, приведет к таким результатам? Звездная Лилия была могущественнейшей расой Галактики, отчего все ждали успешного «блицкрига». Никто не ожидал, что война затянется. Никто, кроме Вергилия.

Как только начались стычки с ригами, ТИФФ немедленно приступила к милитаризации производства; так же, но с некоторым опозданием, поступили остальные сферы бизнеса. Рынок предметов роскоши зачах, орудие и боеприпасы вытеснили меха и драгоценности. Благодаря расторопности Вергилия, на военный рынок немедленно была представлена новая супернатуральная универсальная редупликация (проще говоря, имитация матричной амебы) – блок для беспилотных модулей управляемых боеголовок. Изменение специализации ТИФФа прошло быстро и безболезненно.

В таких размышлениях Эрик Арома стоял перед корзиной для отбраковки, в очередной раз дивясь, насколько неисповедимы пути экономики. Он взял из мусорной корзины и покрутил в руках одну из монад, весом с бейсбольный мяч, а размером с грейпфрут. Вкусом же, равно как и запахом, это уже ничего не напоминало. Очевидно, бракованные амебы уже ни на что не годились, и Эрик размахнулся, чтобы бросить шар в громадную ванну с растворителем, где пластик перерабатывался в органическую массу.

– Погодите! – хрипло воскликнул Химмель. Эрик с Ионой посмотрели на него в недоумении.

– Не делайте этого, – Химмель умоляюще протянул длинные узловатые пальцы.

– В чем дело?

– Эти отходы, идущие в сырье, стоят всего четверть цента. А целая корзина – доллар.

– И что? – спросил Иона. – Этот доллар в любом случае должен вернуться в карман фирмы.

– Я... я покупаю их, – пробормотал Иона. Он принялся шарить в кармане. В конце концов, после мучительной борьбы на свет был извлечен бумажник.

– Вот.

– Но зачем это вам? – удивился Иона.

– У меня все рассчитано, – затараторил Химмель после непродолжительной паузы. – Я плачу полцента за каждый отбракованный экземпляр. Это в два раза выше его стоимости, так что компания не в накладе. В-вы имеете что-нибудь против? – голос его был близок к истерике.

– Никто не против, – умиротворяющим бизнес-тоном произнес Иона, как говорят деловые люди имея дело с сумасшедшим, желающим потратить деньги. – Я просто хотел выяснить, зачем они вам, – и мельком посмотрел на Эрика, словно спрашивая: «Что скажешь? Не перевелись еще на свете сумасшедшие?».

– Гм... – сказал Химмель. – Я их... ну, в общем, использую, – с мрачной решительностью он направился к ближайшей двери. – Но учтите, это все мое, потому что я заплатил за них, – бросил он через плечо.

Распахнув дверь, Химмель гордо встал рядом.

Перед Эриком и Ионой открылось помещение, похожее на складское. Ничего необычного в нем не было, кроме небольших машинок, катавшихся туда-сюда на колесиках величиной с серебряный доллар. Штук двадцать, не меньше, и машинки искусно лавировали, избегая столкновения; среди них царило бурное оживление. В каждой из машинок-тележек сидела амеба, пристегнутая ремешком.

Иона почесал переносицу, хмыкнул и сказал:

– И что ими движет?

Присев на корточки, он поймал одну из машинок, которая как раз проезжала возле его ботинка. Поднял, разглядывая; колесики бессмысленно крутились в воздухе.

– Обыкновенная мини-батарейка с ресурсом на десять лет, – ответил Химмель. – Обходится еще в полцента.

– И вы что, собираете такие тележки?

– Да, мистер Аккерман.

Химмель вежливо взял у него машинку и поставил на пол, она тут же оживленно умчалась по своим делам. – Эти еще слишком новые, – пояснил Брюс. – Неопытные.

– А потом вы собираетесь выпустить их на свободу? – осторожно продолжил Иона.

– Совершенно верно, – Химмель кивнул облысевшим черепом интеллектуала, поправляя постоянно сползающие с носа роговые очки.

– Но зачем? – вырвалось у Эрика.

Теперь, когда его маленькая тайна была раскрыта и первые минуты торжества прошли, Химмель снова потерялся: покраснел, скукожился, – но все же пытался держаться независимо.

– Потому что они заслужили эту свободу, – выпалил он.

– Погодите, – вмешался Иона. – Ведь протоплазма не живая. Вы ученый, сами знаете: она умирает после обработки фиксирующим лаком. И, значит, все это – не более чем электрический контур, такой же мертвый, как, скажем, робант.

Химмель отвечал с достоинством:

– А я считаю их живыми, мистер Аккерман. То, что они оказались неспособны управлять боеголовкой в дальнем космосе, еще ничего не доказывает.

– Не доказывает?

– Не доказывает, что они не имеют права на существование. Я выпускаю их, и они катаются, лет пять-шесть. Они это заслужили.

Повернувшись к Эрику, Иона произнес:

– Ну, если старик узнает...

– Мистер Вергилий Аккерман давно в курсе дела, – остановил Иону Химмель. – И он одобрил мои действия. – И тут же торопливо добавил: – Точнее, он позволил мне заниматься тележками. Ему известно, что компания не понесет ровным счетом никаких убытков. Я собираю тележки ночью и не трачу служебного времени. У меня дома целый конвейер, – с гордостью сказал он.

– И много вы тратите на это времени? – как врач поинтересовался Эрик.

– По часу, доктор, по часу еженощно.

Эрик и Иона переглянулись.

– А что они... чем ваши... пациенты занимаются потом? – поинтересовался Иона. – Просто вот так катаются по городу?

– А Бог их знает, – махнул рукой Химмель. – Мне, честно говоря, и дела нет.

Действительно, едва ли этот яйцеголовый интеллигент мог бы отслеживать каждую свою «тачку» по городу: не хватило бы ни времени, ни денег.

– Да вы художник, – заметил Эрик. У него не сложилось пока определенного мнения, кто перед ним – авантюрист или сумасшедший. Возможно, сумасшедший авантюрист. Случай, безусловно, клинический, как часто и бывает в искусстве. Химмель с головой погрузился в работу, даже ночью выкраивает часы на собственные безумства. Но что может быть здоровым в мире, где до сих пор идет война, и гигантская промышленная индустрия работает на эту войну? Кто же безумнее – Химмель с «маленьким тележным конвейером» – или магнаты, выпускающие ракеты, танки, орудия и прочие средства уничтожения? Пусть не себе подобных, но все-таки – существ. А маленький человечек дает жизнь существам, которых тоже не понимает и которые вовсе не похожи на него.

И если уж говорить о безумцах, то безумнее всех сейчас Мол – генеральный секретарь ООН, который поддерживает войну.

Идя с Ионой к выходу, Эрик заметил:

– Он спятил.

Это был самый сильный термин в психиатрии. Он обозначал полный отрыв от реальности.

– Очевидно, – отмахнулся Иона. – Но проблема не в нем, а в старике Вергилии. Тут дело не в деньгах, которые этот шизик возвращает компании. Вергилий не дурак – он дальновидный, иначе давно бы отправил этого чокнутого с бригадой рабов в Звездную систему Лилии. Химмелю просто сказочно повезло.

– Как думаете, чем это кончится? – перескочил Эрик на вопрос, который волновал сейчас все человечество.

– А чем должно кончиться?

– Мол подпишет мирный договор с ригами и оставит пришельцев из Лилии сражаться в одиночестве, самим разбираться с войной? Ведь они первыми начали войну и, стало быть, заслужили такую участь.

– Он никогда этого не сделает, – спокойно ответил Иона.

– Почему?

– Потому что контрразведка лильцев работает здесь, на Земле. И если Мол попытается взбрыкнуть, от него и мокрого места не останется.

– От секретаря ООН?

– От секретаря, – пожал плечами Иона. – А что? Запросто заменят другим. Выкрадут ночью и поставят на его место какого-нибудь бравого вояку.

– Но ведь это же наш лидер а не их. Мы его выбирали, путем демократического голосования...

И осекся, понимая, как прав Иона.

– Для нас лучше проиграть войну. – продолжал тот. – Впрочем, к этому мы и стремимся.

Тут он понизил голос до шепота:

– Кстати, я не провокатор, но...

– Говорите смелее, здесь все свои.

– Эрик, – заявил Иона, – единственный выход из войны – пережить горечь поражения. Пусть даже все это кончится вековым игом ригов. Пусть на наши плечи падет наказание за то, что мы избрали себе такого союзника, как лильцы. Наша первая межзвездная война обернется в любом случае неудачей. И Мол понимает это не хуже нас.

Он поморщился.

– Но мы сами его выбирали, – напомнил Эрик. – Так что ответственность в конечном счете ложится на нас.

Впереди показалась сухонькая, почти призрачная фигура, и раздался дребезжащий старческий голосок.

– Куда вы пропали, Иона, и вы, Арома? Мы сейчас же вылетаем в Вашинг-35.

Голос Вергилия Аккермана напоминал куриное кудахтанье; он выглядел мумией, помесью мужчины и женщины в еще живой плотской оболочке.

Глава вторая.

Открыв пустую пачку из-под сигарет «Кэмел» и сплющив ее, Вергилий Аккерман сказал:

– Ну, что у нас там? Змейка, крестик, нолик, зигзаг? Выбирайте, Арома.

– Крестик, – сказал Эрик.

Старик ухмыльнулся, заглядывая под заклеенный корешок пачки:

– Зигзаг. Вам причитается тридцать два щелбана.

Старик впадал в детство. Он потрепал Эрика по плечу, радостно скалясь и обнажая идеально белые, словно выточенные из слоновой кости, имплантанты.

– Ну, не будем мучить вас, доктор. Скоро мне понадобится новая печень. Это может произойти в любой момент. Прошлой ночью совсем расклеился: кажется, опять интоксикация.

– Позвольте поинтересоваться, что вы поделывали накануне вечером? – заговорил доктор Эрик Аром, располагавшийся напротив своего поднадзорного больного.

– О, как всегда: выпивка и девушка, выпивка и девушка, – Вергилий задорно оскалился на родственников: Харви, Иону, Ральфа и Филлиду Аккерманов, которые сидели вокруг, в каюте корабля, уносившего их к Марсу.

Правнучатая племянница Виргилия Филлида, заметила сурово:

– Дорогой прадед, в вашем ли возрасте играть в такие игры? Случись инфаркт – и что тогда? – она пробуравила старика Виргилия взором заботливой наследницы.

– Что тогда? – рассмеялся каркающим смехом Вергилий. – Сработает индикатор, вшитый в сердечный клапан, и примчится доктор Арома с новым сердечком в чемоданчике. Так что тебе ничего не светит, милая. Я вас всех переживу.

Он довольно захихикал, пуская слюну на подбородок, выглаженным платком из нагрудного кармана отер слюну. Предок излучал самодовольство – каждой косточкой, выступавшей из-под пергаментной старческой кожи. Вергилий знал, что наследникам никогда не пережить его, потому что у них нет таких денег, – которые принесла война, – да и вообще они не принадлежат к его классу. Родственники оказались в замкнутом кругу: чтобы получить деньги предка, они должны были обладать таким же богатством, как у него, чтобы его пережить.

– Mille tre, – тоскливо выдавил Харви, цитируя либретто Да Понте. – Впрочем, вы, старый орешек, проживете и больше, чем 1003 года. Я бы в вашем возрасте...

– Тебе ни-ког-да не быть в моем возрасте, – по слогам произнес Вергилий, сверкая глазками. – Даже не мечтай, Харв. Вернись с неба на землю, к своим налоговым декларациям, калькулятор ты наш, монотонно гудящий. Ты даже не компьютер. И ты никогда не умрешь в постели с женщиной. Тебя найдут рядом с чернильницей! – злобно захихикал Вергилий.

– Может быть, хватит, – Филлида возвела глаза к черному космическому небу.

Эрик обратился к Вергилию:

– Я, кстати, хотел поинтересоваться насчет пачки зеленых «Лаки Страйк». Месяца три назад...

– Да! – гаркнул Вергилий. – Ваша жена не чужда любви. В том числе и ко мне, как ни странно. Да, это был подарок, доктор, но ничего личного, не беспокойтесь. Из-за пачки...

– Я уже говорил Эрику, – вмешался Иона, подмигнув доктору.

Тот сделал вид, что не заметил.

– Так все же...

– Что вы так сволочитесь из-за жены? Кэт – просто специалист, вот и все, – убеждали Эрика уже два Аккермана.

– Что такое, в конце концов, женщины, – философски заметил Вергилий. – Это страшная сила: они проникают в нас глубже, чем хирурги-трансплантологи. И тоже заменяют внутри что-то, без чего мы потом жить не можем. Так что в общем-то я вас понимаю, – хмыкнул старик.

– Да и я говорил Эрику буквально вчера... – начал Иона.

– Эрик мне тоже дорог, – оборвал его Вергилий. – Хороший он человек. Нечто среднее между сангвиником и меланхоликом. Подходящий тип для такой работы. Оптимист – и в то же время не зарывается. Пессимист – но не до безнадеги. Вы только полюбуйтесь на него! Ну хотя бы сейчас – поистине достойное зрелище.

Иона посмотрел, «любуясь», на Эрика.

Все остальные тоже.

– Совершенно хладнокровен – ему никогда не изменяет мозг. Я много раз видел его за работой, и уж кому, как не мне, знать, что это за человек. Эрика можно найти в любое время дня и ночи – и он всегда придет на помощь... такие сейчас редко встречаются.

– Да вы же ему платите, – вмешалась Филлида.

Обворожительная правнучка Вергилия, заседавшая за директорским столом корпорации, была дамочка с пристальным взглядом тиранозавра. Она здорово походила на дальнего предка, Вергилия, только было в ее чертах нечто хищное, особенное, женское. Для Филлиды ничто не существовало, кроме бизнеса. Попробуй Химмель выступить при ней со своими тележками – и давно бы уехал куда-нибудь подальше Марса: в мире Филлиды не было места доброте, милосердию. Было в ней нечто от Кэт. И, подобно Кэт, она выглядела довольно сексапильно: волосы на затылке стянуты в пучок, заплетенный «афрокосичками» и выкрашенный ультрамарином. Она носила заводные вращающиеся серьги в ушах и кольцо в носу – признак половой зрелости, принятый в высших буржуазных кругах.

– Какова цель встречи? – спросил Эрик Вергилия Аккермана. – Может, начнем, чтобы не тратить время попусту?

Он ощущал смутное раздражение.

– Просто увеселительная поездка, – отвечал Вергилий. – Случайная возможность вырваться из мрачного мира, в котором живем. Из этого чертова бизнеса. Все равно мы не можем начать, не хватает одного человека. Он прибудет на Марс отдельно, на своем корабле. Должно быть, он уже там. Я дал ему возможность ознакомиться со своим бэбилендом. Это первый человек, перед которым я открыл свою страну детства.

– Как? – встрял Харв. – Разве Вашинг не собственность корпорации?

Иона ехидно заметил:

– Видимо, многоуважаемый Вергилий проиграл кому-то марки или замечательную коллекцию плакатов «Ужасы войны». И чтобы откупиться, раскрыл гостеприимно двери в свой маленький неземной рай.

– Я никому не проигрывал, – отвечал Вергилий. – Не имею привычки. Кстати, у меня появился дубликат «Наводнения в Панайе». Итон Амбро – известный вам охломон, занимающий директорское кресло в «Мэнфрекс Энтерпрайз», – подарил мне его на день рождения. Думаю, всем, кроме Амбро, известно, что у меня полный набор. Не удивительно, что мальцы Френика заправляют его шестью фабриками.

– Расскажите нам еще про Ширли Темпл в «Маленькой мятежнице», – зевнула Филлида, не отрывая взора от панорамы в большом, на всю стену, иллюминаторе. – Вы очень интересно рассказываете о своих... воспоминаниях.

– Что я буду рассказывать? – пробрюзжал Вергилий. – Вы смотрели этот фильм.

– Я готова смотреть его снова и снова, – сообщила Филлида. – Знаете, никогда не надоедает, когда предки делятся воспоминаниями. Каждый раз с новым чувством... Хотелось бы просмотреть фильм до последнего дюйма*.[16].

Она повернулась к Харви.

– Дай зажигалку.

Эрик поднялся, пересек гостиную, уселся за стойку бара и стал просматривать карту вин и напитков. В горле пересохло. Аккерманы высасывали из него последние силы, в присутствии этих упырей постоянно хотелось пить. Возможно, желание пить являлось неосознанной жажды Urmilch des Lebens, первородного молока жизни. «Я заслужил этот маразм», – подумал Эрик. Впрочем, иронией мысль была лишь отчасти. Ведь от родной страны, где впадаешь в детство, никуда не деться.

Для всех, за исключением Аккермана-старшего, «страна детства» являлась полным идиотизмом. Не укладывалось в голове, как можно вложить огромные деньги, чтобы воспроизвести – да не где-нибудь, а на Марсе, куда доставка песка дороже золота, – Вашингтон тысяча девятьсот тридцать пятого года (пору детства Вергилия). То была маленькая вселенная миллиардера, вотчина, заботливо собранная из уцелевших экспонатов (а их не много осталось после войн, которыми переболело человечество). Вергилий собирал свой мир с помощью эксперта по антиквариату – Кэт Арома.

Рафинированное, очищенное прошлое, которым так дорожил старик, казалось остальным членам клана Аккерманов мертвым. Родственники считали мирок Вергилия пустой тратой денег, забавой, которую никому не продать потом, когда старик скончается, на что все они искренне надеялись. Эту часть наследства они считали утерянной – и заранее подсчитывали убытки.

И, конечно, иного мнения придерживался Вергилий. Для него Вашинг-35 был жизнью, дающей ростки, процветавшей в его нынешнем создании. Культивируя прошлое, Вергилий боролся с беспощадным временем, отнимающим каждый час жизни. Старый скряга умудрился выкупить свое детство. В созданном краю он восстанавливал силы и затем возвращался из прошлого в настоящее, в мир, которым, собственно, правил, и который в то же время глубоко презирал. Мало-помалу прошлое затягивало Вергилия.

Аккерман не был одинок в увлечении бэбилендами. Другие великие мира сего, утешаясь деньгами, славой, победами на поле брани, тоже имели реконструированные в тончайших деталях собственные маленькие миры детства, где отдыхали от дел. Вергилию было с кем соревноваться. Впрочем, тягаться с Аккерманом никто не мог. В его распоряжении находилась иная планета, и его искусственная страна не ограничивалась в территориальном развитии. Его Вашингтон в перспективе мог обрасти пригородами и даже Штатами.

Собирая экспонаты давно ушедшего прошлого, Вергилий отвлекался от войны, на которой зарабатывал порядочные, хотя и кровавые деньги.

Все это напоминало возню Химмеля с тележками: такое же тихое помешательство.

Богачи устраивали себе персональные паноптикумы и кунсткамеры воспоминаний, строили индивидуальные луна-парки развлечений и клонировали в деталях собственное прошлое, для людей попроще существовали другие развлечения. Во-первых, телевизор, в котором показывали все, что угодно, перемежая рекламой и ободряющими выступлениями Секретаря ООН, во-вторых – зоопарк.

В столице Земли, главном городе мирового государства ООН, городе Шайенн, штат Вайоминг, существовал зверинец, в котором содержались пленные риги. Обезвреженные – с вырванными зубами, клыками, шипами – враги смотрели из клеток, поднимая своим видом боевой дух уставшего от войны человечества.

Пленных выставили на всеобщее обозрение, чтобы показать, на что идут народные деньги. Зрелище омерзительное, но поучительное. Никто не хотел, чтобы его завоевали такие кошмарные создания. Победа была близка, как Проксима Центавра – ближайшая к Солнечной системе звезда, место обитания ригов.

Впрочем, человечество не ввязалось бы в войну с насекомоподобными существами с шестью конечностями, покрытыми хитином. Но риги были кровными врагами союзников человека – пришельцев из звездной системы Лилии, где лильцы образовали целую Империю, и Империя эта занимала значительную часть Галактики.

Риги выглядели омерзительными, но были, как ни странно, прямоходящими – этакий вызов насекомого мира, брошенный «хомо сапиенсам». Правда, у ригов отсутствовал речевой аппарат: они общались на языке жестов, напоминавшем танцы, шевеля при этом усиками, выраставшими из лица. Для общения с землянами и человекообразными существами из Звездной Лилии риги использовали специальные ящики-трансляторы: нечто среднее между телевизором и передатчиком, выполненное в своеобразной манере. Подобные устройства риги собирали везде, где появлялись, чтобы находить общий язык с людьми.

Главным вопросом переговоров являлся следующий:

– КАК ПРИЙТИ К СОГЛАСИЮ?

Как ни странно, у ригов был ответ:

ЖИВИ И ДАВАЙ ЖИТЬ ДРУГИМ.

Таким образом, земляне вскоре перестали вторгаться в систему Проксима, исконное обиталище ригов. Риги, соответственно, забыли про Солнечную систему.

Но тут появилась Звездная Лилия, где жили вековые враги ригов. Лильцы не спрашивали у ригов, как с ними жить, а хотели полного и окончательного истребления или, на худой конец, порабощения «насекомых». Хуже всего, что граждане Звездной Лилии вторглись на Землю с помощью мощной системы контрразведки и давным-давно держали ключевые позиции в структурах экономики и власти, использовали Землю как форпост для борьбы с противником.

Первоначально проникновение в среду землян мотивировалось тем, что лильцы хотят защитить братьев по разуму от проникновения пришельцев. Как будто четырехрукая насекомоподобная тварь могла пройти по улицам Нью-Йорка незамеченной.

Сначала на агентов-пришельцев – советников и дипломатов – не обращали особого внимания. Граждане Звездной Лилии были фикомицетами – относились к классу низших грибов. Как известно, некоторые фикомицеты паразитируют на растениях, животных и человеке. Однако разросшейся телесной оболочкой лильцы практически не отличались от землян.

В незапамятные времена разумная раса из звездной системы Лилии колонизировала систему Альфа Центавра, образовав нечто вроде империи. Позже неугомонная раса мигрировала в Солнечную систему, постепенно колонизировала Землю и протянула жадные щупальца к Марсу. И между представителями двух цивилизаций, ригов и лильцев, разразился скандал, который привел к обоюдной неприязни и военному вмешательству в дела иной расы.

Колония на Марсе вымерла из-за просчетов в климате и последовавшей за тем разгерметизации планеты. Земляне оказались упорнее. Отрезанные от Альфа Центавры военным конфликтом между Звездной Лилией и ригами, земные колонисты – паразиты освоились на Земле, постепенно целиком прибрав ее к рукам; запустили спутник, затем отправили на Луну управляемый беспилотный корабль. В скором времени в космос полетели астронавты, которые смогли установить контакт с теми, кто остался на родине. Удивление обеих сторон при встрече было большой и взаимным.

– А вы что, язык проглотили, доктор? – обратилась Филлида Аккерман к Эрику, присаживаясь рядом. Она усмехнулась – и если перед тем она была просто привлекательна, то сейчас стала чертовски мила.

– Мне тоже плесните. Да... – вздохнула она. – Скоро я налюбуюсь на эти артефакты древности: Джин Харлоу, барона фон Рихтгофена, боксера Джо Луиса... кого еще?

Она прищурилась, напрягая память.

– Совершенно выскочило из головы. Ах да, звезда родео Том Микс со своим жеребцом Тонни. Любимые киногерои старика Вергилия. И поп-корн, который приходится жевать в кинотеатре, когда смотришь всю ту чушь. Вы не представляете, что приходится терпеть в микроскопическом аду, который старик устроил для себя. Впрочем, для него это, наверное, рай. Вы еще не знаете, что нам предстоит. Слушать рекламу прохладительных напитков, а потом выяснять, какие там были послания «двадцать пятого кадра». О Господи.

Филлида потянулась за фужером, и Эрик не без интереса заглянул в разрез ее платья, отметив плавные линии маленьких белых грудей.

Зрелище заметно повысило его настроение и вдохнуло оптимизм.

– Придет день, и мы получим сообщение двадцать пятого кадра: «Земляне, сдавайтесь!» – воспрянув, но в то же время с осторожностью сказал Эрик.

– Ага, – кивнула Филлида, подхватывая. – «Ваше положение безнадежно. Мы проникли на радиостанцию WMAL в Вашингтоне, которой недолго осталось жить», – Филлида хмуро отпила из высокого запотевшего бокала и закончила: – «И пить вы будете не кока-колу, а...

– Ну... вообще-то я не совсем это имел в виду.

Она сидела чертовски близко. Эрик чувствовал себя как на гвоздях. Чтобы отвлечься, он спросил:

– Так кто же гость? С кем предстоит встретиться на Марсе?

Серые глаза Филлиды казались огромными и загадочными, они уверенно правили внутренней вселенной. В них читалось спокойствие, вызванное абсолютным и незыблемым знанием всего, что заслуживало внимания – и что его не заслуживало.

– Поживем увидим.

По губам ее змеей проскользнула усмешка.

– Ничем хорошим это не кончится.

– Почему?

– Потому что в любом случае, победим мы в этой войне или нет, военные контракты закончатся, и вся индустрия старика Вергилия вылетит в трубу. И мы вновь вернемся в эпоху мышиного дерьма. Уже вижу, что это будет за денек!. Старина Вергилий, как масленый блин, лоснится от предвкушения. У него есть приют на старости лет, а нам придется разгребать дерьмо, которым пропахло все: фабрика, одежда, машина...

– Так вы не хотите мира? Потому что война дает вам возможность заниматься чем-то большим, чем космическое гуано?

Вместо ответа она усмехнулась.

– А вам не кажется, что мы слишком беспечно рассуждаем здесь о том, о чем разговаривать не следовало бы? Не думаете, что агенты Френекси могут дотянуться и до Марса? Может, у них есть свои люди даже среди роботов в Вашинге-35?

– Знаю. Так вы полагаете, Вергилий устраивает встречу на Марсе из конспиративных соображений?

– Конспирация, – снова усмехнулась Филлида. – Ее не устроишь и на расстоянии миллиона световых лет: Звездная Лилия всюду.

– Плохо дело, – пробормотал Эрик, погружаясь в мрачные размышления. – Что же это за тип, с кем нам предстоит встретиться? – вернулся доктор к теме, которая не давала ему покоя. – Может, на встрече будет обсуждаться заключение сепаратного мира с ригами? Многие видят в нем единственную возможность выхода из войны.

– Предатель! – с притворным возмущением воскликнула Филлида. – Вы хотите оказаться рабом этих невыносимых насекомых, на которых смотреть страшно?

Немного поразмыслив, Эрик ответил:

– Я хочу...

– Вы сами не знаете, чего хотите, Арома, – перебила она. – Каждый мужчина, недовольный браком, теряет метабиологический контроль над желаниями. Он просто не знает, чего хотеть, и живет как высушенная изнутри оболочка, которая ждет, когда ее заполнит новое, свежее содержанием. Вы как сгнившая внутри ракушка, из которой еще не выветрился запах прежней, исчезнувшей жизни. И сколько бы вы ни пытались совершать правильные поступки, у вас ничего не получится. Потому что у вас нет серединки – этого маленького жалкого клочка плоти, который заставляет пульс биться. Вот и сейчас: смотрите, как вы пытаетесь выкрутиться.

– Да нет, напротив...

– Вы же все время отодвигаетесь. Вы что, боитесь даже прикоснуться к женскому телу?

Усилием воли переводя тему на другие рельсы, Эрик заметил:

– Вчера вечером по телевизору выступал какой-то специалист по эпохе Кватроченто с такой смешной бородой, профессор Вальд, вернувшийся из...

– Нет. Если вы еще о госте Вергилия, то это не он.

– Тогда, может, Мармедюк Хастингс?

– Это кто еще? Даосский лектор, который мало того что дурак, так еще и больной на голову? Шутите? Сами знаете, как Вергилий относится к маргиналам вроде... – сделав неприличный жест большим пальцем, Филлида усмехнулась, обнажив ряд белых, идеально отполированных, безукоризненных зубов. – Может быть, – предположила она, – там будет Ян Норс?

– А это кто такой?

Эрик слышал имя Яна Норса, но спрашивать о нем Филлиду было тактической ошибкой. И все же Эрик поинтересовался, тем самым показав собственную слабость. Вот так всякий раз члены семейства Аккерманов вели его на поводу.

Филлида вздохнула и стала объяснять, как младенцу:

– Ян – владелец фирмы, выпускающий очень дорогие искусственные органы, которые вы вставляете в разлагающихся миллионеров. Так что стыдно не знать того, кто обеспечивает вас хлебом насущным.

– Да знаю я, – бросил Эрик с досадой. – Просто не сразу вспомнил.

– Вы уверены? А может быть, это композитор, – откровенно издевалась она. – Который творил во время правления клана Кеннеди. Может быть, это виолончелист Пабло Касальс. Хотя нет, он должен быть постарше. Может быть, это Бетховен... Что-то такое Вергилий мне рассказывал: Людвиг ван какой-то. Людвиг Ван Безымянный.

– Господи, да перестаньте же, – раздраженно бросил Эрик. – Сколько можно...

– Ничего, потерпите. Как и все остальное, чем вы занимаетесь, – тянете и тянете век за веком жизнь одряхлевшему сумасброду.

Она с вызовом расхохоталась.

Собрав волю в кулак, чтобы не позволить Филлиде вывести себя из равновесия, Эрик со всем доступным хладнокровием отвечал:

– Я возглавляю медицинскую службу ТИФФа, у меня восемьдесят тысяч пациентов. Как понимаете, я не могу следить за их здоровьем с Марса, куда отправился по воле вашего родственника. Так что увольте меня от ваших насмешек и вообще... от внутрисемейных разборок.

«Съела?» – злорадно подумал он, заметив новое выражение на ее лице.

– Один хирург по искусственным органам на восемьдесят тысяч человек? Но на вас же работает целая армия робантов.... Они могут справиться со всем в ваше отсутствие.

– Робант не работает, он просто тянет лямку.

– Как и хирург-искусственник, пресмыкающийся перед богачами. Так что сходства много. Одни пресмыкаются перед людьми, другие – перед богачами.

Эрик сердито взглянул на нее, но Филлида и виду не подала, что заметила, спокойно и величественно допив коктейль. «У нее слишком много психической энергии, – подумал Эрик. – Мне не справиться с этой женщиной».

Вашинг-35 был «пупом» Марса.

Центральным зданием Вашинга-35 являлось пятиэтажное каменное строение, в котором Вергилий провел детство. Умелые мастера заботливо скопировали подлинную обстановку: мебель, вещи, предметы быта, полностью имитирующие далекий 35-й год, когда Вергилий был еще мальчиком, не думавшем (хотя как знать, может, уже и мечтавшим) о головокружительной карьере и фантастическом богатстве. Здесь хранилось все, что с таким старанием собрал Вергилий за долгие годы мира и войны. Неподалеку от дома Вергилия, в нескольких кварталах, находилась Коннектикут-авеню, а на ней располагались дома, такие же, какими их помнил Вергилий. Был здесь и универмаг Гаммаджа, в котором Вергилий покупал комиксы и дешевые ириски ценой в пенни. Рядом с универмагом Эрик разглядел знакомые очертания Народной Аптеки. Старик в детстве купил здесь свою первую зажигалку и набор химикалий для «Молотов-коктейля», собрав первую самодельную «гранату» из пустой бутылки, заодно осуществив первый лабораторный опыт. Здесь он делал первые шаги на поприще промышленной химии, которые привели его к нынешнему положению.

– Интересно, что на этой неделе идет в «Эптон-синема»? – озабоченно пробормотал Харви Аккерман, когда корабль снизился над Коннектикут-авеню, заходя на посадку.

Напрягая старческое зрение, Вергилий всматривался в вывески и афиши, любовно развешанные по городу. Сейчас он был как адмирал, принимавший парад.

Шли, оказывается, «Ангелы ада» с Джин Харлоу в главной роли: фильм, который все уже смотрели как минимум дважды. Члены семейства Аккерманов застонали: кто внутренне, а кто и внешне. Филлида так и вовсе – откровенно и недвусмысленно. Стон ее подхватил честный труженик бухгалтерского учета Харв.

– А помните сцену, где Харлоу говорит: «пойду оденусь во что-нибудь поудобнее», а сама потом возвращается в одной...

– Помним, помним, дедушка, – раздраженно перебил Харв. – Да, это в самом деле была клевая сценка. Куда до нее всей порнографии ХХ-го века!

Корабль проехал с Коннектикут-авеню на Маккомб-стрит и припарковался перед домом. Дом был обнесен черной кованой оградой, за которой раскинулся широкий, засеянный травой газон. Эрик осторожно вдохнул воздух, хлынувший в корабль через откинувшийся люк, конечно, не столичный. Холодная и разреженная атмосфера Марса с трудом позволяла наполнить легкие, и Эрик хватал воздух ртом, чувствуя подступающую слабость и головокружение.

– Надо будет вставить им за воздушные насосы. Сколько раз говорил: приведите в порядок вентиляторы, – заскрипел Вергилий, спускаясь по трапу, упиравшемуся в тротуар. Хотя его это, видимо, беспокоило в последнюю очередь; он поспешил по дорожке, пересекавшей лужайку, к дому.

Робанты, замаскированные под дворовых сорванцов, тут же выскочили навстречу. Один воскликнул хорошо отрегулированным мальчишеским голосом:

– Привет, Вирг! Куда ездил?

– Да мама в магазин посылала, – захихикал Вергилий, чье лицо светилось восторгом. – А у тебя как дела, Эрл? Слушай, я достал несколько классных китайских марок, папа привез. Смотри, тут есть одинаковые, можем поменяться.

Он залез в карман, задерживаясь на пороге.

– А знаешь, что у меня есть? – заорал второй робот-ребенок. – Кусок сухого льда! Хочешь, дам подержать?

– Меняю на комикс, – откликнулся Вергилий, доставая дверной ключ и открывая парадное. – Как насчет «Бака Роджерса и Кометы Смерти»? Страшно интересно!

Пока остальная компания сходила по трапу, Филлида обратилась к Эрику:

– Предложи этим детишкам свежий календарь тысяча девятьсот пятьдесят второго года с обнаженной Мерилин Монро. Посмотрим, что за него дадут. Не иначе как угнанный мопед.

За дверью моментально возник охранник в фирменной форме ТИФФа.

– О, мистер Аккерман, не ждал, что вы так скоро.

Сторож провел их в темный, выстеленный ковровой дорожкой коридор.

– Он уже здесь? – спросил Вергилий с заметным напряжением в голосе.

– Да, сэр. Расположился в гостиной. Просил, чтобы его не беспокоили.

Охранник тоже нервничал.

Остановившись, Вергилий сказал:

– С кем он?

– Никого, сэр, только помощник и два человека из «Сикрет Сервис».

– Кто хочет освежиться? – бросил Вергилий за плечо и чуть не вприпрыжку пустился по коридору.

– Я, я! – закричала Филлида, подражая оптимистичному тону предка. – Я хочу суррогат фруктового ежевичного лимонада! Как насчет того, чтобы промочить горло, Эрик? Не хочешь ли джин-бурбон лимонад или вишневой шотландской водки? Или в тысяча девятьсот тридцать пятом году не было таких ароматизаторов?

– Надо найти место полежать и расслабиться. От марсианского воздуха я едва стою на ногах, – обращаясь к Эрику, заявил Харв. Его лицо налилось смертельной бледностью, проступили веснушки. – И почему он не построит над этим безумием хотя бы купол, чтобы качать настоящий воздух?

– Может, это и к лучшему. – заметил Эрик. – Так ему здесь долго не задержаться.

К ним подошел Иона.

– А вот лично мне, Харв, по сердцу всякие анахронистские местечки. Это же настоящий музей, – и, повернувшись к Эрику, добавил: – Говорю не в виде комплимента. Твоя жена проделала потрясающую работу по сбору артефактов той далекой эпохи. А слышите – как это называется? – радио? Да, в гостиной играет настоящее радио.

Все прислушались. Звучала «Бетти и Боб», пьеска из бесконечно далекого прошлого. Такое не оставило равнодушным даже Эрика. Голоса производили впечатление, казались совершенно живыми и реальными; не верилось, что это лишь восстановленная старинная запись. Не бледное эхо записи, гулявшее по ферромагнитной пленке, – все актеры и инструменты были здесь, совсем рядом, как будто разгуливали в соседней комнате. «Как только Кэт удалось этого достичь», – дивился Эрик.

Стив, громадный красавец негр, местный дворецкий, точнее, его копия-робант, появился с дымящейся трубкой, сердечно приветствуя гостей поклоном.

– Доброе утро, доктор. Последнее время что-то похолодало. Мой сынишка Джорджи уже копит на санки.

– Вхожу в долю, у меня есть доллар тысяча девятьсот тридцать четвертого года, – сказал Ральф Аккерман, залезая в бумажник. И заметил в сторону:

– Или папаша Вергилий считает, что чернокожий ребенок не заслужил санок?

– Не беспокойтесь, мистер Аккерман, – заявил старый негр. – Джорджи сам себе заработает. Ему не нужны чаевые, он хочет лишь честно заслуженной платы.

С тем же достоинством робот двинулся дальше по коридору, пока не скрылся из виду.

– Чертовски убедительно, – вырвалось у Харва.

– Да уж, – согласился Иона и поежился. – Надо же, а ведь этот человек умер еще в прошлом веке. Здесь, на Марсе, испытываешь какой-то провал во времени. Прямо оторопь берет – ведь так можно пропасть и не вернуться!

– Успокойся, скоро вернешься, – вмешалась Филлида. – Здесь совершенно нечем дышать.

– Да уж, здесь и воздух суррогатный.

Эрику пришла мысль.

– А почему вы считаете это суррогатом? Представьте: у вас в соседней комнате играет запись симфонического оркестра – и в то же время вы прекрасно знаете, что там нет ни дирижера, ни толпы музыкантов с инструментами. Вам же покажется нереальным существование этого оркестра?

– Нет, но это совсем другое дело.

– А какая разница? – возразил Эрик. – Ведь оркестра там нет, и зал, в котором был записан концерт, уже пуст, и все, что у вас осталось, – это двенадцать сотен футов феррооксидной ленты Такая же иллюзия. Только здесь иллюзия устроена более совершенно.

«Что и требовалось доказать, – подумал он, следуя с остальными к лестнице на второй этаж. – Мы ежедневно живем в иллюзии. Когда первый бард сотворил первый эпос о какой-то войне, иллюзия вступила в жизнь. „Илиада“ такая же подделка под действительность, как и эти ребятишки-роботы, меняющиеся марками на крыльце. Люди всегда цеплялись за прошлое. Без него не было бы ни настоящего, ни самого времени – а только один миг летящего вперед настоящего. Жизнь – это один миг. Лишенный прошлого, этот миг настоящего стал бы почти ничем. Понятие времени потеряло бы смысл».

«Может быть, – размышлял он, поднимаясь по ступеням, – в этом и состоит проблема с Кэт. У нас нет совместного прошлого: я не могу ничего вспомнить, что хоть как-то сближало бы нас. Не могу вспомнить, когда мы счастливо уживались друг с другом. Теперь же совместная жизнь протекает независимо от нашего желания. И вообще непонятно откуда все взялось, Бог знает, из какого прошлого вырастают нынешние отношения».

И никто этого не понимает. Никто не может понять, как устроено это пресловутое время. Растянутая в голове бесконечность, наматывающая виток за витком пленку записи жизни. А ведь усовершенствовав воспоминания, можно было бы улучшить и собственное будущее. А Эрику – найти свое прошлое. Он все время живет в каком-то нетерпеливом его ожидании. Когда что-то состоится в прошлом, изменится и настоящее, обретет смысл, которого сейчас нет в жизни.

«Может, это первый признак приближающейся старости, – мелькнуло у Эрика. – В мои тридцать четыре года!».

Филлида подождала его на лестнице.

– А закрутите со мной роман, доктор, – предложила она.

Эрика бросило в жар от столь откровенного предложения. Он разом почувствовал страх, возбуждение, надежду, наконец, и вместе с тем – полную безнадежность своего положения. И ответил, пытаясь спрятаться за комплиментом:

– У вас, наверное, самые идеальные зубы, когда-либо принадлежавшие человеческому существу.

– Я жду ответа.

– Я... – Эрик тянул время, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать. Можно ли подобрать подходящие слова? Но именно словами все только и выражается. То, чего нельзя выразить словами, невыразимо вообще и, стало быть, просто не существует. Доктор сгорал под взором беспощадных женских глаз.

– Вам ведь самому хочется, – продолжала Филлида.

Как уклониться от этого проницательного женского взгляда, пронзающего его озлобленную, скрывающуюся в потемках душонку?. Да, Эрик был для нее как на ладони, она, можно сказать, вращала доктора на языке, точно конфету во рту. Пригвождала к месту каждым словом. Черт бы ее побрал! Филлида все рассчитала верно: Эрик ненавидел ее и страстно хотел лечь с ней в постель. Она свободно читала на его лице своими проклятыми глазами, которыми не должна обладать ни одна смертная женщина.

– Иначе влипните в еще более крупные неприятности, – пообещала Филлида.

– Один шанс из миллиарда возможностей, что мне удастся сбежать от самого себя, – хрипло выдавил Эрик. Он неловко рассмеялся, пытаясь скрыть смущение. – Скажите, разве вы сами не чувствуете, как это глупо? Сколько мы еще будем торчать на дурацких ступеньках из тысяча девятьсот тридцать пятого года? Да и какая вам до меня, простите, забота?

Они двинулись дальше, и хотя Эрик шел сзади, он чувствовал себя так, будто отступает – наступала она.

Так они достигли второго этажа.

Какая ей забота – и так понятно. Завести еще одну безотказную игрушку, чтобы потом выбросить ее из жизни. «Нет, не поддамся».

Двери в шикарную гостиную Вергилия была распахнуты. Хозяин уже проследовал туда к неведомому гостю. Остальные немного отстали, пропуская вперед главу клана, за ним родню на руководящих постах в порядке номенклатуры и очередности.

Последним вошел Эрик – и сразу увидел гостя Вергилия.

Да, чтобы посмотреть на это зрелище, стоило проделать путь до Марса!

Откинувшись в кресле, с пустым безвольным лицом, выпятив смуглые итальянские губы, сидел Джино Молинари, высшее должностное лицо на Земле, глава объединенной планетной культуры и главнокомандующий вооруженными силами.

С ширинкой нараспашку.

Глава третья.

В обеденный перерыв Брюс Химмель, инженер по контролю за качеством в ТИФФе, оставил пост и резво заспешил по улицам Тихуаны к дешевому ресторанчику под названием «Ксантус». Невысокое деревянное строение, ютившееся меж магазинами бакалеи и галантереи, привлекало многих клерков вроде Химмеля в возрасте до тридцати. Тех, кто пока не нашел места в жизни и перебивался малым. Молчальника Химмеля здесь никто не трогал, и его это полностью устраивало. Собственно, все, что требовалось ему от жизни – чтобы его оставили в покое. И жизнь, надо сказать, охотно шла Химмелю навстречу.

Забившись в угол и зачерпывая ложкой слипшийся гуляш, заправленный томатом и перцем, Брюс вдруг краем глаза заметил направлявшегося в его сторону молодого человека со всклокоченными волосами, в кожаной куртке и перчатках. По внешнему виду этого типа можно было отнести к совершенной иному веку или даже эре.

Это был Христиан Плавт, водитель древнего турботакси. Десять лет он пропадал в Южной Калифорнии из-за трений с полицией Лос-Анджелеса по поводу мелкой торговли капстеном – наркотиком, который синтезировался из паразитарного пластинчатого гриба. Химмель был едва знаком с Плавтом, благодаря тому, что тот увлекался даосизмом.

– Салве, амикус, – торжественно произнес Плавт, усаживаясь рядом. – Что значит: приветствую, дружище.

– Взаимно, – пробубнил Химмель с набитым ртом. – Что новенького?

Он вовсе не имел желания общаться. Но Плавт всегда был в курсе последних событий; курсируя весь день по Тихуане на своем турбинном драндулете, он успевал узнать все и не пропустить ни одного мало-мальски значимого события. Если в мире появлялось что-то новое, Крис Плавт уже находился рядом, умудряясь извлечь из происшедшего выгоду. Это был человек-справочник, через которого можно было достать все, что угодно.

– Слушай сюда, – заговорщически навис он над столом, скорчив желтым мексиканским лицом серьезную гримасу. – Вот это видал?

На стол выкатилась капсула – и тут же исчезла под ладонью Плавта.

– Ну, – отвечал Химмель, продолжая ковыряться в тарелке.

Изогнувшись над собеседником, Плавт вещал страшным шепотом.

– Знаешь, что это?

– Нет.

– Настоящий JJ-180!

– Что еще за фигня? – осведомился Химмель, ощущая смутное беспокойство. Он вдруг пожалел, что выбрал для обеда «Ксантус», а не другое место. Больше всего на свете ему захотелось, чтобы Плавт как можно скорее от него отвязался и поискал удачи на стороне.

– JJ-180 – это немецкое название препарата, который продается в Южной Америке под именем фрогедадрина, – почти беззвучно прошептал Плавт. – Он был синтезирован в одной немецкой фармацевтической фирме, и распространятся через одну аптеку в Аргентине. В США его провезти невозможно, на самом деле его и в Мексику трудно доставить, уж поверь мне.

Он ухмыльнулся, показав желтые от жевательного табака зубы с почерневшими пеньками. Язык у него был покрыт странным налетом неземного происхождения.

Химмель постарался смотреть мимо старого знакомого.

– Не знаю как в Мексике, а здесь, в Тихуане, по-моему, можно достать любую дурь, – пробормотал он.

– А я о чем? Я взял по случаю несколько баллонов этого фрогедадрина.

– Ну и?

– Не хочешь испытать?

– А ты сам уже пробовал? – недоверчиво посмотрел Химмель.

– Сегодня вечером, – все так же заговорщически вещал Плавт. – Коллективный сеанс у меня дома. Пять капсул, одна из них твоя. Заметано?

– Что за дурь хоть? Какое у нее действие?

– Психоделическое, – Плавт, сотрясаемый внутренним порывом, принялся раскачиваться на стуле. – Настоящий галлюциноген. Но не только, – он несколько раз тряхнул головой и вожделенно присвистнул. Затем закатил глаза и радостно оскалился.

Химмель подождал, пока закончится демонстрация чувств.

– Действие зависит не от дозы, а от типа личности. То, что Кант называл «категорией восприятия». Улавливаешь?

– То есть индивидуальное ощущение времени и пространства, – Химмель читал «Критику чистого разума». Это была одна из его любимых книг: в ней все соответствовало его образу мыслей. У него даже хранился отксерокопированный том «Критики», исчерканный пометками на полях.

– Вот именно! Короче, препарат изменяет личное чувство времени и пространства. Наркотик времени. Как это сказать по науке? Темпорогогичный, так что ли, препарат. Первый в мире «вневременной» препарат. Такое стоит попробовать, – он мечтательно закатил глаза.

– Ну, мне пора, – кашлянул Химмель и стал подниматься.

Прижав Химмеля к месту, Плавт пробормотал:

– Пятьдесят баксов...Соединенных Штатов.

– Что? Да пошел ты...

– За одну капсулу. И вся любовь. Чудак, ты же никогда не попробуешь такого.

Плавт еще раз прокатил капсулу по столу.

– Мы постигнем Дао впятером. Разве за это жалко выложить вонючие пятьдесят баксов? За то, чтобы вместо этой чертовой войны оказаться в Дао? Да это, может быть, первый и последний случай в жизни! Мексиканские копы готовят операцию, хотят полностью отрезать поставки наркоты из Аргентины, да и с остальных флангов. Война, понимаешь? А уж у них это, поверь, получится, они свое дело знают.

– И что, дурь в самом деле отличается от...

– Еще как! Кстати, Химмель, знаешь, что сейчас чуть не попало мне под колесо? Одна их твоих тележек. А ведь я мог раздавить ее! Но не стал этого делать. Они мне всю дорогу попадаются – я бы мог передавить сотни. И скажу еще вот что: полиция Тихуаны давно интересуется, кто напустил на улицы города маленькие дурацкие тележки. Но пока я держу язык за зубами. Так что ты должен помочь мне, потому что если мы не постигнем Дао сегодня вечером, то...

– Ну ладно, – спасовал Химмель и полез за кошельком, ничего хорошего от этого предприятия не ожидая. Вечер наверняка будет проведен впустую.

Знал бы он, как ошибался!

Джино Молинари, генеральный секретарь, верховный главнокомандующий, сидел в кресле у камина, в камуфляже, с Золотым Крестом Первой степени на груди, врученным пятнадцать лет назад Генеральной Ассамблеей ООН. Его скулы поросли иссиня-черной щетиной, выходившей, казалось из глубины тела, форма была в беспорядке, ширинка расстегнута, шнурки на ботинках развязаны.

И это секретарь Организации Объединенных Наций!

Молинари при появлении Аккерманов даже не поднял головы. Вергилий с сопровождающими постепенно заполнили комнату и замерли в недоумении. Перед ними сидел явно больной человек, недееспособный калека. Мнение, сложившееся в народе, что во главе государства стоит полная развалина, подтверждалось.

К собственному удивлению Эрик понял, что видит Мола не таким, как по телевизору. Казалось невероятным, что этот человек еще мог держаться на ногах во время выступлений. Быть может, что-то подсовывали под трибуну? С экрана Джино выглядел бодрячком, активным жизнедеятельным лидером, каким и полагается быть генеральному секретарю, а здесь – совсем не походил на героя войны и защитника человечества. Причем процесс, похоже, зашел так далеко, что мало чем помогло бы и медицинское вмешательство. Словно в кресле находилась кукла, чей кукловод ушел, и ниточки отрезаны.

Вергилий Аккерман зашептал Эрику в ухо:

– Вы же доктор. Спросите, может, ему нужна медицинская помощь.

Казалось, он был озадачен не меньше доктора.

Эрик посмотрел на Вергилия.

Так вот зачем его везли сюда: он должен был оказать помощь секретарю ООН. Все устроили так, чтобы Эрик встретился с Молинари, остальное служило прикрытием. Спектакль с поездкой разыграли, чтобы одурачить пришельцев из системы Лилии. И никуда не денешься – это долг Эрика как врача. Теперь все можно свалить на него, наверное, единственного хирурга на несчастном Марсе.

Арома склонился над креслом, не решаясь взять руку высокопоставленного пациента, чтобы прощупать пульс:

– Господин Генеральный Секретарь...

Голос у Эрика дрогнул. Не от испуга – просто человек в кресле не отозвался на его приближение ни единым движением, он лежал как полутруп, коматозный больной. Ни одной эмоции не отразилось на лице Молинари.

– Я врач, – сказал Эрик и понял, что слова его прозвучали впустую. – Точнее, хирург-трансплантолог, – продолжал он. Затем остановился, все еще надеясь получить ответ.

Тело в кресле даже не шевельнулось.

– Пока вы находитесь здесь, в Вашинге-35...

Голова Молинари неожиданно дернулась, взгляд прояснился. Он уставился на Эрика и неожиданно заговорил хорошо знакомым всем голосом:

– Пустяки, доктор. Я в порядке.

Секретарь улыбнулся.

– Что вы так беспокоитесь? – почти весело воскликнул он. – Живите в стиле безмятежных тридцатых, раз мы здесь очутились. Кстати, сейчас не время «сухого закона»? По-моему, его приняли чуть позже. Угощайтесь пепси-колой.

– Я как раз предлагал всем попробовать ежевичный «кул-эйд», – захлопотал Вергилий.

– Да, друг мой Вергилий, – игриво заметил Мол. – Тебе удалось создать настоящее королевство иллюзий. Я поспешил воспользоваться твоим любезным приглашением и вволю расслабиться. Надо бы национализировать эту сказку. Сюда инвестируется столько частного капитала, который мог бы с толком пойти на войну, – тон его был шуточный, и наверное, только это спасло Вергилия от очередного инфаркта. Каждый житель планеты знал, что Мол вел аскетичный образ жизни. И все же Джино был не чужд порой сибаритства и небольших оргий с размахом, после которых вновь устанавливались строгие порядки, и даже на выпивку устанавливался запрет.

– Разрешите представить вам доктора Эрика Арома, – залебезил Вергилий. – Лучший трансхирург планеты, – потряс он сухим кулачком. – Ну да вы, наверное, и сами знаете об этом из его персонального досье, которое хранится в ставке Верховного Главнокомандования. Он сделал мне пересадку двадцати пяти... или шести, доктор? органов за последние десять лет, и я плачу ему приличное жалование. Правда, его жена, мой консультант по антиквариату, получает – хи-хи – значительно больше.

Аккерман покровительственно ощерился на Эрика костлявой улыбкой Кощея.

За словами Вергилия последовала долгая пауза. Затем Эрик обратился к Молинари:

– День ото дня я ожидаю, когда мне представится возможность пересадить Вергилию новый мозг, – его самого удивила такая вспышка гнева. Возможно, причиной было упоминание имени Кэт. – У меня как раз хранятся несколько свежезамороженных.

– М-да, – проговорил Мол. – Отстал от жизни. Работа заела. Да и у вас от этой войны, должно быть, полно хлопот, доктор? Столько дополнительных органов появляется каждый день с полей сражений.

Большие темные глаза, в которых таилась глубокая боль, остановились на Эрике. И внезапно Эрик понял, что тот, кто находится перед ним, изо дня в день переживает страдания, немыслимые для человека. И тем не менее взор Молинари излучал власть. Этот человек знал, что такое боль. И не только причинял боль другим, но владел собственной болью – как искусством выживания.

Только поэтому полутруп оставался жив.

Эрик внезапно осознал то, что тщетно силился понять за долгие годы ужасной войны: Мол действительно являлся лидером человечества. Именно так чувствовали себя правители всегда и везде.

– Всякая война – наказание для человечества, – осторожно заметил Эрик. Он остановился, выжидая, и закончил: – Мы все начинаем понимать это, как только попадаем в такую ситуацию. Мы с вами, сэр.

Последовало молчание. Мол бороздил взглядом лицо Эрика.

– Тем более что жители системы Лилии генетически ближе нам, чем риги, – добавил Эрик наконец. – Поэтому мы должны выступать на их стороне, не так ли, сэр?

Опять молчание; в воздухе словно возникла сосущая пустота, которую никто не решался заполнить. Наконец Молинари разрядил обстановку, с шумом пустив газы.

– Господин Генеральный Секретарь, расскажите доктору о ваших желудочных коликах, – сказал Вергилий.

– Это мое дело, – огрызнулся Мол.

– В таком случае я свою работу выполнил. Моей задачей было свести вас.

– Да, – кивнул Мол. – Цель была в этом.

– Уверен, мы продолжим работать на тех же условиях: льготное налогообложение, рабочие бригады... пока... доктор Арома находится с вами, – продолжил Вергилий, не дожидаясь ответа. – А сейчас мы оставим вас, – и с непривычной живостью Вергилий выскочил из гостиной, увлекая гостей. Члены родового клана с охранниками и служащими фирмы покинули гостиную, оставив Эрика Арома лицом к лицу с Генеральным Секретарем.

Вздохнув, Эрик сказал:

– Я понял, сэр, меня продали. Расскажите о ваших желудочных коликах.

Глава четвертая.

Взбираясь по рахитичной деревянной лестнице в расположенное в каком-то мексиканском гетто жилище Криса Плавта, Брюс Химмель услышал из темноты:

– Чао, Брюси. Похоже, весь ТИФФ в сборе. За мной тащится Саймон.

Его нагнала Кэтрин Арома, сексапильная и бойкая на язык дамочка. Химмель не раз встречал докторшу у Плавта, поэтому ничуть не удивился ее появлению. На «званый вечер», грозивший перерасти в наркотическую оргию, обворожительная консультантка Вергилия прибыла в узеньком ультрамодном платье, едва прикрывавшем соски. При ближайшем рассмотрении наряд оказался не из ткани, а из желеобразной массы золотого цвета, шевелившейся, словно живая материя. Это была марсианская форма жизни, якобы не лишенная сознания, поэтому каждый из сосков Кэт откликался и реагировал на все происходящее вокруг. Груди Кэт вздрогнули, когда она приблизилась. На Химмеля ее вид произвел потрясающее впечатление.

За Кэт Арома уже спешил Саймон Илд. Даже в неясном освещении можно было разглядеть отсутствующее выражение на молодом, прыщавом, невежественном лице. «Вот уж без кого вполне можно было обойтись!» Этот тип напоминал Химмелю самого себя, только более уродливую копию, и Брюс в очередной раз испытал щемящее чувство собственного несовершенства – особенно на фоне чар миссис Аромы.

Четвертым из собравшихся в нетопленой квартирке с низким потолком, напоминавшей закопченную кухоньку, оказался человек, знакомый всем. Его лицо, вооруженное очками, обрамленное длинными ухоженными волосами, взирало с обложек десятков книг. То был признанный даосский авторитет из Сан-Франциско Мармедюк Хастинг, человек хрупкого сложения, в дорогой, со вкусом подобранной одежде, с романтической бледностью, на которую западают женщины. В свои сорок с небольшим он успел написать несколько книг по восточному мистицизму. Мармедюк Хастингс был преуспевающим человеком, в отличие от Химмеля.

Очевидно, ученый муж прибыл опробовать экзотический JJ-180. Хастингс давно перепробовал все известные галлюциногены и описал их действие, испытывая их на себе. Такова была его религия.

Химмель знал, что персона вроде Мармедюка Хастингса никогда не посетила бы вонючей дыры Криса Плавта, если бы не особые причины. Значит, наркотик в самом деле чего-то стоил.

Инженер отсиживался в углу, наблюдая происходящее. Хастингс рылся в плавтовой библиотеке, целиком посвященной наркотикам и мистике, остальное его как будто не касалось. Саймон Илд, как обычно, расположился прямо на полу, примостившись на диванной подушке, и раскуривал самокрутку с марихуаной. Кэт Арома влезла на диван с ногами, приняв позу отдыхающей кошки, однако в ее упругом теле чувствовались напряжение и готовность. Все это напоминало не отдых, а какую-то асану из женской йоги (если таковая существовала на свете).

Из кухни вышел Крис Плавт, босиком, в красном халате и солнечных очках. Плавт посмотрел сквозь них, показывая, что готов начать.

– Марм, Кэт, Брюс, Саймон и я, Христиан, – заговорил он. – Всего пятеро. Итак, мы отправляемся в путешествие по непознанным мирам с помощью продукта, доставленного из Тампико контрабандой, на корабле с бананами.

Он вытянул вперед раскрытую ладонь.

– По одной на каждого. Вернемся ли – кто знает?

– Давай свою дурь и приступим, – оборвала его Кэт Арома.

Она ловко выхватила одну из предложенных капсул.

– Поехали. Я без воды.

Марм Хастингс произнес аккуратным голосом, подражая корректной речи англичанина:

– Полагаю, с водой или без – не имеет разницы?

И, не моргнув глазом, отправил капсулу в рот следом за Кэт, словно только и дожидался этого момента. Химмель ощутил тревогу: судя по тому, что рассказывал Плавт, не была ли эта адская штука изобретена специально, чтобы отделить дух от тела? Иначе с чего на нее позарился такой человек, как Мармедюк Хастингс?

– Никакой разницы, с водой или без, – заверила его Кэт. – Всегда одно и то же прохождение через объективную реальность. Одно широкое размытое облако. Картина всегда одинаковая.

Она поперхнулась и закашлялась, когда капсула прошла в ее прекрасное тело.

Пришел черед Химмеля. За ним свою долю приняли Саймон Илд и Христиан Плавт.

– Если полиция Мола поймает нас с этим, нам дадут автоматы и пошлют на далекую планету биться с ригами, – сказал Саймон, не обращаясь ни к кому в особенности.

– Или в рабочие лагеря – вкалывать на Звездную Лилию под лозунгом «Все для фронта, все для победы», – добавил Химмель.

Все ждали, пока подействует наркотик. Чувствовалось некоторое напряжение. Так обычно бывало в те короткие секунды, когда препарат растворялся в желудке и попадал в кровь.

– Мисс, – совершенно невозмутимым голосом обратился Марм Хастингс к единственной женщине в компании. – Сдается, мы с вами где-то встречались. Есть в вас что-то неуловимо знакомое. Вы случайно не бывали у меня в студии?

– Нет, – огорченно покачала головой Кэт. – Мой супруг такая сволочь, не пускает меня туда. Вообще я сама себя обеспечиваю и от него независима, но он просто изводит меня нытьем. Мне всегда хотелось чего-то оригинального в жизни, – вздохнула она. Помолчав, она добавила: – Вообще-то я эксперт-консультант по закупке антиквариата, но старинные вещи порой так надоедают. Хочется чего-то современного, свежего...

– Плавт, откуда, вы говорили, этот JJ-180? – обратился Хастингс к хозяину квартиры. – Из Германии? Дело в том, что у меня там масса связей в институтах и частных клиниках, ведущих разработки в области фармакологии, но я ни разу не слышал о существовании препарата с таким названием.

Он проницательно усмехнулся, ожидая ответа.

Крис пожал плечами.

– Какая вам разница, откуда он ко мне попал. Не хотите – не пробуйте.

Вид у него был совершенно невозмутимый. Крис прекрасно понимал, что никто, в том числе и Хастингс, не станет требовать денег обратно.

– Значит, не Германия, – уверенно кивнул Хастингс. – В таком случае, все наводит на мысль, что этот JJ-180, он же фрогедадрин, имеет... неземное происхождение?

После минуты молчания Крис ответил:

– Хотите честно? Я не знаю, Хастингс. Понятия не имею.

Тогда Хастингс обратился к остальным с уверенными интонациями лектора.

– Как известно, бывали случаи контрабанды наркотиков из иных звездных систем. Но пока ни один из препаратов ничем не отличился от земных наркотиков. Типичные картины воздействия, имеются разные земные аналоги. Обычно это препараты из марсианской флоры либо из лишайника, растущего на Ганимеде. Полагаю, вы о них уже слышали, поскольку вы люди хорошо информированные в этой области. Во всяком случае... – улыбка стала шире, но за стеклами очков без оправы оставался все тот же пустой рыбий взгляд. – Но вас, я вижу, устраивает этот собачий корм, за который вы отдали пятьдесят долларов.

– Лично я доволен, – как всегда, в самый неподходящий момент подал голос Саймон. – В любом случае, уже поздно, надо ловить кайф. Мы же заплатили бобы и приняли капсулы.

– Верно, – рассудительно согласился Хастингс. И уселся в одно из разваливающихся кресел Криса. – Ну, кого уже «торкнуло»? Пожалуйста, держите меня в курсе дела, я собираю материал для новой книги.

Он повернулся к Кэтрин Арома.

– Слушайте, ваша грудь в самом деле смотрит на меня или это только галлюцинация? В любом случае, мне что-то не по себе. Зрелище не для слабонервных.

– Моя грудь ни на кого не смотрит, – надула губки Кэт.

– Вообще-то я кое-что чувствую, – натянуто произнес Крис Плавт. – Хотите верьте, хотите нет, мистер Хастинг, я чувствую, – он взволнованно облизнул губы. – Простите. Вы знаете, кажется, я здесь совершенно один. В этой комнате больше никого нет.

Марм Хастинг уставился на него долгим изучающим взором.

– Нетипичная галлюцинация. Посмотрим, что будет дальше.

– Никого, – продолжал Крис. – Ни души. Вас нет, только вещи. Тогда с кем же я разговариваю?

Он стал оглядываться, обводя всех пустым невидящим взором, словно смотрел сквозь них.

– Кстати, мои соски вовсе не смотрят в вашу сторону и ни на кого другого, – обидчиво сказала Кэт.

– А теперь я вас и не слышу, – заговорил Крис, впадая в панику. – Ответьте мне!

– Да мы здесь! – крикнул Саймон Илд и захихикал.

– Пожалуйста, – в голосе хозяина квартиры появились умоляющие нотки. – Скажите мне что-нибудь! Ведь вокруг – только тени. Все безжизненно. Ничего, кроме мертвых вещей. И я чувствую, что это только начало. Представляю, что будет дальше!

Марм Хастингс встал и положил руку Крису на плечо.

Рука прошла сквозь Плавта.

– Похоже, это стоит полтинника, – заметила Кэт, близкая к испугу. Она тоже поднялась с дивана и стала приближаться к Крису, чтобы попробовать самой.

– Не стоит, – предупредил Хастингс.

– Нет уж, – сказала она и...

... прошла сквозь Криса Плавта.

Однако она не вышла с другой стороны и вообще не попала в эту комнату. Она исчезла для всех. Остался один Плавт; он продолжал взывать к остальным и шарить руками в воздухе, пытаясь найти тех, кто стал бесконечно далек для его ощущений.

«Изоляция, – понял Брюс Химмель. – Тотальная изоляция. Теперь каждый из нас отрезан от остальных. Жуть. Но когда-нибудь это кончится? Или нет?» – с испугом подумал он.

Этого он знать не мог, поскольку для него еще ничего не начиналось.

– Колики усиливаются к вечеру, – рассказывал Джино Молинари доктору.

Генеральный Секретарь ООН, тяжело дыша, лежал на большой резной кушетке образца тридцать пятого года в одной из комнат жилого дома Вергилия Аккермана. Он зажмурился; крупное мясистое лицо подергивалось, словно от нервного тика; казалось, он скрежещет зубами от невыносимой боли. – Меня регулярно обследует доктор Тигарден, мой личный врач. Бесконечные анализы... Упор на злокачественную опухоль.

«Он как будто пересказывает намертво заученную информацию, – размышлял Эрик. – Так может говорить только медик-профессионал». Похоже, Молинари совершал некий ритуал, тысячи раз рассказывая тысячам докторов ими же поставленные диагнозы.

– Там нет никакой злокачественной опухоли, – продолжал Молинари. – Все медики, обследовавшие меня, подтвердили это. – Далее он понес такое, что показалось Эрику откровенной сатирой на речи врачей-демагогов, пародией на речи, которые могли произносить перед Джино самоуверенные медицинские светила. Наверное, у Мола был зуб на докторов, которые ничем не могли помочь, только упражнялись в красноречии.

Наконец генеральный секретарь успокоился, и беседа пошла ровнее.

– В основном ставят острый гастрит. Или пилороспазмы. Иногда говорят, истерические боли, вызванные тем, что моя жена страдала три года назад от родовых схваток, – и добавил в сторону: – Как раз незадолго до ее смерти.

– Вы на диете? – спросил Эрик.

Мол вяло поднял веки.

– Какая диета, доктор, я ничего не ем. Вообще ничего. Питаюсь воздухом. Вы разве не читали, что пишут обо мне в прессе? Мне не нужна еда, я же совсем другой, – голос его сейчас словах вмещал столько желчи, сколько ее вообще могло содержаться в этом теле.

– Это как-то связано с вашей службой? – напрямую спросил Эрик.

Мол подозрительно уставился на доктора.

– Вы что, хотите применить ко мне психологию, эту псевдонауку, которая пытается возложить на людей ответственность за их деяния?

Он сплюнул. Лицо его моментально стало каменным, как у изваяния Молинари, что красовались на главных площадях Земли.

– Любой может избежать ответственности. Если вы считаете, что тот, кто физически чувствует ее на себе, – невротик...

– Нет, – поспешил ответить Эрик. – Психиатрия – не моя специализация. Если вы захотите пригласить...

– Они все уже были у меня, – сказал Мол. Подтянув ноги, он одним движением перевернулся на кушетке и встал.

– Зовите Вергилия, – бросил он Эрику. – Нет смысла тратить время на бесполезные разговоры. Меня не допрашивают.

– Но без вопросов к больному нельзя поставить диагноз, – заикнулся Эрик.

– Все равно. Допрашивать – последнее дело. Надо знать, а не допрашивать. Все, в ваших услугах я больше не нуждаюсь.

Прихрамывая, он направился к двери, подтягивая по пути обвисшие штаны цвета хаки.

– Господин секретарь, – позвал Эрик. – Вы же знаете, боли можно прекратить в любое время. Любой орган можно заменить. Операция простая и почти в ста процентах случаев проходит успешно. Пока что, не имея доступа к вашей истории болезни, я не могу сделать окончательных выводов, но уверен: операция могла бы состояться в ближайшие дни. Решайте сами, рисковать или нет.

Доктор был уверен, что Молинари выживет: страх его перед медициной казался беспочвенным.

– Нет, – спокойным голосом отвечал Молинари. – Я не пойду ни на какую операцию, я сделал выбор. Я должен умереть.

Эрик уставился на него.

– Да, – подтвердил Молинари. – Несмотря на то, что я главнокомандующий. Смерть, как и моя жизнь, неизбежна. Она послужит общему делу. Впрочем, оставим это.

Он рывком распахнул дверь.

– Вергилий! – крикнул он неожиданно окрепшим, железным голосом. – Давай наливай, сколько можно тянуть! – и бросил Эрику, не оглядываясь: – Так вы поняли, зачем была организована сходка на марсианской даче? Ручаюсь, старик рассказывал, что это единственный способ разрешить военные, политические и экономические проблемы. За полчаса, – и он осклабился через плечо, показывая крупные белые зубы.

– Рад слышать, – откликнулся Эрик. – Значит, все – не более чем загородная прогулка.

Все же у доктора осталось подозрение, что Вергилий Аккерман затеял встречу с генеральным секретарем не просто так. Молинари значил для главы корпорации ТИФФ все или почти все. Уход Джино Молинари с поста – или из жизни, безразлично, – означал полный крах для Вергилия. Любой частный капитал в военное время мог быть национализирован и прибран к рукам агентами пришельцев, занявшими ключевые посты в структурах власти. Но Вергилий Аккерман был хитрым и прозорливым, более того – дальновидным бизнесменом, и рассчитывал игру на несколько ходов вперед.

– Кстати, сколько вам платит этот старый пройдоха? – сказал Молинари.

– Н-неплохо, – проговорил захваченный врасплох Эрик.

Мол, смерив его взглядом, сказал:

– Он рассказывал о вас. Еще до этой встречи. Набивал цену. Говорил, что жив только благодаря вам и все такое.

Они понимающе улыбнулись друг другу.

– Что пьете, доктор? Лично я все без разбора. Еще люблю бифштекс с кровью, мексиканскую острую кухню, свиные ребрышки и жареных креветок с хреном и горчицей. Как видите, я забочусь о своем здоровье.

– Виски «Бурбон», – ответил Эрик.

Один из безликих людей торопливыми шагами зашел в комнату. Эрик сразу понял, что перед ним агент «Сикрет Сервис».

– Том Йохансон, глава отряда моих телохранителей, – представил Молинари. – Вот кому я обязан жизнью. А это доктор Эрик Арома. Доктор оживляет при помощи волшебного чемоданчика, а Том Йохансон работает при помощи пистолета. Ну-ка, Том, доставайте оружие. Выйдите в коридор и покажите, как умеете стрелять. В конце коридора стоит Вергилий, всадите ему заряд в сердце – доктор заменит. Сколько это займет времени, док? Десять минут, пятнадцать? – Мол расхохотался. И деловито махнул Йохансону рукой: – Закрой дверь.

Телохранитель подчинился.

Мол приблизился к Арома.

– Слушайте, доктор. Вот о чем я хотел у вас спросить. Предположим, вы соберетесь сделать мне операцию по пересадке, вскроете меня, вырежете желудок, чтобы вставить новый – и в процессе этого случится непредвиденное. Отключится свет, произойдет землетрясение, появятся враги. Ведь это будет безболезненная и скорая смерть? Вы сможете устроить, чтобы все прошло без боли? – он не спускал глаз с лица Эрика. – Понимаете меня?

За его спиной стоял бесстрастный телохранитель, прижимая дверь, как будто в любой момент могли ворваться враги.

– Н-но зачем? Почему? – выдавил Эрик после паузы, показавшейся ему бесконечной. – Почему тогда не воспользоваться пистолетом Йохансона системы лазер-магнум? Если вы в самом деле хотите...

– На самом деле я и сам не знаю, зачем, – ответил Мол. – Особых причин нет. Может быть, смерть жены. Называйте это ответственностью, если хотите. Или виной перед многими. Все равно это ничего не объясняет, – затем, помолчав немного, он добавил: – Я устал.

– В таком случае возможно, – искренне отвечал Эрик.

– И вы сможете это сделать? – глаза Молинари сверкнули, словно прожигая доктора насквозь.

– Да, я справлюсь.

Эрик не одобрял эвтаназию, но и не отрицал полностью. Если человек так хочет прекратить страдания, он имеет на это право. Во-первых, не для каждого жизнь благо. Возможно, благом она является вообще лишь для единиц. Жизнь Джино Молинари являлась кошмаром. Этот человек был очень болен, замучен угрызениями совести и невероятной тоской по утраченным близким. Он стоял перед безнадежной задачей – исполнить волю народа, который в него давно не верил. Население системы Звездной Лилии, союзники, тоже особых надежд на него не возлагали. Даже, возможно, просто ненавидели, поскольку Молинари часто бойкотировал их проекты. Наконец, трагические события личной жизни, неожиданная смерть жены и эти муки – постоянные боли, сводящие на нет остальные радости жизни. И, наверное, Молинари не раскрыл ему всех своих тайн. Так что ему виднее.

– Вы сможете это устроить? – еще раз, для подтверждения, спросил Молинари.

После долгой, затянувшейся, как петля на шее, паузы, Эрик решительно сказал:

– Давайте считать, что мы заключили соглашение, которое останется между нами. Но пусть об этом не знает больше никто.

– Конечно, – Молинари кивнул, и лицо его прояснилось, словно он наконец испытал облегчение за долгие годы страданий. – Теперь я понимаю, почему Вергилий так усиленно рекомендовал мне вас.

– Не так давно, – сказал Эрик. – Я собирался сделать это с собой.

Мол вскинул голову и пронзительно посмотрел на доктора. Словно они стали ближе, впервые открывая друг другу тайники сознания.

– В самом деле? Я хочу знать причину, – потребовал Мол.

Это было похоже на сеанс телепатии – Джино как будто проникал в мозг Эрика, и Эрик не мог оторваться от его требовательных глаз, хотя понимал, что парапсихологические способности тут не при чем.

Мол протянул руку, и рука Эрика сама потянулась навстречу. Однако это оказалось не рукопожатие: рука Мола сдавила ладонь доктора с силой, невероятной в больном теле. Мол пытался проникнуть в его душу, как Филлида Аккерман, чтобы обнаружить все, что Эрик скрывает. Но никого нельзя пускать в душу, не причинив ей при этом вреда.

Мола не устраивали объяснения, он настаивал на правде. И Эрику пришлось рассказать все: у него не оставалось выбора.

На самом деле ничего особенного. Любое житейское дело, когда о нем рассказываешь, становится пустым и никчемным, выдуманной, раздутой проблемой. Оттого люди и беседуют друг с другом, оттого так любят чесать языками женщины. Конечно, Эрик не имел глупости делиться сокровенным, даже с собственным психоаналитиком. Кому захочется выставлять себя полным идиотом или, того хуже, духовно деградирующей личностью?

Итак, это был инцидент между ним и...

– Вашей женой, – подытожил Молинари, не сводя с него глаз – он никогда не выпускал взора собеседника во время доверительного разговора.

– Да, – кивнул Эрик. – Все началось с моих кассет. У меня была коллекция видеозаписей великого комика середины двадцатого века Джонатана Винтерса...

Предлогом первого приглашения в дом Кэтрин, тогда еще ходившей под девичьей фамилией Лингром, стала именно эта замечательная коллекция, истинное сокровище, которым ее обладатель гордился, как Вергилий марсианским бэбилендом. Услышав о существовании коллекции, Кэтрин выразила желание посмотреть хотя бы несколько отрывков, на его выбор.

Мол продолжил:

– И поняла, что вы недаром собираете эти записи. Подметила у вас некую психологическую проблему.

– Да, – печально кивнул Эрик.

После того как Кэт по-кошачьи разлеглась на диване в гостиной, поджав длинные стройные ноги, а ее обнаженная грудь люминесцентно зеленела, покрытая специальным составом по последней моде, уставившись неподвижным взором в экран и порой покатываясь со смеху – кто тут удержится? – она со вздохом сказала:

– Знаешь, что больше всего потрясает в таланте Винтерса? Он поверил в свою роль, и она его раздавила. Он принял на себя этот образ.

– А что в этом плохого? – удивился Эрик. – Он же актер.

– Нет, с ним все в порядке. Я просто поняла, отчего ты зависаешь на Винтерсе, – говоря это, Кэт вращала в руках бокал, холодный и мокрый, покрытый испариной, с ее любимым коктейлем. – Ты также целиком подстраиваешься под роль, которую навязывает тебе жизнь – например, роль хирурга-трансплантолога. Какая-то, пусть детская, бессознательная часть твоего сознания все время стремится обособиться.

– Но что плохого в том, чтобы стать членом общества и выполнять свою задачу? – возмутился Эрик.

Он спохватился и попытался перевести в шутку этот дурацкий психотерапевтический сеанс, перевести разговор на более простой предмет, привычный и бытовой, в районы, ясно определенные в его уме, когда он наблюдал ее чистую голую бледно-зеленую грудь, мерцающую, как телевизор, люминесцентным светом.

– Это подло, – сказала Кэт. При этих словах внутри что-то сломалось.

Такое же чувство Эрик испытал сейчас, рассказывая Молу о той встрече. Казалось, Молинари услышал его безмолвный стон, потому что молчаливо кивнул в ответ.

– Так ты прячешься от людей, – продолжала Кэт. – Взять хотя бы меня.

И тут, видимо, пожалев его, она сменила тему, за что он был признателен ей. Но почему их разговор так обеспокоил Эрика, оставил рубец в душе?

Позже, когда они поженились, первым требованием Кэт стало, чтобы он держал свою коллекцию подальше от их семейной жизни, в рабочем кабинете, и чтобы ей не попадалась на глаза ни одна из кассет. «Твоя коллекция раздражает меня», – заявила жена, но ничего не объяснила.

Однажды вечером, ощутив сосущую тоску и пустоту в душе, он понял, что соскучился по старику Винтерсу, и захотел поставить одну из кассет.

Кэт выразила недовольство.

– Но почему? – удивился Мол.

Эрик не знал, что ответить. Он понятия не имел и до сих пор оставался в неведении, что с ней стряслось.

Случай оказался первой ласточкой, дальше пошло хуже. Основной ошибкой Эрика в семейной жизни и в обращении с женщинами было то, что он не предвидел последствий. И у него имелась потаенная мечта овладеть когда-нибудь способностью заглядывать в будущее.

Благодаря стараниям Кэт, ее недюжинной энергии, Эрик поступил на службу к Вергилию Аккерману. Тогда он был ей благодарен – каждый на его месте чувствовал бы то же самое. Его основные амбиции были удовлетворены – он состоялся.

Средства, которыми он достиг нынешнего положения, не смущали Эрика: жена часто играет роль лифта, обеспечивая головокружительный взлет там, где другим в течение долгих лет приходится одолевать этаж за этажом. И наоборот, муж тоже бывает большим подспорьем для супруги. И все-таки...

То, что Эрику казалось естественным, странным образом задевало Кэт. Хотя идея пропихнуть его к Вергилию принадлежала ей.

– Так это она устроила вас сюда? – Мол нахмурился. – И после того как помогла, стала этим же попрекать? Ну что ж, пожалуй, картина достаточно ясна.

Джино прикусил губу, лицо его помрачнело.

– И вот однажды ночью... когда мы улеглись... – Эрик замялся: все-таки это было чересчур приватно. К тому же совершенно омерзительно, ужасно неприятно пересказывать.

– Я хочу знать, – не отступал Мол. – И все остальное. Сказав «А», говори «Б».

Эрик пожал плечами.

– В общем, она сказала нечто насчет стыда за то, что мы живем. «Стыдом» она, конечно, назвала мою работу.

Лежа в постели, нагая, с волосами, разбросанными по плечам (в те дни они у нее были длиннее), Кэт заявила:

– Ты женился на мне, чтобы получить работу. Ты ничего не стараешься сделать сам. А мужчина должен выбирать свой путь в жизни.

Глаза ее тут же наполнились слезами, и она уткнулась в подушку, рыдая – или изображая рыдания.

– Не стараюсь? – ошеломленно повторил он.

– Подняться выше, найти работу лучше – вот что она имела в виду, – вмешался Мол.

– Но мне нравится именно то, чем я занимаюсь!

– Ты просто неудачник, который утешает себя тем, что у него есть! – сказала Кэт. Затем, не переставая всхлипывать, добавила: – И в постели ты просто ужасен.

Эрик выскочил из постели, в которой его назвали неудачником и неумехой, и бодрым шагом ушел в гостиную где, посидев некоторое время, перешел в кабинет и поставил кассету драгоценного Джонни Винтерса. Некоторое время он смотрел, как Джонни примеряет одну шляпу за другой и становится совершенно иным человеком под каждой из них. И тут...

В дверях появилась Кэт. Она не потрудилась одеться и стояла в чем мать родила, с зареванным злобным лицом.

– Ну как? – издевательски спросила она.

– Что «как»? – он нажал на пульте кнопку «пауза», останавливая запись.

– Ну как же, это ведь кассета, которую я испортила.

Эрик смотрел на жену, не веря своим ушам.

– Пару дней назад я сидела дома одна, было скучно, и я поставила твою кассету, – дерзко заявила Кэт, с отвращением глядя на мужа. – Я сделала все правильно, в точности как ты показывал. Но в ней что-то сломалось. Хрустнуло.

– Хрустнуло? – переспросил Эрик потерянным голосом.

– Да. И потом на ней что-то стерлось. Наверное, я что-то не то нажала.

Мол хмыкнул:

– Надо было сказать: «Ничего, дорогая, подумаешь, какие пустяки».

Эрик знал, что так надо было поступить. Но вместо этого севшим голосом переспросил:

– Что за кассета?

– А, я не помню, – махнула она рукой.

Эрик повысил голос, теряя контроль над собой:

– Какую, черт побери, кассету ты испортила?!

Он бросился к полке, где стояла коллекция. Схватил первую коробку, открыл и вставил кассету в видеомагнитофон.

– Я знала, что кассеты значат для тебя больше, чем я, – всхлипнула Кэт.

– Скажи мне, какая кассета! – заорал он.

– Большая и толстая!! !

– Так она и сказала, – задумчиво пробормотал Мол – Еще бы, женщина с характером. О-очень умная дама. Чертовски умная.

– Нет, – срывающимся голосом бросила Кэт в лицо Эрику. В глазах ее светилась ненависть. – Если тебе интересно, я рада, что все так случилось. Мне доставило большое удовольствие испортить твою кассету. Знаешь, что я собираюсь сделать в дальнейшем? Уничтожить их все, одну за другой.

Эрик тупо уставился на жену.

– Так тебе и надо, – сказала Кэт. – За то, что ты все время прячешься и не отдаешься мне полностью. Ты как будто бережешь себя, как суслик, при всяком случае кидающийся в нору. Посмотри на себя, ты близок к истерике! У мальчика сломали любимую игрушку! Бедный, он без нее не сможет жить!

– Но записи мое хобби, я этим занимаюсь всю жизнь, – попытался объяснить он.

– Как ребенок, который печет куличи в песочнице, – прокомментировала Кэт.

– Пойми, их не восстановить. У меня единственные в мире копии этих фильмов. Уникальная запись с шоу Джека Паара!

– И что дальше? Знаешь, Эрик, почему ты любишь смотреть мужчин по телевизору?

Фраза была двусмысленной. Мол прыснул, но Эрику было не до смеха.

– Ну-ну, и что же она сказала? – лицо генерального секретаря расплылось в предвкушении.

– Потому что ты латентный педик, – сказала Кэт.

– Ого! – лукаво прищурился Мол.

– Потому что ты латентный гомосексуалист, только не отдаешь себе в этом отчета. Но мне-то со стороны виднее. Это объясняет и твое поведение в постели. Посмотри же на меня! Я привлекательная женщина с совершенным телом, в любое время доступная в постели!

– Причем бесплатно, – сухо бросил в сторону Мол.

– А ты сидишь здесь и ковыряешься со своими пленочками, вместо того чтобы заниматься мною в спальне!

Эрик стоял с удрученным видом, слушая ее, не в силах пережить порчу кассеты.

– Ты испортила не только кассету, но и эту ночь.

Кэт несколько успокоилась, и когда схлынуло охватившее ее возбуждение, продолжала:

– Надеюсь, Эрик. Я очень надеюсь, что испортила ее как следует. А теперь наслаждайся просмотром, – она развернулась: – Спокойной ночи. Развлекайся сам с собой. Можешь дрочить на своего комика дальше!

Теперь голос ее стал ровным, спокойным и холодным.

Тогда Эрик бросился за женой и настиг уже в гостиной, схватил, впиваясь руками в нежные плечи, и развернул лицом к себе.

Не ожидавшая такого поворота событий Кэт захлопала ресницами.

– Я тебя... – здесь Эрик осекся. Он чуть не сказал «убью» – но тогда бы она точно никогда не простила его и превратила его жизнь в настоящий кошмар. Словно сам Бог шепнул на ухо: «Эту не трогай». Таким стервам известны приемы, как довести человека до белого каления и до белой горячки. И она отомстит тысячу раз. В том мудрость ее, унаследованная от змея в райском саду. Не говоря о прочих вещах, которые всегда под рукой у умной женщины.

– От-це-пись! – отчетливо, с тихой ненавистью выговорила Кэт. Глаза ее дымно сверкнули.

И Эрик отпустил ее.

После паузы, потерев руку и посмотрев, не осталось ли синяка, она ровным голосом сказала:

– Чтобы этой коллекции завтра здесь не было. Или здесь не будет меня.

– Хорошо, – покорно кивнул он.

– И еще, – продолжала она голосом, в котором бушевала злоба. – С завтрашнего дня ты начинаешь искать работу с более высоким окладом. В другой компании. Я не хочу, чтобы ты путался у меня под ногами. А еще... ну это потом, посмотрим. Может, мы останемся вместе. На новых основаниях, которые будут устраивать и меня, не только тебя, – теперь голос ее звучал спокойно и рассудительно, правда, говорила она все те же жестокие и непоправимые слова.

– И вы... – не закончил Мол.

– На следующий день я перевез видеоархив, – кивнул Эрик. – Последнее, что осталось от прежней жизни. Можно сказать, «бэбиленд», как у старика Вергилия.

– И последующие годы вы провели в страхе и тщательно скрываемой ненависти к собственной жене?

Эрик вновь кивнул.

– Потому что ненавидели самого себя. Боялись маленькую слабую женщину. Впрочем, правильнее сказать – личность. Очень сильную личность.

– Дело в том, что эти удары ниже пояса – когда она стерла мою пленку... – начал Эрик.

– Удар ниже пояса состоял не в том, что она стерла пленку, а в том, что она отказалась сказать какую, – оборвал его Мол. – И в признании, что она сделала это почти нарочно. Если бы она сожалела... но женщины, особенно такого сорта, никогда не раскаиваются в своих поступках. Никогда, – он замолк на некоторое время. – И все-таки вы не развелись.

– Мы сплавились воедино, как два закоротившие провода. Эта искра объединила нас. Теперь нам необходима помощь. Кто-то должен разорвать эти провода. Ведь дальше будет хуже: мы начнем вместе ржаветь, разлагая друг друга, пока не превратимся в прах.

«Но на это могут уйти десятилетия».

Так что Эрик мог понять Молинари, жаждущего смерти: в ней оба видели освобождение.

После этой беседы между ними протянулась невидимая нить.

– Один из нас испытывает невыносимые муки в семейной жизни, пряча их от посторонних глаз, – заговорил Мол. – Другой умирает, как раненый гладиатор, перед целым амфитеатром, выставляя страдания напоказ цирку. Странно, такие две совершенно противоположные судьбы. Микрокосм и макрокосм.

Эрик кивнул.

– Простите, – сказал Мол, выпуская руку и похлопывая доктора по плечу. – Я причинил вам боль своими расспросами. Ладно, доктор Арома, перейдем к делу. Откройте дверь, – сказал он телохранителю. – Мы закончили.

– Погодите, – вмешался Эрик. Но тут же остановился, понимая, что не знает, как сформулировать словами свою мысль.

Мол поспешил на помощь.

– Как вы посмотрите на то, чтобы поступить ко мне на работу? Формально вы будете числиться поступившим на военную службу – чтобы мобилизация вам не грозила – и исполнять обязанности моего личного врача.

От неожиданности не сразу овладев собой, Эрик сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее:

– Интересная перспектива.

– Вам не стоит все время быть при жене. Встречайтесь реже. Ваше новое назначение даст такие возможности и послужит превосходным предлогом к постепенному разрыву отношений.

– В самом деле, – Эрик благодарно кивнул. Все получалось как нельзя лучше. И самое интересное – именно к этому подталкивала его Кэт эти годы.

– Мне нужно будет обговорить с женой, – начал он и тут же покраснел. – То есть с Вергилием, – пробормотал он. – Пустая формальность, никто не против.

Мол посмотрел на него из-под бровей, ставших вдруг огромными, наводящими ужас.

– Это шаг назад, – мрачно изрек он. – К тому же имейте в виду, что вас ждет военная служба. Вы все поймете, когда встретитесь с нашими так называемыми союзниками. Вас может ожидать моя судьба и мои муки, даже худшие, вплоть до сумасшествия. И вы не сможете вылечить себя, несмотря на то, что вы доктор.

Глава пятая.

По возвращении с Вашинга-35 Эрик Арома застал жену дома, у границы Сан-Диего. Встреча была неизбежна.

– А вот и гость с красной планеты, – проговорила Кэт, не успел он закрыть дверь. – Чем занимались?

Она вызывающе расселась на кушетке с бокалом коктейля, волосы она стянула в пучок на затылке, отчего стала похожа на девочку-подростка. На ней был черный халатик, не прикрывавший выставленных напоказ длинных ног без единого волоска, с тонкими хрупкими лодыжками. Чулок она не надела, отчего на каждом ногте на ногах можно было увидеть рисунок – цветную сценку из эпохи Вильгельма Завоевателя. Эрик не стал разглядывать крошечные картинки на мизинцах и пошел повесить на место пиджак.

– Мы выходим из войны, – сказал он.

– В самом деле? Вы с Филлидой Аккерман? Или с кем-то еще?

– Мы все. Не только Филлида.

Он задумался, что бы соорудить на обед. В желудке урчало – он сильно проголодался с дороги. Однако болей, которые обещал Мол, пока не было. Возможно, появятся позже.

– Есть повод, по которому ты не хочешь отвечать на вопросы? – голос ее был точно кнут палача, каждое слово оставляло рубец в душе Эрика. Животное, прятавшееся в нем, боялось изменений, которые производил голос жены – беспощадный, словно хирургический скальпель. Очевидно, она так же, как и он, действовала помимо воли, будучи в тех же цепях безнадежности, и ничего не могла с собой поделать. Они вынужденно изводили друг друга.

– Никакого повода, – он отправился на кухню, чувствуя себя немного оглушенным откровением Кэт. Подобные встречи заставляли обороняться на соматическом уровне. Лишь супругам с большим известно, как справляться с подобными припадками, а новичкам приходится действовать на уровне мозжечка, полагаясь только на интуицию.

– Я хочу услышать ответ, – заявила Кэт, появляясь на пороге кухни, неотступная, как привидение. – Почему меня не включили в список приглашенных? Меня что, избегают?

Господи, что у нее за вид! Под черным халатиком на ней не было ничего, и каждая знакомая выпуклость ее тела отчетливо проступала под тканью. «Проклятье дома Арома», – подумал Эрик. Жизнь столкнула его лицом к лицу с существом, которое было сексуально совершенным и в то же время психологически абсолютно неприемлемым.

Когда-нибудь твердость и неподатливость – одним словом, стервозность – истребит в ней все остальное. Анатомическая прелесть исчислима годами. Тело со временем потеряет привлекательность – что тогда? Даже голос уже не тот – осел, стал грубее и беднее на интонации. «Бедная Кэт! Дыхание смерти коснется твоих чресел, твоего лона, обласкает грудь, ягодицы и все остальное – и в тебе не останется женщины. И ты не переживешь этого. С этим никто не может ничего поделать – ни я, ни другой, кто встретится на твоем жизненном пути».

– Тебя не взяли, потому что ты язва, – сказал он как можно мягче.

Глаза Кэт расширились на миг, в них проскользнули испуг и удивление: она не ожидала такого нахальства. «Ничего, съешь. Приятного аппетита». Спесь с нее мигом слетела.

– Чем ты, собственно, и являешься на данный момент, – зафиксировал он. – Так что оставь меня, пожалуйста, в покое, я хочу приготовить поесть.

– Пусть тебе приготовит Филлида Аккерман, – прошипела Кэт.

Снова к ней вернулась дикая энергия. Она интуитивно угадывала легкий флирт Филлиды, как будто это был запах духов, оставшийся на воротничке. Учитывая, что им пришлось ночевать на Марсе...

Но Марс слишком далеко, и Кэт поняла, что даже ее способностей не хватит разгадать, что же там действительно было. Или точнее – «было или не было?» – вопрос, который задал бы Гамлет, будь он женщиной.

Эрика не волновали переживания Кэт. Он принялся разогревать мороженого цыпленка в микроволновой печи, повернувшись к жене спиной.

– А знаешь, чем я занималась в твое отсутствие? – процедила Кэт.

– Завела себе любовника.

– Я попробовала новый галлюциноген. В компании с самим Мармом Хастингсом. Он приставал ко мне, пока мы были под кайфом, – и это было классно.

– В самом деле, – сказал Эрик без интонаций, расставляя на столе тарелку и прибор.

– Как бы я хотела иметь от него ребенка.

– Хоти.

– О Господи, настоящий англичанин, декадент...

И тут он попал на удочку. Повернулся к ней:

– Ты что, переспала с ним?..

Кэт улыбнулась:

– Ну, может, это была только галлюцинация. Но я не думаю. И скажу тебе, почему. Когда я вернулась домой...

– Отвяжись от меня! – Эрик почувствовал, что весь трясется.

В это время в гостиной зазвонил видеофон.

Эрик выскочил из-за стола. В экранчике видеофона он увидел знакомые черты капитана Отто Дорфа, военного советника Джино Молинари. Дорф обеспечивал охрану Молинари на Вашинге-35, там доктор с ним и познакомился. Дорф был человеком со щуплым лицом и узкими глазами меланхолика, глубоко преданный Секретарю.

– Доктор Арома?

– Да, – сказал Эрик. – Но я еще не...

– Часу будет достаточно? Мы вышлем за вами вертолет в восемь.

– Часу вполне хватит, – ответил Эрик. – Мне еще надо собрать вещи. Я буду ждать вас в коридоре.

Повесив трубку, он вернулся в кухню.

– О Господи, – простонала Кэт. – Эрик, давай поговорим. – Она уронила голову на стол, в руки. – Не было у меня ничего с Мармом Хастингсом, он, конечно, душка, и я была под кайфом, но...

– Слушай, – сказал Эрик, продолжая готовить ужин. – Все решилось еще в Вашинге-35. Вергилий хочет этого. У нас была долгая беседа по душам. Молинари в настоящее время важнее Вергилия. Если что, я успею помочь Вергилию, но жить буду в Шайенне. Теперь я врач на военной службе ООН, прикреплен к штату генерального секретаря. Я уже ничего не могу поделать, Молинари подписал приказ, который вступил в силу со вчерашнего вечера.

– Как? – захваченная врасплох, Кэт с испугом смотрела на мужа.

– Так что теперь с этим можно покончить. Пока один из нас не...

– Я больше не буду транжирить.

– Идет война. На фронтах гибнут люди. Молинари болен и нуждается в медицинской помощи. Так что тратишь ты деньги или нет...

– Но ты же сам напросился на эту работу.

Он ответил совершенно спокойно:

– Да, я добивался места, не стану отрицать.

– И сколько тебе предложили? – она подалась вперед, как будто пришла в чувство, собралась.

– Достаточно. Выше крыши. К тому же я буду продолжать получать жалованье в ТИФФе.

– А мне можно с тобой?

– Нет, – он предусмотрел вопрос, поэтому ответил без колебаний.

– Я знала, что ты бросишь меня, когда добьешься успеха и пойдешь в гору. Ты с самого начала пытался от меня избавиться, когда мы только встретились, – глаза Кэт наполнились слезами. – Эрик, я боюсь, что этот наркотик... он вызывает зависимость, мне не слезть с него, я уже сейчас не могу без него. Неужели ты оставишь жену без медицинской помощи? Мне ужасно плохо. Они говорили, возможно, это не с Земли, а из Лилии.

Эрик склонился над Кэт, встряхнул, приводя в чувство.

– Слушай, держись от этих людей подальше. Сколько раз я тебе говорил: держись...

Глупо было объяснять в очередной раз. Стало ясно, что Кэт заполучила новое оружие, с помощью которого может удержать его возле себя, – жалость. Она начнет плакать, что без него ее изведут окончательно, она погибнет в компании Плавтов, Хастингсов и им подобных. Только на Марсе, в стране детства Вергилия, мог созреть план, как уничтожить болезнь, терзавшую их годами, но здесь, на Земле, реальность снова становилась на дыбы, не желая выпускать Эрика из губительных объятий Кэт.

Арома перенес жену в спальню и бережно положил на кровать.

– Ах, – сказала она и закрыла глаза. – О Эрик, – она вздохнула.

И снова, в который раз, Эрик спасовал. Жалкий, нерешительный, сел он на краешек кровати.

– Я должен уехать, понимаешь? – он погладил ее по голове. – Пойми, это очень важно.

Кэт шевельнулась:

– Ты лжешь.

– Но почему? – он механически продолжал гладить ее по волосам.

– Если бы тебя призывал долг, ты бы поторопился воспользоваться последними мгновениями счастья и занялся бы сейчас со мной любовью. Но именно этого ты избегаешь.

Она стала расстегивать халат, произнося слова уверенно-монотонным голосом. «Снова этот неодолимый барьер между нами». И Эрик опять оттягивая время, гладит Кэт, дожидаясь спасительного вертолета. А она знает: что бы с ней ни случилось, это останется на его совести. Хуже не придумаешь.

И главное – Эрик так и не выполнил ее последнее желание. Он просто не мог заниматься с ней.... тем, что она называла любовью.

– Обед готов, – встал он, услышав звонок микроволновки.

Кэт села в постели.

– Эрик, я отомщу тебе за то, что ты бросил меня, так и знай, – она привела одежду в порядок. – Ты понял?

– Да, – ответил он и пошел на кухню.

– Я посвящу этому жизнь, – крикнула она вдогонку.

«Теперь у меня есть цель в жизни, – слышал Эрик голос из спальни. – Что может быть прекраснее мести! Это даже лучше, чем любовь, – несостоявшаяся любовь. О Боже, как я отомщу за убитые на тебя годы! Как это прекрасно, все равно что родиться заново!».

– Удачи тебе, – откликнулся он.

– Удачи? – расхохоталась она. – Я не нуждаюсь в удаче: у меня есть способности и опыт. Я очень многое узнала во время галлюцинаций – этого не передать словами. Я попробовала наркотик невероятной силы, Эрик, он полностью меняет восприятие вселенной – и особенно людей. Ты видишь их совершенно другими! Тебе надо попробовать, он может помочь даже такому, как ты.

– Мне уже ничего не поможет, – ответил Эрик.

Его слова прозвучали как эпитафия.

Эрик почти закончил укладывать вещи, когда, наконец, раздался звонок. Это был Отто Дорф, и Эрик поспешил открыть.

Оглядевшись по сторонам, гость заметил:

– Вы уже попрощались с женой, доктор?

– Да, – и поспешно добавил: – Она вышла. Я один.

Закрыв второй чемодан, он перенес его вместе с первым в прихожую.

– Я готов.

Дорф подхватил один из чемоданов, и они отправились к лифту.

– Жена не одобрила, – заметил Эрик Дорфу, пока они спускались.

– Я не женат, доктор, – ответил Дорф. – Мне все равно не понять.

Он был холодно учтив.

В вертолете, что приземлился на стоянке перед домом, ждал еще один человек. Он протянул руки навстречу взбирающемуся по трапу Эрику.

– Рад видеть вас, доктор.

Еще невидимый снизу, человек представился:

– Я Гарри Тигарден, возглавляю медицинскую службу Генерального Секретаря. Приятно видеть нового члена в наших рядах. Секретарь, правда, не проинформировал меня заранее, но это не умаляет радости от нашей встречи. Просто он всегда принимает решения с ходу, ни с кем не советуясь.

Эрик ответил на рукопожатие, еще не в силах освободиться от мыслей о Кэт.

– Арома, – представился он.

– Как самочувствие секретаря?

– Выглядит усталым.

– Он умирает, – сказал Тигарден, как о чем-то обыденном и неизбежном.

Метнув в него взор, Эрик спросил:

– Отчего? В наше время трансплант-хирургия способна...

– Делать чудеса. Знаю, – сухо перебил Тигарден. – Но вы же видели: он фаталист. Он хочет возмездия за то, что вовлек человечество в тотальный конфликт между мирами.

Тигарден помолчал, пока вертолет поднимался в ночное небо, и, когда они набрали высоту, продолжил:

– Вам не кажется, что Молинари спланировал наше поражение в войне? Что он ищет поражения? Я с вами так откровенен потому, что в настоящий момент Молинари находится в тяжелейшем состоянии. Со времени пребывания на Марсе его преследуют приступы острого гастрита, или называйте это как хотите.

– Внутренние кровотечения?

– Пока нет. Во всяком случае, он нам ничего не говорит. Он никому не доверяет.

– Думаете, это не злокачественная опухоль?

– Сколько тут можно думать? Он даже не дает провести анализы: слишком занят. Подписывает бумаги, готовит речи, – Тигарден посмотрел на Эрика. – О чем вы говорили на Вашинге?

Эрик вспомнил: «Враги повсюду. Агенты Звездной Лилии».

– Да ничего особенного.

Узнав, о чем они говорили, Тигарден мог бы взять его под арест и даже просто застрелить на месте по законам военного времени.

– А я знаю, почему вас взяли к нам, – заметил Тигарден, поняв, что ему не удовлетворить любопытства.

– В самом деле?

– Молинари одержим идеей вливания свежей крови в ряды медперсонала. Да и то сказать – мы все уже выдохлись. Вы, наверное, в курсе, что у Секретаря огромная семья, размерами превосходящая мафиозный клан; больше клана Аккерманов.

– Вообще-то я слышал, что у него три дяди, шесть кузенов и кузин, одна тетка и старший брат, который...

– И все проживают в его шайеннской резиденции безвылазно. Постоянно выпрашивают льготы, пайки, квартиры, прислугу... И еще, должен добавить, у него есть любовница.

Эрик не знал.

– Об этом не писалось даже в оппозиционной прессе. Ее зовут Мария Райнеке. Молинари встречался с ней еще до смерти жены. Формально Мария считается его личным секретарем. Она много сделала для него, без нее он, возможно, и не протянул бы столько. Лильцы ее терпеть не могут.

– Сколько ей? – Эрик представил женщину-опекуншу в возрасте самого Секретаря или даже старше. Если Молинари на вид лет пятьдесят...

– Малолетка, – захихикал Тигарден. – Лолита. Бывшая машинистка-наборщица. Относила ему какой-то документ, так они и познакомились.

– С ней можно обсуждать его состояние?

– Безусловно. Только она и способна заставить его принять фенобарбитал и, когда мы вконец изматываемся, пафабамат. От первого он, видите ли, становится сонным, а второй сушит во рту, что мешает его выступлениям... Мария, как и он, итальянка, несмотря на немецкую фамилию. Обращается с Молинари совершенно в итальянском духе: кричит на него как мать, сестра или тетка, словно знает его с детства. Ее охраняют люди из «Сикрет Сервис»: боятся провокации лильцев. Молинари особенно...

– Чего?

– Что они с ней что-нибудь сделают: убьют или искалечат. Или повредят сознание – они умеют. Чик – и ты уже овощ. Быстро, как лоботомия. Они давно на этом специализируются. Вы еще не знаете, что у нас за союзнички, – усмехнулся Тигарден. – Это жестокая война. Так что если с нами выделывают подобное союзники, представьте, что сделают риги, когда прорвутся за линию обороны.

Повисло молчание.

– Как думаете, он выйдет из этого кризиса?

– Я уже ничего не думаю, – раздраженно откликнулся Тигарден. – Потому что не знаю, как лечить от полостных болей человека, который живет с малолетней любовницей и каждый вечер объедается острой пищей вроде жареных в масле креветок с горчицей и хреном. Не знаю, на какие условия вы пошли работать, лично я устал. Поверьте, с этого момента у вас не будет никакой собственной жизни, вы станете жить жизнью Молинари. Он будет спрашивать ваше мнение по всем вопросам, от контрацепции до приготовления грибов, зачитывать вам черновики речей, отрабатывать на вас ораторское искусство. На самом деле он никакой не Генеральный Секретарь ООН, он диктатор, самый настоящий – и к тому же ненормальный. Это, вероятно, один из величайших политических стратегов мировой истории, благодаря своей полной непредсказуемости. Двадцать лет ушло у него на то, чтобы занять пост Секретаря. Он низверг всех своих противников и конкурентов во всех странах. А потом спутался со Звездной Лилией. Это называется внешней политикой. Здесь он как стратег дал маху. Знаете, как это называется? Невежество. Молинари провел жизнь, осваивая искусство ставить людей на колени, а с Фреником фокус не проходит. В общении с чужаками он может столько же, сколько мы с вами. А может, и того меньше.

– Я заметил, – вставил Эрик.

– Но Молинари продолжает бороться с ними. Он блефует. Он подписал мирный договор, который втянул нас в войну. И здесь начинается его резкое отличие от всех разжиревших и обнаглевших диктаторов прошлого – Молинари принял вину на себя. Не стал расстреливать министра иностранных дел, списывать свой промахи на кого-либо другого, казнить группу военных советников. Он понимает, что ответственность лежит на нем. И это постепенно, день за днем, убивает его, начиная с желудка. Молинари любит Землю, любит людей, всех до единого, не деля на чистых и нечистых, любит свору ненасытных родственников. Ему приходится казнить, арестовывать, но он делает это против желания. Молинари очень сложный человек, доктор. Настолько сложный, что...

– Смесь Линкольна и Муссолини, – вмешался Дорф.

– Молинари все время разный, все зависит от того, с кем он встречается. На каждого человека у него совершенно отдельное восприятие, и сам он меняется, как актер, примеряющий шляпы.

Эрик вздрогнул при этих словах, вспомнив комика Джонатана Винтерса. «Иногда от его поступков волосы встают дыбом, иногда перед ним хочется снять шляпу».

– Да и что говорить, – продолжал Тигарден. – Если бы мы с вами приняли ответственность за все, что сделали в жизни, то давно бы замучили себя насмерть или сошли с ума. В детстве мне приходилось травить крыс. Вы видели, как мучается крыса, когда она подыхает от яда? Если бы я взял на себя ответственность за те мучения – как бы я жил дальше, с этого момента – хотя бы секунду? Это была бы сплошная агония, доктор Арома. К счастью, человек лишен этого качества – ответственности, как и вся человеческая раса. Все, кроме Мола. Как его называют? – Тигарден хмыкнул. – Линкольн и Муссолини? Я скорее сравнил бы его с другим. Который жил две тысячи лет назад.

– Только не говорите об этом Марии Райнеке, – подал голос Отто Дорф. – Она скажет вам, что он просто подонок, оборзевший боров с ногами на столе, – капитан Олаф рассмеялся.

– Мария воспринимает его таким, как он есть.

Тигарден продолжал рассказывать, а Эрик думал. Разговоры эти вновь наводили на мысли о Кэт. Каким воспринимает она его? Таким, как он есть, – или каким он, по ее мнению, должен быть?

Вертолет уносил их в Шайенн.

Кэт пролежала в полудреме все утро, пока солнце прожигало разноцветные шторы спальни. Эти цвета, давно знакомые, всплывали поочередно в ее мозгу совсем иными, чем она помнила их со времени устройства супружеского ложа. Знакомая обстановка из предметов прошлого разных периодов: лампа из Новой Англии, кленовые шахматы, белый шкафчик ручной работы с резьбой... Она лежала, щурясь, не в силах открыть глаза, боясь встретиться взглядом с каждым предметом, который словно наносил удар своей новизной и неузнаваемостью; как будто ожил сонм старинных призраков.

– Эрик, – сонно протянула Кэт. – Ну по-жа-луй-ста, помоги мне встать. Растолкай меня или разговори.

Она повернулась туда, где обычно лежал Эрик, но там никого не было. Кэт тут же села и выпрямилась. Затем спрыгнула и затопала босыми пятками к шкафчику за одеждой, ежась от холода.

Натянула на голое тело легкий серый свитер, с трудом просунув голову, и только тогда почувствовала, что какой-то мужчина стоит напротив, наблюдая за ней. Он бесшумно вошел в спальню в тот момент, когда она начала одеваться.

– Миссис Арома?

Вид незнакомца не предвещал ничего хорошего. Это был пришелец: весь в сером, вместо лица устройство, напоминающее противогаз, – лильцы не переносили земной атмосферы и даже разговаривали сквозь респираторы. Пришелец даже не поздоровался, что было вполне естественно для секретной полиции Звездной Лилии, в их узнаваемой уныло серой униформе. Впервые один из их вездесущих агентов вышел на нее.

– Да, это я, – ответила Кэт одними губами. Она автоматически продолжала одеваться, как перед казнью, не чувствуя собственного тела. Присев на край кровати, надела тапки, не поднимая глаз.

– Ваш супруг в Шайенне, – пробубнил незнакомец сквозь противогаз.

– В самом деле? – она встала. – Мне надо приготовить завтрак. Пропустите меня, пожалуйста, в кухню. И предъявите ордер, если он у вас есть.

Кэт протянула руку в ожидании.

– Мой ордер, это запрещенный наркотик JJ-180, – сказал человек в сером. – Фрогедадрин. Так что если у вас остался запас, сдайте его мне, и мы направимся прямиком в военную жандармерию Санта-Моники.

Он сверился с блокнотом.

– Вчера вечером в Тихуане, в доме номер сорок пять на Авила-стрит вы орально употребляли данный препарат совместно с...

– Могу я сделать звонок адвокату?

– Нет.

– Вы не хотите зачитать мне права?

– Сейчас военное время, мадам.

Женщину окатил ледяной страх. Тем не менее она постаралась не выдать голосом свое состояние, говоря как можно спокойнее.

– Разрешите предупредить шефа, что я не выйду сегодня на работу.

Серый полисмен кивнул.

Кэт подошла к видеофону и набрала домашний номер Вергилия Аккермана в Сан-Фернандо. Тут же с экрана выглянула высохшая птичья физиономия, совино моргая в непонимании.

– Кэт? Который час? – Вергилий щурился на нее, словно не узнавая.

– Помогите мне, мистер Аккерман, – заторопилась Кэт. – Это Звездная Лилия...

Она осеклась, потому что серый человек оборвал связь, ловким движением руки вырвав шнур из розетки.

– Миссис Арома, разрешите представить вам мистера Роджера Корнинга, – сказал серый.

Из коридора выдвинулась тень: человек в штатском с небольшой папкой под мышкой.

– Кто вы такой? – вырвалось у Кэт.

– Тот, кто может снять тебя с крючка, милая. Но только с одного. Потому что JJ-180 – это два крючка и разворот на 180 градусов к реальности. Ты сейчас стоишь к ней спиной. Ты наркоманка. И уже не сможешь без этого жить. Может, пригласишь в гости, поговорим о наших делах?

В кухне Кэт заказала на аппарате два яйца всмятку, тост и кофе без сливок.

– Здесь нет никакого JJ-180. Если вы, конечно, не подложили его ночью.

Через минуту завтрак был готов, и она перенесла поднос на стол. Терпкий запах черного кофе прогнал остатки страха и смущения.

– У нас имеется запись вашей встречи на Авила-стрит, дом сорок пять, с того момента, как вы стали подниматься по лестнице следом за Брюсом Химмелем и вошли в квартиру Криса Плавта. Первые ваши слова: «Привет, Брюс. Похоже, весь ТИФФ в сборе...».

– Не совсем, – возразила Кэт. – Я назвала его Брюси. Я всегда его так называю, потому что он гебефреник*[17] Она отпила кофе, стараясь, чтобы рука не дрогнула, когда ставила на поднос чашку. – И что, на вашей записи видно, что было внутри капсул, мистер Горнинг?

– Корнинг, – учтиво поправил он. – Нет, Кэтрин, но у нас есть показания двух участников наркотической оргии. Они будут представлены военному трибуналу, который решит вашу судьбу. Употребление JJ-180 – пояснил он, – не подпадает под юрисдикцию гражданского кодекса. Мы сами занимаемся деталями процесса и наказания.

– Это почему?

– JJ-180 можно получить, лишь имея тесный контакт с врагом. Любое употребление его также рассматривается как пособничество врагу. А в военное время за это полагается смертная казнь.

Обратившись к агенту, Корнинг спросил:

– Показания мистера Плавта захватили?

– Они в вертолете, – серый человек направился к выходу.

– Мне всегда казалось, что в этом Плавте есть нечто нечеловеческое, – заметила Кэт. – Так он тоже агент? А кто из остальных той же породы? Хастингс? Нет. Саймон? Не похоже.

– Всего этого можно избежать, – намекнул Корнинг.

– Я не хочу избегать, – сказала Кэт. – Мистер Аккерман слышал меня по видеофону. ТИФФ пришлет адвоката. Мистер Аккерман лучший друг секретаря Молинари. Я не думаю, что мне понадобится кто-то еще для разрешения проблемы.

– Мы можем уничтожить вас, Кэт, – сказал Корнинг. – В течение суток, включая процесс и казнь. Трибунал может собраться уже утром. У нас все оперативно.

Через некоторое время – аппетит внезапно пропал – Кэт спросила:

– Но зачем? Что я вам сделала? Что такого в этом JJ-180? Я... – она колебалась. – То, что я делала вчера вечером, разве это так важно?

«Как плохо, что Эрик не остался. Если бы он остался, всего этого не было бы», – вдруг поняла она. Они бы не посмели пугать ее.

Кэт заплакала, сгорбившись над тарелкой. Слезы катились по щеками, падая в никуда. Она даже не пыталась вытереть лицо, подперев рукой лоб.

– Ваше положение серьезное, но не безнадежное, – сказал Корнинг. – Мы можем прийти к договоренности... собственно, затем я и прибыл. Прочь слезы, сядьте прямо и послушайте, что я скажу.

С этими словами он расстегнул папку.

– Я знаю, – сказала Кэт. – Хотите, чтобы я шпионила за Мармом Хастингсом, потому что он выступал по телевидению за подписание мирного соглашения с ригами. Господи, да вы уже прибрали к рукам всю нашу планету! Никому от вас не уйти.

Она встала, застонав от отчаяния, и всхлипывая направилась в спальню за платком.

– А вы согласились бы следить за Хастингсом? – спросил Корнинг по возвращении.

– Нет, – покачала она головой.

«Лучше смерть», – подумала она.

– Это не Хастингс, – подал голос серый полисмен.

– Нам нужен ваш муж, – заговорил Корнинг. – Вы поедете в Шайенн и возьмете его под контроль. Как говорится в вашем гражданском кодексе, «за столом и на ложе», не спуская с него глаз. Денно и нощно. Вы должны приступить немедленно.

Кэт посмотрела на агента.

– Нет... Я не смогу.

– Отчего же?

– Мы разорвали отношения. Он бросил меня.

Она не могла понять одного: если они знали все, отчего это осталось им неизвестно?

– Подобные решения, как утверждает ветхая мудрость веков, часто вызваны лишь сиюминутным непониманием и поэтому могут рассматриваться лишь как временные недоразумения. Мы отведем вас к нашему психоаналитику: у нас есть несколько превосходных специалистов на вашей планете. Он научит вас, как исправить отношения с супругом. Не беспокойтесь, Кэт, мы знаем, что произошло в вашей семье. Это даже оказалось нам на руку: появилась возможность поговорить с вами с глазу на глаз.

– Нет, – потрясла она головой. – Мы никогда не сможем жить вместе. Я больше не хочу быть с Эриком, и никакой психоанал ничего не изменит. Я ненавижу Эрика и ненавижу все то, что вы затеваете. Перестаньте забивать мне голову ерундой. Я ненавижу вашу Звездную Лилию, и желаю, чтобы вы поскорее убрались с планеты. И еще я ненавижу войну, в которую вы нас втравили.

Она уставилась на пришельцев в бессильной ярости.

– Остыньте, Кэт, – хладнокровно сказал Корнинг.

– Господи, как бы я хотела, чтобы Вергилий был здесь! Он вас не боится, он один из немногих землян...

– Никто из землян не имеет такого статуса. Время посмотреть в глаза реальности. Мы можем, и вы знаете это, не убивать вас, а отправить в систему Лилии. Подумали об этом, Кэт?

«О нет, только не это!» – содрогнулась Кэт. Она была согласна на все, только бы ее не послали на Лилию. Она готова вернуться к Эрику, умолять его взять ее обратно, валяться у него в ногах...

Вслух Кэт сказала:

– Слушайте, мне все равно. Делайте с ним, что хотите. Меня не пугает то, что вы можете сделать с ним.

«Только то, что вы можете сделать со мной», – пронеслось у нее в голове.

– Нам это известно, – кивнул Корнинг. – Я благодарен вам за то, что вы подошли к вопросу без лишних эмоций. Кстати... – Корнинг вытащил из-под расстегнутой молнии горсть капсул. – Это для вас.

Он положил одну на кухонный столик, и капсула со стуком скатилась на пол.

– Ничего личного, как говорится, Кэт, просто учтите – от этого наркотика невозможно отвыкнуть. У Плавта вам больше не удастся его получить.

Подняв капсулу с пола, он протянул ее Кэт.

– Не может быть, – сглотнула она ком в горле. – Чтобы так, с первого раза... Я перепробовала десятки препаратов и еще никогда... – Она беспомощно посмотрела на них. – Подонки, – вырвалось у нее. – Я вам не верю! И даже если это так, все равно, есть клиника...

– Только не в случае с JJ-180, – положив капсулу обратно в папку, Корнинг добавил будничным тоном: – Мы можем вылечить вас от этой зависимости, но только в клинике нашей звездной системы. Возможно, позже мы для вас это устроим. Или обеспечим вас дозами на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, это ненадолго.

– Даже чтобы избавиться от зависимости, я не полечу к вам! Лучше обращусь к ригам – это же их наркотик, как вы утверждаете.

Повернувшись к Корнингу спиной, она подошла к платяному шкафу в гостиной и достала плащ.

– Мне пора на работу. Прощайте.

Кэт открыла дверь в прихожую. Никто из лильцев не шелохнулся, чтобы задержать ее.

«Должно быть, это правда, – подумала она. – Они уверены, что я не смогу жить без наркотика, и знают, что я блефую. Мне придется или сотрудничать с ними, или прорываться за боевые позиции ригов. И неизвестно еще, что они со мной сделают: станут лечить или избавятся от меня выстрелом в затылок, как истребляли наркоманов в Китае».

– Возьмите мою визитку, Кэт, – сказал Корнинг. – Когда вам понадобится доза JJ-180, вы сможете найти меня по этому адресу.

Он сунул карточку ей в нагрудный карман плаща.

– Мы будем ждать вас, дорогая, – и подмигнул.

Закрыв за собой дверь, Кэт слепо двинулась к лифту, в ужасе понимая, что лилец прав. Внутри она чувствовала только глубокую сосущую пустоту, безнадежный вакуум и осознание полной безвыходности своего положения.

«Но Вергилий Аккерман может помочь мне, – убеждала себя Кэт, подходя к лифту и нажимая кнопку вызова. – Я ни за что не стану сотрудничать со Звездной Лилией».

Но сама уже не верила своим словам.

Глава шестая.

Еще до полудня, когда она сидела в своем кабинете в ТИФФе, подбирая в сокровищницу тысяча девятьсот тридцать пятого года хорошо сохранившийся артефакт – достаточно неизношенную запись «Декка», «Эндрю систерс», – «Bei mir bist du schon», Кэт Арома ощутила первые признаки ломки.

Руки стали странно тяжелыми.

С невероятными усилиями Кэт выключила драгоценную запись, чтобы не повредить. В материальной вселенной произошли явные изменения. На Авила-стрит, сорок пять, под влиянием JJ-180 мир предстал перед ней в виде гирлянды воздушных пузырей, сквозь которые она могла легко проходить, исчезая в одном месте и появляясь в другом: так она прошла сквозь Христиана Плавта. Теперь вчерашние легкость и эйфорию сменило иное чувство.

Сейчас, среди знакомых стен рабочего кабинета, она оказалась свидетелем странной трансформации реальности. Заурядные вещи, которые всегда окружали ее, обретали особую плотность и самостоятельность. Казалось, они могут двигаться сами по себе. Что-то происходило с телом и психикой Кэт. Она ощущала себя катастрофически беспомощной. Десятидюймовая пластинка фирмы «Декка» словно избегала прикосновений, выкручивалась из рук.

JJ-180, как ей удалось выяснить, принадлежал к классу таламических стимуляторов. Теперь, испытывая абстинентный эффект в отсутствие дозы, она нуждалась в этом таламическом воздействии на зрительные нервы. К тому же наркотик вмешался в метаболизм мозга.

Кэт охватила паника. У нее не было сил контактировать с объектами окружающего мира – вместо этого вещи сами угрожающе надвигались со всех сторон. И вещи имели душу! Казалось, они могли наносить раны, колоть, терзать и резать ее тело, нанося смертельные раны. Кэт не смела шелохнуться. С одной стороны грозно навис шкаф; вот на нее стала наползать пепельница, угрожая ей острым углом. Каждая вещь была чревата смертью.

В этот момент зажужжал селектор. Послышался голос Люсиль Шулер, секретарши Вергилия.

– Миссис Арома, мистер Вергилий Аккерман ждет вас в своем кабинете с новой записью «Bei mir Bist Du Schon», которую вам удалось приобрести сегодня. Он выразил к ней интерес.

– Да, сейчас, иду, – сказала Кэт, но едва попыталась сдвинуться с места, как ее бросило в холодный пот. Она с трудом вздохнула и встала, с трудом держась на дрожащих ногах. «Вот они, крючки JJ-180», – подумала Кэт и попыталась взять драгоценную запись. Не тут-то было. Края виниловой пластинки были точно острый обсидиановый нож, которым инки резали жертв на зиккуратах*.[18] Кэт удалось поднять этот враждебный предмет, полыхавший яростью, и донести до двери. Здесь она столкнулась с Ионой Аккерманом, проходившим по коридору.

Иона с улыбкой поднял пластинку с ковра и, посмотрев на круглый ярлычок, передал Кэт.

– Иона, мне плохо, – жалобно простонала она.

– В чем дело?

Он склонился над ней. В его кучерявых кудрях копошились змеи, которые могли ужалить Кэт.

– Первый день без мужа? – понимающе улыбнулся Иона.

– Помогите мне сойти с лестницы, – выдохнула она. – Мне нужно добраться до кабинета Вергилия.

– Слушайте, – заметил вдруг Иона. – Да на вас действительно лица нет. Чего доброго, расшибетесь. – Он подхватил Кэт под руку. – Надеюсь, это не будет рассматриваться как приставание к сотрудникам противоположного пола?

До кабинета Вергилия было минуты две пути, но они показались Кэт растянутыми до бесконечности. Она с облегчением вздохнула, увидев знакомый орлиный профиль.

– Кэт, вам сегодня лучше отправиться домой пораньше, – сказал Вергилий пронзительно птичьим голосом. – Почитайте женские журналы в постели, выпейте коктейль...

– Отстаньте от меня, – услышала она свой голос как бы со стороны. – О Господи, – поторопилась она поправиться – Нет, мистер Вергилий, ни в коем случае, мне нельзя оставаться сегодня одной!

– Я понимаю, – закивал Вергилий. – Эрик уехал, но что ж? – он философски передернул плечами. – Это ведь ненадолго?

Кэт встрепенулась, услышав имя Эрика.

– Я в порядке, – сказала она. Ненависть вдруг придала ей силы.

– У меня прекрасная запись для Вашинга-35, – Кэт повернулась к Ионе, стоявшему за спиной.

– Вот это: «Кружатся диски», – сна положила пластинку на стол перед шефом.

– Я дам вам знать, если появится еще что-нибудь интересное, мистер Аккерман.

Она села как кукла в кресло у стола, стараясь сохранить последнюю энергию.

– Частная запись. Александр Вулкотт в программе «Городской глашатай».

– «Глашатай»? – радостно воскликнул Вергилий. – Моя любимая программа!

– К тому же я договорилась насчет записи натурального звучания звонка телефона системы «Паккард», – продолжала через силу Кэт.

– Кэт, – с искренним пылом сказал Вергилий. – Я повышаю вам жалованье. – Милая моя миссис Арома... Кстати, а запись программы Вулкотта на каких волнах, WMAL или WJSV? Сверьтесь на всякий случай, чтобы не ошибиться, с подшивками «Вашингтон пост» за 35-й год. Необходимо извлечь из Вашинга досадные анахронизмы. Например, в детстве мои родители не подписывались на некоторые из газет.

– Мистер Аккерман, – взмолилась Кэт. – Нельзя ли мне съездить в командировку?

– Зачем?

– Мне надо в Шайенн.

– Но для чего? – проговорил Вергилий с теми же отчужденными интонациями.

– Мне надо увидеться с Эриком.

– Зачем? – еще раз выразительно повторил Вергилий. – Вы нужны здесь!

– Ненадолго, ну пожалуйста.

– Поймите, миссис Арома, – торжественным тоном заговорил Вергилий, каким говорил только на юбилейном банкете по случаю основания ТИФФа. – Эрик нужен Генеральному Секретарю. А вы, моя девочка, нужны Вашингу и ТИФФу.

– Но мне очень нужно! – почти закричала Кэт.

– Понимаете, детка, – пытался образумить ее Вергилий. – Эрик и так мне по гроб жизни обязан. И если я отпустил его, это действительно важно. Вы только представьте, если вдруг со мной случится что-нибудь такое... – он очень натурально изобразил мертвеца. Потом, заметив, что на Кэт представление не произвело впечатления, обратился к родственнику:

– Иона, объясни ей...

Задумчиво потирая подбородок, Иона приблизился к креслу Кэт.

– Вы же не любите Эрика, Кэт. Я говорил с вами обоими на эту тему. Это же, можно сказать, «домашние войны»... Вы далеки друг от друга, как риги и земляне, как лильцы и...

– Знаю, – оборвала она. – Только это не ваше дело.

– Хорошо, – миролюбиво согласился Иона и нажал кнопку портативного видеофона на столе Вергилия. – Давайте посмотрим, что Эрик сам скажет.

– Можно мне уйти? – проговорила Кэт, поднимаясь. Она чувствовала, что ее вот-вот стошнит на ковер.

Теперь у нее действительно оставалось одно – визитка Корнинга. Или переговорить с Эриком: все-таки он доктор. В таком случае надо немедленно, всеми правдами и неправдами, добраться до Шайенна.

– Не окажете ли вы мне одну небольшую услугу, – обратился к Кэт Иона Аккерман. – Это очень важно, дорогая Кэт.

– Да, – раздраженно выговорила она. – Только учтите: у меня нет времени.

– Позвольте мне сопровождать вас, когда вы поедете в Шайенн, при одном условии.

– При каком еще условии?

– Если вы обещаете, что вернетесь в течение суток.

– Почему? – тон ее говорил, что она в самом деле не понимает.

– За это время первоначальная боль разлуки отступит, – отвечал Иона. Он метнул взгляд на Вергилия. – Но я останусь с вами, не беспокойтесь, и утешу вас.

– Утешьте себя сами, – вспыльчиво бросила она.

– По-моему, с вами не все в порядке, – захлопотал Иона. – Вы слишком ценный сотрудник, я не прощу себе, если с вами что-то случится. Погодите, я провожу вас домой. Кстати, надо будет заказать обед из морепродуктов... я знаю, вы их любите... – он бросил взгляд на Вергилия, ожидая одобрения. – Я вас не оставлю, – заверил ее Иона.

Он опять схватился за ее руку.

– Сейчас я препровожу вас в офис, а потом в Лос-Анджелес, к доктору Спиннеру, психоаналитику.

«Я ухожу, – пронеслось в голове Кэт. – Ухожу, Иона, может, сегодня же днем, или ночью, я потеряю вас и уйду в Шайенн. Или, скорее, я ОСВОБОЖУСЬ от вас, ускользнув лабиринтами ночной Тихуаны, где случается что угодно, ужасное и чудесное, – подумала она с нарастающей тошнотой и ужасом. – Там вам меня не отыскать. Тихуана слишком велика для вас, как и для меня, наверное. Я столько жизни отдала ей, этой наркотической столице Мексики!».

«И поглядим, чем это кончится, – мрачно размышляла она. – Я всегда хотела найти в своей жизни, – вихрем проносились мысли, – нечто большее, чистое и мистическое. А вместо этого нашла врагов, желающих истребить наш род. Мы должны с ними сражаться, теперь это очевидно. Если мне удастся встретиться в Шайенне с Молинари – я расскажу ему все о том, какие у нас „союзники“».

– Мистер Аккерман, – обернулась Кэт к Вергилию. – Мне надо встретиться с Секретарем. Это очень важно, я должна сказать ему...

Вергилий Аккерман сухо оборвал ее:

– Скажите мне, я передам. Вас к нему все равно не подпустят... если вы не из числа его детей или кузин.

– Да, – сказала она. – Я его дочь.

В ее голове сразу созрела легенда. В конце концов, он отец всех народов, Секретарь ООН, отец, который вел человечество к миру и безопасности на Земле. Только что-то сорвалось...

Не сопротивляясь, Кэт последовала за Ионой Аккерманом.

– Я знаю, вы собираетесь воспользоваться случаем, пока Эрика нет дома, а я в ужасном состоянии... – пролепетала она.

– Не будем забегать вперед, – рассмеялся Иона.

Однако смех его был не виноватый, скорее самоуверенный.

– Посмотрим, – сказала Кэт, на миг ощутив его большую тяжелую руку на плече.

– Знаете, если бы я не знал вас, то мог бы решить, что вы сидите на JJ-180, – сказал Иона. – Но этого не может быть, потому что сейчас его нигде не достать, – добавил он.

– Нигде?

– Нигде.

– Погодите, – обернулась Кэт. – Что вы только что сказал? Что еще за JJ-180?

– Наркотик, созданный нашими союзниками, – просто ответил Иона.

– Как, разве не ригами?

– Фрогедадрин, он же JJ-180, был синтезирован в Детройте в прошлом году, фирмой, которую руководство ТИФФа назвало корпорацией Фундук. JJ-180 – главное оружие, на котором делается ставка в войне; этот препарат должны запустить в производство только в следующем году.

– Препарат настолько опасен? – вопросительно пробормотала она.

– Многие наркотики, начиная с производных опия, опасны, потому что вызывают зависимость. Но JJ-180 опасен, во-первых, из-за странных галлюцинаций, как у ЛСД...

– Что за галлюцинации? – спросила Кэт. – Расскажите.

– Не могу. Военная тайна.

С нервным смехом она сказала:

– Что ж, в таком случае узнать можно только одним способом: приняв наркотик.

– Откуда вы его возьмете? Это невозможно. Даже не думайте! Препарат необычайно токсичен, все подопытные мыши сдохли, – Иона посмотрел на нее, удивленно приподняв брови. – Даже не заикайтесь об этой вещи. И вообще забудьте, что я вам говорил. Думаю, Эрик вам рассказывал, что это за наркотик.

– Да ну, престаньте, какая ерунда, – постаралась рассмеяться Кэт.

Мысли бешено вращались в ее мозгу.

– Кстати, – сказал Иона, – вы говорили, будто наркотик произведен нашим врагом. Значит, вы что-то знаете о нем? Наверное, от Эрика. Да, вы правы, не испробовав на себе, не узнаешь, что это такое. Но для каждого, кто испробовал, обратной дороги нет. Поэтому JJ-180 остается «вещью в себе». Известны лишь побочные эффекты. Конечно, риги знают, что человечество давно балуется наркотиками, и они могли подсунуть врагам что-нибудь такое, ни на что не похожее и неотвратимо губительное...

– А как же Молинари...

– Молинари знает. Корпорация Фундук ежедневно извещает его о наших военно-фармакологических достижениях. Только, пожалуйста, ради Бога, никому, ни в коем случае...

– И не собираюсь, – оборвала его Кэт.

«Проще тебя самого посадить на этот JJ-180, – подумала она. – Посмотрим, каким ты тогда будешь смелым и решительным».

– Но, может быть, это и в самом деле оружие победы, – сказала она вслух.

– Еще бы. Единственная ставка в войне на этот продукт...

– Молчите, – оборвала его Кэт. – Больше ни слова. Ведь это же «военная тайна».

«И сам ты сядешь на этот JJ-180. Впрочем, по заслугам. Каждый, кто знает, что такое JJ-180, уже заслужил наказания. Останешься со мною. Будешь есть со мной, спать со мной и каждую минуту молить о смерти, как я сейчас. А я тем временем попытаюсь добраться до Эрика».

«Я достану этот наркотик, – мысленно решила она. – И стану пичкать им в Шайенне каждого встречного и поперечного, они это заслужили. В том числе и сам Секретарь, раз он дал согласие на разработку. Это вынудит их искать исцеление от мерзкого наркотика, потому что от этого будет зависеть их жизнь. А сейчас до меня никому нет дела: ни Эрику, ни Корнингу...».

«Они должны, – мысленно кляла она себя, нажимая на слово „должны“, найти средство избавления от заразы. Когда от этого будет зависеть их личная жизнь, они не будут вести себя столь равнодушно. Тут-то я и достану Эрика».

«Они будут вынуждены разработать противоядие. Их жизнь – и жизнь их близких – будет зависеть от этого. Я стану заражать их всех, до единого, включая генерального Секретаря».

– Предполагалось отравить JJ-180 их источники воды – по всей планете.

– Великолепная идея, – выдохнула Кэт.

Лифт остановился.

«Итак, правительство придумало наркотик, превращающий живое существо в робанта. Даже не в робанта, а в нечто более низкое, чем человек. Когда к человеку путь уже закрыт и остается только гадать, где тебе оставлена ступень в эволюционной лестнице», – думала она.

– Рядом с ящерами Юрского периода, – вслух решила Кэт. – Гигантские хвосты и крошечные мозги. Остались одни рефлексы. Совершенные биомашины, так, что ли?

– Что ж, – уловил ход ее мыслей Иона. – Думаю, мы не будем особо плакать, если риги станут ящерами.

– Я стану плакать о любом, кто связался с JJ-180, – сказала Кэт.

И осеклась.

«Пора увольняться, – пронеслось в голове. – Работа – это трансплантация человека на удобное работодателю место».

Тем временем в своем новом, небольшом, современно обставленном жилище, предоставленном правительством в Шайенне, доктор Эрик Арома закончил читать историю болезни нового пациента – историю громадного загадочного тела под вымышленным именем «мистер Браун». Пресловутый «мистер Браун», думал он, захлопывая толстый том, был больным без диагноза, с различными симптомами, вплоть до метастазов в печени, – и... странным образом до сих пор оставался жив. Судя по всему, метастазы просто растворились – об этом говорили анализы. Почему пресловутый «мистер Браун» до сих пор жив, понять представлялось невозможным.

Давление двести двадцать – при отсутствии диеты и трансплантаций, которыми мистер Браун загадочным образом пренебрегал.

Трижды перенес рак. Каждый раз рак возникал от желания покинуть этот мир. Однако Молинари была нужна только болезнь, а не печальный финал. Имитация самоубийства.

Сложный пациент.

Скрипнула дверь. На пороге стоял человек.

– «Сикрет Сервис», доктор Арома. Вас ждет Секретарь. У него снова разыгрались боли, так что вам лучше поторопиться, – сказал он, извлекая пропуск.

– Само собой, – Эрик метнулся к шкафу, где висел плащ, и спустя секунду шел за телохранителем по коридору.

– Живот? – спросил он, усаживаясь в припаркованный лимузин.

– Боли переместились влево, в область сердца, – отвечал человек из «Сикрет Сервис», выруливая со стоянки.

– Как будто давит большая рука сверху?

– Он не приводил сравнений, только стонал.

Они подъехали к Белому Дому ООН. «Искусственный орган, – думал Эрик, спускаясь в подземный гараж. – Если бы мне только разрешили вставить искусственный орган».

Но из чтения медицинской карты становилось понятным, что Молинари по принципиальным соображениям отвергал трансплантационную хирургию. В самом деле, трансплантация изменила бы положение вещей, которое его вполне устраивало, двусмысленность его существования – между жизнью и болезнью.

– Сюда, доктор, – человек из «Сикрет Сервис» показал на дверь, окруженную людьми в форме. Охранники расступились, и Эрик вошел.

Посреди комнаты на огромной смятой постели возлежал Джино Молинари, глядя в потолок. В потолок был вмонтирован телевизор.

– Я умираю, доктор, – сказал Молинари, поворачивая голову в сторону доктора. – Похоже, эти боли на самом деле исходили из сердца.

По его побагровевшему лицу, исчерченному прожилками, катился пот.

– Сейчас снимем электрокардиограмму, – сказал Эрик.

– Десять минут как сняли, там ничего нет. Моя болезнь слишком тонка для ваших инструментов. Многие инфарктники, как я слышал, делали ЭКГ, но там ничего не было. Разве не так? Послушайте, доктор. Я знаю кое-что, неизвестное вам. Вас, наверное, удивляет, откуда у меня несуществующие боли. Наши союзники замыслили раздавить фирму ТИФФ. Мне уже показывали документы – они все конфиденциальны. В вашу фирму внедрен агент. Говорю вам на случай, если я скоропостижно... могу оставить вас в любую минуту, сами понимаете.

– Вы говорили об этом с Вергилием Аккерманом?

– Пробовал, но как объяснишь старику? Он не понимает, что в военное время это обыкновенное дело. Разрушение индустрии, поражение изнутри. Это только начало.

– Теперь я понял, – проговорил Эрик. – Вероятно, я сам постараюсь ему объяснить.

– Попробуйте, доктор, – прохрипел Молинари. – Может, у вас получится. У меня в Вашинге... – он со стоном перекатился на другой бок. – Да сделайте же что-нибудь, нет сил терпеть эти муки!

Эрик сделал внутривенную инъекцию морфокаина, и Генеральный Секретарь ООН утих.

– Вы просто не понимаете, кто такие... пришельцы... из Лилии, – пролепетал Молинари. – Доктор, они кошмарные существа, несмотря на то, что человекоподобны. Спасибо, доктор, боль ушла. – добавил он.

– И когда?

– Что когда?

– Они собираются уничтожить ТИФФ?

– В ближайшие дни. Может быть, неделя. Впрочем, для них это не важно, у них свое понятие времени.

Телохранитель из «Сикрет сервис», стоявший рядом, заметил:

– Страдает...

– Где здесь будка видеофона? – спросил Эрик.

– Не уходите, – прошелестел Молинари. – Не покидайте меня. Сейчас я встану, мне уже намного легче. Пожалуйста, позовите Марию...

– Райнеке?

– Да, ее. Мне надо поговорить... я чувствую себя лучше. Но, доктор... я не могу... я не рассказывал ей, что со мной, примите это во внимание. Не хочу, понимаете, развенчать себя перед ней. Понимаете? – умоляюще зашептал он.

– Но если она увидит вас в таком состоянии, в постели...

«Подожди, может быть, в следующий раз мы увидимся в иных обстоятельствах...Ты, например, будешь лежать на столе...», – думал Эрик.

Итак, мистер Браун боролся за выживание, а мистер Аккерман ему в этом помогал.

Эрик обернулся к одному из сотрудников «Сикрет Сервис»:

– Здесь есть поблизости будка видеофона?

– Не смейте оставлять меня: боли могут вернуться, – оборвал Молинари из кровати, приподнявшись. – Лучше вызовите Марию как можно скорее. Доктор, она даже не представляет, как я болен. Скажите ей. Ведь женщинам нужен наш идеализированный образ, разве не так, доктор? Понимаете меня?

– Но если она увидит вас в постели, не подумает ли она...

– Нет, ей обо всем известно, она не знает одного: что моя болезнь смертельна...

– В самом деле? – переспросил Эрик.

– Что вы имеете в виду? – отозвался с одра Секретарь.

– Вы перенесли несколько безнадежных раков, и...

Молинари в тревоге посмотрел на него.

– Вы в самом деле так думаете, доктор? Она просто не понимает, насколько это опасно, – продолжал он, будто не замечая подковырок.

Из коридора отозвался приглушенным голосом человек из «Сикрет Сервис»:

– Доктор, тут болезнь на уровне третьем, и с вами хочет переговорить доктор Тигарден. Один из поваров Белого Дома... Доктор Тигарден хочет, чтобы вы освидетельствовали.

– Уже иду, – отозвался Эрик, поднимаясь с постели секретаря.

В амбулатории Белого Дома он отыскал доктора Тигардена.

– Вы мне просто необходимы, – заверещал тот. – Никуда не денешься без искусственников...

– Что вы имеете в виду?

– Вы же хирург по пересадке?

– Ну...

– Трансплантолог?

– О чем мы говорим?

– Ладно, не будем, – рассмеялся доктор Тигарден. – Кстати, вы в курсе: у нас случай острой ангины, angina pectoris. Сердечко-то у вас, небось, припасено, – подмигнул коллега.

– Ну-ну, – пробормотал Эрик, – Небось, найдется. А в чем дело?

– Пару недель назад был приступ. Дорминил, дважды в день. Похоже, пошло на поправку... но вот сегодня опять... результат перед вами.

Эрик догадался, к чему клонит начальник медицинской службы Секретаря.

– Но какая связь между ангиной и болями в сердце? – спросил Эрик. – Разве вам самому не кажется это странным?

– Просто два человека заболели одновременно. Понимаете... – зачастил Тигарден, уводя Эрика к кушетке.

И понес какую-то ерунду. Эрику в самом деле стало казаться, что Секретаря окружают преступники, а не врачи, которые втемяшивают ему в голову все, что придется.

– Понимаете, там в самом деле ангина, только совершенно невозможно понять, отчего ею же заболел секретарь. Причем подобное происходит регулярно.

– То есть Секретарь заболевает от окружающих болезней, даже если они не заразные?

– Поймите, – мудро взглянул на него сквозь очки Тигарден. – С этой проблемой вам предстоит иметь дело всегда. Даже если вы пересадите ему новое сердце.

«Надо будет просмотреть медкарты всех служащих Белого Дома», – пронеслось у Эрика в голове. Он нажал на пульт, приводя в действие трансплантационного робанта.

Глава седьмая.

После операции, на которую потребовалось всего полчаса, доктор Эрик Арома в сопровождении двух сотрудников спецслужб проследовал в апартаменты Марии Райнеке.

– Не обращайте внимания, она сумасшедшая, – предупредили телохранители.

– В самом деле?

– Но никто, кроме нее, не может вывести его из комы.

– Не удивляйтесь, когда ее увидите, – повторил старший охранник – Это ребенок...

Дверь открылась. За ней стояла совершенно неземная женщина. Маленькая, смуглая, с разбросанными косичками, в мужской шелковой рубашке красного цвета. В руке она держала ножницы: очевидно, занималась маникюром. Ногти у Марии были длинные и ухоженные.

– Ваш папа... – чуть не вырвалось у Эрика.

– Поняла, – сказала Мария. – Ему снова плохо. Минуту, – она удалилась за пальто.

– Я же говорил, – сказал человек слева. – Типичная старшеклассница. – Он покачал головой: – Другого бы за это посадили...

– Заткнись, – пробормотал второй. – Не то посадят тебя.

Мария Райнеке возникла на пороге в темно – голубом морском бушлате с большими пуговицами.

– Ну что, ребята, время расстаться, – приветствовала она охрану. – Вашим ушам необязательно слышать, о чем мы с доктором станем говорить.

Ухмыляясь, сопровождающие удалились. Эрик остался в коридоре наедине с девушкой в военно-морском бушлате, обтягивающих ноги леггинсах и домашних тапочках.

В полном молчании они проследовали по коридору.

– Ну как он? – спросила Мария.

– Вообще-то здоров, – вырвалось у Эрика.

– Но умирает. Думаю, это когда-нибудь кончится.

Она замолчала, словно о чем-то задумалась.

– Впрочем, тогда и меня не станет, вместе со всей его прекрасной семейкой. Будет такая чистка, что не позавидуешь. А вы его новый врач?

– Пытаюсь быть им.

– Он все время умирает. Это невозможно. Ему, наверное, просто не хватает этого.

– Не хватает чего? – переспросил Эрик.

– Ну этого, – красноречивым жестом она обозначила удар в грудь.

– Клинка милосердия?

– Не за этим ли вас призвали, доктор? Или вы сами не знаете, зачем пришли? Смущены? – спросила она, пристально глядя ему в глаза.

– Нет, – сказал Эрик через некоторое время. – Не смущен.

– Тогда вы знаете, что делать. Вы трансплантолог, как я слышала? Пересадите ему что-нибудь. Может быть, ухо вместо сердца? Я читала о вас в «Таймс». Но там пишут обо всех... Впрочем, я прочитываю этот орган от корки до корки. Особенно, как вы понимаете, то, что касается научных и медицинских проблем.

– Вы еще посещаете школу? – осторожно спросил Эрик.

– Вас еще что-нибудь интересует? – рассмеялась Мария. – Школу я закончила, но дальше учиться не собираюсь. Меня не интересует то, что называется «высшим образованием».

– И что, в таком случае, дальше?

– Что? – уставилась она на него.

– Но вы же собираетесь чему-то посвятить жизнь?

– Уже посвятила, – сказала она. – И потом, я умею предсказывать будущее. Полагаю, такой способности достаточно для карьеры? – совершенно спокойным голосом отвечала она.

– Вы уверены в этом?

– Конечно. Не испытывайте меня, доктор, я знаю наверняка. Живя рядом с Молинари, и не такому научишься.

– Тогда вам, вероятно, известно, зачем я здесь, – заглянув ей в глаза, заметил Эрик.

– То, зачем вы здесь, меня не касается, – ответила Мария. Делайте свою работу, – она усмехнулась, обнажив ровные белые зубы.

– Я потрясен, – признался он, покачав головой.

– Вот видите, вы сами предсказали собственное будущее. Не спрашивайте меня о том, что знаете наперед. Здесь полно желающих сделать то, что предстоит вам, оттого Джино вечно страдает бледной немочью.

– Это вы называете «бледной немочью»? – переспросил Эрик.

– Ну да. Или болезненная истерия, как вам больше понравится. Только поэтому его еще не убили. Они ждут, когда он завянет окончательно, а он поддерживает эту надежду.

Она рассмеялась.

– Что я вам буду говорить, он же был у вас на осмотре. Там ничего нет.

– А вы сами заглядывали в его медицинскую карту?

– Еще бы.

– В таком случае, вам должно быть известно, что Джино Молинари трижды болел раком.

– Да ну, – отмахнулась Мария. – Истерическим, что ли?

– Насколько мне известно, таких случаев пока не зарегистрировано, – заговорил Эрик. Уж поверьте мне как профессионалу. Диагноза «истерический рак»...

– Вы верите медицинским справочникам или предпочитаете доверять собственным глазам? – девушка уставилась на него, глаза в глаза. – Если хотите выжить здесь, будьте реалистом. Думаете, Тигарден обрадован вашим появлением? Доктор, не обольщайтесь, у вас много врагов.

– Пока не заметил, – проговорил Эрик.

– В таком случае вам придется плохо, если вы не замечаете того, кто стоит у вас за спиной. Т...

Она оборвала себя: впереди стояла охрана из «Сикрет Сервис».

– Знаете, отчего у Джино эти боли? Ему просто хочется, чтобы о нем позаботились. Чтобы с ним обращались, как с малым ребенком. Хочет вернуться в детство, как будто это возможно, чтобы не принимать на себя ответственности взрослого возраста. Понимаете?

– Теоретически – да, – откликнулся Эрик.

За стройными рядами охраны ожидал Джино Молинари, безмолвно лежащий в кровати.

– А ну вставай, – приказала она. – Чего разлегся, скотина?

Открыв глаза, Джино зашевелился.

– А, это ты. Прости, я тут немного прихворнул...

– Хватит! – оборвала Мария. – Подъем! Позорище! Чего ты ждешь, чтобы тебя пожалели? Я и весь народ?

Через некоторое время Джино откликнулся:

– Не думал, что ты прибудешь так скоро.

Он заметил присутствие Эрика.

– Вы слышали ее, доктор? Так всегда: она приходит в самые трудные моменты моей жизни и говорит, что ей вздумается. Может быть, от этого мне так плохо. Она сведет меня в... – он с опаской потрогал изнывающий живот.

– Какие боли... слушайте, что вы в меня вкололи?

«Тебе бы к патологоанатому обратиться», – подумал вконец раздосадованный Эрик.

– Так, если ты в порядке... – начала Мария.

– В порядке, – простонал Молинари. – Сейчас я встану, оставь меня на минуту, Бога ради. – Он зашевелился, пытаясь выбраться из постели. – Сейчас, встаю, если ты так этого хочешь...

– Видите? – обернулась Мария к Эрику. – Только я могу вырвать его из кровати.

– Поздравьте с выздоровлением, – пробормотал Джино, обретая ненадежную позу прямоходящего. – Зачем мне медики, когда есть ты? Но в этот раз мне помог доктор Арома. Его чудесный укол...

И он прошествовал мимо них к шкафу, откуда извлек халат.

– Это он про меня, – прокомментировала Мария. – Хотя сам знает, что я права.

Она скрестила руки на груди, глядя, как облачается секретарь.

– Она здесь всеми заправляет, – пробормотал Молинари, кивнув в сторону Марии.

– И вы всегда ее слушаете? – спросил Эрик.

Молинари рассмеялся.

– Попробуй ее не послушать. Естественно. А вы считаете, должно быть наоборот?

– И что тогда? Небо перевернется?

– Она это может, – усмехнулся Молинари. – С нее станется. Ее особенный талант, который психологи и прорицатели называют «предвидением», заключается в том, что она женщина. Как и ваша, кстати, жена. Мне без Марии не обойтись – она должна постоянно присутствовать. Пусть ругает – она все равно права, потому что помогает мне встать на ноги.

– Симулянт, – прокомментировала Мария. – Я знала это с самого начала.

– Пойдемте со мной, доктор, – обратился к Эрику Молинари. – Есть что посмотреть.

Сопровождаемые охраной из «Сикрет Сервис», они пересекли коридор. Комната, в которую они попали, была демонстрационным залом: на противоположной стороне располагался громадный экран.

– Моя речь, – сказал Молинари, занимая место в кинозале. Он махнул рукой и механик включил видеопроектор. – Завтра это будет транслироваться по всем каналам. Мне нужно ваше мнение.

– Вам нужно мнение доктора?

– Да, именно. Не диктора же.

«Зачем ему потребовалось мое мнение?» – наблюдая, как на экране вырастает изображение Секретаря, подумал Эрик.

Молинари был снят в парадной форме главнокомандующего, с соответствующими регалиями, наградами, шевронами и аксельбантами. Венчала парадный наряд маршальская каска с козырьком, который частично скрывал широкоскулое лицо. Этот мужественный суровый облик совершенно не походил на зрелище, только что виденное Эриком в постели. Джино Молинари предстал с экрана подобным скале, походя на одно из своих изваяний, расставленных по всей планете. Таким Эрик помнил Молинари в молодости, когда Джино только вступил в должность, и груз ответственности еще не раздавил его.

Мол на экране заговорил, и голос его был тем самым голосом из прошлого, десятилетней давности, еще до начала страшной войны.

Молинари со смехом откинулся в кресле.

– Ничего себе зрелище? Ну, как я выгляжу?

– Невероятно, – проговорил Эрик.

С экрана уверенно катилась речь прирожденного политика и оратора, уверенная и спокойная. То, что сейчас восседало рядом, не шло ни в какое сравнение. Молинари на экране не обращался за помощью – он приказывал и руководил, он знал, что делать в период кризиса. Откуда? Как мог инвалид-ипохондрик, сидевший сейчас в кресле рядом с Эриком, обладать такой мощной ментальной энергией, позволявшей ему управлять целой планетой?

Для Эрика это было загадкой, к которой – сейчас, во всяком случае, – он не мог подобрать ответа.

– Это не я, – сказал Молинари. – Двойник.

– Кто он? Откуда взялся?

– Никто. Из ниоткуда. Это робант, изготовленный по заказу фирмой «Дженерал электроникс». Это его первая речь. Забавно полюбоваться на самого себя со стороны: вот они, былые годы.

– Я бы сказал, что ваш двойник больше похож на вас...

– Чем я на Генерального Секретаря? – рассмеялся Молинари. – Это точно. Хотите, открою государственную тайну? Об этом знают лишь четверо, не считая, естественно, «Дженерал электроникс». Однако они никогда не выдадут тайны. Вот она, загадка власти, перед вами. Любое правительство использует подобные штуки. Почитайте историю – это называется политический имидж. Я использую робанта-оратора для достижения нужного эффекта, – взмахнул рукой Секретарь и похлопал Эрика по спине.

Внезапно он посерьезнел.

– Никуда не денешься. Это реальность.

– А кто пишет речи?

– Я. Обрисовываю ситуацию, где мы находимся, точнее – по пути куда. Разум я еще не утратил, – Молинари постучал себя пальцем по лбу. – Но мне действительно нужна помощь.

– Помощь, – повторил Эрик.

– Я бы хотел, чтобы вы встретились с одним молодым человеком. Великолепный начинающий молодой адвокат, состоит в моем штате советников. Он работает без вознаграждения; имя его Дон Фестенбург. Этот человек умеет извлекать смысл из реальности.

– Он и готовит ваши речи?

– Я иногда затягиваю, – продолжал Молинари, как бы не замечая вопроса. – Ну, это известно всем. Но Фестенбург умеет сократить. Он сам составлял программу выступления для этого робанта. Эта речь – мой будущий политический имидж.

Синтетический двойник Молинари на экране между тем продолжал:

– ...и, собрав волю в кулак, представляя славу наших объединенных наций, мы, земляне, представляем собой больше чем просто планету, с которой предстоит считаться не только нашим противникам, но и союзникам, которые...

– Я предпочел бы не смотреть на это, – решил Эрик. Молинари пожал плечами.

– Может быть, вас возмущает подобное зрелище. – он посмотрел на Эрика. – Впрочем, вы, как вижу, приверженец моего идеализированного образа прошлых лет. Предпочитаете оставаться в неведении и заблуждении, – рассмеялся Секретарь. – Впрочем, доктор, как адвокат и священник, должен выстоять перед потрясением, которое иногда преподносит реальность, то есть то, что представляет собой жизнь. Ведь правда жизни – ваш хлеб насущный.

Молинари решительным движением склонился к Эрику, кресло под ним протестующе скрипнуло, отзываясь на непомерный вес Секретаря.

– Я слишком стар и уже не могу блистать речами, вообще непонятно, чем еще могу блистать, кроме как протертыми штанами. Но как вы полагаете, разве это не решение проблемы: внезапное омоложение Секретаря? Или было бы лучше просто сдаться без боя, уступив союзникам?

– Нет, – согласился Эрик. – Это не решило бы проблемы землян.

– Потому я и использую механического двойника, говорящего речи, приготовленные Доном Фестенбургом. Впрочем, пожалуй, для первого раза достаточно.

Лицо Секретаря вновь стало непроницаемым.

– В самом деле, – пробормотал Эрик. – Вполне достаточно.

Похлопав доктора по плечу, Молинари доверительно сказал:

– Никто в Лилии не знает о том, что у меня есть двойник. И Дон Фестенбург не должен знать, понимаете, доктор? Я должен производить на них впечатление. Оставаться человеком-загадкой. Эта речь уже находится в пути в соседние галактики, и скоро Звездная Лилия увидит ее. Хотите правду, доктор? Эта речь на самом деле должна произвести впечатление на их народ, а не на землян. Вас это поразило? Отвечайте честно.

– Еще бы, – сказал Эрик. – Не меньше, чем наше положение, которое вы сейчас осветили.

– Да, – ответил грустным взглядом Секретарь. – Возможно, так оно и есть. Но вы еще не понимаете всего, если бы вы только имели представление...

– Хватит, пожалуй. На сегодня достаточно.

Между тем копия Джино Молинари на экране продолжала в чем-то убеждать народ, призывать к чему-то невидимую аудиторию телезрителей.

– Конечно, конечно, – поторопился Молинари. – Извините, что в первый день нашей совместной работы несколько перегрузил вас своими проблемами. – И снова посмотрел на экран, словно любуясь собой из прошлого.

На кухне Кэт с трудом подняла нож, пытаясь разрезать фиолетовую луковицу, но обнаружила, что это выше ее сил. Она порезала палец и уставилась на него, глядя, как алые капли стекают на запястье. Она уже не могла справиться даже с обычными кухонными приборами. «Чертов наркотик!» С каждой минутой он брал над нею все большую власть.

«И как я теперь смогу приготовить ужин?» – с бессильной досадой подумала Кэт.

Стоявший за спиной Иона сочувственно сказал.

– Надо что-то с вами делать, Кэт.

Он посмотрел вслед женщине, удаляющейся в ванную за пластырем.

– Смотрите, вы и пластыри рассыпали. Даже с этим не можете справиться.

– А вы лучше помогите.

Она молча смотрела, как Иона заклеивает ей палец.

– Это JJ-180, – вырвалось у нее.

Иона вздрогнул:

– В таком случае, я вряд ли смогу вам помочь. Это новый препарат, и против него не выработано противоядия. Придется обзвонить филиалы, не волнуйтесь, мы подключим к этому всех, в том числе и Вергилия.

– Поговорите с ним сейчас.

– Потерпите до завтра. Ваше чувство времени...

– Я не выдержу до завтра. Подохну, понимаете? – озлобленно бросила Кэт.

– Хорошо, – после некоторой паузы сказал Иона. – Я позвоню ему.

– Видеофон прослушивается.

– Кем?

– Агентами Звездной Лилии.

– Это бредовая идея, вызванная наркотиком. У вас паранойя, милочка.

– Я боюсь, – дрожала она. Ее стало трясти от страха. – Они способны на все. Я думала, хоть вы поможете, но от вас никакого толку. Поймите, если сидеть сложа руки и ничего не делать...Что мне поможет, если я буду бездействовать?

– Успокойтесь, вы просто перевозбудились, охвачены паникой. Это характерные признаки поражения мозга JJ-180. Отнеситесь к ситуации трезво. Если это в самом деле JJ-180.

– Вы думаете, я шучу?

– Спокойно, спокойно.

Иона осторожно взял Кэт под руку и проводил до кушетки в гостиной.

– Надеюсь, с вами все будет в порядке, – на побледневшем лице Ионы выступил пот и застыла тревога. – Дайте мне полчаса, Кэт. Господи, если с вами что-то случится, Эрик мне не простит.

Дверь за Аккерманом захлопнулась; он даже не попрощался.

Кэт осталась одна.

Она тут же подошла к видеофону и набрала номер.

– Такси.

Назвав адрес, она повесила трубку.

Через секунду, набросив плащ, она покинула дом, выйдя на ночной тротуар.

Когда подъехало такси-автомат, она назвала адрес из визитки, врученной ей Корнингом.

«Если удастся прочистить мозги новой дозой, я смогу сообразить, что делать дальше и как выйти из этого положения. А теперь я даже не соображаю, что со мной происходит. В таком состоянии ничего хорошего не придумаешь – каждая мысль может оказаться ложной. Я должна прийти в нормальное состояние. Сейчас же все может окончится лишь одним, – с неожиданным отчаянием подумала она. – Я могу либо сидеть сложа руки, либо наложить руки на себя». Еще несколько часов она продержится, – может быть, – а потом поминай как звали, Иона уже не успеет помочь.

Хорошо, что она сказала ему про JJ-180, иначе бы ей от него не избавиться. А теперь она свободна от назойливых приставаний и может ехать к Корнингу. Правда, зная, что с ней происходит, они уж точно не отпустят ее в Шайенн к Эрику. Может, лучше всего сорваться туда прямо сейчас, не возвращаясь домой? Как только удастся разжиться капсулами. И гори оно все синим пламенем!

Надо же, как ее развезло после одной дозы. Или двух? Сколько она принимала? И что будет дальше, когда начнутся новые ломки?

Будущее было мрачным настолько, что не хотелось о нем думать. Будущее – не для нее, ей остался только путь в прошлое.

– Приехали, мисс.

Такси приземлилось на посадочной стоянке, расположенной на одной из крыш.

– С вас доллар двадцать центов и двадцать пять центов на чай.

– Подавись ты своими чаевыми, – сказала Кэт, открывая сумочку. Руки у нее тряслись, и она едва смогла отсчитать деньги.

– Охотно, мисс, – с готовностью откликнулся автомат.

Уплатив, она выбралась из машины. В каком захолустье обитают эти лильцы! Какая-то тусклая вывеска указывала на вход. Наверное, пытаются замаскироваться под обычных землян. Единственным утешением было то, что пришельцы из звездной Лилии так же проигрывали в войне. В данный момент, учащая шаги, Кэт испытывала к ним не только ненависть, но и презрение.

В таком расположении духа она была готова к встрече.

Позвонив в дверь, Кэт подождала.

Открыл сам Корнинг. У него за спиной она заметила еще нескольких пришельцев. Видимо, проходило совещание, а она их потревожила. Опять не вовремя!

– Миссис Арома, – Корнинг обернулся к остальным. – Не правда ли, восхитительная фамилия? Заходите, Кэт. – Он распахнул перед ней дверь.

– Вынесите мне сюда, – она осталась в коридоре, не переступая порога. – Я зашла по дороге в Шайенн. Думаю, вам приятно это услышать. Так что не будем понапрасну тратить время. – Она протянула руку.

Тень жалости – невероятно! – скользнула по лицу Корнинга. Однако это не укрылось от глаз Кэт, и ничто в этот день не потрясло ее сильнее. Если даже пришелец сочувствует ей... сердце Кэт сжалось. «Докатилась! Должно быть, я на верной дороге к концу. Сколько мне осталось?».

– Моя привычка к наркотику – вещь поправимая, – заявила она, не позволяя пришельцу наслаждаться ее страданиями. – Вы, как я недавно узнала, обманывали меня: JJ-180 синтезирован на Земле, а не нашими врагами. И рано или поздно мне помогут. Так что вы мне не страшны.

Кэт ждала, пока Корнинг вынесет капсулы. Ей хотелось сбить с него спесь; он определенно несколько стушевался;

Один из пришельцев, лениво посмотрев на нее, заметил:

– Вы можете сплавлять этот наркотик нам хоть десятилетиями, но в Звездной Лилии никто на него не купится.

– Верно, – сказала она. – В этом и состоит ваше отличие от людей. Наружность у нас одинаковая, но мы внутри слабы, а вы крепки. Господи, как же я вас ненавижу! Куда же он запропастился?

– Сейчас вернется, – успокоил пришелец и заметил товарищу: – А она забавная.

– Забавная, как зверек. Тебе нравятся забавные зверюшки? Может, поэтому ты подписался служить на Земле?

Вернулся Корнинг.

– Кэт, я дам вам три капсулы. Больше одной за раз не принимайте, иначе из-за токсичности препарата может наступить остановка сердца.

– Ладно, – она взяла капсулы. – Принесите стакан воды или чего-нибудь, чтобы запить.

Он вынес ей стакан и подождал, неприязненно наблюдая, как она глотает капсулу.

– Я принимаю только для того, чтобы прочистить мозги и найти выход, – пояснила она. – У меня есть друзья, которые помогут мне. Но в Шайенн я поеду, потому что таков наш договор. Вы можете назвать кого-нибудь, у кого я там смогу доставать дозу?

– У нас там нет никого, кто мог бы вам помочь. Боюсь, придется вернуться, как только закончатся эти три капсулы.

– Значит, до Шайенна ваши щупальца пока не дотянулись.

– Думаю, нет, – хладнокровно отвечал Корнинг, которого ничуть не испугала ее атака.

– Прощайте, – сказала Кэт, отходя от двери. – Боже, до чего вы омерзительны. Для чего вся эта конспирация, чего вы добиваетесь, – она осеклась, понимая, что все слова напрасны. – Вергилий Аккерман уже знает о том, что со мной приключилось, и уж он этого так не оставит. Ему плевать на вас, потому что он большой человек.

– Все правильно, – закивал Корнинг. – Поддерживайте в себе эту утешительную иллюзию. Все равно вы никому ничего не расскажете, потому что тогда не получите капсул. Не следовало говорить об этом и с Аккерманом, но за это я вас прощаю: вы ведь были в ужасном состоянии, страдая без дозы. Мы знали, что этот момент наступит. Вас охватила паника. В общем, удачи, Кэт. Думаю, мы скоро о вас услышим.

– Ты не будешь давать ей дальнейших инструкций? – выглянул из-за плеча Корнинга другой пришелец, в противогазе, напоминающем харю земноводного.

– Ей уже пора, – отмахнулся Корнинг. – С нее хватит. Видишь, в каком она состоянии?

– Ну тогда поцелуй ее на прощание, Или, если это не доставит ей удовольствие...

Дверь захлопнулась у Кэт перед носом.

Секунду она постояла и пустилась в обратный путь. Странно, она все больше терялась в действительности, наступала какая-то дезориентация. Если ей удастся добраться до такси, это будет чудом. Главное – залезть в такси. «Господи! – пронеслось в голове. – Что же они со мной делают? Мне надо лечиться, но я не смогу, пока не кончатся эти капсулы. И тогда я приду за новыми». Капсулы были словно живыми существами, и в то же время несли в себе разрушение. «Что за мерзость, – подумала она, – выбираясь на крышу и высматривая в ночном небе красный маячок автотакси».

Вскоре Кэт удалось поймать машину, забраться внутрь и направить водителя в Шайенн, – когда наркотик начал действовать. Первое чувство было обескураживающим. Все в мире вдруг показалось ей странным.

Порез исчез. Кэт озадаченно осмотрела палец: никаких следов. Ни шрама, ни царапины. Палец был таким, как прежде, словно время вернулось назад, не было и пластыря, который наклеивал Иона.

– Посмотрите, – сказала женщина системе управления, протягивая руку. – Вы видите какие-нибудь следы? Невероятно, но часа полтора назад я порезалась.

– Нет, мисс, – сообщило такси, выруливая над ровной пустыней Аризоны и направляясь к северу, в сторону Юты. – Ваша рука совершенно цела.

Вот, значит, как действует препарат, стала догадываться Кэт. Вот почему он превращает людей и вещи в ничто, в невещественные субстанции. Это не магия, скорее нечто вроде галлюцинации. Порез на самом деле исчез с руки – и это не иллюзия. «Интересно, я потом это вспомню? Но с каждым разом капсулы начинают действовать все сильнее, меняя реальность».

– У вас есть ручка? Карандаш? – спросила она водителя.

– Пожалуйста, мисс, – в лоток выпал блокнот с заткнутой в него ручкой.

Морща лоб, Кэт старательно написала:

JJ-180 каким-то образом перенес меня в прошлое, до того момента, как я порезала палец.

– Какой сегодня день?

– 18 мая, мисс.

Перед ней был чистый листок с невынутой ручкой, помещенной в гнездо. Странно, она же только что писала.

Кэт сделала еще одну попытку:

JJ-180 перенес меня.

Она явно помнила, что закончила предложение. Странно.

– Слушайте, такси, – заговорила Кэт, совладав с собой. – Что я только что у вас спрашивала.

– Число.

– А до этого?

– Вы попросили карандаш и бумагу, мисс.

– А еще раньше?

Водитель озадаченно замолк. Хотя, возможно, ей это лишь казалось.

– Нет, мисс, больше вы ничего не говорили.

– О моей руке?

Тогда понятно, наверное, у такси что-то замкнуло.

– Нет, мисс, – проскрипела машина.

– Благодарю, – сказала Кэт и откинулась на сиденье, озадаченно потирая лоб. Значит, действительно со временем происходят загадочные вещи, в которые вовлечена она и окружающие предметы.

– Мисс, полет продолжается уже несколько часов, не желаете развлечься, посмотреть телевизор? – извиняющимся тоном сообщило такси, словно желая как-то оправдаться – Экран прямо перед вами, только нажмите на педаль.

Кэт надавила носком в самом деле оказавшуюся под ногами педаль, и экран тут же ожил. На нее смотрело с экрана знакомое лицо их лидера, Джино Молинари, который выступал с речью.

– Этот канал вас устраивает? – продолжало лебезить такси.

– Еще бы меня не устраивало, – ответила она. – Когда генеральный секретарь выступает, его речь транслируют по всем каналам.

– Таков закон.

Что-то в выступлении показалось ей странным. Молинари был заметно моложе. Да, именно таким она помнила его в детстве: энергичным, подтянутым, со сверкающим взором. На экране сиял облик человека-легенды, сумевшего пробиться к высшим эшелонам власти.

Неужели JJ-180 уносит ее дальше в прошлое? Ответа не было.

– Вам нравится смотреть Молинари? – поинтересовалось такси.

– Да, мне нравится смотреть.

Как будто сам по себе «Молинари» был какой-то программой, ток-шоу или еще чем... Впрочем, так, наверное, и было, хотя бы отчасти, – ведь именно в этом человеке сейчас сосредоточились надежды всех землян.

– Осмелюсь побеспокоить – продолжало такси. – Как вы думаете, этот многообещающий лидер, наверное, в скором времени займет пост Генерального Секретаря ООН?

– Отвяжись со своими дурацкими расспросами, глупый автомат. Молинари уже несколько лет назад занимает этот пост.

Точно, в машине что-то заклинило.

– Извини, конечно, – поправилась Кэт: ей стало стыдно за срыв. – Но где ты все это время был, ржавел в гараже?

– Нет, мисс. Всегда на работе. Я давно на службе. А вот вы, судя по голосу, неважно себя чувствуете. Может, вам требуется медицинская помощь? Сейчас мы над пустыней, но скоро достигнем Сент-Джорджа, штат Юта.

Кэт вновь почувствовала внезапное раздражение.

– Вот еще! Я вполне здорова.

Однако такси было право, наркотик теперь целиком господствовал над ее телом. Кэт ощутила приступ дурноты и схватилась за виски, словно пытаясь удержаться в реальности. «Спокойно, – пронеслось в голове. – Только не паниковать».

– Мисс, вы не повторите еще раз, куда мы летим, – внезапно подала голос машина. – Я что-то запамятовал. – Внутри механизма такси озабоченно защелкали контакты. – Помогите мне, пожалуйста.

– Я не знаю, куда направляешься ты, – огрызнулась Кэт. – Это твое личное дело, думай сам. А не можешь, то просто лети вперед, вот и все.

Какое дело, куда лететь!

– Кажется, начинается с «Ша», – с надеждой спросило такси. – Или с «Че»?

– Чикаго.

– По-моему, другое. Впрочем, если вы уверены, – такси стало разворачиваться в противоположную сторону. Механизм задребезжал.

«Мы оба с тобой в этой наркотической фуге, – поняла Кэт. – . Вы ошиблись, мистер Корнинг, дав мне этот наркотик и оставив меня без присмотра. Корнинг? Кто такой Корнинг?».

– Я знаю, куда мы летим, – в Корнинг.

– Такого места нет на карте.

– Должно быть, – ее охватила паника. – Проверь еще раз.

– Нет такого географического пункта, честное слово.

– Значит, мы заблудились. Боже мой, это ужасно. Я непременно должна сегодня быть в Корнинге, а такого места нет даже на карте – что мне делать? Пожалуйста, не бросайте меня, вы же видите, в каком я состоянии.

– Минутку, мисс, я свяжусь с диспетчерской службой в Нью-Йорке. – Через некоторое время он растерянно пробормотал: – Мисс, в Нью-Йорке нет диспетчерской службы воздушных такси.

– А что там вообще есть?

– Только радиостанции, уйма разных радиостанций, но нет ни телевизионных передач в эфире, ни коротковолновых станций. Я поймал станцию, на которой звучит нечто под названием «Мэри Мерлин» в сопровождении фортепианной пьесы Дебюсси.

Кэт хорошо знала историю: в конце концов, это было ее, собирателя древностей, работой.

– Ну-ка дайте послушать, – распорядилась она. Такси включило радио – и в следующую секунду Кэт услышала женский голос, рассказывающий историю о страданиях другой женщины. «Нет, им не разбить меня изнутри, я знаю прошлое так же хорошо, как настоящее», – подумала Кэт.

– Отставьте эту передачу, – бросила она. – И держите курс прямо.

И Кэт стала внимательно слушать мыльную оперу в несущемся вперед такси.

Глава восьмая.

Вопреки природе и здравому смыслу светало Такси потихоньку сходило с ума, в панике восклицая:

– Нет, вы видели, мисс? Внизу на шоссе – древний наземный автомобиль!

Такси спустилось ниже, чтобы Кэт смогла оценить.

– Вижу, – откликнулась Кэт. – Форд тысяча девятьсот тридцать второго года. Таких моделей давно нет, их пережило несколько поколений.

Кэт быстро соображала, оценивая происходящее.

– Так, мне нужно выйти.

– Где? – такси решительно не понравилась ее идея.

– Вон в том городке впереди. Посади на какую-нибудь крышу.

Она почувствовала внезапное спокойствие. Теперь понятно, что все дело в наркотике. Так будет продолжаться, пока JJ-180 не выработает свой ресурс в обменных процессах и не выведется из нервных клеток мозга. JJ-180 захватил ее врасплох, но в конечном счете она так же неожиданно вернется в свое время.

– Мне нужно найти банкомат, – сказала она. – И не выключай счетчик.

Тут Кэт поняла, что у нее нет денег этого времени, старинных долларов образца тридцатых годов. Без денег здесь все под запретом. Что она может в таком случае сделать? Позвонить президенту Рузвельту и предупредить о Перл-Харборе, пришло ей в голову. Изменить ход истории. Может, тогда не изобретут атомную бомбу.

Кэт ощутила себя совершенно бессильной, и в то же время наделенной могущественной властью. Ведь она здесь человек из будущего. Ее охватили смешанные чувства. Может, захватить отсюда какой-нибудь артефакт для Вашинга-35?

– Постой, – задумчиво пробормотала Кэт. – Вергилий Аккерман был в это время маленьким мальчиком? Значит... Что это значит? – воспрянула она.

– Ничего, – ответило такси.

– Теперь Вергилий у меня в руках, – она открыла сумочку. – Я дам ему что-нибудь, к примеру, доллары. Назову даты, когда США будет вступать в войну, и Вергилий сможет использовать эти знания. Например, играть на бирже. Найдет, в общем, что делать, он всегда был смышленым мальчуганом, намного умнее меня.

Господи, но что Кэт может сделать? Объяснить Вергилию устройство какого-нибудь прибора, чтобы он мог его изобрести и запатентовать? Посоветовать ставить на боксера Джона Луиса в каждом поединке? Купить землю в Лос-Анджелесе, которая скоро вырастет в цене? Что можно рассказать восьми-девятилетнему пацану, когда знаешь все происходящее на сто двадцать лет вперед?

– Мисс, – погрустневшим голосом напомнило такси о своем существовании. – У меня горючее на исходе.

Кэт покрылась ледяным потом.

– Но у вас же его на пятнадцать часов!

– Бак был неполный, – неохотно призналось такси. – Моя вина. Простите. Я как раз ехал на заправку, когда вы меня остановили.

– Проклятая бандура! – в ярости воскликнула Кэт.

Ничего не поделаешь, до Вашингтона тысяча миль, и им туда не добраться. А такси заправки нужен высококачественный протонекс лучшей очистки, которого не сыщешь в этом веке.

Однако такси подбросило ей другую идею. Протонекс – лучшее горючее всех времен и народов – добывалось из морской воды. Надо было набрать бутылочку протонекса из бака такси и послать отцу Вергилия Аккермана, попросив отдать жидкость на анализ.

Нет, она не сможет послать письмо: у нее даже нет денег на марки. В кошельке Кэт имелось отделение, в котором пряталось несколько мятых почтовых марок, но все они были из ее эры, из две тысячи пятьдесят пятого года.

– Черт! – выругалась Кэт про себя. – Все в моих руках – а я ничего не могу сделать!

– Как я могу отправить письмо в чужом времени, когда таких марок не существовало? – пожаловалась она такси. – Скажите мне, как?

– Пошлите письмо без марки и обратного адреса, мисс, – посоветовало такси. – Тогда марку приклеят на почте.

– Верно, – сказала Кэт. – Как я сразу не догадалась!

Однако протонекс в конверте не отправишь, придется идти на почту и запаковывать бандероль.

– Скажите, есть у вас какие-нибудь транзисторы в вашей микросхеме? – спросила Кэт у такси.

– Есть – отвечала машина. – Но без транзистора я не смогу пользоваться рацией. – Еще я вынужден буду включить транзистор в счет: это очень дорогая деталь, потому что...

– Заткнитесь, – оборвала Кэт. – И приземлитесь в этом городе.

Она торопливо написала на листке:

«Вергилий Аккерман, это радиодеталь из будущего. Не показывай ее никому до тысяча девятьсот сорокового года. Потом принеси в Корпорацию Вестингауза или в „Дженерал электрик“ или любую другую фирму. Это сделает тебя богатым. Я Кэтрин Арома. Запомни меня, мы встретимся в будущем».

Такси осторожно опустилось на крышу офисного здания в центре небольшого городка. С тротуара смотрели несколько зевак, разряженных в нелепые костюмы из прошлого.

– Садитесь на землю, – приказала Кэт. – В этом веке нет посадочных площадок на крышах. Теперь мне нужен почтовый ящик.

Поискав в сумочке, Кэт достала конверт, набросала на нем адрес Вергилия, который знала по Вашингу-35, и запечатала, положив в него письмо вместе с транзистором. Под днищем такси медленно ползли старинные авто.

Вскоре Кэт нашла почтовый ящик, такой же допотопный, как и все остальное. Опустив конверт, она остановилась перевести дыхание.

Итак, она обеспечила экономическое будущее Вергилия, а значит, и ее собственное.

«И пошел ты к черту, Эрик Арома, ты мне больше не нужен, – подумала она».

Но тут же с отвращением поняла, что выйти замуж за Эрика все же придется, иначе у нее не будет фамилии – и Вергилий не узнает ее в будущем. Ведь она подписалась фамилией Эрика. Кэт прикусила губу. Перед ней грандиозные возможности человека из будущего, но она никак не может ими воспользоваться.

Медленно Кэт вернулась к припаркованному такси.

– Мисс, вы не поможете мне отыскать горючее? – обратилось к ней такси.

– Здесь ты не найдешь никакого горючего, ответила Кэт. – Ситуация раздражала ее все больше. – В лучшем случае низкооктановый шестидесятый бензин. Сомневаюсь, что тебе он пригодится.

Прохожий в соломенной шляпе, мужчина средних лет и среднего возраста, замер при виде робота-такси из две тысячи пятьдесят второго года.

– Леди, что это? Испытание новой секретной игрушки Военно-Морских сил?

– Да, – отозвалась Кэт. – Это наш подарок нацистам.

На почтительном расстоянии от Кэт начала собираться толпа.

– Запомните эту дату: седьмое декабря сорок первого года, – сказала Кэт, забираясь в такси, и захлопнула дверцу. – Поехали. А то я им такого расскажу... Впрочем, вряд ли они оценят, эти провинциалы среднего Запада.

Городок, судя по всему, находился между Канзасом и Миссури. Кэт терпеть не могла провинциалов.

Такси стало набирать высоту, а Кэт продолжала размышления.

«Если бы пришельцы увидели Канзас тридцать пятого года, они вряд ли стали бы завоевывать Землю. Или даже вступать в контакт с землянами: игра не стоила свеч».

– Сядьте где-нибудь в поле, – бросила она такси. – Надо дождаться момента, когда действия препарата иссякнет, тогда мы вернемся в настоящее.

Наверное, оставалось недолго: она уже ощущала призрачность происходящего вокруг. Как и в первый раз.

– Вы шутите? – переспросило такси. – Неужели возможно, чтобы мы...

– Проблема не в том, чтобы вернуться в наше время. А в том, чтобы оставаться под воздействием наркотика, пока не успеешь сделать что-то полезное, – оборвала Кэт. – Однако наше время истекло.

– Что за наркотик, мэм?

– Не твое поганое дело, – ответила Кэт. – Ты просто механическое ничтожество с контактами и проводами вместо плоти и крови, к тому же чересчур любопытное.

Она закурила сигарету и откинулась в кресле, чувствуя, как тело наливается усталостью. Трудный денек – и главное, она знала, что худшее впереди.

Молодой человек с желчным лицом с преувеличенной бодростью ответил на рукопожатие Эрика. Это наводило на подозрения.

– Очень рад нашему знакомству, доктор. Моя фамилия Фестенбург.

Тот самый помощник Секретаря, который редактирует его речи.

– Как вы сказали?

– Дон Фестенбург, – он улыбался.

Молодой человек имел довольно рыхлую комплекцию, но вопреки внешней несостоятельности он излучал силу. Не такую, какой обладал Секретарь Молинари в лучшие годы жизни, – у Фестенбурга была иная энергия. Подобные люди легко поднимаются на вторые роли; перед Эриком стоял типичный «серый кардинал». Заместитель по психологической работе с населением, психотропный лидер, начальник штаба, замполит и так далее – в разные времена таких людей называли по-разному.

Эрик думал об этом, наблюдая за Фестенбургом, который взбивал себе коктейль в шейкере, сладко улыбаясь. От коктейля он отказался. С такими людьми нужно держать ухо востро, поэтому расслабляться не хотелось.

– Поскольку наш разговор протекает конфиденциально, я хочу открыть вам кое-то, доктор Арома, – продолжал Дон Фестенбург. – Я догадываюсь, что у вас на уме; несмотря на телосложение пингвина, я достаточно чувствителен. Этот вялый придурок, этот конченый иппохондрик, которого вы видели, вовсе не Джино Молинари. Это робант, механический двойник. А энергичная фигура, которую вы смотрели по телевизору, – живой человек. Понимаете? Живее всех живых. Весь маскарад затеян ради того, чтобы ввести в заблуждение наших дорогих союзничков-лильцев.

«Вот те на, – подумал Эрик. – Вот это оборот».

– Но как?..

– Пришельцы должны видеть слабость нашего лидера и не бояться нас. В противном случае землянам придется плохо. Если они сожмут кулак, в котором держат нас...

После паузы Эрик выдавил:

– Невероятно...

– Однако факт есть факт, – пожал плечами Дон Фестенбург. – Это любопытная идея из башни из слоновой кости, интеллектуальная позиция. Посмотрите на все с моей стороны, и вам многое станет ясно.

– Однако вы утверждаете нечто противоположное тому, что говорил Молинари. Кого же мне, простите, лечить? Робант не нуждается в моей опеке, а этот, второй, по телевизору, – тем более лишен необходимости обращаться к услугам трансплантолога. Что я в таком случае здесь делаю, и зачем меня приняли на работу?

Дон Фестенбург приблизился к Эрику, мотая содержимое бокала, как будто собирался выплеснуть коктейль ему в лицо. Эрику показалось, будто дохнуло спертым воздухом из шкафа, в котором хранился скелет.

– Хочу сказать еще раз: так МОЖЕТ БЫТЬ. Крошка предположений – пища для ума. Пока не узнаете Джино Молинари ближе, вы не догадаетесь о том, что происходит на свете. Его медицинская карточка тоже может быть чьим-то сочинением, как и его речи, которые, как вы знаете, пишу я.

Он подмигнул:

– Как вам такой оборот событий, доктор? Или думаете, я выжил из ума: играю с вами в кошки-мышки, жонглирую идеями? Вы так подумали? Что ж, может быть, и так. Но вы неспособны доказать мою неправоту, поскольку... – он сделал наконец большой глоток из бокала и скорчил улыбку: – вы сами видели эту запись.

– Но вы же сказали, что я смогу убедиться во всем, как только проведу медицинское обследование Секретаря, – начал Эрик, «Скорее бы», – пронеслось в голове. – Так что, если вы позволите, я хотел бы откланяться. Я пока не устроился на новом месте.

– Погодите, еще не все. Ведь вы видели только запись. А где этот человек – или робант, – выступавший с экрана? Доктор, а вы знаете, что в средние века при дворе держали людей, живших в бутылках, всю жизнь проводя в стеклянных стенках? Их помещали туда детьми, и они вырастали карликами. Сейчас иные времена, однако Шайенн – современный королевский двор, и здесь тоже есть чем полюбоваться. Возможно, вас заинтересует, как профессионала, в чисто медицинском отношении...

– Мне кажется, все, что я увижу, не укрепит мою мысль остаться в Шайенне, – отвечал Эрик таким же любезным тоном. – Так что, говоря начистоту, не знаю, стоит ли, в самом деле...

– Погодите, – схватил его за руку Дон Фестенбург, видя, что доктор направляется к выходу. – Просто я хочу показать вам кое-что, имеющее непосредственное отношение к нашему разговору. Так сказать, материальное подтверждение. Оно совершенно безопасно, герметично закупорено, как средневековые уродцы, к тому же плавает в растворе. Пойдемте?

Дон Фестенбург распахнул перед Эриком дверь.

Сунув руки в карманы свободных, чуть мешковатых брюк, он направился по коридорам Белого Дома.

– Нижний уровень, комната «3-С», – бросил он через плечо.

Они остановились перед металлической бронированной дверью с табличкой.

ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦПРОПУСКАМ. ВЫСШИЙ УРОВЕНЬ СЕКРЕТНОСТИ.

Дверь охраняли два майора из «Сикрет Сервис».

– Джино доверяет мне, – сообщил Дон Фестенбург. Сунув карточку в электронный замок, он подождал, пока дверь ответит жужжанием и распахнется перед ними.

– Прошу вас. Только предупреждаю: я воздержусь от разъяснений того, что вы увидите.

В центре мрачной холодной комнаты, как бы утопавшей в морозном сером тумане, стоял стеклянный ящик. Как и утверждал Фестенбург, герметически закупоренный. Слышалось жужжание мотора холодильной установки, перегонявшей жидкий газ.

– Взгляните, – вдруг сказал Дон Фестенбург.

Невольно остановившись, Эрик прикурил дрожащей рукой сигарету и подошел ближе.

Там, в хрустальном гробу, словно подвешенное в воздухе, плавало тело Джино Молинари. Лицо его исказила агония. Он был мертв, это определялось невооруженным глазом. Умерщвлен секретарь ООН был каким-то архаичным оружием – скорее всего, огнестрельным, – о чем красноречиво свидетельствовали кровавые раны. В теле зияло несколько дыр, и прорванная пулями униформа цвета хаки была запятнана высохшей кровью. Руки были подняты и устремлены вперед – словно в последний момент человек пытался остановить убийц.

Перед Эриком, несомненно, предстал факт политического убийства: тело было прострелено пулями, отчего конвульсивно изогнулось, едва не разорванное на части. «Какой дикий, варварский способ умерщвления, – подумал Эрик. – Однако нельзя не признать – крайне действенный и эффективный».

– Ну как? – подал голос стоявший сзади Дон Фестенбург. – Как вам экспонат номер один нашего паноптикума? Давайте предположим, что перед нами робант, дожидающийся момента, когда он понадобится Джино, точно так же сконструированный в «Дженерал Электроникс».

– Но зачем это Молинари?

– Причин может быть несколько, почесав кончик носа, сказал Дон Фестенбург. – К примеру, на случай неудачного покушения на жизнь секретаря. Экспонат может быть выставлен как доказательство его смерти, чтобы ввести противника в заблуждение. Есть вероятность, что Джино намеревается рано или поздно отойти от дел, и готовит себе достойный уход: с покушением и легендарной смертью на глазах у народа. Так сказать, стать памятником при жизни.

– И вы уверены, что это робант?

– Я ни в чем не уверен, – холодно сказал Дон Фестенбург. – Я и думать не смею о том, что это – или кто это – на самом деле. Понимаете?

Дон Фестенбург отрывисто кивнул. В помещение вошли майоры службы «Сикрет Сервис», охранявшие вход в паноптикум. Эрик понял, что удовлетворить любопытство ему не удастся: тело осмотреть не позволят.

– И давно он здесь?

– Это известно одному Джино, а уж он, будьте уверены, никому не раскрывает своих тайн. На вопросы он отмалчивается и лишь лукаво усмехается в ответ. «Погодите, Дон, эта штука нам еще ох как пригодится, – говорит он мне в своей загадочной манере».

– Но если это не робант...

– Тогда это Джино Молинари собственной персоной, растерзанный градом пулеметной очереди. Примитивное, давно вышедшее из моды оружие, однако оно не дает ни малейшего шанса восстановить организм методами трансплантационной хирургии, – Дон Фестенбург поднял указательный палец. – Видите, повреждена черепная коробка? Часть мозга безвозвратно утеряна. Если бы это был он, не удалось бы восстановить его и вернуть к жизни, никакими методами, разве что клонировать бездумную куклу из плоти. Короче говоря, те, кто устроил покушение, знали, чего добивались, – и добились своего. Итак, вопрос: если это Джино, то откуда он взялся? Из будущего? Если мы поверим в сказки о веществе, сотворенном в одном из филиалов вашей фирмы... то очень может быть, что дело обстоит именно так. А вы что думаете на этот счет? – Фестенбург с интересом уставился на Эрика.

– Ничего, – признался Эрик. Ему были известны только слухи.

– В любом случае, это труп, – сказал Фестенбург. – И день за днем он приводит меня во все большее смятение, не дает мне спокойно жить, ставит все новые и новые загадки. Может, это Джино, которого убили в параллельном мире агенты Лилии? – судя по мрачным оттенкам в голосе, Дон Фестенбург больше не шутил. – Возможно, это альтернативный мир, в котором Земля не вступила в войну на стороне Звездной Лилии, и секретаря убили агенты их контрразведки. И тогда Джино пытается отыграться, взять реванш в этом мире... как вы думаете, доктор? Может такое существовать в действительности? Медицина допускает подобное?

«Допускает: двери психушки открыты для всех», – подумал Эрик. А сам ответил:

– Я слишком мало знаю об этом препарате, чтобы делать выводы...

– Очень жаль. Я надеялся, что хотя бы вы раскроете мне глаза на происходящее. Разочарован. Ведь вы беседовали с Молинари. Для этого я, собственно, и привел вас сюда. Хорошо, попробуем подойти к делу с логической стороны. Предположим, перед нами настоящий труп, из данного измерения, не имеющий ничего общего с этой магией – путешествиями во времени и прочим, – Дон Фестенбург замялся, не уверенный в своих рассуждениях. – В таком случае напрашивается убийственный вывод...

– Продолжайте, – напряженно сказал Эрик, который, казалось, сам начал догадываться.

– Нет никакого Джино Молинари!

Эрик хмыкнул.

– Неплохо придумано.

– Все они робанты. Один с программой здорового и энергичного человека, выставленный на обозрение народу. Второй изображает больного, полумертвеца, для успокоения врагов и так называемых «союзников». И третий – истинный труп в хрустальном гробу – для того, чтобы предъявить в нужный момент, когда игра будет кончена.

Дон Фестенбург ораторским жестом показал на стеклянный ящик с «заморозкой» в подтверждение своих слов.

– И неизвестно, не появятся ли другие варианты Джино Молинари. Логично? Могу себе представить, какие будут двойники. Как думаете?

– Вероятно, здоровяк, супермен, – предположил Эрик. – Такого не хватает в этой логической цепи. На случай, если потребуется доказать миру, что секретарь выздоровел. Кстати, вы читали его историю болезни?

– Само собой, – кивнул Дон Фестенбург. – Кстати, еще одна интересная деталь бросается в глаза при чтении этого прелюбопытного в своем роде документа. Все анализы брались со стороны: никто из медицинского штата, включая Тигардена, не имеет к ним ровным счетом никакого отношения. Я проверял, не трудитесь спрашивать нашего старого больного доктора, он и так на грани помешательства от того, что происходит вокруг. И вас, доктор, ни к каким обследованиям не подпустят, даже не думайте. Все, что вам остается, – ваши «умные приборы», которые лечат тело без вашего вмешательства. Вы можете прикасаться к телу Молинари годами, но вам не дадут проникнуть внутрь.

– У вас очень... развитое воображение, – заметил Эрик.

– Это не имеет отношения к делу. У вас, думаю, тоже вращается в голове немало идей, как все это объяснить.

– Ваш ум повышенно возбудим.

– Имеете в виду щитовидку? Да, по цвету моего лица вы вправе вынести подобный диагноз. Но не путайте причину и следствие. Все мои предположения основаны на фактах, – подчеркнул Дон Фестенбург. – Я хочу знать, кто такой Джино и к чему он стремится, чего добивается. Это человек необычайно хитрый и дальновидный, незаурядного склада ума. С возможностями, которые дает должность, с экономическими и человеческими ресурсами, которые находятся в его распоряжении, он способен на многое. Но при этом на стороне Молинари всего одна вшивая планетка, в то время как у них – целая звездная империя, включающая двенадцать планет и восемь лун. Вы сами знаете, доктор, это не дает ему покоя; ситуация вгоняет его в гроб. Понимаете, о чем я? Теперь главный вопрос: что позволяет ему оставаться живым? Вот истинное чудо.

– Думаю, вы правы.

Становилось яснее, почему Молинари принял его на работу.

– А с этой нимфеткой уже встречались?

– Вы имеете в виду Марию Райнеке?

– Только представьте себе, когда планета на грани гибели, Молинари, зная, что мы обречены, что достанемся ригам, если Звездная Лилия не предпримет чего-нибудь, – заводит себе Лолиту. Наглую, надменную, самоуверенную кокотку с изломанной неустойчивой психикой подростка и маньячки. Вы же видели, наверное, как она поднимает его из постели? Как заводную куклу. Вы слышали о дзене, доктор? Так вот, это один из коанов, или парадоксов, потому что Мария должна была стать последней соломинкой, которая утопит Джино. Невольно пересмотришь всю жизнь человеческую: ведь мы никогда не знаем, что такое последняя капля, та, что переполняет чашу. За ней может последовать нечто совершенно новое и невообразимое. Честно говоря, я Марию терпеть не могу, – Дон Фестенбург поморщился при одной мысли о Марии Райнеке. – Она отвечает мне взаимностью, с такой же интенсивностью. Нас связывает только общее дело.

– Какое же?

– Мы оба работаем на Джино. Разве вы не видите результатов?

– Интересно, а Мария видела пленку со здоровым Молинари?

Дон Фестенбург посмотрел на Эрика округлившимися глазами:

– А что? Хорошая мысль. Может, ей стоило бы на него полюбоваться. Впрочем, это меня не касается. Кстати, доктор, к моей теории, что на записи может быть не робант, а человек, магнетический, харизматический лидер. Если Мария увидит его – другие Молинари просто исчезнут, потому что на пленке существует именно такой Молинари, каким Мария хочет видеть Джино в жизни.

«Интересно, а как к этому отнесся бы сам Молинари?» – подумал Эрик. Вероятно, это объясняло, почему Секретарь так долго держит карту с двойником в рукаве.

– Одно только не дает мне покоя: если он робант, как Мария до сих пор не обнаружила этого?

– То есть?

– Как бы помягче выразиться... неужели она могла не заметить, что на протяжении довольно-таки долгого времени является любовницей побочного продукта компании «Дженерал Электроникс»?

– Доктор, меня это начинает утомлять, – поморщился Дон Фестенбург. – Давайте закончим дискуссию. Вам пора осваиваться на новом месте, обустраивать быт, а мне... тоже пора возвращаться к неотложным делам.

Офицеры из «Сикрет Сервис» расступились.

– Я все же не могу поверить... поскольку лично встречался с Джино Молинари и...

Фестенбург обернулся от дверей.

– Но не встречались с тем, кто снят на пленке, – спокойно возразил он. – Который, быть может, происходит из другого мироздания, в котором Земля способна отразить заговоры и агрессию внешних противников и лукавых союзников. Трое или даже четверо Молинари могут составлять целый военный совет. Ничего мыслишка? Представляете, что они способны выработать, к каким результатам прийти? Один ум в четырех ипостасях.

– Как вы разбежались. Не забывайте, что один уже труп.

– Не имеет значения, – Дон Фестенбург снова предупреждающе поднял палец, даже напутственно как-то поднял. – Главное – опыт. – И, переступая порог, добавил: – Одна только встреча с инвалидом произвела на вас огромное впечатление, согласитесь.

– Да уж.

– То-то.

На пороге появился служащий-робант в униформе.

– Доктор Арома, вас срочно желает видеть Генеральный Секретарь Джино Молинари. Мне поручено проводить вас в его кабинет.

– Ой, – сказал Дон Фестенбург, нервничая. – Кажется, я вас задержал.

Эрик без слов проследовал за робантом по коридору к лифту. Он интуитивно чувствовал, что вызов не просто так.

Молинари ждал его в кабинете, сидя в инвалидной коляске на колесиках, с посеревшим, осунувшимся лицом.

– Где вы были? – пожаловался он. – Впрочем, не имеет значения. Доктор, ожидается срочная конференция: прибыли полномочные представители Лилии, и вы должны присутствовать на ней. Я чувствую себя не совсем хорошо, поэтому в любой момент может понадобиться ваше вмешательство.

– Нельзя ли отложить?

– Ни в коем случае. Прилетел премьер. Очевидно, намечается что-то серьезное; лильцы хотят доконать меня. Премьер не может задерживаться более суток – нас разделяют громадные расстояния, парсеки пути.

Секретарь нажал кнопку в подлокотнике, и коляска покатилась за дверь.

– Пойдемте, доктор. Совещание начнется с минуты на минуту.

– Я встречался с Доном Фестенбургом.

– А-а, этот крысеныш... Умный малый, не правда ли? И способный ученик. Что он вам показывал?

Эрик смолчал. Вряд ли стоило рассказывать секретарю про его труп, особенно после того, как он только что жаловался на здоровье. Поэтому Эрик просто ответил:

– Водил меня по зданию.

– О-о, Дон Фестенбург может работать в Шайенне экскурсоводом: он у меня в доверии, поэтому знает все уголки в Белом Доме.

Они свернули за угол, где Молинари моментально окружила толпа переводчиков, чиновников министерства иностранных дел и вооруженной охраны. Тележка Молинари исчезла среди них, и теперь Эрик только слышал голос вождя.

– Прибыл Френик, собственной персоной. Представляю, чего лильцы хотят! Но мы еще посмотрим; лучше не загадывать вперед, они ведь телепаты. Предположениями только облегчаешь им работу.

«Френик», – внезапно холодом обожгло спину Эрика. Сам премьер-министр Звездной Лилии.

Неудивительно, что Молинари захворал.

Глава девятая.

Делегация землян торопливо расположилась по одну сторону длинного дубового стола. Из противоположных дверей конференц-зала стали появляться делегаты-пришельцы, рассаживаясь с деловитым видом. Очевидно, тратить время попусту они не хотели: ход войны заставлял торопиться.

Вот вошел премьер-министр Френик. Немедленно поднялась с мест вся делегация пришельцев и несколько участников конференции из числа землян. Пришельцы зааплодировали лысому костлявому человеку с маленькой, почти идеально округлой головой, который занял самое большое кресло в центре. Без предварительных приветствий он положил на стол папку с документами.

Странные глаза были у премьер-министра лильцев. Эрик заметил его взгляд, когда посол метнул взгляд на Молинари. У него были глаза параноика, холодный, бездвижный взор, словно бы сконцентрированный в одной точке; взгляд человека с топором за пазухой, который знает, что ударит, как только в мозг поступит сигнал.

Премьер-министр дежурно улыбнулся, приветствуя Секретаря, видимо, какое-то формальное соблюдение протокола встречи все-таки предполагалось. Хотя точнее было бы сказать, что Френик показал зубы. Но глаза его при этом оставались неподвижными и холодными, как вход в склеп. Не потому, что Френик бюрократ или считает себя важной шишкой, к которой недостойны приблизиться простые смертные. Френик оставался человеком – в худшем смысле слова.

Молинари, собранный, властный при исполнении обязанностей Генерального Секретаря, перед министром Фреником был наг и беспомощен.

«Бедный Джино совершенно раскис», – подумал Эрик.

Премьер-министр пришельцев, Кощей Бессмертный в облике человека, становился все холоднее и бездушнее, он словно вытягивал из Секретаря душу, как упырь.

Становилось понятно, отчего Молинари болел, не умирая. Это была реакция на стресс, защита от внешних сил, давивших на организм; правда, оставалось непонятным, как поведет себя организм Секретаря дальше. Одно выглядело однозначным: дуэль началась.

– Какая духота! – пробормотал один из чиновников поблизости. – Хоть бы открыли окно или включили кондиционеры.

В действительности кондиционеры работали на полную мощь. Ощущение недостатка воздуха создавало напряжение, повисшее в помещении, словно перед грозой.

Молинари пригнулся к Эрику, сказал:

– Сядьте ближе ко мне.

И немного откатил коляску от стола.

– Вы взяли чемоданчик с инструментами, доктор?

– Остался в гостинице.

Молинари вызвал робанта-курьера.

– Немедленно доставьте чемодан доктора из гостиницы, – приказал Секретарь робанту. – Я хочу, чтобы вы все время носили его с собой, – пояснил он Эрику.

Молинари прокашлялся и развернул коляску к тем, кто сидел по другую сторону стола переговоров.

– Ваше превосходительство, господин премьер-министр. У меня есть, кхм, заявление. Я хочу зачитать его. В нем рассматривается позиция землян по отношению к...

– Секретарь, – перебил Френик, обращаясь к нему на родном языке Молинари без переводчика. – Прежде чем вы его зачитаете, я хочу обрисовать ситуацию на фронтах.

Френик поднялся с места, и его помощник включил заблаговременно приготовленный проектор. На дальней стене зала высветилось изображение карты военных действий. Комната погрузилась во мрак.

Хмыкнув, Молинари засунул свое обращение в карман униформы. Ему опять не дали зачитать его. Опять заткнули глотку. Любая его инициатива пресекалась на корню; для политического лидера это был полный разгром.

– Наши совместные войска из стратегических соображений стянули линию фронта. Между тем риги перебрасывают большое количество техники и вооружений в этот сектор, между двумя планетами системы Альфа, – премьер-министр показал участок на звездной карте. – Но здесь им долго не продержаться, я предсказываю полный разгром противника в течении месяца по земному календарю. Риги еще не понимают, что мы ведем блицкриг. Наша задача разгромить врага в кратчайшие сроки. Победа придет нам в руки сейчас или никогда. Однако война растягивается не только во времени, но и в пространстве, так как в космосе мы не ограничены территорией боевых действий, как при планетарной войне, – Френик обвел указкой пространство карты. – К тому же риги уже разбросаны по всей звездной карте и предпочитают вести партизанские действия. Они отказываются встретиться с нами единой армией и принять поражение. И если нам удастся провести генеральную битву вот на этом участке, то они приговорены, потому что будут отрезаны от остальных сил, – показал Френик. – Далее. У нас появится еще двенадцать дивизий к концу года, я вам обещаю, Секретарь. И все же необходимо произвести очередной призыв среди землян.

Премьер-министр сделал красноречивую паузу, ожидая ответа.

Молинари пробормотал:

– Доктор, вам принесли чемоданчик?

– Нет еще, – отозвался Эрик, оглядываясь в поисках робанта-курьера.

Нагнувшись к доктору, Молинари зашептал:

– Знаете, что меня беспокоит в последнее время, кроме живота? Жуткие головные боли. Прямо, знаете, стучит в висках: тук-тук. То есть бах-бах. Что бы значили эти звуки?

Министр Френик, не дождавшись ответа, продолжил:

– Кстати, у нас появилось новое оружие, разработанное на Четвертой планете Империи. Вы знаете, что наши планеты называются по номерам, а закрепленные за ними спутники обозначаются тем же номером с дробью. Вы будете поражены, Секретарь, когда увидите демонстрационные клипы испытаний этого оружия.

Снова повернувшись к Эрику, Секретарь забормотал:

– И когда я поворачиваю голову вот так, из стороны в сторону, какой-то неприятный хруст в основании затылка. Вот, слышите?

Он продемонстрировал, с болезненным видом повернув голову, как человек, желающий ответить «нет» при помощи языка жестов. – Что бы это значило?

Эрик не ответил, он не спускал глаз с Френика, делая вид, что внимательно слушает Молинари.

– Секретарь, предлагаю на ваше рассмотрение вариант уничтожения флота ригов при помощи водородных снарядов, – сказал Френик после очередной паузы. – Вскоре они сойдут с наших конвейеров. Нам уже удалось нанести ими значительный урон в дальнем космосе за передовыми линиями ригов.

В комнату проскользнул робант-курьер с чемоданчиком Эрика.

Не обращая на него внимания, Френик продолжал злым и настойчивым голосом:

– Хочу также указать вам, Секретарь, что военные бригады землян не подготовлены к военным действиям из-за плохого снабжения боекомплектом и поэтому отказываются сражаться. Победа, конечно, все равно останется за нами, это неизбежно. Но каково нам видеть рядом союзника, бойкотирующего военные действия? Посылать на фронт неподготовленных людей – преступление, разве вы не согласны, Секретарь?

Не останавливаясь, Френик продолжал:

– Вам надо обратить на это самое пристальное внимание, ведь вы верховный главнокомандующий.

Молинари увидел чемоданчик в руках Эрика и облегченно кивнул:

– Наконец-то. Держите его наготове, поближе ко мне. Знаете, я сейчас подумал, наверное, эти боли из-за гипертонии.

Эрик отрывисто кивнул.

– Вполне вероятно, что... – захваченный происходящим, премьер-министр осекся, его рыбьи глаза стали совершенно безжизненными. Поведением Секретаря окончательно вывело его из себя. Его влияние на аудиторию слабело.

– Теперь о самом главном, Секретарь, – заявил Френик. – Мои боевые генералы рассказывают, что оборонительное оружие ригов...

– Погодите, – прохрипел Молинари, перебивая. – Я должен посовещаться с коллегой. – И, склонившись Эрику на плечо, Молинари пролепетал: – И знаете что еще? Кажется, у меня проблемы со зрением. Я просто слепну. Доктор, измерьте мне давление.

– Как? Прямо сейчас?

– Да. Я чувствую, что оно опасно подскочило.

Эрик открыл чемоданчик.

Министр Френик у светящейся карты ядовито заметил:

– Господин Генеральный Секретарь, следует кое-что уточнить, прежде чем мы продолжим обсуждение остальных вопросов. Войскам землян не выстоять перед новой гомеостатической бомбой ригов, поэтому мне придется снять полтора миллиона рабочих с военных заводов, чтобы отправить на фронт. Их должны заменить полтора миллиона землян, которые будут переправлены в Империю гастарбайтерами. Примите во внимание: им не придется умирать на фронтах; мы бережем ваше население, Секретарь. Рабочие должны быть переправлены как можно скорее. Сейчас или никогда.

Френик повторял последнюю фразу как заклинание. Он добавил:

– Это главный вопрос данного совещания.

Эрик увидел на тестовом диске, что у Молинари невозможное для человека давление – двести девяносто.

– Что, дела мои совсем плохи, доктор? – спросил Молинари, бессильно утыкаясь в Эрика головой. – Вызывайте Тигардена, – приказал он робанту. – Ему требуется срочно посовещаться с доктором Арома. Они должны немедленно диагностировать...

– Секретарь, – повысил голос Френик. – Мы не сможем продолжать, если вы не будете отвечать или хоть как-то реагировать на мои вопросы и предложения. Повторяю: я требую у вас полтора миллиона людей, мужчин и женщин, для работы на имперских военных фабриках. Вы слышите? Они будут транспортированы в Империю на этой же неделе по земному времени.

– Хм-м, – отозвался Молинари. – Да, министр, я слышу вас, я подумаю.

– Думать некогда, – рявкнул Френик. – Или мы утратим позиции на фронте «С», где давление ригов самое высокое. В случае их прорыва землянам придется плохо...

– Я проконсультируюсь с моим военным советником, чтобы получить его одобрение, – после продолжительной паузы отозвался Молинари.

– Нам нужны полтора миллиона ваших людей – и немедленно!

Молинари с усилием вытащил из кармана свернутые листки «заявления»:

– Министр, я хотел бы зачитать...

– Так я могу рассчитывать на ваше согласие? – не отставал Френик. – После этого мы сможем продолжить, и вы будете читать все, что хотите.

– Я болен, – сказал Молинари.

Воцарилась тишина.

Наконец заговорил Френик:

– Боюсь, Секретарь, в вашем здоровье еще долгие годы не наступит улучшение. Поэтому я пригласил на конференцию виднейшее медицинское светило, одного из лучших врачей Империи, доктора Горнела.

С противоположной стороны стола поднялся пришелец с пустым лицом и поклонился Молинари.

– Я пригласил его осмотреть вас. Известно, что правильный диагноз в медицине – половина успеха.

– Благодарю вас, министр, – откликнулся Молинари. – Ваша доброта не имеет границ. Однако у меня есть свой прекрасный доктор Арома. Они с коллегой доктором Тигарденом справятся сами и приготовят все к операции.

– Операция? – первый раз в голосе Френика прозвучала эмоция. – Вы что, собираетесь проводить ее прямо сейчас?

– У меня опасно высокое давление, – объяснил Молинари. – Я с минуты на минуту могу ослепнуть. По правде говоря, я уже сейчас плохо вижу и даже не могу понять, что вы там показывали, на дальней стене. – И вполголоса добавил Эрику: – Доктор, все вокруг как в тумане. Куда провалился Тигарден?

Эрик отвечал:

– Никак не могу выяснить, отчего у вас так подскочило давление. Секретарь, у меня нет при себе необходимых диагностических инструментов, – подыгрывая Молинари, он снова стал рыться в чемоданчике. – Я сделаю вам инъекцию радиоактивных солей, и когда они проследуют по кровяному руслу... по вашей кровеносной системе...

– Знаю, – сказал Молинари. – Все вещество соберется в источнике тромба к месту сужения сосуда. Приступайте.

Они разыгрывали спектакль перед возмущенным премьер-министром, выступая в роли «больного» и «доктора».

Молинари закатал рукав формы и выставил волосатую руку. Эрик приставил к вене шприц-пистолет, настроенный на внутривенный укол в области локтя, и нажал спуск.

Министр Френик хмуро спросил:

– Что происходит, Секретарь? Мы можем продолжать совещание?

– Да, продолжайте, – слабым голосом откликнулся Молинари. – Доктор Арома просто занимается своим делом.

– Во-первых, Секретарь, я настаиваю, чтобы доктор Горнел был включен в ваш штат. Во-вторых, согласно донесениям моей контрразведки, на вас готовится покушение с целью вывести Землю из войны. Поэтому я хотел бы выделить для вашей охраны отряд коммандос из числа войск Империи. Это будет группа в двадцать пять человек, способных защитить вас от любых посягательств.

– Что? – спросил Молинари, вздрагивая. – Что вы нашли, доктор? – Казалось, он растерян оттого, что не может одновременно совещаться с доктором и уделять внимание конференции.

– Извините, министр. Прошу вас подождать. – И в полголоса доктору: – Ну как там? Мне показалось, вы только что говорили мне что-то. Нет? Извините, – он растерянно потер лоб.

– Я ослеп! – воскликнул Молинари. – Я ничего не вижу! – в его голосе звучала неподдельная паника. – Сделайте же что-нибудь, доктор!

Эрик, наблюдая движение потока радиоактивной соли по кровяному руслу, обронил:

– Похоже, это сужение канала, стеноз*[19] в левой почечной артерии...

– Знаю, – кивнул Молинари. – У меня было то же самое с правой почкой. Вы должны оперировать, доктор, или это убьет меня.

Он стал вялым, от слабости не мог поднять голову: ссутулился и обмяк в инвалидной коляске.

– Господи, как же мне плохо, – пробормотал он. Сделал попытку встать, но чуть не вывалился из кресла: Эрик вместе с помощью персонала усадили Секретаря на место. Тело Молинари стало безжизненно тяжелым и каким-то вязким.

– Конференция продолжается, – не терпящим возражений голосом объявил Френик. – Не для того я столько летел...

– Хорошо, – пробормотал Молинари. – Пусть меня оперируют прямо здесь, а вы продолжайте, – он вяло кивнул Эрик.: – Не ждите Тигардена, можете начинать.

– Как? Здесь?

– Ничего не поделаешь. Я в смертельной опасности, – Молинари навалился на стол. Ему не удалось самостоятельно вернуться на место, и он лежал мешком.

На дальнем конце стола вице-секретарь ООН Рик Приндл кивнул Эрику:

– Приступайте, доктор. Сами понимаете, операцию нельзя откладывать.

Видимо, для него это было дело достаточно привычное, как и для остальных членов секретарского штаба.

– Секретарь, может быть, в таком случае вы уполномочите мистера Приндла продолжать переговоры за вас? – обратился Френик к Молинари.

Но ответа со стороны Молинари не поступило. По всей видимости, он находился в бессознательном состоянии, каковой факт временно блокировал переговоры.

Из чемоданчика Эрик достал небольшой хирургический блок. Проникая под слой кожи, сальник и ткани, он входил через артериальную стенку, выпуская пластиковый переходник, обходя место тромба. Впоследствии тромб можно будет растворить или изъять хирургическим путем, перевязав этот ставший уже дополнительным участок артерии.

Открылась дверь, в конференц-зал вошел доктор Тигарден. Увидев издалека бесчувственное тело Молинари, он подбежал к Эрику.

– Вы уже приступили к операции? – торопливо спросил он.

– Да, все необходимое у меня с собой. Я воспользовался инструментом из своего набора.

– Надеюсь, вы понимаете: никакой пересадки органов. Любая пересадка под запретом.

– В этом нет необходимости.

Тигарден прощупал пульс Молинари, расстегнул форму Секретаря, прослушал грудную клетку стетоскопом.

– Сердцебиение слабое и нерегулярное. Его необходимо срочно заморозить.

– И чем скорее, тем лучше, – согласился Эрик, доставая необходимые инструменты.

Френик, глядя на происходящее, спросил:

– Вы что, собираетесь его замораживать?

– Ничего не поделаешь, метаболические процессы, – ответил Эрик.

– Меня не интересуют процессы, по которым разлагается это тело. Меня интересует, как я могу продолжать совещание с замороженным секретарем, находящимся к тому же под ножом у хирурга. Ради этой конференции я преодолел расстояние в сотни и тысячи световых лет.

Таким разгневанным министра не видел никто и никогда. Пришельцы невольно сжались и побледнели.

– У нас нет выбора, министр, – ответил Эрик. – Молинари умирает.

– Мне все ясно, – сказал Френик и, сжимая кулаки, вышел из зала заседаний.

– Фактически он уже мертв, – заметил Тигарден, продолжая слушать сердце фонендоскопом. – Наступила клиническая смерть.

Эрик застегнул на шее Молинари воротник и сделал укол. Холод через артерию мгновенно начал распространяться по телу секретаря, замораживая сердце.

Френик, нервничая, вернулся в зал и стал совещаться со своим медиком. Наконец он объявил во всеуслышание:

– Я бы хотел, чтобы доктор Горнел присутствовал при операции.

Вмешался вице-секретарь ООН:

– Это невозможно, уважаемый премьер-министр. Молинари издал указ, по которому оперировать его могут только доктора из числа его окружения. Это его личные доктора, которых он сам набирает в свой штат. И не только оперировать, но и осматривать. И вообще приближаться к его персоне посторонним запрещено. Таков закон Земли.

С этими словами он кивнул Тому Йохансону. Люди из «Сикрет Сервис» окружили место операции и тело Секретаря.

– Но почему?

– Потому что они знакомы с историей его болезни, – деревянным голосом отвечал Приндл.

– Непостижимо, – прошипел министр. – Если они же довели его до такого состояния...

Тем временем Эрик вполголоса спросил у Тигардена:

– Подобное не в первый раз происходит во время совещания с пришельцами?

– Пятый, – откликнулся Тигарден.

Эрик ткнул в бок Молинари устройство, напоминающее шприц-пистолет, и нажал спуск, производя глубокий выстрел анестетиком. Выпущенный из аппарата зонд стал пробираться к почечной артерии Секретаря.

В зале повисла тишина, слышалось лишь жужжание скальпеля. Казалось, все остальное, в том числе и министр Френик, пропало, утонуло в большом громоздком секретарском теле, заслонившем собой мир.

– Послушайте, Тигарден, – позвал коллегу Эрик, вытирая пот со лба. Он отступил от оперируемого и закурил сигарету. – Пожалуй, стоит проверить, не было ли гипертонического криза у кого-нибудь из сотрудников Белого Дома в последние несколько часов. И, возможно, такого же случая с блокировкой почечной артерии.

– Можете и не искать. У горничной с третьего этажа. Я только что оттуда. Наследственный порок, правда, обостренный непомерной дозой амфетаминов, которые она приняла за текущие сутки. Она как раз тоже начала терять зрение накануне операции. Сейчас все позади.

– Понятно, – сказал Эрик.

– Давайте обсудим позже, – предупредил Тигарден. – Или забудем об этом.

К врачам приближался министр пришельцев.

– Как скоро Молинари сможет продолжить участие в беседе?

Эрик с Тигарденом переглянулись.

– Трудно сказать, – наконец ответил Тигарден.

– Сколько для этого нужно времени по вашему земному календарю? Несколько часов? Дней? Или, может быть, недель? Я не могу задерживаться на вашей планете, на мне лежит ответственность за целую Империю. Последний раз десять дней потратили даром, ожидая, пока он придет в чувство. Я не могу ждать более трех суток.

За его спиной советники, военные и промышленные, складывали бумаги в папки и портфели.

– Есть надежда, что через пару суток он пойдет на поправку, – учитывая крепость организма, совладавшего с таким количеством болезней. Но говорить наверняка я бы не решился.

Обернувшись к Приндлу, министр Френик заявил:

– Мне видится в этом какое-то издевательство. Почему вице-секретарь не может работать за секретаря, который находится в коме? Зачем тогда существует должность? Она что, чисто номинальная?

Тот лишь пожал плечами в ответ:

– Не мне об этом судить. Спросите у Молинари, – он кивнул на бесчувственное тело. – Я всего лишь заместитель, мои функции регламентированы законом, подписанным главой мирового правительства.

Френик пошел на попятный:

– Секретарь Молинари является моим личным другом, которым я очень и очень дорожу. Я хочу быть в курсе его состояния здоровья.

– Вам будут регулярно высылаться бюллетени, – заверил премьер-министра вице-секретарь.

– И все же, почему Империя должна нести главный груз на себе в этой войне? – Френик пожал плечами. – Вы же наши союзники. Отчего земляне так равнодушны к нашей борьбе с ригами?

Ни Приндл, ни оба доктора не дали ему вразумительного ответа.

Тогда Френик обратился к членам делегации пришельцев на своем языке, и вскоре лильцы покинули зал.

– Пришельцы вновь стали ушельцами, – прокомментировал Тигарден.

– На время, – хмуро заметил Приндл. – Поверьте мне, на очень небольшое время.

«Секретарь ООН собственной болезнью и клинической смертью спас полтора миллиона землян, обреченных трудиться на военных фабриках иной звездной системы, – подумал Эрик. – Неведомо в каких условиях и с какими последствиями. Скорее всего, их потом тоже отправили бы на фронт, отдали на растерзание ригам. Или рассадили бы по зоопаркам».

Эрик начинал понимать, что от него как от личного врача Молинари требовалось.

Джино Молинари под охраной «Сикрет Сервис» находился в спальне, полу лежа на подушках, просматривал оппозиционную «Нью-Йорк Таймс», расположенную перед ним на специальной подставке.

– Читать мне разрешено, доктор?

– Отчего бы нет, – откликнулся Эрик.

Операция прошла успешно, давление вернулось к нормальному уровню (с учетом возраста и физического состояния пациента).

– Посмотрите, что пишут в этой паршивой газетенке.

Молинари передал первый лист Эрику.

СОВЕЩАНИЕ ГЛАВ ГОСУДАРСТВ БЫЛО ПРЕРВАНО НЕОЖИДАННОЙ БОЛЕЗНЬЮ СЕКРЕТАРЯ. ДЕЛЕГАЦИЯ ПРИШЕЛЬЦЕВ, ВОЗГЛАВЛЯЕМАЯ ФРЕНИКОМ, ОКАЗАЛАСЬ В ВЫНУЖДЕННОЙ ИЗОЛЯЦИИ.

– Откуда они все это берут? – подивился Молинари, чей голос еще не окреп после приступа. – Вы, кстати, понимаете, что Френик хотел вынудить меня подписать протокол встречи?

– Понимаю, не вините себя ни в чем, вы все сделали как надо.

«Сколько он продержится? – размышлял Эрик. – В конце концов, добром это не кончится».

Дверь спальни распахнулась, на пороге появилась Мария Райнеке.

Взяв девушку под локоть, Эрик вывел ее в коридор.

– В чем дело? – недовольно спросила она. – Мне с ним и поговорить уже нельзя?

– Минутку, – Эрик замялся, не зная, как объяснить. – Позвольте сначала спросить вас кое о чем. Молинари когда-нибудь проходил курс психотерапии или психоанализа?

Медкарта больного молчала, но у Эрика имелись определенные подозрения на этот счет.

– А зачем? – Мария зазвенела язычком молнии своего бушлата. – Он сумасшедший?

– Нет, конечно, – втолковывал доктор. – Но его психическое состояние...

– Джино просто невезучий до чертиков, оттого всегда что-нибудь подхватывает. И психолог здесь не поможет: он не влияет на удачу. – Нехотя Мария добавила: – Ну да, был у него однажды какой-то аналитик, консультировал несколько раз в прошлом году. Но вообще-то это государственная тайна, имейте в виду. Если оппозиция что-нибудь узнает...

– Назовите мне, пожалуйста, имя психоаналитика.

– Да чтоб я его помнила! – Глаза Марии зло блеснули. Девушка пристально и с подозрением уставилась на Эрика. – Я даже доктору Тигардену не сказала, а он мне гораздо симпатичнее, чем вы.

– После того, что случилось сегодня...

– Аналитик давно мертв, – оборвала Мария. – Джино убил его.

Эрик уставился на нее непонимающим взором.

– И знаете за что? – она злорадно улыбнулась с жестокостью малолетки, на мгновение вернув Эрика в воспоминания о собственном пубертатном периоде, напомнив, до чего доводили его тогда вот такие девчонки. – За то, что он сказал о болезни Джино. Я не знаю, что именно, но думаю, тот тип был прав. Что и довело Джино до исступления. Желаете отправиться следом?

– Знаете, кого вы мне напоминаете? – ответил Эрик уколом на укол. – Министра Френика.

Мария оттолкнула его, устремляясь к дверям, за которыми лежал больной Молинари.

– Мне пора, прощайте.

– А вам известно, что сегодня во время конференции он умер?

– Да, он делал это множество раз. Ненадолго, разумеется, не дожидаясь биологической смерти. Ну а вы с Тигарденом были, конечно, тут как тут, и успели его заморозить. Я все эти штучки знаю. Кстати, с чего вдруг я напоминаю вам Френика, эту свинью в скафандре?

Она обернулась, изучая его пытливым взором.

– Я совсем не такая, как пришельцы. Вы просто хотите разозлить меня и вывести из себя, да? Чтобы я в горячке проговорилась, не так ли, господин психолог?

– Проговорились о чем?

– О суицидальных комплексах Джино, – она говорила об этом, как о чем-то обыденном. – Да, они у него есть, известно каждому. Наверное, кроме вас. Потому и притащили меня его родственнички: чтобы я не отходила от Джино ни днем, ни ночью. Особенно ночью, когда он совершенно один. Чтобы прижималась к нему в постели или наблюдала за тем, как он расхаживает по спальне, когда у него бессонница. Джино не может оставаться ночью в одиночестве, ему надо с кем-то говорить. Чтобы поднять его утром на ноги, в четыре утра – или это считается ночью? – она усмехнулась. – Понимаете, доктор? А вы делаете это для кого-нибудь? Или кто-то для вас?

Эрик покачал головой.

– Очень плохо. Вы явно нуждаетесь в этом. Жаль, что не могу сделать этого для вас, меня и на Джино едва хватает. Да и вообще вы не в моем вкусе. Ну, удачи вам, – может, еще найдете кого-то вроде меня.

Мария исчезла за дверью.

Доктор Арома остался стоять в коридоре, чувствуя собственную ненужность и бесполезность, а более всего одиночество.

«Интересно, не сохранились ли записи психоаналитика о его визитах к Молинари, – механически подумал он, возвращаясь мыслями к работе. – Наверняка Джино все уничтожил, чтобы не попали в руки пришельцев».

Все верно, именно в четыре утра ему хуже всего. Но при нем в этот момент нет никого, Мария права.

– Доктор Арома?

Рядом появился человек из «Сикрет Сервис».

– С вами хочет увидеться женщина, утверждающая, что она ваша жена.

– Вполне может быть, – пробормотал Эрик.

Внезапно он испытал привычный приступ страха, которым сопровождалось появление Кэт в его жизни.

– Не пройдете ли со мной засвидетельствовать, что это именно она?

Эрик безвольно направился следом.

– Знаете что, – остановился было он. – Скажите ей, чтобы она... («Нет, так эту проблему не решить, – пронеслось в голове. – Она все равно подкараулит его где-нибудь. Зная ее темперамент, от Кэт можно было ожидать чего угодно. Я, в конце концов, не ребенок, чтобы прятаться») Я не сомневаюсь, что это она, проводите ее сюда. Кстати, – обратился он к «Сикрет Сервису». – Вы представляете, что это такое: жить с единственно чуждым тебе на свете человеком?

– Нет, – мотнул головой охранник, удаляясь по коридору.

Очевидно, они все холостяки, как и Отто... как там его...

Глава десятая.

Кэтрин стояла в углу большого и просторного вестибюля Белого Дома, читая оппозиционные ведомости «Нью-Йорк Таймс». Она была одета в черный плащ, лицо покрывал слой макияжа. Несмотря на него, в лице Кэт просвечивала бледность, особенно заметная на фоне больших, ставших отчего-то просто огромными, глаз, полных муки.

Издалека заметив Эрика, она оторвалась от газеты:

– Читаю, как ты оперировал Молинари и спас ему жизнь. Мои поздравления.

Она встретила его жалкой и вымученной улыбкой.

– Пойдем куда-нибудь, возьмешь мне чашку кофе, я должна тебе многое рассказать.

– В этом нет необходимости, – ответил Эрик, почувствовав, что голос все же дрогнул.

– После твоего отъезда я пересмотрела нашу жизнь, – произнесла Кэт.

– Я тоже. И пришел к выводу, что самое лучшее для нас приступить к процедуре развода.

– Странно, я пришла к иному решению.

– Поэтому ты здесь, я вижу. Но по закону я не должен жить с тобой, и все, что от меня требуется...

– Сначала выслушай меня, – настойчиво сказала Кэт. – Ты не имеешь морального права бросать женщину, даже не выслушав ее.

Эрик вздохнул; сыграть на его слабости – безотказный прием. Но куда денешься?

– Ладно, пошли.

Он чувствовал, что на него наступает нечто Неотвратимое. Наверное, это и есть Рок: когда сама судьба вмешивается во все твои желания и решения, и даже в поступки. Как в древнегреческих трагедиях. Наверное, такое происходит от заложенного в человеке инстинкта саморазрушения.

Взяв жену за руку, Эрик повел ее по коридору мимо охраны Белого Дома к ближайшему кафетерию.

– Ты скверно выглядишь, – заметил он. – Какая-то бледная и напряженная.

– У меня сейчас не лучшее время, – согласилась Кэт. – С тех пор как ты уехал, со мной творится неладное. Наверное, у меня выработалась к тебе зависимость.

– Я не наркотик, чтобы ко мне привыкать, – отчеканил он.

– Нет, это другое.

– Тогда симбиоз. Как у гриба, сросшегося с деревом.

– Другое!

– Что еще тут может быть? Учти, Кэт, – к прежней жизни возврата нет.

Эрик ощутил холодную решимость, пусть лишь на мгновение; он был готов сражаться с ней до конца. Храбро заглянув жене в глаза, он вдруг заметил, что с ней что-то произошло.

– Кэт, – сказал он. – А ведь ты больна.

– Ты в каждом теперь видишь инвалида, потому что все время крутишься возле Мола. Со мной все в порядке, просто я немного устала.

Но Эрик видел, что она уже не та самоуверенная дерзкая Кэт, какой он всегда ее знал и помнил. Она словно высохла или раскололась внутри. Похоже на возрастные изменения, хотя не совсем то. Неужели разлука могла привести к таким последствиям? Тоже сомнительно.

– Тебе надо пройти обследование.

– Господи, да отстань ты, – вздохнула Кэт. – Я в порядке. То есть буду в порядке, когда приду в себя. Как только мы с тобой разрешим наше непонимание и...

– Разрушение отношений, уничтожение чувств не называется непониманием. Это приводит к полной перестройке жизни.

Взяв две чашки, Эрик наполнил их из кофейного автомата и расплатился с робантом-кассиром.

Как только они разместились за столом, Кэт закурила и сказала:

– Ну, положим, я соглашусь с тобой: как только мы расстались, моя жизнь покатилась с горы. Что тебе с того? Тебя это волнует?

– Волнует, но не в том смысле...

– Ты оставил меня в ужасном состоянии и смылся.

– У меня больной, который занимает все мое время и внимание. Я не могу заниматься при этом еще и тобой.

«В особенности когда сам не желаю», – подумал Эрик.

– Все, что от тебя требовалось... – Кэт вздохнула и отхлебнула кофе. Эрик заметил, что рука, которой она держала чашку, трясется. – Ладно, проехали. Просто возьми меня обратно, и со мной все будет в порядке.

– Нет, – сказал он. – Я не верю, что все будет в порядке. И это не поможет твоему состоянию, проблема в другом.

Как медик он с одного взгляда распознал, что с ней происходило: типичный абстинентный синдром*.[20].

– Ты могла сказать мне раньше, но тянула до последнего, пока не довела дело до безнадежного...

– Да! – воскликнула Кэт. – Я больна, признаюсь. Но это мое личное дело, пусть тебя это не беспокоит.

– Ты хоть понимаешь, что твоя нервная система непоправимо поражена? Ты теперь инвалид.

Голова ее непроизвольно дернулась при этих словах, и краска окончательно схлынула с лица.

– Хотя это, может быть, преждевременный диагноз, – поспешил Эрик успокоить ее. – Посмотрим, как будет развиваться болезнь. Наверное, тебя придется поместить на принудительное лечение.

– Господи, но почему я? Почему все на меня набросились? Разве я причинила кому-нибудь зло?

Кэт охватила паника. Она смотрела на мужа, как завороженная, не в силах вымолвить ни слова.

Эрик подошел к одной из официанток.

– Мисс, вы не могли бы вызвать за мой столик кого-нибудь из персонала «Сикрет Сервис»?

– Да, сэр, – невозмутимо откликнулась она и только кивнула пареньку, убиравшему посуду со столов. Тот тенью скользнул на кухню.

Эрик вернулся за столик. Он отпил кофе, стараясь сохранять спокойствие и невозмутимость, мысленно готовясь к тому, что должно произойти.

– Для тебя это лучший вариант. Я еще не знаю, какие могут быть последствия, но думаю, для тебя все этим и кончится. Наверное, ты и сама понимаешь.

– Подожди, Эрик, – дрожащим голосом произнесла она. – Отпусти меня. Я вернусь в Сан-Диего, ладно?

– Нет, – он покачал головой. – Ты сама захотела, чтобы все так обернулось, иначе бы не заявилась сюда. Теперь мой профессиональный долг обезопасить тебя от самой себя. Придется тебе потерпеть заключение.

Эрик чувствовал, что сейчас он холоден, рационален и полностью контролирует себя. Пусть ситуация из ряду вон выходящая, но он с достоинством выйдет из нее. Пока все не зашло слишком далеко.

– Ладно, – севшим голосом сказала Кэт. – Я села на JJ-180. Я тебе уже рассказывала об этом наркотике; он вызывает зависимость с первой дозы. Тебе ли, как доктору, не понимать, что это такое.

– Кто еще знает?

– О чем? – мстительно спросила она.

– О том, что ты принимала его.

– Иона Аккерман.

– Ты доставала его через ТИФФ?

– Д-да, – Кэт старалась не встречаться с мужем взглядом. Затем добавила: – Иона знает, потому что доставал для меня наркотик. Только, пожалуйста, никому не говори.

– Ладно, – вздохнул Эрик. – Не буду.

Голова снова заработала нормально. Видимо, Кэт пристрастилась к наркотику, о котором туманно намекал Дон Фестенбург? Название JJ-180 будило смутные воспоминания.

– Ты совершила чудовищную ошибку. Насколько я помню, препарат называется фрогедадрином. Наш филиал, «Фундук», действительно производит его.

У столика появился человек из «Сикрет Сервис».

– Вызывали, доктор?

– Я просто хотел подтвердить, что эта женщина действительно моя жена, как она утверждала. И я хотел бы, чтобы она осталась со мной.

– Все в порядке, доктор. Обычная проверка.

Кивнув, человек из «Сикрет Сервис» удалился.

– Спасибо, – выдохнула Кэт.

Эрик покачал головой, раздумывая.

– Пожалуй, отравление столь токсичным существом – самая опасная болезнь в нашем веке, почище рака и инфаркта миокарда. Вряд ли я смогу помочь; тебе надо в лечь больницу. Я свяжусь с «Фундуком», узнаю, что известно об этом препарате... но ты понимаешь, что все может оказаться совершенно безнадежным делом.

– Да, – обреченно качнула она головой.

– Но ты, я вижу, держишься молодцом, – Эрик наклонился через столик и коснулся ее руки, холодной и безжизненной.

– Меня всегда восхищала твоя отвага. Правда, как раз из-за своей бесшабашности ты и влипла в историю, в поисках... как это у вас называется, нового кайфа? Ладно, вернемся вместе.

«Приклеенные друг к другу твоей роковой привязанностью к наркотику, – подумал он с мрачным отчаянием. – Хороший повод возобновить супружеские отношения». Пожалуй, для него это слишком.

– Какой ты добрый, – пробормотала Кэт.

– У тебя есть чем «догоняться»?

Она замялась:

– Н-нет.

– Лжешь.

– Нет, – ее бросило в холодный пот. – Лучше я попробую достать сама, без тебя.

– Не хочешь сказать, кто тебя снабжает?

– Слушай, если меня подцепило на JJ-180, то я не могу раскрыть тебе дилеров, от этого зависит моя жизнь! Я не хочу больше принимать его, но должна, иначе не выжить. Хотя я уже хочу умереть, да и так умираю. Господи, зачем я в это впуталась!

– Что ты чувствуешь? – поинтересовался Эрик. – Что-то связанное с ощущением времени?

– Да. Время становится относительным понятием, как и пространство: ты пролетаешь сквозь него, как сквозь облако. Я пыталась этим воспользоваться, в смысле, принести кому-нибудь пользу. Слушай, может быть, Секретарь даст мне какое-нибудь правительственное задание? Эрик, вдруг мне удалось бы спасти мир от войны. Я могла бы предупредить Молинари, когда он подписывал пакт о мире с лильцами, чем все обернется.

В глазах Кэт засияла надежда.

– Разве этим нельзя воспользоваться?

– Может быть.

Но тут же Эрик вспомнил, что говорил Дон Фестенбург. Не исключено, что Молинари сам принимает JJ-180.

– Ты можешь устроить мне с ним встречу?

– Сейчас не лучшее время, сама понимаешь.

Она замотала головой, схватившись за виски.

– Что, так больно?

– Господи, это ужасно, Эрик. Я не переживу. Дай мне каких-нибудь транквилизаторов.

Доктор покачал головой.

– Неконтролируемый прием транквилизаторов – еще более верный способ отправиться на тот свет.

Кэт умоляюще протягивала ему руку. Рука тряслась сильнее, чем за несколько минут до этого.

– Я временно помещу тебя в местный лазарет, – решил Эрик, поднимаясь из-за стола. – Пока не придумаю что-нибудь. Об этом наркотике ничего неизвестно, поэтому любое лечение может только усилить его действие. Когда имеешь дело с новым веществом...

– А знаешь, – перебила Кэт, и глаза ее засверкали, – пока ты ходил за охраной, я бросила тебе капсулу с JJ-180 в кофе. Не смейся, я серьезно. Теперь ты тоже аддиктивный наркоман. Наркотик начнет действовать с минуты на минуту, так что тебе лучше быстрее уйти домой, последствия возможны самые непредсказуемые. Ты спрашивал меня, как действует препарат, – скоро узнаешь на собственном опыте.

Голос ее был ровным и монотонным.

– Я боялась, что ты меня сдашь. Ты сказал, что сделаешь это, я и поверила, так что сам виноват. Зато теперь у тебя есть повод найти средство, как избавиться от зависимости. Ты должен найти выход, деваться некуда. Сожалею, что пришлось тебя подсадить, но я не могла рассчитывать на твое милосердие, слишком много проблем между нами. Разве не так?

– Я слышал, что наркоманы любят цеплять окружающих на крючок, на котором висят сами, – с трудом выговорил Эрик. – Но ты...

– JJ-180 – куда более могущественный наркотик, чем ты думаешь. Скоро узнаешь.

Эрик промолчал.

– Ты простишь меня? – всхлипнула Кэт.

– Нет, – сказал он, вдруг почувствовав, как закружилась голова от гнева и полной растерянности. – Не только не прощу, но и сделаю все от меня зависящее, чтобы устроить тебе лечение на всю жизнь. Теперь моей главной задачей будет вернуться к тебе, все остальное не значит ничто для меня.

Он яро ненавидел ее; она действительно была его женой.

– Теперь мы снова вместе, – сказала Кэт. – По уши в дерьме.

Преувеличенно ровными шагами Эрик направился к выходу, минуя столики, людей и все остальное, как можно дальше от нее.

Ему почти удалось уйти. Почти.

Все вернулось, но стало новым, совершенно иным.

Эрик снова сидел за столиком, а с другой стороны склонился Дон Фестенбург со словами:

– Счастливчик! Сейчас поймете, почему; смотрите на календарь, – он извлек какую-то медную бляху. – Вы перепрыгнули на год вперед – сегодня семнадцатое июня две тысячи пятьдесят шестого года. Вы один из немногих, на кого наркотик так действует. Большинство скитаются в прошлом либо застревают в многочисленных альтернативных вселенных, которые плодят вокруг себя, разыгрывая местных божков, пока не дойдут до полного нервного истощения.

Эрик подумал, что бы ответить; в голову не приходило ничего дельного.

– Подождите говорить, – поспешил Дон Фестенбург, заметив его потуги. – Я могу рассказать. У вас всего несколько минут, так что поторопимся. Год назад, когда вы приняли JJ-180 в кафетерии, я подоспел вовремя; ваша жена билась в истерике, потому что вы исчезли. Ее взяли под опеку «Сикрет Сервис»; она призналась в наркотической зависимости и поведала обо всем, что с ней и с вами произошло.

Эрик кивнул в ответ, и пространство перед ним поплыло, как неустойчивая реальность. Комната качалась, как палуба корабля.

– Вам лучше? Нынче ваша Кэтрин лечится, впрочем, вопрос не о ней, не так ли?

– А как же...

– Да, ваша проблема. Ведь вы теперь тоже зависимы. Тогда, год назад, противоядия не существовало, однако сейчас, могу порадовать, имеется. Изобретено пару месяцев назад, я как раз собирался вам его продемонстрировать. К этому дню уже многое известно о действии JJ-180, так что, как видите, я смог даже рассчитать время и место вашего появления в будущем.

Дон Фестенбург залез в карман мятой камуфляжной куртки, похожей на балахон, и вытащил небольшую стеклянную бутылочку.

– Это антидот, производимый в одном из филиалов ТИФФа. Нравится? Неплохо? Достаточно двадцати миллиграммов, и вы избавитесь от зависимости раз и навсегда, даже по возвращении в свое настоящее.

Фестенбург улыбнулся – нездоровое желтовато землистое лицо сморщилось в неестественную гримасу.

– Как идет война? – спросил Эрик.

– Ну вот, – неодобрительно сказал Дон Фестенбург – Вам-то что? Во имя всего святого, Арома, поймите, ваша жизнь зависит от этой бутылочки. Вы еще не представляете, к чему приводит JJ-180!

– Молинари жив?

Дон Фестенбург покачал головой.

– Надо же: у него осталась минута, а он интересуется состоянием здоровья Молинари! Слушайте внимательно.

Он нагнулся к Эрику, с разгоревшимся от возбуждения лицом, обиженно надувая губы.

– Доктор, у меня к вам предложение; в обмен на эти таблетки я прошу ничтожно мало. Давайте договоримся. Поймите, когда вы примете JJ-180 в следующий раз, не получив противоядия, то благодаря свое редкой способности переместитесь уже на десять лет вперед. И это будет слишком поздно, слишком далеко.

– Слишком поздно для вас, как я понимаю, а не для меня. Противоядие, тем не менее, будет существовать. Только что-нибудь произойдет с вами?

– Вы хоть знаете, о какой малости я прошу взамен?

– Нет. Я не буду иметь с вами дела.

– Но почему?

Эрик пожал плечами.

– Вы давите на меня, и мне это не нравится. Предпочитаю отыскать противоядие самостоятельно.

Ему было достаточно знать, что противоядие все-таки существует.

«Очевидно, – размышлял он, – надо употребить наркотик еще пару раз, пока физиологически возможно, глядишь, где-нибудь в будущем отыщется противоядие».

– Даже однократный прием препарата вызывает необратимое разрушение клеток мозга, – процедил Дон Фестенбург. – Чертов дурень! Как вы не понимаете: то, что вы приняли, уже много, слишком много! Вы же видели, что наркотик сделал с вашей женой; хотите, чтобы то же самое произошло с вами?

Задумавшись, Эрик сказал:

– Зато я узнаю о последствиях войны и смогу посоветовать Молинари, как их избежать. Что в сравнении с этим мое здоровье и жизнь?

Он умолк. Все казалось кристально ясным, обсуждать нечего, поэтому он просто сидел, ожидая, когда JJ-180 выдохнется и он вернется в настоящее, и не слушал искусителя.

Дон Фестенбург высыпал из стеклянной бутылочки таблетки, смел на пол и в отчаянии растоптал в белую пыль.

– А вам не кажется, что за десять лет Земля могла проиграть в войне, оказаться под бомбами – и тогда никакого филиала, производящего противоядие, не осталось бы?!

Подобная мысль не приходила на ум, однако Эрик и виду не подал, что она обеспокоила его.

– Посмотрим, – пробормотал он.

– Честно сказать, я не знаю, что там, в будущем. Зато прекрасно осведомлен о прошлом – то есть о вашем будущем. О том, что случилось за год и что вас ожидает.

Дон Фестенбург развернул перед Эриком толстую газету.

– Через полгода после вашего исчезновения из кафетерия Белого Дома. Это должно вас заинтересовать.

Эрик пробежал глазами заголовок передовицы.

ДОКТОР АРОМА, ВОЗГЛАВЛЯВШИЙ ЗАГОВОР ВРАЧЕЙ ПРОТИВ СЕКРЕТАРЯ ООН ДОНАЛЬДА ФЕСТЕНБУРГА, ЗАДЕРЖАН «СИКРЕТ СЕРВИС».

Внезапно Дон Фестенбург вырвал газету, скомкал и бросил на стол.

– Я уже не говорю, что стало с Молинари – узнаете сами, если не пойдете на контакт.

После паузы Эрик сказал:

– У вас был целый год, чтобы напечатать любую фальшивку, даже «Таймс». Должен напомнить вам, что такое бывало в истории политики. Иосиф Сталин выпускал специально изготовленную для Ленина «Правду» в последний год его жизни.

– А что вы скажете о моем кителе, – с побагровевшим лицом воскликнул Дон Фестенбург. – Смотрите, тужурка Молинари, а погоны? Что вы скажете о погонах? Ну?

– Такое изготовить еще проще. Не сомневаюсь, что вы проследили мой путь во времени и нашли меня в нужном месте, что касается остального, – Эрик покачал головой, с сожалением глядя на советника Секретаря.

Фестенбург, с трудом сдерживаясь, стал увещевать Эрика:

– Понимаю вас, доктор, в будущее трудно поверить. Но станьте же хоть на миг реалистом...

– Будущее – еще не реальность, – отрезал Эрик. – В газете не говорится ни о суде, ни о заключении. Только обвинение. Вполне вероятно, что я избежал и суда, и ареста, поскольку знал о них. Опять же, Сталин аналогичным образом поступил с врачами в последний год жизни.

– Не учите меня! История – моя специальность, занимайтесь своим делом! Я знаю, о чем вы, и о том, как Сталин дурачил Ленина, мне тоже известно, и о заговоре врачей, параноидальном вымысле Сталина, построенном во время его неизлечимой болезни. Ну хорошо, – смягчился Дон Фестенбург. – Признаю, ваша взяла. Газету я подделал.

Эрик проницательно улыбнулся.

– И я не Секретарь ООН, – продолжал Дон Фестенбург. – Но вам никогда не узнать, что случилось в будущем, потому что вы не захотели пойти на контакт. Гадайте сами.

И он враждебно оскалился, глядя на Эрика.

– Я так и знал, – ответил тот. – Я глупец, потому что предпочитаю оставаться в неведении о будущем.

«Тем более о его многообразных вариантах».

– Вы имели шанс возвратиться с совершенно невероятным оружием – знанием – и спасти себя, жену, Молинари. А так... Если вы доживете до следующего календаря... Посмотрим.

Впервые Эрик заколебался. Ведь он даже не узнал, о какой малости просил Дон Фестенбург взамен! Но уже поздно, противоядие растоптано, остальное – пустая болтовня.

Встав из-за стола, Эрик выглянул за окно на Шайенн.

Город лежал в руинах.

И пока он стоял, не в силах оторвать взгляда от страшного зрелища, реальность комнаты стала таять, отступать, как море во время отлива, сколько ни пытался он ее удержать.

– Удачи, доктор, – ехидно сказал Дон Фестенбург, превращаясь в зыбкий туман, сливаясь с частицами рассыпающейся на глазах комнаты.

Эрик попытался сделать шаг навстречу этому туману и вихрю – и почувствовал, что ноги не слушаются, он теряет равновесие... виски сдавила невыносимая боль, и Эрик увидел, что сидит в привычном окружении столиков и посетителей кафетерия Белого Дома.

Вокруг столпились люди. Они странно смотрели: соболезнуя, но со страхом – и не подходили близко.

– Благодарю вас, – проговорил Эрик, кое-как поднимаясь на ноги.

Толпа понемногу разошлась, оставив его наедине с Кэт.

– Тебя не было около трех минут, – сказала она.

Эрик не ответил: не было желания разговаривать и вообще иметь с ней хоть какое-то дело. Тошнило, ноги дрожали, голова раскалывалась. Наверное, то же происходит при отравлении угарным газом, как это описывается в старинных учебниках по медицине. Такое чувство, как будто надышался смертью.

– Могу я чем-то помочь? – спросила Кэт, которой как будто полегчало от вида его страданий. – Я знаю, что такое первый отходняк.

– Я отведу тебя в медизолятор, – сказал Эрик и схватил Кэт за руку, на которой болталась дамская сумочка.

– Должно быть, там у тебя запасные дозы? – прорычал он, вырывая сумочку.

Секунду спустя две капсулы лежали у него на ладони. Сунув их в карман, Эрик вернул Кэт сумочку.

– Спасибо, – сказала она, вложив в слово всю иронию, на которую сейчас была способна.

– Тебе спасибо, дорогая. Мы оба доказали друг другу свою любовь. Наступила новая фаза наших супружеских отношений.

И он увлек ее из кафетерия. Кэт шла, не сопротивляясь.

«Хорошо, что я не стал вступать в сделку с Фестенбургом, – думал Эрик. – Но он не перестанет преследовать меня: такие легко не отступают».

Однако теперь у Эрика было преимущество: он знал о политических амбициях Фестенбурга, который даже форму себе сшил, как у Молинари.

Вполне вероятно, что советник Генерального Секретаря пока не дошел до этих честолюбивых мыслей, но то, что он открылся Эрику в будущем, было его главной и уже непоправимой политической ошибкой. Особенно если учесть, что еще не сошел со сцены другой политический стратег с недюжинными способностями.

Которого звали Джино Молинари.

Поместив жену в изолятор, Эрик набрал на видеофоне номер Иона Аккермана.

– Значит, ты уже знаешь о Кэт, – горестно сказал Иона. Вид у него был похоронный.

– Я не собираюсь узнавать, зачем ты сделал это, – сказал Эрик. – Я звоню, чтобы...

– Что сделал? – поразился Иона. – Неужели она сказала, что я достал ей эту дурь? Это неправда, Эрик. Зачем мне, сам подумай.

– Мы не будем сейчас обсуждать это, не время. Для начала скажи, известно ли Вергилию что-либо об этом JJ-180?

– Да, но не больше, чем мне.

– Тогда соедини меня с ним.

Иона с явной неохотой переключил Эрика на офис Вергилия. На экране возник старик, неискренне оскалившийся, увидев, кто его вызывает.

– Эрик! Читал о тебе в газетах – ты делаешь чудеса! Уже спас кому-то жизнь, подумать только, какой молодец. Я всегда верил в тебя. Теперь, если будешь спасать по жизни каждый день... – Вергилий восторженно захихикал.

– С Кэт случилось несчастье.

– В чем дело? – забеспокоился Вергилий, чье лицо моментально покинуло довольное выражение.

– Она села на JJ-180.

– Какой ужас! Чем могу помочь? Кэт нам всем дорога. Ты же доктор, Эрик, сделай что-нибудь для нее...

Эрик прервал поток соболезнований:

– Скажите, как связаться с филиалом, где производят JJ-180.

– Ну конечно! Корпорация «Фундук» в Детройте. Сейчас гляну, с кем ты сможешь поговорить там... Да хоть с самим Бертом Фундуком. Минутку, ко мне зашел Иона, он хочет что-то сказать.

На экране снова возник Иона, заслонив предка.

– Я хотел сказать, Эрик, как только я узнал, что случилось с Кэт, я связался с «Фундук Корпорейшн», и они выслали кого-то. Курьеры сейчас на пути в Шайенн. Я думал, Кэт еще появится здесь после исчезновения. Держи нас с Вергилием в курсе. Удачи!

Он исчез, очевидно, с чувством исполненного долга.

Эрик спустился в вестибюль и спросил, не прибывал ли представитель «Фундук Корпорейшн».

– Да-да, доктор Арома, конечно, – ответила девушка, просмотрев списки посетителей. – Только что прибыли двое, искали вас. Мистер Берт Фундук и мисс Бэчис – если я верно прочитала, фамилия написана неразборчиво. Да, кажется, так, Бэчис. Они направлены в ваши апартаменты.

Добравшись до своего жилья, Эрик увидел, что двери распахнуты и в небольшой гостиной сидят двое: мужчина средних лет в долгополом пальто и блондинка лет под сорок в очках и с умным выражением лица.

– Мистер Фундук? – спросил Эрик.

Мужчина и женщина встали, завидев Эрика на пороге.

– Очень приятно, доктор Арома, – Берт Фундук сердечно потряс ему руку. – Перед вами Хильда Бэчис, из Бюро по контролю за наркотиками. Там уже знают, что случилось с вашей супругой, доктор, таков закон. Однако...

Тут затараторила мисс Бэчис:

– Мы не собираемся заключать ее под арест или как-то наказывать, доктор, мы лишь собираемся помочь ей, как и вы. Мы хотели осмотреть ее, но подумали, будет лучше, если мы сначала поговорим с вами, а затем спустимся в изолятор.

Фундук перебил мисс Бэчис:

– При ней большой запас... кгм... вспомогательного средства? Я имею в виду, JJ-180?

– У нее ничего нет, – быстро ответил Эрик.

– Позвольте объяснить, дорогой доктор, – сказал Фундук, беря Эрика под руку и отводя в сторону. – Между привычкой и аддикцией существует значимая разница...

– Я доктор, – напомнил Эрик.

По-прежнему ломило виски, давило в груди – последствия приема наркотика.

– Тогда вы должны понимать, что наркотик задействован в системе клеточного метаболизма печени, и без JJ-180 все просто застопорится. Иными словами, сейчас жизнь для нее без этого препарата невозможна. Если она перестанет принимать его, то... – Фундук развел руками. – Сколько она приняла?

– Пару – тройку капсул.

– Вы так пренебрежительно говорите об этом, молодой человек...

– Хорошо, две или три.

– В таком случае без наркотика она продержится максимум сутки, – подсчитал Фундук.

– А с ним?

– Худо-бедно протянет месяца четыре. Но к тому времени, доктор, есть надежда найти противоядие. Не думайте, что мы стоим на месте; мы даже испытывали искусственные трансплантанты, способные заменить печень в процессе метаболизма и...

– Значит, ей понадобится... стратегический запас? – мрачно пошутил Эрик и подумал о себе: а ему сколько осталось кувыркаться в будущем?

– Сами понимаете, доктор, JJ-180 изобретен не для медицинских целей, это оружие войны. Он должен вызывать смертельную зависимость с первой дозы, необратимые изменения в нервной системе и мозговом веществе. Он лишен вкуса, цвета и запаха, каким и должен быть идеальный яд. Все добровольцы, принимавшие участие в опытах, мгновенно привыкали и были обречены, после чего препарат решили перевести в разряд отравляющих веществ, используемых против врага. Но... – Фундук взглянул на Эрика. – Ваша жена не пострадала в результате несчастного случая – и не принимала участие в научных экспериментах. Она, как я понимаю, экспериментировала на себе добровольно?

Он бросил взгляд на мисс Бэкис.

– Она не могла достать наркотик через ТИФФ, – сказала очкастая Бэкис.

– Верно, – подтвердил Фундук. – Туда не поступало ни грамма, несмотря на то, что это центральная фирма. Согласно пакту о мире, мы должны представлять нашим союзникам экземпляры любого нового оружия или отравляющего вещества. Поступило распоряжение от ООН направить JJ-180 в звездную систему Лилии.

Мисс Бэкис продолжила:

– Небольшое количество JJ-180 в секретном порядке было направлено в звездную систему Лилии в пяти контейнерах, каждый на отдельном транспорте. Четыре из них достигли Империи, один подорвался на мине ригов. С тех пор распространяются слухи (на которые обратила внимание наша разведка в Империи), что агенты Лилии доставили наркотик обратно на Землю, чтобы использовать против людей, свалив все на ригов.

Эрик кивнул:

– На них это похоже.

– Таким образом, ваша супруга входила в контакт с имперской разведкой, поэтому не может находиться в Шайенне, – продолжала блондинка в очках. – Мы уже сообщили об этом «Сикрет Сервис». Ее отправят обратно в Тихуану или Сан-Диего. Иного выхода нет, она может оказаться завербованным агентом, или, что хуже всего, – аддиктивным агентом. Наркоман способен на все. Вероятно, она затем сюда и приехала.

– Но как же она проживет без...

– Мы подумали об этом, – ответил Фундук. – Самый верный способ оградить ее от контактов с имперской разведкой – снабдить из наших запасов. Поверьте, доктор, ваша жена – не первая жертва. Но наши запасы не безграничны. Да, и еще одно, доктор. Есть сведения, что ригам также удалось захватить мизерную часть вещества JJ-180 с корабля, подорвавшегося на мине. И они работают над противоядием.

Гостиная погрузилась в молчание.

– Так что, вполне возможно, спасение от JJ-180 есть, но существует оно не на Земле.

– Наркотик позволяет перемещаться в будущее, – медленно проговорил Эрик.

Гости переглянулись.

– Да, – кивнул Фундук – Это сверхсекретная информация, но вы, видимо, получили ее от жены. Ваша супруга обладает весьма редким даром; как правило, все уходят в прошлое.

– Нам рассказывали другие... пострадавшие, – поторопился объяснить Эрик, опасаясь выдать себя.

– Теоретически все возможно. Переместиться в будущее, достать противоядие, которое рано или поздно будет найдено, возможно, даже раздобыть формулу препарата. Запомнить ее и вернуться в настоящее – именно запомнить, поскольку вещи из прошлого не возвращаются, они логически должны исчезать бесследно. Вернуться и передать формулу нашим химикам, в «Фундук Корпорейшн». Все просто, не так ли? Получается, сам наркотик создает эффект, позволяющий избавиться от зависимости, некую неизвестную пока молекулу, заменяющую его в процессе метаболизма в печени. Но первое, что, на мой взгляд, вызывает возражение, – такого противоядия может вовсе не существовать в природе, ни сейчас, ни в будущем. Ведь до сих пор нет противоядия от опиумных производных, героин по-прежнему нелегален и смертельно опасен, как и век назад. Но есть и другое возражение, гораздо более веское. Я присутствовал на всех фазах испытания JJ-180, так вот, по моему глубокому убеждению, все эти перемещения во времени – не более чем иллюзия. Я не верю, что это реальное будущее или прошлое.

– Тогда что же?

– JJ-180 с самого начала замышлялся как дезориентирующий галлюциноген. И псевдореальность, которую он создает, вызвана отклонениями. Причина – разрушение мозга и нервной системы или стимуляция определенных участков головного мозга. Вы сами знаете, доктор, – под влиянием галлюциногенного препарата человек не просто думает, что он видит, – скажем, апельсиновое дерево, но видит его на самом деле: для него это реально существующий опыт, такой же, как наше присутствие в вашей гостиной. Но имейте в виду, еще никто не приносил из прошлого ни одного артефакта, ни одного доказательства, что он там побывал. Он просто исчезал или...

Вмешалась мисс Бэкис:

– Тут я не согласна, мистер Фундук. Мне приходилось разговаривать со многими жертвами JJ-180, и они рассказывали о прошлом в таких деталях, знать которых просто не могли.

– Вы хотите сказать...

– Я ничего не утверждаю, но и отмахиваться от этого мы не должны. Извините, что прервала.

– Скрытые воспоминания, сохранившиеся на подсознательном уровне. – раздраженно буркнул Фундук. – Наследственная память, кармическая память...

– JJ-180 может дать ригам в руки больше, чем они потеряют, – заметил Эрик. – Что же это за оружие? Понятна ваша вера в то, что наркотик просто галлюциноген, мистер Фундук. Иначе как вы сможете продать его под видом военного заказа правительству?

– Аргумент ad hominem*[21], – откликнулся Фундук, нимало не смущенный. – Я удивлен, доктор. – Он помрачнел. – Может, вы и правы. Откуда мне знать? Я никогда не принимал JJ-180, и вообще мы больше никому не давали его, даже добровольцам, с тех пор как открыли его аддиктивные свойства. – Он пожал плечами. – JJ-180 продолжают давать ригам в концлагерях, иначе не определить, как он воздействует на них.

– И как же?

– По большей части так же, как и на людей. Привыкание, разрушение нервной системы, необычайно сильные и яркие галлюцинации, имеющие отношение к перемещению во времени, от которых они начинают с апатией относиться к реальному миру.

И добавил как будто про себя:

– Такие вот вещи приходится делать в военное время. Невольно вспоминаются нацисты.

– Но мы должны победить в войне, – встряла мисс Бэкис.

– Конечно, – поддакнул Фундук. – Вы чертовски правы, мисс Бэкис. – И уставился взглядом в пол.

– Мистеру Арома необходимо выдать запас препарата, – напомнила она.

Кивнув, Фундук залез в карман пальто.

– Вот, – он извлек металлическую коробку вроде той, в какой раньше кипятили многоразовые шприцы, Эрик видел подобную в музее медицины.

– Мы не имеем права выдать препарат вашей жене легально. Мы даем его вам как врачу, а как вы поступите с ним дальше – дело вашей врачебной этики. Здесь хватит, чтобы поддержать ее... до самого конца, – с запинкой выговорил он.

Избегая встречаться с Эриком взглядом, он протянул коробку.

Эрик взял, заметив:

– Вижу, вам не доставляет радости изобретение компании.

– Какая может быть радость? Радость испытывают только риги, пока живут на этом препарате... вы бы только посмотрели на них.

– «Но жизнь коротка», – напомнил Эрик.

– «И жестока и отвратительна», – завершил цитату Фундук. – Но я не могу предаваться такому фатализму, доктор.

– И как скоро после принятия JJ-180 наблюдаются симптомы ломки?

– От двенадцати до двадцати четырех часов между дозами, – объяснила мисс Бэкис. – Потом застопоривается система обмена. Весьма неприятное ощущение, мягко говоря.

– Непереносимое! – вмешался Фундук. – Настоящая агония. Наркоман умирает, в отличие от большинства людей, несколько раз за жизнь, хотя рождается только единожды – остальное иллюзия. Кто из нас способен перенести смертельную агонию хотя бы однажды?

– Джино Молинари, – сказал Эрик. – Но это уникум.

Сунув коробку с JJ-180 в нагрудный карман, он подумал о двадцати четырех часах, остающихся ему до принятия новой дозы. Однако ломка может начаться уже сегодня вечером.

«Значит, в перспективе риги могут обладать секретом исцеления.. Стоит ли обратиться к ним?».

В любом случае, когда идет война, индивидуальная жизнь не имеет особенного значения. Так что Эрик почти простил Кэт за ее поступок, и теперь думал, как спасти их обоих.

И не только их.

Можно винить войну, так легче. Но Эрик знал, что война здесь не при чем.

Глава одиннадцатая.

По пути в изолятор перед Эриком вынырнул Джино Молинари. Секретарь ООН сидел в инвалидной коляске, укрытый пледом, его глаза пригвоздили Эрика к месту.

– Ваша квартира прослушивается, – известил Молинари доктора. – Беседа с Фундуком и Бэкис записана и передана мне в распечатке.

– Так скоро? – чуть не вырвалось у Эрика. Слава Богу, он ни словом не помянул о том, что тоже сел на JJ-180.

– Уберите ее отсюда, – застонал Молинари. – Она шпионка. Помните? «На зло, на подлость, на обман – на все способен наркоман»? – его трясло. – На самом деле ее уже нет.

– Как? – от этих слов Эрик чуть не вышиб Секретаря из кресла.

– Ее уже нет здесь. Я отдал распоряжение, «Сикрет Сервис» унесли ее на вертолетную площадку. Нет, вы видите, что они делают? Используют против нас оружие, которым мы с ними поделились. Надо было с самого начала отравить JJ-180 их водохранилища. Но что вы сделали, доктор? Я взял вас сюда, а вы притащили за собой жену-шпионку. Теперь она способна хоть на политическое убийство, хоть на диверсию. Мне все известно о фрогедадрине, я принимал участие в разработке названия для препарата. От немецкого «Froh», что значит радость, греческого «гедо» – корень слова, означающего наслаждение, и «дринк», конечно, по-английски, напиток... – он оборвал сам себя, капризно оттопырив полные губы. – Доктор, вы будете меня лечить или убивать?

– Не знаю.

В голове у Эрика все смешалось: JJ-180, Кэт, Молинари...

– Вид у вас неважный. Не переживайте, вы не при чем, она сама сделала выбор. Ну как, вам лучше? – он пытливо заглянул Эрику в глаза.

– Со мной... все в порядке, – отрывисто кивнул Эрик.

– Как у свиньи в заднице. Вы выглядите ничем не лучше ее. Знаете, не удержался от соблазна лично посмотреть на вашу жену. У дамочки вид – краше в гроб кладут. Даже если ей пересадить новую печень и перелить свежую кровь, не поможет. Уже пробовали – безрезультатно, да вам, наверное, рассказывали.

– Вы говорили с Кэт?

– Я? О чем я буду разговаривать со шпионкой? – Молинари непонимающе уставился на него. – Ну да, поговорили немного. Можно сказать, обменялись парой слов. Очень коротко, буквально конспективно, по пути к вертолетной площадке, пока ее катили на носилках. Понимаете, доктор, меня просто разобрало любопытство, какая жена может быть у такого, как вы, человека. Должен вам сказать, ну вы и мазохист! Это же чистая гарпия, Арома, чудовище! Как вы мне и рассказывали. Знаете, что она говорит?

Он ухмыльнулся:

– Она сама сказала – я даже не спрашивал, – что вы тоже наркоман. Заложила с потрохами. С такой дамочкой хлопот не оберешься, верно?

– Верно, – угрюмо отвечал Эрик.

– Что вы на меня так смотрите? Вас раздражает то, что я говорю правду? Так знайте, она сделала все возможное, чтобы испортить вам карьеру в Белом Доме. Эрик, если бы я поверил, что вы наркоман, то вышвырнул бы вас отсюда в два счета. Поймите, вы мне нужны. В военное время я убиваю, это моя работа. Мы уже говорили на эту тему: может быть, скоро придет время, когда и вы мне окажете подобную услугу...

– Пока они не улетели, я должен дать ей наркотик, иначе она погибнет, – сказал Эрик. – Разрешите идти, Секретарь?.

– Нет, – капризно сказал Молинари. – Я не договорил. Министр Френик еще не уехал, вы должны быть в курсе. Он в восточном крыле, в изоляции.

Молинари протянул руку.

– Дайте капсулу JJ-180, доктор. И забудем, о чем мы говорили.

«Теперь я знаю, что у тебя на уме, – подумал Эрик. – Но у тебя нет ни единого шанса – это не Ренессанс».

– Я вручу ему лично...

– Нет, – ответил Эрик. – Я отказываюсь.

– Почему? – Молинари склонил голову набок.

– Это самоубийство. Причем для всех землян сразу.

– Знаете, как русские поступили с Берией? Он не расставался с пистолетом, проносил его в Кремль, хотя это было запрещено. Оружие лежало у него в портфеле; русские выкрали портфель и застрелили Берию из его собственного пистолета. Думаете, политика сложное дело? Гениальные решения просты: только обывателю это невдомек. Главный недостаток так называемого «среднего человека»... – тут Молинари остановился, хватаясь за сердце. – Кажется, оно опять остановилось... Опять пошло, но секунду определенно стояло.

– Я отвезу вас в спальню, – Эрик зашел сзади и взялся за ручки коляски. Мол не протестовал; сидел ссутулясь, растирая массивную грудь, ощупывал себя и трогал в разных местах с нарастающим страхом, остальное было забыто. Он не думал ни о чем, кроме болезни, своего больного, обессилевшего тела. На время тело стало вселенной Секретаря.

При помощи двух медсестер Эрик водрузил Молинари в кровать.

– Слушайте, Арома, – зашептал Молинари, откинувшись на подушки. – Я могу достать его и без вас, только скажу – и Фундук принесет мне сколько надо. Вергилий Аккерман мой личный друг. И не надо объяснять мне мою работу, я знаю, что должен делать Секретарь.

Он со стоном закрыл глаза.

– О Господи, коронарная артерия чуть не лопнула. Нет, наверное, все-таки лопнула, я чувствую, как по груди растекается кровь. Зовите Тигардена, – он вновь застонал и отвернулся лицом к стене. – Что за день! Но я все-таки достал Френика. – И тут же, открыв глаза, добавил: – Я знаю, это была глупая идея. А что оставалось? – Он подождал ответа. – Молчите? То-то. Потому что нет никакого другого выхода, нет его, – вновь глаза его закрылись. – Как мне плохо. Похоже, в этот раз я по-настоящему умираю, и вы уже не сможете спасти меня своим волшебным чемоданчиком.

– Сейчас я вызову доктора Тигардена, – Эрик бросился к двери.

Молинари неожиданно поднял голову.

– А ведь я знаю, доктор, что вы наркоман, потому что безошибочно распознаю ложь, – и снова опустился на подушку. – . Ваша жена не наговаривала на вас.

Помолчав, Эрик спросил:

– И что теперь?

– Поглядим, доктор, – пообещал Молинари, окончательно отворачиваясь лицом к стенке.

Передав капсулы на борт вертолета, Эрик сел в корабль-экспресс до Детройта.

Сорок пять минут спустя приземлился и взял такси до корпорации «Фундук». Теперь Джино Молинари, а не наркотик, торопил его, и не было времени дожидаться вечера.

– Приехали, сэр, – почтительно сказал автомат.

Дверца распахнулась.

– Вон то серое одноэтажное здание, увитое диким виноградом.

– Подождите меня, я скоро, – сказал Эрик. – У вас есть стакан воды?

– Пожалуйста, – из лотка переднего сиденья выскользнул бумажный стаканчик.

Не покидая машины, Эрик проглотил капсулу JJ-180 из запасов Кэт.

Прошло несколько минут.

– Так вы не выходите, сэр? – обратился к нему автомат. – Может, я привез вас не туда?

Эрик подождал еще. Наконец, почувствовав, что наркотик начинает действовать, вылез из такси и двинулся к зданию «Фундук Корпорэйшн» по дорожке, обсаженной калифорнийскими секвойями.

Внезапно здание сверкнуло, словно зеркало, на миг поймавшее луч света, небо искривилось, как тягучее расплавленное стекло. Эрик двигался теперь с трудом, точно вокруг был не воздух, а прозрачное невидимое масло. Шаги его, как и все вокруг, стали беззвучными и мягкими, точно тело целиком состояло из резины.

«Галлюцинации – все равно что другой мир, – пронеслось в голове. – И все же Фундук был неправ, потому что я знаю: это не галлюцинация, а реальный мир».

Ветка зацепила рукав, и Эрик обнаружил, что завяз в клумбе, раздавив бегонию. Перед ним по-прежнему вставал из земли серый бок здания, небо над которым покрывали привычные перистые облака, сносимые южным ветром. Что изменилось? Эрик выбрался из клумбы на тропу, вытер ботинок и оглянулся. Такси больше не ждало его, местность стала смутно неузнаваемой.

Входные двери распахнулись, и Эрик оказался в роскошном офисе с кожаными диванами и креслами, столиками, заваленными иллюстрированными журналами, толстыми коврами с постоянно меняющимся узором и бесцветными силуэтами оргтехники: компьютеров, факсов и прочего. Помещение полнилось привычным рабочим шумом.

Как только доктор собрался сесть, в офис вошло существо с шестью конечностями. Риг. Покрытый отливающим синевой хитином, он двигался на двух выгибающихся назад ногах, остальные четыре конечности исполняли роль рук. Рудиментарные крылышки были сложены на спине. Риг издал нечто вроде свиста, видимо, означавшее приветствие, и пригласил следовать за ним. В соседней комнате трещавший всеми четырьмя конечностями по клавиатуре компьютера другой риг поднялся навстречу вошедшим. Оправив что-то на голове, он извлек из-под стола и поставил перед Эриком коробку с экраном.

По экрану пробежала строка:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КОРПОРАЦИЮ ФУНДУК.

Секретарша, понял Эрик. Но как ей ответить?

Риг ждал, терпеливо жужжа. В его теле все беспокойно двигалось: мушиные фасеточные глаза то и дело ритмично выныривали на стебельках из глазниц и прятались в черепе, вновь вылетая оттуда, точно пробки из бутылки. Доктор Арома знал, что это были ложные глаза: настоящие находились в сгибах локтей.

– Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из ваших химиков, – сказал Эрик, подумав: «Значит, мы проиграли войну. Земля оккупирована ригами. И промышленность тоже работает на них. Но должны же где-то остаться люди: риг ничуть не удивился, увидев человеческую особь. Видимо, теперь мы просто их рабы».

ПО КАКОМУ ВОПРОСУ? —

Появилось в ящике.

Поколебавшись, Эрик ответил:

– По поводу фрогедадрина или JJ-180 – этот продукт известен под разными названиями.

МИНУТКУ, ПОЖАЛУЙСТА.

Женщина-риг торопливо засеменила к двери в контору и скрылась. Эрик стал ждать, попутно размышляя, не галлюцинация ли все окружающее.

Появился крупный риг, судя по всему, мужская особь, на негнущихся суставах – наверное, пожилой. Жизненный цикл ригов был кратким, как у тараканов, и измерялся не годами, а месяцами. Этот, судя по всему, находился в самом конце цикла.

ЧТО ИМЕННО ВАС ИНТЕРЕСУЕТ ОТНОСИТЕЛЬНО JJ-180? ПОЖАЛУЙСТА, КОРОЧЕ.

Эрик нагнулся и взял со стола один из журналов. С обложки смотрели два рига, надпись была сделана иероглифами риговской системы письменности. Это был «Лайф». Журнал потряс его больше, чем неожиданная встреча с врагом в корпорации «Фундук».

Я БЫ ПОПРОСИЛ...

Пожилой риг нетерпеливо затрещал мандибулами*.[22].

– Я хочу купить противоядие, – заговорил Эрик. – Чтобы избавиться от пристрастия к наркотику JJ-180.

ДЛЯ ЭТОГО НЕ БЫЛО НЕОБХОДИМОСТИ ЗВАТЬ ХИМИКА,

– раздраженно заметил риг.

ВЫ МОГЛИ РЕШИТЬ ЭТОТ ВОПРОС С СЕКРЕТАРЕМ В ПРИЕМНОЙ.

Развернувшись, пожилой риг поспешно заковылял прочь.

Служащая вернулась с небольшим пакетиком упаковочной бумаги, в каких в аптеках отпускают порошки. Она протянула его – но не в шарнирной руке, а зажатым в мандибуле, как у собаки. Эрик взял пакетик и заглянул внутрь. Там лежала бутылочка с капсулами. Вот оно. Больше ему ничего и не нужно.

С ВАС ЧЕТЫРЕ ДОЛЛАРА ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЦЕНТОВ, СЭР.

Секретарша смотрела, как Эрик достает бумажник, извлекает пятидолларовую банкноту и передает ей.

К СОЖАЛЕНИЮ, СЭР, ЭТИ ДЕНЬГИ УЖЕ ВЫШЛИ ИЗ УПОТРЕБЛЕНИЯ – ДОВОЕННАЯ КУПЮРА.

– Вы не можете принять ее? – растерянно спросил Эрик.

НАМ ЗАПРЕЩЕНО ПРИНИМАТЬ ТАКИЕ АССИГНАЦИИ.

– Да, конечно, – пролепетал он, раздумывая, что же делать. Он может проглотить таблетки у нее на глазах, но тогда она вызовет полицию. Его арестуют – остальное мигом дорисовало воображение: риги выяснят, что он из прошлого, и чтобы он не перенес туда ненужной информации, которая может повлиять на будущее, его просто уничтожат. Несмотря на то, что две расы живут в согласии, скидок не будет.

– У меня есть часы, – Эрик расстегнул браслет и передал ригу. – Семнадцать камней, батарейка на семьдесят лет. – И добавил, подчиняясь внезапному вдохновению: Антикварная вещь, отлично сохранилась с довоенных времен.

МИНУТКУ, СЭР.

Секретарша вместе с часами удалилась на длинных ногах в деловую часть офиса, чтобы посовещаться с кем-то, невидимым отсюда. Эрик ждал, парализованный происходящим, не зная, то ли запихнуть в себя таблетки, то ли не делать этого.

И вот шаги за дверью направились в его сторону. Показался человек, молодой, коротко подстриженный, в мятом лабораторном халате со следами химических реактивов.

– Проблемы, приятель? – спросил он.

Послышался скрип суставов приближающейся секретарши.

– Простите за беспокойство, – заговорил Эрик. – Нельзя ли побеседовать с вами с глазу на глаз?

Человек пожал плечами:

– Само собой.

Он отвел Эрика в подсобку. Закрыв дверь, человек повернулся и спокойно сказал:

– Такие часы стоят триста долларов; она не знает, что с ними делать. У нее мозг шестисотого типа – сам знаешь, как работают мозги класса D.

Он закурил сигарету, протянув пачку «Кэмела» Эрику.

– Я из другого времени. Из прошлого, – доверительно сказал Эрик, угощаясь сигаретой.

– Ну еще бы, – парень в халате рассмеялся.

– Вам известно действие JJ-180? Его ведь сделали в вашей лаборатории.

Подумав, парень ответил:

– Конечно, всякое бывает, но чтобы на столько лет вперед... A JJ-180 давно не выпускают из-за аддиктивности и токсичности. Его сняли с конвейера еще до окончания войны.

– Так значит, они победили?

– Они? Кто «они»?

– Риги.

– Риги – это «мы», – сказал парень. – А «они» – это лильцы. И если ты путешественник во времени, тебе должно быть известно это.

– Но мирный договор...

– Не было никакого «мирного договора». Слушай, парень, я учился на преподавателя истории и знаю о последней войне все – моя специализация. Джино Молинари, который был тогда Генеральным Секретарем ООН, подписал с ригами мирный договор о сотрудничестве и взаимопомощи, после чего началась риго-лильская война. Мы, согласно договору, выступили на стороне ригов и победили, – Он улыбнулся. – А эта штука, на которой ты завис, приятель, – оружие, разработанное корпорацией «Фундук» в 2055 году, во время войны. JJ-180 применялся против Звездной Лилии, но не сработал, поскольку фармакология фреников оказалась значительно сильнее нашей. Ну да они разумные грибы, с них станется. Они тут же изобрели противоядие, которое ты как раз и пытаешься купить. Еще бы не изобрели – мы же им всю воду отравили JJ-180. Это была стратегическая идея самого Мола. В смысле, Молинари, Мол его прозвище, – пояснил парень на всякий случай.

«Спасибо, что просветил», – подумал Эрик, а сам сказал:

– Ну хорошо. Допустим, теперь я хочу купить противоядие. Возьмете за него часы?

Он в нерешительности держал коричневый бумажный пакетик, не выпуская его из рук. Запустил пальцы внутрь и подцепил заветную бутылочку.

– Вы не дадите мне воды запить лекарство? Я не знаю, сколько еще задержусь здесь, скоро мне предстоит вернуться в мое время. Полагаю, я не совершил ничего противозаконного?

Он с трудом держал себя в руках, его трясло, непонятно отчего: то ли начинался отходняк, то ли просто от волнения.

– Успокойтесь, – парень с приклеенной к губе сигаретой пошел к двери. – Кока – кола сойдет?

– Да, – прохрипел Эрик.

Парень вернулся с початой бутылкой кока-колы и смотрел, как Эрик судорожно глотает капсулы, одну за другой.

В дверях появилась риг-секретарша.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

– Да, – откликнулся парень в халате, пока Эрик глотал последнюю пилюлю.

ВОЗЬМЕТЕ ЧАСЫ В УПЛАТУ?

Взяв у нее ранее принадлежащий Эрику хронометр, парень сказал:

– Естественно, ведь теперь это собственность компании, – и направился к выходу.

– А не было ли в конце войны генерального секретаря по имени Дональд Фестенбург? – спросил Эрик.

– Нет, – ответили ему.

ОН ДОЛЖЕН ПОЛУЧИТЬ СДАЧУ, —

Высветила принесенная секретаршей коробка. Парень в халате остановился, замялся, и, наконец, пожал плечами.

– Сто долларов, – бросил он Эрику. – Хотите берите, хотите нет.

– Возьму, – сказал Эрик и последовал за парнем в офис. Молодой человек отсчитал странные незнакомые банкноты, и тут Эрику на ум пришел еще один вопрос:

– А чем закончилось правление Джино Молинари?

– Он был убит.

– Застрелен?

– Да, из какого-то старомодного автоматического оружия, свинцовыми пулями. Фанатик.

– Причина?

– Чересчур мягкая иммиграционная политика. Мол раскрыл перед ригами дверь на Землю. Сразу появились расистская оппозиция, пошли разговоры о кровосмешении... как будто риги могли совокупляться с людьми, – парень рассмеялся, посмотрев на секретаршу.

«Вот мир, из которого Молинари достал свой труп, нашпигованный пулями», – подумал Эрик. Мертвый Джино лежал изувеченный и не поддающийся воскрешению, запятнанный кровью, в заполненном гелием стеклянном ящике.

За спиной раздался странный нечеловеческий голос:

– Не хотите ли, доктор Арома, захватить противоядие и для вашей жены?

Эрик обернулся.

В воздухе висел организм без глаз, напоминавший переспелый персик, – такое Эрик однажды видел в траве, – облепленный рыжими муравьями, привлеченными сладким запахом паданца. Создание было почти круглым и точно запряженным в сбрую: его опутывало множество переплетенных ремешков, врезавшихся в податливое тело. Видимо, упряжь была необходима, чтобы держать существо в земной атмосфере. Странным казалось другое: откуда эта штука вообще появилась здесь.

– Он что, в самом деле из другого времени? – спросил парень, выбивавший чек в кассовом аппарате.

Сферический шарообразный организм, втиснутый в кожаную упряжь, произвел вполне членораздельные звуки с помощью механической аудиосистемы из трубок, напоминавших мини-орган:

– Да, мистер Таубман.

Странное существо подплыло ближе к Эрику, отчего доктор стал думать, что это галлюцинации, и остановилось, повиснув в футе над землей, с хрипом и бульканьем всасывая воздух через трубочки, точно принюхиваясь.

– Этот парень с Бетельгейзе, – сказал Таубман растерявшемуся Эрику. – Его зовут Вилли К, один из наших лучших химиков, – парень закрыл кассу. – Он телепат, как и все они. Постоянно лезут в мысли к нам и ригам, впрочем, совершенно безвредны. Мы к ним привыкли.

Таубман подошел к Вилли К, нагнулся к нему, точно к комнатной собачке, и спросил:

– Слушай, если он путешественник во времени, как же мы выпустим его отсюда, ведь он способен разрушить наше настоящее? Или там, в прошлом, натворит дел. Может, на всякий случай, вызвать полицию?

Вилли К подплыл к Эрику ближе, затем вернулся.

– Нет необходимости задерживать его, мистер Таубман, тем более что это бесполезно: действие наркотика скоро кончится, и он окажется в своем времени. Но пока он здесь, мне хотелось бы задать ему несколько вопросов. Если вы не против, сэр, – добавил он, обращаясь уже к Эрику.

– Даже не знаю, – Эрик потер лоб, на котором выступила испарина. В пот его бросило, когда Вилли К спросил о Кэт. Эрика совершенно выбило из колеи, и все, чего ему сейчас хотелось, – покинуть помещение.

– Сочувствую, доктор, – сказал Вилли К. – Да и задавать вопросы – пустая формальность для телепата. Просто хотелось, чтобы ваши ответы были построены в соответствии с моими вопросами, в той же структуре. Например, ваша супруга. В вас прощупывается необыкновенно богатый эмоциональный спектр по отношению к ней: преимущественно страх, потом ненависть, и, как это ни странно, довольно много чистой, неискаженной ненавистью любви.

Таубман скривился:

– Господи, до чего ж эти «бетели» любят корчить из себя психоаналитиков. Должно быть, это в природе у телепатов, – однако уйти не спешил, очевидно, заинтересованный разговором.

– Я в самом деле могу взять противоядие для Кэт?

– Нет, предметы, пересекая границу времени, исчезают, но вы можете запомнить формулу, – ответил Вилли К. – Доставите ее в корпорацию «Фундук» в вашем времени – и все дела. Но, может быть, вы не захотите этим воспользоваться? Не хочу вас вынуждать.

– Так что ж это получается: его жена тоже на крючке, а он не хочет ей помочь? – вмешался Таубман.

– Ты просто никогда не был женат, – сказал Вилли К. – В браке достигается величайший уровень ненависти, какая вообще возможна между двумя существами, из-за постоянной вынужденной близости – или же оттого, что когда-то была любовь. Потому что близость остается, даже когда любовь исчезает, и этот вакуум необходимо заполнить, например, чувством, сильным, как сама любовь. На смену приходит борьба за превосходство. Так что его чувства легко понять.

– Да минует меня чаша сия, – вздохнул Таубман. – Ненавидеть того, кого ты когда-то любил...

Женщина-риг, которая все это время, пощелкивая, прислушивалась к беседе, тоже вставила слово:

ЛЮДИ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ, НАСКОЛЬКО СВЯЗАНЫ ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ.

– Не угостите еще сигаретой? – спросил Эрик у Таубмана.

– Само собой, – ответил тот, передавая пачку.

– Самое интересное, что доктор Арома пришел к нам из другой вселенной – в которой существует договор о сотрудничестве между Землей и Звездной Лилией, – продолжил Вилли К. – И в его времени, в две тысячи пятьдесят пятом году, идет война, которую люди медленно, но проигрывают. В его сознании я обнаружил, что бывший военачальник Джино Молинари обнаружил параллельные вселенные и использует свои знания в политических целях.

Вилли К замолк, точно прислушиваясь, затем объявил:

– Нет, доктор Арома, осмотрев труп Молинари, сохранившийся в ваших воспоминаниях, могу вас уверить: он не из нашего мира. Наш Молинари погиб от рук убийцы, но все пули попали в голову, поначалу его даже не могли опознать. А тело, которое видели вы, имеет существенные отличия.

– Вот, должно быть, почему так мало появляется путешественников во времени, – догадался Таубман. – Их разбрасывает по альтернативным будущим!

«Молинари мог запросто предоставить нам с Кэт противоядие в любое время», – тупо сообразил Эрик.

Правда, вдруг открывшаяся, давалась с трудом. «Самый человечный из людей» оказался подлецом, каких свет не видывал, он играл с ними, как кошка с мышкой. И, судя по сказанному Вилли К, являлся жестоким лицемером.

– Постойте, – упредил его Вилли К. – Мы не знаем, что он затеял и какую игру ведет на самом деле. Не забывайте, положение обязывает; на войне как на войне. И потом, этот измученный болезнями человек еще не знает о том, что вы подсели на наркотик. Может, со временем он бы вам помог...

ВЫ НЕ МОГЛИ БЫ ПОЯСНИТЬ СМЫСЛ ТОГО, О ЧЕМ ВЫ ГОВОРИТЕ?

Не только секретарша-риг, но и сам Таубман уже потерял нить беседы и не понимал, о чем речь.

– Вы готовы приступить к запоминанию формулы? – обратился Вилли к Эрику. – Это довольно трудоемкий процесс, который займет оставшееся у вас время.

– Давайте, – кивнул Эрик.

ПОГОДИТЕ.

Вилли К замолк, вопросительно вращая своим поддерживающим механизмом.

ДОКТОР УЗНАЛ НЕЧТО ГОРАЗДО ВАЖНЕЕ ЛЮБОЙ ХИМИЧЕСКОЙ ФОРМУЛЫ.

– Что именно? – спросил Эрик.

В ВАШЕЙ ВСЕЛЕННОЙ МЫ ЯВЛЯЕМСЯ ВРАГАМИ, А ЗДЕСЬ ЗЕМЛЯНЕ СПОКОЙНО УЖИВАЮТСЯ С РИГАМИ. ТЕПЕРЬ ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВОЙНА С РИГАМИ НАПРАСНА И, ЧТО ГОРАЗДО ВАЖНЕЕ, ЭТО ЯСНО ВАШЕМУ ЛИДЕРУ.

В самом деле. Неудивительно, что Молинари вел войну без всякого задора, не добиваясь решительной победы, которая была так нужна Звездной Лилии. Джино прекрасно понимал, что воюет не на той стороне и не с тем противником, что это с самого начала была неправильная война. И он убеждался в этом многократно, собственными глазами, с помощью наркотика JJ-180.

Но имелось и нечто иное, настолько зловещее, что Эрик диву давался, отчего запретные барьеры сознания впускали эту мысль из подсознания. JJ-180 был применен на лильцах, причем массово. И существа из Звездной Лилии, опробовав наркотик, догадывались о существовании альтернативной реальности, знали, что земляне готовы их оставить, вступив в союз с ригами, который, как ни крути, в истории человечества оказывался более плодотворным. В обоих вариантах реальности лильцы проигрывали войну вне зависимости от того, выступала Земля на ее стороне или благоразумно воздерживалась. Либо, в конце концов...

«А что если была третья реальность, в которой риги и Лилия воевали против Земли?».

– Пакт между Лилией и ригами – вещь невероятная, – осадил его Вилли К. – Лилия будет побеждена мощью ригов при любом обороте дел.

– Тогда получается, что пришельцам нечего терять. – заметил Эрик. – Им все равно не победить в этой войне. – Тут он представил себе, как бы отреагировал на эту неоспоримую истину премьер-министр Френик. Можно было только гадать, на что окажутся способны поверженные в отчаянье пришельцы.

– Действительно, – согласился Вилли К. – Так что вашему секретарю приходится быть крайне осмотрительным, чтобы не возбудить подозрений. Теперь вам понятна причина частых приступов болезни, которая овладевает секретарем всякий раз, когда лильцы на него наседают. Он уже несколько раз пережил клиническую смерть, служа своему народу. Ему постоянно приходится ходить на грани между жизнью и смерти, заглядывая в параллельные миры. Вот почему он не решился предложить вам противоядие от JJ-180: если бы узнала контрразведка пришельцев – а ваша жена, вполне вероятно, завербована ими и является одним из агентов, – так вот, узнав о том, что он обладает таким веществом, они бы могли... они бы... – Вилли К запнулся. – Поведение параноиков непредсказуемо. Одно ясно – они не упустили бы шанса. В руках Молинари страшное оружие, и им достаточно заполучить противоядие, чтобы из наркотика препарат JJ-180 превратился в средство борьбы с другими народами.

– У меня все это просто не умещается в голове, – подал голос Таубман. – Так что извините, вынужден вас покинуть, – и ушел в соседнее помещение.

Секретарша осталась.

УБЕДИТЕ ВАШЕГО СЕКРЕТАРЯ ВЫЙТИ НА ПЕРЕГОВОРЫ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ РИГОВ. МЫ СМОЖЕМ ОКАЗАТЬ ВАМ ПОМОЩЬ В ЗАЩИТЕ ОТ ЗВЕЗДНОЙ ЛИЛИИ, Я УВЕРЕНА В ЭТОМ.

Послание высветилось на экране автоматического переводчика, выставленном перед ним многоруким существом.

«Риги-то, может, и захотят помочь. Но лильцы ближе, они занимают ключевые позиции, их руки уже на горле человечества – и успеют ли новые союзники прийти на помощь? При первом признаке того, что земляне вступили в переговоры с их кровным врагом, пришельцы сотрут планету в порошок за ночь, наверняка у них для этого все приготовлено. Такой вариант развития событий они наверняка предусмотрели».

Крошечное государство землян могло некоторое время удерживать Шайенн днем и ночью под бомбардировками лильцев. Но потом все равно придется капитулировать, и Молинари это прекрасно известно. Земля будет оккупирована и порабощена расой разумных грибов, превращена в одну из колоний Империи, а люди станут рабами и сырьевым придатком. После чего война продолжится.

Ирония ситуации заключалась в том, что именно в таком виде Земля больше всего устроила бы лильцев. Пока же пришельцы вынуждены были считаться с якобы независимым состоянием планеты, которую они фактически прибрали к рукам. Френику приходилось играть в политику, а при таком обороте дел руки у него оказались бы развязаны. И уж кому как не Молу было известно, что все произойдет именно так: вполне вероятно, что он видел этот вариант развития сценария в одном из параллельных миров. Чем, собственно, и объяснялись его поступки.

– Кстати, – заговорил Вилли К с заметным смущением в голосе. – Ваш бывший работодатель, Вергилий Аккерман, по-прежнему жив и заправляет ТИФФом. В свои двести тридцать старик достаточно бодр, и на службе у него числится два десятка трансплантологов, готовых мчаться к нему по первому зову с любым необходимым органом. Я читал, что он перенес уже четыре пересадки почек, пять – печени, селезенки и неисчислимое количество пересадок сердца...

– Мне плохо, – сказал Эрик, который вдруг почувствовал, что едва стоит на ногах.

– Действие наркотика заканчивается, – Вилли К подплыл к креслу. – Мисс Циг, помогите ему сесть!

– Я в порядке, – пролепетал Эрик. Голова раскалывалась, желудок сжали спазмы мучительной тошноты. Очертания мира потеряли четкость, линии и плоскости стали двоиться, троиться и множиться дальше, как будто Эрик смотрел через призму. Даже кресло под собой он чувствовал как нечто нереальное – и вдруг в самом деле очутился на полу, кресла как не бывало.

– Переход труден, – сказал Вилли К. – Мы ничем не можем ему помочь, мисс Циг. Удачи вашему Секретарю, доктор, он служит великую службу своему народу. Возможно, я напишу статью в «Нью-Йорк Таймс» на эту тему.

Все цвета спектра заиграли перед взором Эрика, словно иллюминированный ветер. Не иначе как это был ветер жизни, влекущий его по своему произволу, нимало не интересуясь собственными Эрика ничтожными желаниями. Затем ветер потемнел, потеряв краски, превратился в неподвижный непроницаемый туман смерти.

Эрик ощутил сеть собственной нервной системы – местами изношенной, разорванной и источенной наркотиком. Там, где повреждения проникли особенно глубоко, они напоминали картину кариеса, только не на зубных, а на нервных тканях. Какая-то хищная птица опустилась Эрику на грудь, хрипло каркая в немую пустоту, оставшуюся на месте исчезнувшего ветра. И Эрик почувствовал, как ее кинжальные когти пронзают легкие, забираются под ребра и разрывают внутренности. Ничего не осталось целого в его теле – все было обезображено наркотиком, и даже противоядие не могло остановить разложения. За всю последующую жизнь не восстановить урона, нанесенного собственному телу, и не вернуться к первозданной чистоте.

Такой ценой Эрик заплатил за опыт.

Медленно приподнявшись на четвереньки, он заметил, что находится в совершенно пустой приемной. Он был один и был волен идти, куда вздумается.

Эрик встал, опираясь о никелевую раму кресла, обтянутую кожей. Журналы на столике пестрели надписями на английском, с обложек улыбались счастливые земляне. Значит, риги еще не пришли.

– Вы что-то хотели? – раздался слегка пришепетывающий мужской голос. Пред Эриком предстал служащий компании Фундук, в цветастых модных одеждах.

– Нет, – откликнулся Эрик. Он понял, что находится в своем времени, в две тысячи пятьдесят пятом году. – Спасибо.

С трудом, превозмогая боль, ему удалось выйти на улицу в направлении шоссе, по дорожке, усаженной секвойями.

Теперь надо было поймать такси, в нем он сможет отдохнуть по пути в Шайенн. Эрик получил то, что хотел; он больше не наркоман и, если постарается, сможет освободить от привязанности к наркотику жену. К тому же он видел мир, над которым не нависает грозная тень пришельцев из Звездной Лилии.

– Подвезти, сэр? – спросило подкатившее такси.

– Да, – отозвался Эрик и залез внутрь.

«Ну а если это чудодейственное снадобье станет общедоступным, – раздумывал доктор, пока такси стартовало в небо. – И его сможет применять каждый на планете? Начнется всеобщее бегство из нашей беспорядочной реальности с узким ограниченным временем кругозором. Предположим, ТИФФ наладит массовое производство препарата, и JJ-180 будет продаваться в каждой аптеке, вместе с противоядием, согласно правительственной программе...».

Нет, это невозможно. Пришельцы не позволят.

– Куда летим, сэр? – поинтересовалась система управления.

Эрик решил использовать это такси для нескольких поездок, не пересаживаясь. Получится лишь на несколько минут дольше.

– В Шайенн.

– Не имею права, сэр. Только не туда. – нервно ответила машина. – Назовите другой адрес.

– А в чем дело? – встрепенулся Эрик, сообразив, что происходит что-то неладное.

– Сэр, всем известно, что Шайенн занят бунтовщиками. Это территория врага, – помолчав, машина добавила: – А продвижение на вражеские территории запрещено, как вам известно.

– Что за противник там отсиживается?

– Изменник Джино Молинари, – отвечало такси. – Он военный преступник, пытавшийся сорвать военные действия, вам должно быть это известно, сэр. Это бывший генеральный секретарь ООН, который вступил в сговор с агентами ригов и...

– Какое сегодня число? – перебил его Эрик.

– Пятнадцатое июня две тысячи пятьдесят шестого года.

Вероятно, противоядие ослабило действие наркотика, поэтому он вернулся не в свое время, а на год раньше – и не мог ничего с этим поделать. Мгновенно у него созрел план: раздобыть новую дозу JJ-180, которая поможет ему вернуться в свое время, где он еще может воздействовать на события. Проклятье, почему он не оставил капсул про запас, отдал все Кэт? Теперь он надолго застрянет здесь, на территории, оккупированной пришельцами!

И все-таки Джино Молинари был жив! Он продолжал бороться, Шайенн не пал ни за день, ни за неделю – возможно, при поддержке ригов и «Сикрет Сервис».

Это был тот самый период времени, в котором Дон Фестенбург подсунул Эрику сфабрикованную газету и устроил маскарад с переодеванием в костюм секретаря ООН.

– Летите на восток, – распорядился он.

Любой ценой надо было добраться до Шайенна.

– Хорошо, сэр. Кстати, сэр, вы забыли показать мне ваше разрешение на перелеты. Не соблаговолите ли достать его сейчас – это, конечно, чистая формальность.

– Какое еще разрешение?

Но тут же сообразил: пришельцы перекрыли все дороги в оккупированной зоне, чтобы изолировать мятежный Шайенн. Теперь без пропуска землянин не мог сделать и шагу.

– Будьте добры, сэр, пропуск, – напомнило такси более настойчивым тоном. – В противном случае я вынужден буду доставить вас в ближайший участок жандармерии, это всего миля к востоку, совсем недалеко.

– Да уж, – согласился Эрик. – Теперь они везде недалеко.

Такси заходило на посадку.

– Поторопитесь, сэр. Они как раз поблизости.

Такси выключило двигатель и приземлилось.

Глава двенадцатая.

– Слушайте, – сказал Эрик, как только колеса коснулись земли. Такси подкатилось к бордюру, и доктор увидел грозное строение с часовыми у входа. Вооруженные охранники были в серой форме Звездной Лилии. – Я хочу предложить вам сделку.

– Какую сделку? – подозрительно спросила машина.

– Мой пропуск остался в «Фундук Корпорейшн», помните, где вы меня подобрали? Вместе с бумажником, где, как вы понимаете, все мои деньги. Если вы сдадите меня сейчас военной полиции, деньги мне больше не понадобятся, сами понимаете.

– Да, сэр, – согласилось такси. – Вы будете уничтожены в соответствии с новым законом, принятым 10 мая. Несанкционированное перемещение...

– Так почему бы перед этим не передать деньги вам – в качестве чаевых? Вам-то уж они наверняка пригодятся?

– Да, сэр, горючее дорожает с каждым днем, сами понимаете – война.

– Тогда отвезите меня обратно к Корпорации «Фундук», я заберу бумажник, предъявлю вам пропуск, и вы вернете меня сюда. И все деньги достанутся вам. Понимаете?

– Тогда мы оба в выигрыше, – согласилось такси. – Что-то защелкало в электронном мозгу, пока такси соображало, обдумывая предложенную схему. – А сколько у вас там денег, сэр?

– Я работаю курьером в «Фундук», поэтому у меня в бумажнике примерно двадцать пять тысяч долларов.

– Вот это да! В оккупационных чеках или в довоенных банкнотах ООН?

– Само собой, в банкнотах.

– Тогда заметано!

Такси сорвалось с места, оживленно набирая высоту и тарахтя:

– Вообще-то я сразу понял, что с вами что-то не то, как только вы дали адрес вражеской территории. Но поскольку я туда и не собирался лететь, и не повернул даже на секунду, закон не был нарушен, – машина повернула к Детройту, распаленная мыслями о грандиозных чаевых.

Как только они опустились на парковку возле Корпорации, Эрик заторопился:

– Я сейчас! – и, пробежав по тротуару к подъезду, миг спустя оказался в громадной лаборатории, простиравшейся по сторонам.

Отыскав первого встречного служащего, он обратился к нему:

– Меня зовут Эрик Арома, я личный врач мистера Вергилия Аккермана и прибыл по срочному вызову. Вы не поможете мне связаться с ним?

– Насколько мне известно, мистер Вергилий Аккерман находится в Вашинге-35 на Марсе, – испуганно отозвался тот. – Руководство ТИФФом осуществляет мистер Иона Аккерман, а мистер Вергилий Аккерман числится в списке военных преступников в еженедельном бюллетене Комитета государственной безопасности.

– Как так?

– Как изменник: он сбежал на Марс, когда началась оккупация.

– Вы не могли бы соединить меня с Вашингом-35?

– С вражеской территорией?

– Тогда вызовите по видеофону Иону Аккермана.

Ничего другого Эрик придумать не мог. Он направился за клерком, чувствуя, что серьезно влип.

Лицо Ионы на экране вытянулось, едва он увидел Эрика.

– Но... откуда ты? Бог мой, ты же был в безопасном месте, с Вергилием. Я немедленно отключаюсь – это какая-то чудовищная провокация военной полиции.

Экран погас.

Итак, его двойник из этого времени, он-сам-спустя-год, который не путешествовал в будущее, сейчас находился на Марсе вместе с Вергилием.

Значит, он каким-то образом все же смог вернуться обратно в две тысячи пятьдесят пятый год, чтобы потом улететь с Вергилием. И единственный способ попасть туда – достать JJ-180. А единственный источник наркотика находится здесь. Эрик очутился в самой верной точке, единственной на целой планете, волею случая, объегорив жадное до идиотизма автоматическое такси.

– Мне нужен фрогедадрин, – сказал Эрик клерку. – Сто миллиграммов. Я тороплюсь. Вам показать мое удостоверение? Могу доказать, что работаю на ТИФФ, если вы не верите, – тут у него промелькнула еще одна мыль: – Вызовите Берта Фундука, он подтвердит, кто я такой.

Несомненно, Фундук запомнил его после той встречи в Шайенне.

– Но мистер Фундук расстрелян, – растерянно забормотал клерк. – Разве вы не помните: в январе, в самом начале оккупации.

Должно быть, выражение лица Эрика передало потрясение, которое он испытал при этих словах, поскольку поведение клерка моментально изменилось.

– Вы, наверное, были его другом, – понимающе сказал клерк.

– Да, – все, что мог сказать Эрик.

– Берт был хорошим человеком, не то что эти ублюдки пришельцы. С ним приятно было работать.

Тут клерк всполошился:

– Не знаю, что привело вас сюда, но сто миллиграммов JJ-180 я вам достану. Я знаю, где он хранится.

– Буду очень благодарен.

Клерк поспешил вперед. Время бежало. Эрик вспомнил про такси: интересно, оно по-прежнему дожидается у парковки? Или попытается проникнуть следом? Абсурдная ситуация мигом представилась ему: автоматическое такси, сокрушая стены, лезет в здание корпорации за незаплатившим по счетчику клиентом. Видимо, нервы были на пределе: одолевали фантасмагории.

Наконец клерк вернулся с пригоршней капсул.

У ближайшего автомата с газировкой Эрик нашел стакан, наполнил его водой, положил капсулу в рот и поднес к губам жестяную кружку военного образца на цепочке.

Внезапно он заметил, что служащий странно побледнел.

– Это недавно измененная формула JJ-180, – пояснил клерк, не спуская с Эрика глаз. – Мне, наверное, следует предупредить вас, раз вы собираетесь принять препарат.

Опустив чашку, Эрик спросил:

– Что значит «измененная формула»?

– В ней оставлены отравляющие свойства, вызывающие зависимость и разрушающие печень, а галлюцинаторный эффект путешествия во времени изъят, – пояснил служащий. – Сразу после начала оккупации пришельцы приказали нашим химикам усовершенствовать наркотик, который с самого начала мыслился как отравляющее вещество – галлюциногенные свойства являлись побочным эффектом.

– Но зачем оно им в таком виде?

– Для войны с ригами, – последовал ответ. – И... – клерк заколебался. – Для использования против враждебно настроенных землян, которые приняли сторону врага.

Ссыпав капсулы в ближайший лабораторный мусоросборник, Эрик сказал:

– Спасибо, я передумал.

Затем в голову неожиданно пришла еще одна безумная идея.

– Если я получу разрешение от Ионы, вы сможете дать мне космический корабль, принадлежащий компании? Я позвоню Ионе, он мой старый друг и не откажет.

Эрик направился к видеофону, клерк – за ним. Если удастся заставить Иону выслушать...

В этот момент в лабораторию вошли двое жандармов. За их спинами в дверном проеме Эрик увидел патрульный корабль, припаркованный возле автоматического такси.

– Вы арестованы, – сказал один из жандармов, направляя на Эрика дубинку странной формы. – За несанкционированное перемещение и мошенничество. Ваше такси отчаялось ждать и заявило в полицию.

– Какое мошенничество? – удивился Эрик, оборачиваясь к служащему.

Тот, однако, предусмотрительно исчез.

– Я действительно работаю в ТИФФе и нахожусь здесь по делу.

Дубинка странной формы засветилась; Эрик почувствовал, как что-то проникло в мозг, и он беспрекословно направился к выходу из лаборатории. Мысль о сопротивлении жандармерии Звездной Лилии покинула его, даже спорить не было никакого желания – он именно с удовольствием подчинился и прошел на борт патрульного корабля.

Корабль заскользил над крышами Детройта, направляясь в сторону казарм.

– Чего с ним канителиться, – сказал один жандарм другому. – Убьем прямо здесь, а тело выбросим, зачем переть его в казармы?

– Да просто вытолкнуть, – откликнулся напарник, развивая мысль. – Он и разобьется. Смотри, какая высота. – Нажав кнопку на контрольной панели, он открыл вертикальный люк корабля. Эрик увидел проплывающие внизу здания, улицы и жилища города.

– Вспомни о хорошем, когда будешь лететь вниз, – сказал жандарм Эрику.

И, схватив доктора за шиворот, потащил к распахнутому люку. Все было сделано рукой профессионала: миг – и Эрик оказался на краю, когда жандарм выпустил его, чтобы не вылететь следом.

Рядом с патрульным кораблем вынырнул второй корабль: огромное, помятое и проржавевшее межпланетное военное судно с торчащими во все стороны пушками, походившее на рогатого ящера с гребнем. Выстрел из микропушки сразил жандарма за спиной Эрика, а из большого орудия начисто снес переднюю часть патрульного катера и осыпал осколками Эрика и оставшегося жандарма.

Полицейский катер стал падать камнем на лежавший внизу город.

Очнувшись от транса, жандарм подбежал к стене, дернул аварийный рычаг. Корабль перестал кувыркаться и плавно пошел вниз, управляемый аварийно-спасательной системой. Как будто осенний лист, он пошел спирали до самой земли, врезался в тротуар, разбрасывая припаркованные машины, уткнулся в бордюр и замер, задрав хвост.

Выхватив пистолет, жандарм высунулся из люка и стал стрелять направо и налево. После третьего выстрела лилец дернулся и упал в корабль; пистолет выкатился из руки и загромыхал по обшивке.

Грозный военный корабль приземлился рядом. Из распахнувшегося люка на землю спрыгнул человек. Он устремился навстречу контуженному падением Эрику, выбиравшемуся из-под обломков полицейского катера.

Эрик зажмурился, ожидая выстрела в затылок.

– Привет, – неожиданно сказал человек. – Это я. Не узнал?

– Кто вы?

Человек, сразивший полицейский катер, казался подозрительно знакомым. Эрик как будто видел это лицо много раз – только где? Какое-то оно было неправильное, словно повернутое под другим углом. Волосы противоестественно зачесаны пробором в другую сторону, так что голова казалась кривой и несимметричной, неправильной во всех отношениях. Но более всего Эрика поразила физическая непривлекательность этого человека. Постаревший, одутловатый, заметно поседевший. Встреча с самим собой – без подготовки – явилось потрясением. «Неужели это лицо я вижу в зеркале каждое утро?».

– Как видишь, немного набрал вес, – словно оправдываясь, сказал человек. – Ну так что? Господи, да я же спас тебе жизнь.

– Знаю, – ответил Эрик самому себе.

Они забрались в межпланетный корабль и 2056-й, захлопнув за собой люк, стартовал в небо, за пределы досягаемости военной полиции и лильских зениток. Очевидно, это был продвинутый эскадренный корабль, а не какая-нибудь посудина.

– Не желая нанести оскорбление твоему интеллекту, который я весьма ценю, хочу сразу прояснить ситуацию, – сказал 2056-й. – Во-первых, даже если бы тебе удалось раздобыть настоящий JJ-180, он бы снова перенес тебя в будущее, а не назад, в две тысячи пятьдесят пятый, и ты снова оказался бы под пагубным влиянием наркотика, опять понадобилось бы противоядие. То, что тебе требуется, – и ты скоро это поймешь, – вовсе не JJ, а препарат, балансирующий эффект противоядия, – 2056-й кивнул в сторону магнитной вешалки. – Найдешь его в кармане моего пальто. Корпорация «Фундук» разработала его в нынешнем году.

– Что это за корабль?

Потрясающе, как кораблю удалось прорваться сквозь линию обороны Звездной Лилии.

– Боевой корабль ригов. Вергилий достал его на Вашинге. Мы собираемся перенести на нем Молинари, когда Шайенн падет, что неизбежно случится, может быть, уже через месяц.

– Как его здоровье?

– Намного лучше. Теперь он делает то, что хотел делать.

Эрик порылся в карманах пальто, нашел таблетки и проглотил без воды.

– А что случилось с Кэт? – внезапно вспомнил он. – Надо бы поговорить.

Хорошо когда есть с кем обсудить проблему, пусть хоть с самим собой.

– У тебя еще есть шанс избавить ее от пристрастия к JJ-180 – пока не произошло непоправимых изменений в нервной системе. Она, конечно, никогда не будет прежней Кэт, даже пересадка органов и восстановительная хирургия бессильны. Кстати, через это она пройдет несколько раз, прежде чем дойдет до нынешнего положения... Слышал о синдроме Корсакова?

– Вообще-то я медик.

– Да, конечно, как и я.

– Классическая картина алкоголизма: патологическое разрушение подкорки в продолжение затяжного периода интоксикации.

– Так вот, представь ту же картину, но в несколько раз хуже, это и есть последствия употребления JJ-180.

– Так у Кэт...

– Помнишь время, когда она употребляла наркотики до трех раз в день? Ее стервозное настроение и навязчивые идеи – это и был синдром Корсакова, только не от JJ-180, а от наркотиков, которые она принимала раньше. Последствия скажутся очень быстро и будут прогрессировать после твоего возвращения в две тысячи пятьдесят пятый. Так что будь готов. – И он добавил: – Это необратимо, ничего не поделаешь. Очищения организма от токсинов недостаточно.

Оба на время замолкли.

– Врагу не пожелаешь жениться на параноике, к тому же инвалиде, – снова заговорил двойник. – И все же она моя жена. Наша жена, – поправился он. – Правда, после фенотиазина она успокаивается. Удивительно, что я – то есть мы – не смогли диагностировать болезнь в то время, когда жили с ней рядом. Вот оно, ослепление привычностью буден. Конечно, скрытое течение хронической болезни распознается с трудом.

– У тебя есть доказательства, полученные с помощью JJ-180?

– JJ-180 давно забыт, только звездная Лилия использует его как клопомор из-за исключительно токсических свойств, как тебе уже известно. Раскрылось столько альтернативных будущих, что с ними еще придется разбираться по окончании войны. Мы победим, можешь не спрашивать. И не благодаря собственным силам – просто ригам понадобилась половина территории Империи Звездной Лилии. Теперь слушай. Я дам тебе инструкции, которые следует выполнить в точности и неукоснительно, смотри не подведи, иначе в мир ворвется альтернативное будущее, мы не сможем встретиться, и я не спасу тебя от патруля.

– Понял, – сказал Эрик. – Говори.

– Итак, в Аризоне, в лагере для военнопленных номер двадцать девять, содержится майор ригийской военной разведки. Его кодовое имя Дег Дал Ил. Можешь обращаться к нему так – это имя дано ему на Земле. Лагерная администрация использует его в качестве эксперта в делах по мошенничествам со страховыми полисами, можешь себе представить. И сейчас, несмотря на то, что он фактически пленный, он является одним из самых незаменимых работников лагеря. Этот риг станет связующим звеном между двумя нациями: организует переговоры.

– И что мне с ним делать? Переправить в Шайенн?

– В Тихуану, в центральный офис ТИФФа. Выкупишь его у администрации лагеря как раба. Дело в том, что крупные фирмы обладают правом закупать рабочую силу. Значит, запоминай: приедешь в двадцать девятый лагерь, представишься служащим ТИФФа и скажешь, что хочешь присмотреть себе смышленого рига. Они все поймут.

– Да, каждый день узнаешь что-нибудь новое, – пробормотал Эрик.

– Однако главная твоя задача связана с Молинари: тебе предстоит убедить его переговорить с Дег Дал Илом. Это станет первым шагом на пути освобождения Земли из цепких щупальцев Звездной Лилии, сохранив как можно больше жизней. Но совершить это будет не просто: у Молинари есть свой план. Он занят другой борьбой, выступая один на один против Френика. На карту поставлено его мужское достоинство, и для него борьба эта не абстрактна, а враг видим и осязаем. Ты видел запись здорового и полного сил Молинари, выступающего на экране, – это его секретное оружие, его ФАУ-2, которым он противостоит врагу. Молинари стал доставать двойников из альтернативных миров. Теперь он находится на грани жизни и смерти, отражая атаки Френика. Именно так, умирая раз за разом и начиная сначала, он противостоит врагу. Но скоро он введет в бой одного из новых, здоровых Молинари, как раз по твоему возвращению в Шайенн. Запись его выступления будет демонстрироваться по всем каналам в вечернем эфире.

– Да, – задумчиво пробормотал Эрик. – Получается, он всякий раз болен ровно настолько, насколько ему необходимо. Сам себе отмеривает болезнь, сам распоряжается своей жизнью – зная, что его столько, сколько окружающих параллельных миров.

– Должен напомнить, доктор, в данный момент это означает только одно.

– Что?

– То, что в данный момент он умирает!

– Да, доктор, – взглянул Эрик на себя 2056-го. – Мы сходимся в диагнозе.

– Сегодня вечером – разумеется, в твоем, а не в моем времени, министр Звездной Лилии Френик потребует новой конференции и присутствия Молинари. Ему ответят согласием. И Френика ждет жестокое разочарование – ему придется встретиться с новым Молинари, полным сил здоровым молодым человеком из альтернативного пространства, параллельной вселенной. В это же время всем нам известный разбитый болезнью Молинари будет находиться под охраной своей секретной службы «Сикрет Сервис», наблюдая за происходящим по телевизору и радуясь придумке.

– Полагаю, этот второй Молинари, прибывший из параллельной вселенной, добровольно взял на себя миссию помочь нашей Земле.

– Конечно, с радостью, как и остальные двойники Молинари. Все они сходятся в одном: в борьбе с Фреником все средства хороши, годится что угодно. Ведь Молинари – человек, живущий ради политики, хотя любимое дело неумолимо убивает его. Здоровый Молинари после конференции перенесет первый почечный приступ и с этого момента тоже начнет разрушаться и умирать. Затем настанет очередь следующего, и так будет продолжаться до тех пор, пока пришельцы во главе с Фреником не поймут, что им все равно не пережить Молинари.

– «Он нас всех переживет», – вспомнил Эрик слова Ионы о Вергилии Аккермане.

– Мне это напоминает средние века, рыцарский бой. Молинари – это Артур, раненый копьем в бок, само собой понятно, кто такой Френик. Любопытно получается: поскольку Звездная Лилия не знала периода рыцарства – да и откуда им, грибам, его знать? – то и Френику не совсем понятна ситуация. Ему просто невдомек, что Молинари бьется с ним в честном поединке двух лидеров. Френику здесь мнится иное – борьба за экономическое превосходство: кто чьими рабами и фабриками заправляет.

– Говоришь, никакого романтизма? – пробормотал Эрик. – Ну а как же риги? Они-то смогут понять Мола? У них, что ли, был период рыцарства, доспехов и прочей дребедени?

– Рыцари с четырьмя руками и хитиновым панцирем, – усмехнулось «второе я» Эрика. – Любопытное вышло бы зрелище! Исторический боевик ужасов. Видишь, ли, никто не ответит на этот вопрос – мы пока слишком мало знаем о ригской цивилизации, и никто не пытался пока изучать их культуру. Так ты запомнил имя майора военной разведки?

– Дег... какой-то.

– Дег Дал Ил. Запоминай.

– О Господи, – вырвалось у Эрика.

– Довел я тебя до тошноты? И ты меня. Правильно Иона назвал тебя нытиком, и Кэт права, считая тебя тряпкой. Ничего странного, что ты связался с такой женщиной: достойное возмездие твоей мягкотелости и нерешительности. Попробуй хоть в следующем году проявиться немного мужества и волевых качеств. И, в конце концов, не пора ли тебе подыскать новую женщину? Сделай это хотя бы ради меня: когда наступит мое время, не будет на душе так мерзко и мучительно больно за прожитый год. Жизнь в две тысячи пятьдесят шестом изменится хоть немного в лучшую сторону.

– Ишь ты. С чего это я должен для тебя стараться?

– Я же спас тебе жизнь! – Двойник с укором посмотрел на Эрика. – Это ведь я вырвал тебя из рук военной полиции.

– И кого предлагаешь? – насторожился Эрик.

– Марию Райнеке.

– Ты сошел с ума!

– Погоди, выслушай. Они с Молинари месяц как в размолвке, у них была настоящая ссора в твоем времени – в моем это происходило одиннадцать месяцев назад. Поэтому у тебя все шансы, пока о размолвке никто ничего не знает и оппозиционная пресса не раструбили об ней. То, что не получилось у меня, должно выйти у тебя, и так мы изменим наше будущее. Все останется прежним, мир не перевернется, а наше семейное положение несравненно улучшится. Разведись с Кэт и женись на Мэри Райнеке – или на ком угодно другом.

В голосе двойника зазвенело отчаяние.

– Ты не представляешь, что это такое – провести остаток жизни сиделкой у ее постели. Я не хочу такой судьбы, я желаю свободы. Я знаю, избавиться от нее не так просто: она будет угрожать, отказываться... Но мы же вдвоем! Кэт остервенело боится развода, однако если начать бракоразводный процесс в Тихуане, будет намного проще: мексиканские семейные законы вольнее, чем в Штатах. Пригласи хорошего адвоката... Я тут присмотрел одного, из Энсенады. Его-то имя, надеюсь, запомнишь? Мы еще, правда, не договорились, когда начнем.

Двойник с надеждой посмотрел на него.

– Ладно, попробую, – пообещал Эрик.

– Теперь тебе пора. Препарат начнет действовать через несколько минут, и если мы не сядем, тебе предстоит полет с высоты пяти миль – там ведь не будет корабля в том месте, где ты появишься.

Корабль пошел на снижение.

– Сядем в Солт-Лейк-Сити, столице мормонов, когда-то славных многобрачием. Здесь населенное место, так что ты быстро растворишься в толпе, и никто не обратит на тебя внимания. А как только попадешь в две тысячи пятьдесят пятый год, поймаешь такси до Аризоны.

– Но у меня нет денет, – вспомнил Эрик.

Или есть? Он совсем запутался: в каком году очутился и в какой должен попасть.

– Совсем меня сбили с толку в этом «Фундуке», где я чуть было не купил отраву...

– Ладно, не время болтать, – поторапливал двойник. – Не отвлекайся на детали, я знаю их не хуже тебя.

Полет завершили в молчании, хмуро и презрительно переглядываясь. Это, как понял Эрик, была наглядная демонстрация необходимости самоуважения. В первый раз он самокритично оценил свои суицидальные наклонности – так вот, оказывается, откуда они проистекали. Чтобы выжить, надо трезво оценивать себя и свои поступки.

– Напрасно теряешь время, – заметил двойник (если так можно было назвать это обрюзгшее и состарившееся существо), после того как корабль сел на орошаемом пастбище в окрестностях Солт-Лейк-Сити. – Вижу, меняться ты не собираешься, – грустно подвел он итог. Двойник явно обижался, что не может за счет Эрика улучшить собственную жизнь. Это ведь ему, Эрику, сейчас бегать, жениться, разводиться, а плодами воспользуется другой Эрик, из будущего, обрюзгший старикан. – Да и ничто тебя уже не изменит.

– Судя по тебе – да, – заключил Эрик, ступая на влажный ковер люцерны. – Но мы еще посмотрим.

Ни слова не сказав, 2056-й захлопнул люк – и корабль выстрелил в небо.

А Эрик направился к шоссе неподалеку.

В окрестностях Солт-Лейк-Сити он поймал такси. В этот раз автомат не стал спрашивать разрешения на полет, и Эрик понял, что сам не заметил, как попал в свое время. Но на всякий случай решил убедиться.

– Какое сегодня число? – спросил он.

– Пятнадцатое июля, сэр, – ответил автомат, с гудением устремляясь на юг над зелеными горами и долами.

– А год?

– Сэр, вы случайно не мистер Рип Ван Винкль? – съехидничал автомат. – Естественно, две тысячи пятьдесят пятый. Надеюсь, вас это устраивает?

Такси было старым и явно нуждалось в ремонте. Наверное, раздражительность объяснялась неполадками в электронной схеме.

– Сойдет, – сказал Эрик, к которому сразу вернулось бодрое расположение духа. Он связался по видеофону, расположенному в кабине, со справочным бюро, где узнал адрес концентрационного лагеря для военнопленных. Информация находилась в открытом доступе.

Теперь такси летело над пустошами и однообразной чередой каменных скал, над пересохшими котлованами озер. И вот посреди голой дикой местности машина пошла на снижение: они прибыли в лагерь номер двадцать девять. Лагерь был устроен в самом недоступном захолустном краю, какой только можно себе представить. Пустыни Аризоны и Невады больше напоминали инопланетный ландшафт, чем Землю, даже на Марсе, помнится, куда Эрик путешествовал в Вашинг-35, его встретило куда более отрадное зрелище.

– Удачи, сэр, – иронически прогудело такси и взмыло в небо, едва Эрик рассчитался, раньше, чем он успел вспомнить, что обратную машину поймать будет не так просто.

Эрик сразу направился к сторожевой будке у входа в лагерь, где располагался контрольно-пропускной пункт, объяснил дежурившему солдату, кто он и откуда и что ему требовалось закупить рига для офисной работы, требующей крайней аккуратности.

– Всего одного? – спросил солдат, провожая его в барак начальника. – Мы можем продать вам хоть с полсотни. Даже двести. Лагерь битком забит пленными: во время последнего сражения захвачено еще шесть транспортов.

В кабинете полковника, начальника лагеря, Эрик заполнил бланки и подписал их от имени администрации ТИФФа, известил, что оплата за товар будет производиться по обычным каналам в конце месяца после выставления счета.

– Выбирайте сами, какой понравится, – предложил полковник с выражением смертельной скуки на лице. – Вон их сколько. Впрочем, все равно они похожи друг на друга как две капли воды.

– Беру того, который заполняет бумаги в соседней комнате, – кивнул Эрик.

– Почему именно этого?

– Вид у него достаточно деловой.

– Да это же старина Дег, – сказал полковник как о давнем приятеле. – Он у нас как мебель, мы к нему привыкли, с первой недели войны здесь. Сам смастерил говорящую коробку, чтобы облегчить процесс общения. Эх, если бы все риги были такими, с ними бы и воевать не стоило.

– Я беру его, – сказал Эрик.

– В таком случае, придется взять дополнительную плату, – взглянул на него полковник с хитрецой. – Он ведь проходил у нас спецподготовку. И еще причитается за переводное устройство.

– Вы же сказали, что он сам его сделал.

– А материалы откуда?

В конце концов они сторговались, и Эрик прошел в соседнюю комнату. Риг погрузился в работу – просматривал страховые претензии какой-то фирмы.

– Отныне вы собственность ТИФФа, – объявил ему Эрик. – Следуйте за мной.

Оглянувшись на полковника, он спросил:

– А если он попытается убежать или набросится на меня?

– Они никогда так не делают, – откликнулся начальник лагеря, прикуривая сигару и навалившись на стену кабинета, явно пропадая от скуки. – Не хватает умственных способностей – это же просто насекомые, большие жуки с блестящими панцирями.

Вскоре Эрик уже стоял за колючей проволокой, ожидая заказанное по видеофону такси из Финикса.

– Знал бы, что все кончится так быстро, не стал бы отпускать тот потрепанный драндулет, – пробормотал он. Стоя рядом с огромным молчаливым ригом, он чувствовал странную неловкость. Ведь перед ним был враг, от него веяло войной, окопами, подбитыми кораблями землян. Тем более этот жук некогда был офицером и командиром, и по его приказам другие риги уничтожали людей.

Риг тем временем мушиными движениями почистил усики, атрофированные крылья и нижние конечности, не выпуская переговорное устройство, которое было зажато у него под мышкой.

– Рады, наверное, что освободились? – поинтересовался Эрик.

На экране устройства возникли бледные в солнечном свете слова:

НЕ ОСОБЕННО.

Наконец прибыло такси. Эрик с Дег Дал Илом полетели в сторону Тихуаны.

– Я знаю, что вы из разведки, – произнес Эрик. – Поэтому и выкупил вас.

Экран оставался темным, однако риг заметно затрепетал. Непрозрачные темные глаза потускнели еще больше, сделавшись совершенно непроницаемыми, словно покрытые пленкой, а фальшивые ложные глаза стали прыгать так, что чуть не выскакивали из орбит.

– Отважусь сообщить вам прямо сейчас, что я выполняю посредническую функцию для установления контакта между ригами и человечеством, – заговорил Эрик. – Сейчас мы приедем в ТИФФ...

Экран вспыхнул:

ОТВЕЗИТЕ МЕНЯ ОБРАТНО В ЛАГЕРЬ.

– Понимаю, – сказал Эрик. – Вы не должны рассекречиваться. Но поверьте, сейчас нет необходимости хранить конспирацию. Я устрою вам конфиденциальную встречу с высокопоставленным чиновником ООН, вы сможете вести с ним переговоры, – после некоторого колебания он добавил: – Без ведома лильцев.

«Я сказал слишком много», – подумал Эрик и замолчал.

После непродолжительной паузы на экране возникли буквы.

Я УЖЕ СОТРУДНИЧАЮ.

– Речь идет о другом...

Эрик осекся и решил отложить разговор. Остаток пути они провели молча: оба понимали, что разговаривать будут другие, от них зависит только организовать встречу высших представителей власти.

В Тихуане Эрик снял номер в отеле «Цезарь» на центральном проспекте. Портье, мексиканец, только поглядел на рига, но вопросов не задавал. Здесь были свободные порядки, и никто не лез в чужие дела; даже в военное время Тихуана не изменила традициям. Никому и дела не было, зачем он привез рига в отель. Главное – не мешать жить остальным.

Ночная Тихуана превращалась в город, в котором возможно все, и все вообразимое оказывалось здесь, как правило, осуществимым. Когда-то это были незаконные аборты, наркотики, продажная любовь и азартные игры; теперь это были контакты с врагом.

В номере он передал Дег Далу документы – справку об освобождении и квитанцию о покупке. Теперь, если бы возникли какие-то проблемы в отсутствие Эрика, бумаги сослужили бы ригу роль гражданского паспорта. Документами риг мог доказать, что он не беглец и не засланный шпион, то есть не то, чего больше всего боялись вездесущие агенты Звездной Лилии и на чем они строили политику отношений с землянами.

– Если что, немедленно свяжитесь со мной или ТИФФом, – предупредил Эрик. – Вам нельзя выходить отсюда; пищу заказывайте в номер, а сами на это время прячьтесь в ванной.

Риг повел усиками в ответ и кивнул, не прибегая к помощи ящика-переводчика.

Эрик оставил ему деньги – тоже на всякий случай.

– Если хотите, можете смотреть телевизор, но главное – никого не пускать и не отвечать на стук в дверь.

А КАК ЖЕ Я БУДУ ЗАКАЗЫВАТЬ ПИЩУ В НОМЕР?

Эрик задумался. В самом деле – как?

– Слушайте, имейте в виду – Звездная Лилия не должна ничего узнать об этом, – решительно сказал он.

Риг кивнул, и Эрик понял, что разведчик выполнит это условие даже ценой собственной жизни. В некотором смысле Дег Дал вызывал восхищение хладнокровием, решимостью и немногословием – истинными признаками профессионала.

Хотя немногословие могло быть вызвано тем, что в переговорном устройстве выдохлись батарейки. Поэтому Эрик на всякий случай уточнил:

– Вы ничего не хотите мне сказать на прощание? – и он ощутил неприятный осадок от этой встречи. Разговор у них никак не завязывался – то ли риг не признавал в нем разведчика, то ли не доверял до конца.

Наконец, словно бы нехотя, экран осветился:

ПРОЩАЙТЕ.

– И все? – не веря глазам, спросил Эрик.

КАК ВАС ЗОВУТ?

– Прочтете в бумагах, которые я вам оставил, – ответил Эрик и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

На улице Эрик остановил древнее такси на колесах и сказал водителю (на этот раз никаких автоматов, в машине сидел живой человек) отвезти его в ТИФФ.

Когда он пятнадцать минут спустя входил в свой кабинет, мисс Перси растерянно захлопала ресницами:

– Как! Это вы, доктор Арома? Разве вы не в Шайенне?

– Джек Блэйр здесь? – заглянув в комнату по соседству, Эрик не нашел и следа своего помощника, однако в дальнем углу приметил Брюса Химмеля, известного «тележника» ТИФФа, уникума в своем роде.

– Чем закончилось разбирательство с библиотекой?

Химмель испуганно вскочил:

– Подал апелляцию на противоправные действия полиции. Они у меня еще попляшут. А... как вы оказались здесь, доктор? Какими ветрами?

– Мистер Арома, – позвала Тиль Перси. – Джека вызвал шеф.

– Вергилий здесь?

Секретарша кивнула.

– Доктор, какой у вас усталый вид. Наверное, в Шайенне много работы? Еще бы, такая ответственность... лечить самого секретаря ООН...

В голубых глазах мисс Перси светилась нескрываемая симпатия, а большая грудь подалась вперед, словно в материнском порыве.

– Выпьете чашечку кофе?

– Охотно.

Кажется, его роль миротворца между тремя могущественными расами Галактики на сегодня исчерпана. Даже четырьмя, если учитывать Вилли К с Бетельгейзе. Гора с плеч!

Оставалась последняя проблема – Кэт. То, о чем он не хотел думать, скрывал от себя, оттягивал, как мог, принятие решения.

«Где она?».

С этим вопросом он обратился к секретарше.

– Сейчас узнаю, доктор, – рассеянно повертев пуговку на кофточке, Перси заметила: – Осторожно, кофе у вас под рукой.

Взяв со стола секретарши бумагу и карандаш, Эрик записал по памяти формулу противоядия, которое могло вырвать Кэт и остальное человечество из цепких объятий JJ-180.

– Миссис Арома в изоляторе на пятом этаже, – сообщила мисс Перси, когда он допивал кофе. – Что с ней, доктор? Она больна? Что-нибудь серьезное?

Эрик передал ей сложенный листок бумаги:

– Для Ионы. Он знает, что с этим делать.

И двинулся к выходу.

– Передавайте привет! – запоздало воскликнула секретарша, когда Эрик находился уже за порогом.

Кэт сидела в кресле, скрестив босые ноги, одетая в белую пижаму, и читала какой-то женский журнал. Вид у нее был неважный, постаревший и подавленный, как у человека, который давно сидит на транквилизаторах.

– Тебе привет от Тиль, – сказал Эрик, приближаясь.

Кэт медленно, с трудом подняла глаза:

– Какие новости?

Она с явным трудом зафиксировала на нем взгляд.

– Я достал противоядие. Ты скоро будешь совсем-совсем здорова.

Кэт слабо улыбнулась.

– Правда? Спасибо, дорогой.

Это слово отчего-то чувствительно задело Эрика; он никогда не слышал от нее «дорогой» кроме как в ироническом ключе.

– Вижу, ты еще любишь меня... несмотря на то, что я тебе сделала, – с трудом проговорила Кэт.

– А ты думала, я стану сидеть сложа руки? – вскипел он.

Она считала, что Эрик старался ради нее, и понять не могла, что это делалось для всего человечества. В голове у него зрела речь, которую он мог бы прочесть в королевской шведской академии при вручении Нобелевской премии за разработку формулы противоядия от самого страшного наркотика на свете.

«Тот, кто использует этот наркотик против других, – преступник, заслуживающий веревки или пули».

Но вдруг вспомнил, что перед ним сидит именно такая преступница – его собственная жена, – которая чуть не отправила на тот свет их обоих благодаря любопытству и легкомыслию.

– Ладно, – сказал он. – Мне пора.

– Куда ты?

– В Шайенн. Меня ждут дела. Будь здорова. Но... учти, Кэт, – сказал он после некоторой паузы.

Она вопросительно прищурилась, остановив на нем блуждающий взор из-под чуть припухших век.

– Здоровье твое все равно необратимо разрушено. Ты спасена от наркотика, но не от последствий его употребления.

– Должно быть, я состарилась? – печально выдохнула Кэт.

– Ничего подобного, – солгал он.

– Сколько лет ты бы мне дал?

– Столько, сколько их тебе сейчас, – 35.

Она грустно покачала головой:

– Нет. Это не так. Я видела себя в зеркале.

Эрик сменил опасную тему:

– Те, кто был с тобой на этой... оргии, – они тоже должны получить противоядие. Позаботишься об этом?

– Само собой. Это же мои друзья. Брюси, Марм, Христиан, Илд, – она произносила имена, словно перечисляя надписи на гробовых плитах Эрик, – внезапно сказала она.

– Что?

– Я понимаю, что теперь ты не станешь жить со мной, когда я стала такая старая и некрасивая, – она замолчала.

– Хочешь развода?

«Может, это единственный шанс, и им стоит воспользоваться?».

Эрик невольно вспомнил своего страдающего двойника из две тысячи пятьдесят шестого года.

Кэт покачала головой.

– Нет. Не хочу.

– Почему?

– Я все еще люблю тебя. Я буду вести себя по-другому, и ты меня не узнаешь.

«Я и так с трудом узнаю тебя в этой постаревшей женщине», – озлобленно подумал Эрик, сердясь, впрочем, не столько на нее, сколько на собственную вечную нерешительность. Вот и сейчас он подает ей ложные надежды.

– Я обещаю, – добавила Кэт, и по щекам ее потекли слезы.

– Хочешь, чтобы я ответил честно?

– Да, – шмыгнула она носом. – По-другому и не надо. Ты всегда должен говорить только правду, и ничего кроме правды.

– Тогда отпусти меня.

Кэт вопросительно посмотрела на мужа. Выражение ее глаз было такое, словно он только что выстрелил ей в сердце.

Прежний яд вновь затеплился в ее взгляде, но утратил былую силу – выдохся. Вместе с ненавистью испарилась и ее любовь. А может, это и была ее любовь? Транквилизаторы изменили ее, перед ним сидела совсем не та Кэт.

Пожав плечами, она сказала почти равнодушно:

– Что ж, я этого заслужила.

– Так ты согласна? Мы можем начать бракоразводный процесс?

– При одном условии, – ответила Кэт, и в голосе ее явственно затаились подозрение и обида.

– В чем дело?

– Если здесь не замешена другая женщина.

– Женщина здесь не при чем, – Эрик вспомнил о Филлиде Аккерман; но она не считается: даже в мире Кэт, населенном призраками ревности и подозрений, эта фигура не имела значения.

– Учти, – добавила Кэт. – Если я что-нибудь узнаю, буду биться до последнего. Я опротестую развод и не стану ни в чем помогать твоему адвокату. И тогда тебе никогда от меня не избавиться – это я тебе обещаю. Клянусь, ты никогда...

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнул доктор. – Будем считать, что с этим вопросом покончено.

– Видишь, Эрик, как все вышло, – слабеющим голосом произнесла Кэт. – В конце концов, моя наркомания помогла обрести тебе желанную свободу. Нет худа без добра.

Эрик присел на ручку кресла и опустил ей руку на плечо.

– Ты права. Все в порядке.

Вергилий встретил Эрика, выйдя навстречу из-за стола.

Не успел старик и рта раскрыть для выражения привычных любезных пошлостей, как Эрик оборвал его, захлопнув дверь.

– Вы можете вызвать Молинари сюда, как в тот раз, когда вы пригласили его на Марс?

– А в чем дело? – тревожно нахохлился его бывший работодатель.

Эрик поведал историю с ригом по имени Дег Дал Ил, не называя кодового имени. Он хоть и доверял Вергилию, но после общения с разведчиком нечто вроде профессиональной болезни перекинулось и на него – привычка к конспирации.

Выслушав его, Вергилий кивнул.

– Если он меня послушается – а он это непременно сделает, потому что мы старые друзья...

– Известите его – это крайне важно. Но как-нибудь так, не обостряя: видеофоны тоже могут прослушиваться.

– Ничего, мне достаточно намекнуть, ведь мы понимаем друг друга с полуслова.

– В таком случае я остаюсь здесь и никуда не еду, – решил Эрик. – Тем более сейчас он совершенно один в гостинице.

– Кто один?

– Риг.

– Непременно прихватите пистолет, доктор, – сказал Вергилий, снимая трубку видеофона. – Соедините меня с Секретарем Молинари, Вергилий Аккерман у аппарата.

Эрик впервые за долгое время расслабился, утопая в одном из роскошных начальственных кресел в кабинете Аккермана.

– Мистер Аккерман! – донесся срывающийся голос с другого конца провода; изображение мелькало и было неразборчивым, как во внезапно испортившемся телевизоре. – Мистер Аккерман, доктор Арома у вас?

– У меня, а в чем дело?

– Мы уже несколько часов не можем его отыскать. Передайте доктору...

Помехи и шипение по связи.

– Что такое? – взволнованно подскочил Эрик.

Тот же вопрос Вергилий прокричал в трубку, только другими словами, не стесняясь в выражениях, в том числе в адрес компании коммуникаций, осуществляющей такой вид связи.

Наконец звук появился вновь, и картинка на экране успокоилась.

– Мистер Молинари мертв, – опустошенным голосом сказал бледный как смерть оператор телефонной станции Белого Дома. – Вот уже два часа. Доктор Тигарден сообщил, что это был разрыв аорты.

Глава тринадцатая.

На крыше Белого Дома Эрика встретил Дон Фестенбург.

– Где вы были, доктор, – заикаясь от волнения, выговорил он. Фестенбург поспешил вперед, показывая дорогу.

Эрик, с искусственным сердцем в чемоданчике, торопился следом.

У дверей спальни Секретаря их ждал изможденный Тигарден.

– Куда же вы пропали, черт побери?

«Если бы ты знал, что я сделал для человечества за это время», – подумал Эрик, но вместо этого сказал:

– Заморозили?

– Да?

– Обмен веществ?

– Почти полностью остановлен. Послушайте, у меня инструкция, нарушать которую мы не имеем права.

Тигарден вручил доктору пачку листов бумаги – завещание Молинари.

Так и есть, запрет на трансплантацию, никаких искусственных органов, даже если жизнь секретаря будет под угрозой.

– Он случайно, не из секты Свидетелей Иеговы?

– Что, доктор?

– Ладно, проехали. Что мы можем сделать?

– Мы консультировались у верховного прокурора. Орган можно трансплантировать лишь по письменному разрешению пациента.

– Но почему? Зачем ему это понадобилось?

– Не знаю, – удрученно покачал головой Тигарден.

Вмешался Дон Фестенбург:

– Френик уже знает.

– И?

– Выразил соболезнование, – почти с ехидцей сказал «молодой да ранний».

– Сейчас не время заниматься политикой.

Эрик подошел к кровати, где в сплетении проводов и прозрачных трубок с физиорастворами лежало тело бывшего Секретаря ООН. Лицо покрывала специальная маска, считывающая мельчайшие импульсы головного мозга. Мозг следовало сохранить любой ценой: без него оживление окажется невозможным, в лучшем случае удастся разбудить человекоподобный овощ.

Но как его разбудить, если этот параноик собственной волей отменил единственное возможное средство – и тем отбросил медицину на столетие назад?

– Вице-президент Приндл готов к выступлению в прямом эфире, – снова напоминал о своем присутствии Дон Фестенбург.

– Текст речи уже у него. Точнее, два варианта, и от вас зависит, доктор, который ему читать.

– Вы их загодя составили? – хмуро поинтересовался Эрик.

– Мы же профессионалы, – несколько обиженно пожал плечами Дон Фестенбург.

– Что делать, доктор? – заныл Тигарден, которому, видимо, случившееся грозило большими неприятностями.

– Выведите двойника, – вдруг сказал Эрик.

– Двойника? – переспросил Дон Фестенбург.

– Двойника? – недоуменно произнес Тигарден.

– Да, – до Эрика стал доходить смысл политического завещания Молинари и предполагаемого Секретарем сценария развития событий. – Там это недвусмысленно указано. Исполните его волю.

– Конечно, можно вывести двойника, – начал Дон Фестенбург, – но...

– Сами увидите, что произойдет дальше.

Вскоре четверо сотрудников «Сикрет Сервис» удалились вместе с растерянным Фестенбургом.

– Но это же противозаконно, – заговорил Тигарден. – Это политический обман. Использовать робота на должности живого человека – это просто...

– Доктор Тигарден, ваша наивность удивляет меня. Неужели вы до сих пор не понимаете, почему Молинари запретил использовать искусственные органы? Он не мог пойти по стопам Вергилия, потому что тем самым нарушил бы собственный закон.

«Теперь ясно, – подумал он. – Приндл никакой не преемник Мола – лишь номинальная фигура для отвода глаз Френика, как и Дон Фестенбург, как бы ему ни хотелось занять секретарское кресло. Молинари – сам по себе династия, династия двойников».

– Так вот зачем его хранили в законсервированном состоянии, – ахнул Тигарден, который начал догадываться.

– Это всего лишь тайный сговор правительственного кабинета – сговор Молинари с самим собой. Сговор двойников.

– Но как же другое параллельное пространство останется без Секретаря? – запротестовал Тигарден.

– Вы еще не поняли? Двойник, которого сейчас разморозит Фестенбург, – из мира, в котором Молинари не был избран на свой пост. Вы же помните, он выиграл выборы с минимальным перевесом, значит, миров, где этот властный человек живет вхолостую, без вожделенной цели, должно быть предостаточно.

В том, другом мире, отсутствие Молинари не будет иметь большого значения: его двойникам там делать нечего, им прямой путь сюда. Он важен там, где избран Секретарем, где идет война, где лютует Френик, потому что это дело жизни Молинари.

Так что смерть ему теперь не страшна. Как только отживает одно его тело, на смену приходит новое – и еще один посвежевший политический деятель появляется на арене международной борьбы.

– И что дальше? – почти испуганно спросил Тигарден.

– Дальше? Что вы имеете в виду?

– Ну, когда и это тело износится... Я имею в виду, двойник...

– А дальше оно само позаботится о преемнике, – веско сказал Эрик. – Двойники будут множиться до бесконечности, как матрешки.

Впрочем, до бесконечности ли?

Но ведь Молинари в различных мирах старели с одинаковой скоростью, так что весь процесс растянется еще на три-четыре десятка лет, не больше.

Видимо, этого времени вполне хватит, чтобы спасти Землю, вывести ее из войны, и только это имело значение для Молинари. Он вовсе не пытался быть вечным или бессмертным, а просто хотел выполнить долг. Происходило примерно то же, что случилось с Франклином Делано Рузвельтом во вторую мировую войну.

Через час новый Джино Молинари вызвал Эрика в свой рабочий кабинет.

Румяный, сияющий Мол в новой с иголочки униформе сидел в роскошном кресле Генерального Секретаря.

– Значит, говорите, эти мерзавцы не хотели меня оживлять? – грозно спросил он и тут же рассмеялся. – Я знаю, Арома, что вам пришлось заставить их сделать это, сами бы они точно не решились. Видите, я не ошибся, приняв вас на работу. Вы и только вы отвечали за мой переход в мир иной. И Фестенбург тоже хорош, примерный малыш, пай – мальчик. Экий тихоня казался! Ну да я ему не по зубам.

Секретарь рыгнул – оказывается, гость из соседнего пространства успел отобедать в этом мире.

– А мне казалось, у него почти получилось опрокинуть вас.

– Меня? Ха-ха... Впрочем, почти удалось, – посерьезнел Молинари. – Ничего не поделаешь, такова политика. Но именно поэтому она является едва ли не самым интересным занятием на света. Остальное – обыденные будни, гарантированный результат, здесь же ты никогда не уверен, добился ты своего – или тебе только показалось. Да, между прочим, ролик уже идет по телевизору. Не хотите посмотреть еще раз, освежить впечатления?

– А как же вице-президент?

– В подвале, – расхохотался Молинари. – До нового звездного часа.

– В вашем мире...

– Мой мир здесь, – перебил Молинари. – Он закинул руки за голову, сцепив на затылке, чуть покачиваясь в кресле и прожигая Эрик взглядом, в котором не было ни боли, не усталости, ни отчаянья. И, тем не менее, это был все тот же Молинари.

– Но в параллельном временном континууме, откуда вы явились... – начал Эрик.

– Какая чепуха! – воскликнул Молинари.

– ...вы потерпели поражение в борьбе за пост Генерального секретаря, не так ли? – все же договорил Эрик. – Не подумайте плохого, я спрашиваю из чистого любопытства и не стану обсуждать это с кем-либо еще.

– А если станете, то «Сикрет сервис» выбросит вас с вертолета в атлантический океан с камнем на шее, – посулил Молинари. – Или с корабля в открытый космос.

– Я был избран, Арома, – продолжил Молинари. – Но эти олухи выперли меня из правительственного кабинета, состряпав импичмент, и все из-за неподписания пакта о мире с Звездной Лилией. Сами подумайте: кто поверит, что эти насекомоподобные риги, повсюду таскающие за собой переговорное устройство, словно ночной горшок...

– Но теперь-то вы понимаете, насколько необходимо землянам достичь взаимопонимания с ригами?

– Конечно. Теперь все как на ладони.

Глаза Мола потемнели – он стал внимательнее смотреть на собеседника.

– Э, что у вас на уме, доктор? А ну-ка, посмотрим! Как это говорили в ХХ веке? Постучим по крыше – вдруг что да вылетит?

– Я все приготовил в Тихуане для начала процесса переговоров.

– Какая еще Тихуана? Не поеду ни в какую Тихуану. Грязный городишко, притон с малолетками.

«Интересно, Мария Райнеке была любовницей Молинари и в другом, параллельном мире? – вдруг подумал Эрик. – Надо попытался как можно мягче сформулировать вопрос».

– Нас познакомил общий друг, – учтиво отозвался Молинари. – Вы понимаете, о ком я? О том, кого сейчас собираются хоронить, – или что они там еще собираются с ним делать: пепел развеять, чтобы навсегда замести следы? Один у меня уже есть – нафаршированный пулями в стеклянном гробу.

– И что теперь?

Молинари хищно оскалился:

– Скажу по секрет: я не второй из них – я третий.

Он приложил руку к уху:

– Ладно, давайте детали, что там у нас с ригами?

Эрик вкратце рассказал про Дег Дал Ила и предстоящую встречу.

– Теперь вам необходимо появиться в Тихуане, – закончил он рассказ.

– Если Корнинг, главный резидент контрразведки пришельцев, не добрался туда первым. Я немедленно дам приказ «Сикрет Сервис» нейтрализовать это исчадье Френика. Пока они будут заниматься освобождением главаря своей резидентуры, пройдет время. Совершим отвлекающий прием: обвиним его в том, что он сделал вашу жену наркоманкой. Каково? Неплохой предлог, чтобы упечь его на время?

– Хорошо, – ответил Эрик, чувствуя тяжесть земной ноши, которая буквально пригибала к земле.

– Что-то вы сегодня кислый, доктор, – заметил Молинари. – Вам не по душе мое предложение?

– Нет, все в порядке, просто устал.

– Дайте мне адрес этого рига.

Эрик назвал гостиницу и номер.

– Я прослежу, чтобы все было сделано как надо, – уверил его Молинари. – Отдохните, напейтесь или подыщите себе новую подружку. А то примите еще порцию JJ-180 и слетайте в будущее. В общем, найдите способ развлечься. Вам, кстати, удалось избавиться от зависимости?

Получив утвердительный ответ, Молинари покачал головой:

– Не ожидал. Мне казалось, это невозможно. Вышли на ригов?

– Нет, я получил противоядие из будущего.

– Как там развивается война?

– Оккупация.

– Большая территория?

– Почти вся, за исключением Шайенна.

– А что со мной? Впрочем, неважно. Да, как ваша жена, расскажите?

– Лекарство доставлено...

– Нет, я имел в виду ваши отношения.

– Какие могут быть отношения! Мы разводимся – дело решенное.

– Неплохо, – кивнул Молинари. – Давайте, пишите адрес вашего рига, я вам взамен дам другой.

Взяв ручку и бумагу, он черкнул несколько строк.

– Родня Марии, ее кузина. Играет второстепенные роли в сериалах. Ей девятнадцать. Не слишком молода для вас?

– Но это против всех правил...

– Забудьте, доктор. На этой планете закон – я, – он бросил записку Эрику. Бумажка так и осталась лежать на столе.

– В чем дело? – вспылил Молинари. – JJ-180 окончательно спек вам мозги? Или вам невдомек, что вы располагаете крошечным отрезком времени, которое представляет собой ваша жизнь, – и она ждет вас впереди, а не в прошлом, и не в параллельных пространствах? Или вы ждете возвращения прошлого года?

Эрик взял записку.

– Вы правы, так оно и есть, я постоянно жду прошлого года. Но, кажется, он окончательно потерялся и больше не вернется.

– Вот именно, – усмехнулся Молинари. – Не забудьте сказать, что это я вас послал. – Он довольно оскалился, глядя на то, как Эрик прячет записку в бумажник.

Была ночь, и Эрик шел по темной улице в глубине квартала, сунув руки в карманы и гадая, не сбился ли он с пути. Он не появлялся в Пасадене, калифорнийском городке, много лет.

Впереди из темноты выросло высокое здание, окна светились, будто глаза, вырезанные в гигантской тыкве на подоконнике в Хэллоуин. Глаза – окна души, но какая душа у здания? Кто может обитать в таком мрачном месте? Пухленькая (а может, и не пухленькая) черноволосая девчурка, чьи жизненные амбиции укладываются в минутный рекламный ролик пива или сигарет, способная поставить тебя на ноги, когда ты болен, короче говоря, пародия на супружество, взаимопомощь и защиту от невзгод внешнего мира.

Эрик опять вспомнил о Филлиде Аккерман. Эта стервочка способна была привести его жизнь в раз и навсегда заведенное русло. А сравнить ее с Кэт? Филлида столь же привлекательна, чтобы он потерял голову, – и в то же время достаточно непохожа, чтобы вселять элемент новизны. И мы оба понимали это еще тогда, во время разговора в космосе.

Неожиданная мысль посетила его: ведь эта девушка из Пасадены, незнакомого города, в котором он бывал всего пару раз, и не он выбрал ее для себя, а Молинари, стало быть, он сможет уйти от себя, от прежней схемы жизни, в которую все время загонял себя.

Отыскав вход, Эрик достал бумажку с адресом, нашел нужную кнопку среди уймы прочих одинаковых кнопок на большой медной табличке домофона и позвонил с решительностью, которую вдохновил в него Молинари.

Через минуту на экранчике домофона появилось лицо.

– Кто там?

По крошечному изображению трудно было определить, насколько миловидна подошедшая особа, но бархатный голос подкупал. Несмотря на естественное беспокойство одинокой девушки перед неожиданным и незнакомым визитером, в голосе чувствовалась теплота.

– Я от Джино Молинари. Он просил меня заглянуть к вам.

Что он нес, Джино ничего не просил. Опять трусость, опять ложь!

– Вы уверены, что не ошиблись? Ведь мы встречались с Джино лишь раз, и то по случаю.

– Вы разрешите зайти на минутку, мисс Гарибальди? – Эрик назвал ее имя по бумажке.

– Это моя старая фамилия, теперь я Гарри. Патриция Гарри, мой сценический псевдоним.

Замок зажужжал. Эрик толкнул дверь, вошел, вызвал лифт до пятнадцатого этажа. Уже собираясь позвонить, вдруг заметил, что дверь приоткрыта. Патриция Гарри в пестром переднике с двумя уложенными на голове косами встретила его улыбкой. У нее были изящные черты лица, особенно выделялись южные, идеальной формы темные итальянские губы. Лицо ее поражало гармонией, его можно было назвать образцовым. Понятно, почему она попала на телевидение: такие лица производят впечатление на любого зрителя, даже когда появляются в набивших оскомину рекламных роликах. Она была не просто мила или симпатична – она была потрясающе, уникально красива.

– Привет, – весело и непринужденно сказала она. – А вы кто?

– Меня зовут Эрик Арома (какая дурацкая роль – собственного свата!). Я работаю в медицинском штате Генерального Секретаря.

«Точнее, работал, – подумал он. – До сего дня».

– Может, угостите кофе, поговорим? – Слова давались с трудом. – Понимаете, этот разговор крайне важен для меня.

– Какой странный визит, – заметила Патриция. – Впрочем, почему нет? – она развернулась – ее длинная мексиканская юбка прочертила в воздухе цветной цыганский след – и проследовала на кухню.

– Вообще-то я уже поставила чайник. И зачем же мистер Молинари прислал вас?

Неужели она не понимает, что ее внешность сама по себе причина любого визита?

– Видите ли, я проживаю в Калифорнии, в Сан-Диего. Я хирург, мисс Пэт. Ничего, если я буду называть вас так? – Эрик сел за кухонный столик, поставив локти на твердую шероховатую поверхность из красного дерева. – Хирург-трансплантолог.

– Хирург? – переспросила Патриция Гарри, доставая чашки. – Но если вы хирург, то почему не на войне? Сейчас все хирурги работают на военных спутниках или при фронтовых госпиталях, насколько мне известно.

Эрик почувствовал, как земля уходит из-под ног вместе со всеми пятнадцатью этажами, которые отделяли его от нее.

– Не знаю, – пробормотал Эрик.

– Ведь идет война, и вызнаете об этом, тем более если вы из администрации президента, – не оборачиваясь она добавила: – Моего парня покалечило вместе с остальными, риги подстрелили их крейсер. Он сейчас лежит в госпитале.

– Мне нечего вам ответить, – удрученно признал Эрик. – Вы указали на основную ошибку моей жизни: она никогда не имела смысла, который ей следовало иметь.

– И кого же в этом винить? Себя или всех остальных?

Девушка разлила кофе по чашкам.

– Наверное, так оно и есть, – сказал Эрик, чувствуя, каким ничтожеством выглядит перед ней. Она в два раза моложе его – и лучше смыслит в жизни, сама устроит свою судьбу, не нуждаясь в посторонней помощи.

– Мне уйти? – ляпнул он ни с того ни с сего. – Вы скажите, не стесняйтесь.

– Вы только что пришли – и сразу назад? Наверное, мистер Молинари не прислал бы вас, не будь какого-то важного дела, – усаживаясь напротив, патриция воззрилась на него, и взгляд ее был критическим и оценивающим.

Не зная, что сказать, как часто бывает с робкими молодыми людьми на первом свидании, Эрик снова ляпнул:

– А вы любите... смотреть телевизор?

Она пожала плечами:

– Смотря что.

– Видели последнее выступление Мола? Как он вам?

Снова она пожала плечами.

– Не люблю выступления политиков: напыщенные речи, горящие глаза.. Скучно все это и... неискренне.

В этот момент зазвонил видеофон.

– Извините, – девушка выпорхнула из-за стола и вскоре появилась вновь.

– Это вас.

– Кто? – сердце сдавило тревожное предчувствие.

– Из Белого Дома.

Эрик подошел к видеофону. Экран был пуст, но через некоторое время появился Джино Молинари.

– Доктор, мы добрались до вашего рига. Он мертв. Эти сволочи растерзали его на части, псы бешеные. Должно быть, они видели вас. Зря не отвезли его прямиком в ТИФФ, отель – дело ненадежное, – Молинари поморщился, словно находясь еще под впечатлением от увиденного.

Вместо ответа Эрик схватился за голову.

– Слушайте, доктор, – отрывисто продолжал Молинари. – Не вините себя. Эти ребята из контрразведки – профессионалы, такое могло случиться с каждым.

Нагнувшись ближе, так что его черты заняли весь экран, Молинари доверительно произнес.

– У нас есть другие возможности. Сейчас мы как раз решаем, которой воспользоваться.

– Ничего, что мы говорим об этом по видеофону?

Молинари мотнул головой:

– Френик со своими шавками отбыли. Они уносили ноги, чувствуя, что пахнет жареным. Увидев меня, они все поняли. Теперь необходимо действовать быстро, мы должны вступить в контакт с ригами ближайшие часы, пока Френик в дороге, – Секретарь взглянул на часы. – Все, пора. Да, вы остаетесь на прежней должности.

Экран погас и тут же вспыхнул вновь.

– И еще, доктор, запомните: вы сделали главное – заставили их выполнить мое завещание. Они перекладывали эти десять страниц, рылись и копошились, пока не приехали вы. И если бы не вы, меня бы тоже сейчас не было. Запомните это раз и навсегда, – он усмехнулся и изображение погасло, на сей раз окончательно.

Однако провал есть провал. Эрик вернулся на кухню и занял позицию перед нетронутой чашкой.

«Что теперь? Что дальше?» – одна-единственная мысль сверлила мозг.

– Наверное, вы правы, Пэт, мое место в госпитале, – произнес он. – Но скоро – вы этого пока не знаете – фронт будет здесь, на Земле.

Девушка побледнела, еще пытаясь улыбнуться.

– Как это?

– Превратности войны. Сегодняшний союзник завтра может оказаться врагом.

Он выпил кофе и встал.

– Удачи, Пэт (как это имя напоминало другое – «Кэт»!). Надеюсь, война не отразится на вашей карьере. Пока.

Безмолвная, Патриция осталась за кухонным столом, когда Эрик покидал ее квартиру. Ни единого слова или жеста на прощанье: видимо, ее потрясло сказанное человеком, который минуту назад говорил с самим Молинари.

Эрик шел по темным улицам Пасадены, пока не встретил такси. Остановив машину, он сел и только тут понял, что не знает, куда ехать.

– Вы не знаете, где живете? – переспросил автомат.

– Вези в Тихуану, – неожиданно сказал он.

– Как прикажете, сэр, – откликнулся автомат и рванул в южном направлении.

Глава четырнадцатая.

Ночь в Тихуане. Эрик бесцельно бродил вдоль неоновых вывесок магазинчиков-киосков, прислушиваясь к крикам мексиканских зазывал и наслаждаясь привычным видом потока автотранспорта, от новейших автоматических таксомоторов до древних колесных автомобилей, давно списанных в США и нашедших приют здесь, в приграничной зоне.

– Ищете девочку, мистер? – какой-то мальчишка схватил его за рукав, пытаясь остановить. – Моей сестре всего семь лет, она ни разу не была с мужчиной, мамой клянусь, вы будете первым.

– Сколько? – машинально спросил Эрик.

– Десять долларов и плата за номер в гостинице. Нельзя терять невинность на улице – после этого теряешь уважение к себе.

– Справедливо, – откликнулся Эрик, не останавливаясь. С приближением ночи уличные торговцы-робанты с тележками и корзинами с тамалем – толченой кукурузой с мясом, наперченным чили, – постепенно исчезали вместе с привычной дневной толпой зевак и пожилых американских туристов. Их сменяла другая публика. Вот мужчина, торопясь куда-то, грубо оттер его в сторону; совсем рядом протиснулась девушка в тесной, чуть не расходящейся по швам, юбке и свитере, коснувшись на миг его своим телом, словно бы на этот миг они стали одним целым. Но девушка тут же исчезла в ночи. Несколько развязных мексиканцев в меховых куртках с отворотами надвинулась на него: они как рыбы жадно разевали рты, словно задыхались в поисках чего-то, остро необходимого; тоже, наверное, под кайфом. Эрик предусмотрительно отошел.

В этом городе, где все разрешено и можно достать что угодно, чувствуешь себя как Вергилий в своем излюбленном детском королевстве – бэбиленде. Как будто находишься в центре вселенной, где любая вещь, словно игрушка в кроватке младенца, в пределах досягаемости, стоит только протянуть руку. Но билет в бэбиленд стоит дорого, плата за него – отказ от взрослого состояния, то есть, собственно говоря, от всего, что ты есть. И все же Эрик любил это место. У многих Тихуана вызывала отвращение, но только не у него. Заблуждение считать Тихуану скоплением пороков. Беспокойные, слоняющиеся по городу стаи самцов в поисках Бог знает чего, даже не догадывались, что их гонит природа и инстинкты – подсознательный зов самой протоплазмы. Это неотступное беспокойство когда-то вывело жизнь из воды на сушу, и теперь, превратившись в сухопутных млекопитающих, они продолжают слоняться по улицам в поисках незнамо чего.

Перед Эриком возникла вывеска салона татуировок. Сквозь прозрачную витрину было видно, как художник орудует электрической иглой, чуть касаясь кожи, рисует на теле причудливый узор.

Эриком внезапно овладел новый приступ мазохизма. Что бы такое изобразить на себе в память об этом времени? Что бы утешило его в предстоящие годы невзгод и лишений?

Он вошел и сел в кресло.

– Вы можете нарисовать... – он задумался. Хозяин продолжал трудиться над горой мышц солдата ООН, который тупо и бессмысленно смотрел перед собой.

– Выберите в альбоме, – сказал хозяин.

Эрику передали громадный альбом, который он раскрыл наугад. Женщина с двойным бюстом – на каждой груди помещалось целое высказывание. Космический корабль, изрыгающий столбы пламени из дюз. Эрик сразу вспомнил о себе из две тысячи пятьдесят шестого года, просьбу которого так и не удовлетворил. «Пусть это будет татуировка „За ригов“», – решил он. Чтобы ни у кого не вызывала сомнений его политическая приверженность, когда его в очередной раз задержит жандармерия. И тогда уже не надо будет принимать никаких решений: его просто поставят к ближайшей стенке.

Кто-то упрекал его в жалости к себе. А существует ли вообще самосострадание? И есть ли смысл в этом слове? Не часто приходилось о нем слышать.

– Ну что, выбрал, приятель? – спросил хозяин, покончив с клиентом.

– Вы можете написать на груди: «Кэт больше нет»? Сколько это будет стоить?

– «Кэт больше нет?» А что с ней?

– Ну, напишите «Кэт умерла».

– Значит, умерла, – автоматически повторил хозяин тату-салона. – Умерла от чего?

– От болезни Корсакова.

– Как вы сказали? – татуировщик взял ручку и блокнот.

– Слушайте, где можно достать наркотики? Настоящие наркотики.

– Ну ты даешь, парень. Не туда пришел. В аптеке напротив, конечно, – здесь занимаются только росписью по мясу.

Эрик вышел из салона, снова погружаясь в водоворот уличной кутерьмы. В витрине на противоположной стороне улицы торчали протезы и костыли. Эрик открыл дверь и подошел к прилавку.

– Чем могу помочь? – обратился к нему седовласый аптекарь респектабельной наружности.

– JJ-180, – Эрик положил на прилавок пятидесятидолларовую бумажку.

– Сто долларов США, – сказал аптекарь, посмотрев на деньги.

Эрик добавил пару десяток и две пятерки.

Аптекарь вышел и вернулся со стеклянным пузырьком, в котором болтались несколько капсул. Взяв деньги, он мелодично звякнул старинной кассой, выбил чек и положил деньги в лоток.

– Благодарю вас.

Никаких эмоций, ни удивления, ни испуга, – обычная покупка.

Эрик вышел из аптеки и бродил по улицам, пока не вышел к отелю «Цезарь», не отдавая себе отчета, как у него это получилось: случайно или ноги сами занесли его сюда.

За стойкой стоял тот же самый портье.

– Помните рига, с которым я приходил сюда?

Портье отвечал безмолвным взором.

– Правда, что его порвали на части сволочи под командой Корнинга, который заправляет в местном секторе?

Портье молчал.

– Дайте мне ключ от его номера!

– Деньги вперед, – ответил портье, бездушный, как автомат.

Заплатив, Эрик поднялся на лифте на нужный этаж. Пройдя по коридору, нашел комнату, открыл дверь ключом и на ощупь стал искать на стенке выключатель.

Когда вспыхнул свет, он осмотрелся и понял, что в комнате не осталось ни единого следа от разыгравшейся трагедии, как будто риг просто вышел пообедать.

Не зря Дег Дал Ил просил вернуть его в лагерь – предчувствовал, чем все кончится.

Комната внушала ужас.

Эрик подошел к столу, открыл пузырек, выкатил капсулу и аккуратно разрезал гривенником на три равные доли. В графине оставалась вода; он проглотил треть капсулы и стал ждать у окна. Понемногу ночь превращалась в день. Сколько времени прошло и в каком времени он находился, в своем или будущем? Комната оставалась прежней, да и что здесь могло измениться?

Доктор спустился и спросил свежую газету в ларьке рядом со стойкой. Одутловатая мексиканка протянула ему номер «Лос-Анджелес Дейли Ньюс».

Взглянув на дату, Эрик понял, что прошло десять лет: сегодня было пятнадцатое июня две тысячи шестьдесят шестого года.

Он забрался в кабину видеофона.

– Попросите Вергилия Аккермана.

– Как вас представить?

– Доктор Эрик Арома.

– Минуточку, доктор.

По экрану пробежала рябь и, наконец, вынырнуло осунувшееся, высохшее, как у мумии лицо.

– Эрик! Неужели это ты, глазам своим не верю! Как поживаешь, мальчик? Сколько же лет мы не виделись...

– Что с Кэт? – перебил Эрик.

– Прости, не понял?

– Я спрашиваю, как моя жена. Как она себя чувствует и где она сейчас?

– Твоя бывшая жена, – поправил Вергилий.

– Хорошо, пусть будет бывшая, – уступил Эрик.

– Но откуда я могу знать? Она давно уволилась, лет шесть назад, сразу после войны.

– Как ее разыскать?

Вергилий помолчал.

– Погоди, Эрик, ты же помнишь: она больной человек. Эти припадки... Ты же сам подписывал медицинское заключение. Что, дескать, у нее необратимые изменения в мозгу из-за наркотиков... Саймон Илд говорил, что она в больнице в Сан-Диего, у него там друг лечился от той же напасти.

– Позовите его, – Эрик подождал у опустевшего экрана, пока не появилось вытянутое печальное лицо служащего отдела инвентаризации.

– Кэт? – переспросил Саймон Илд. – Могу передать, только что мне рассказывал мой приятель. Он видел ее в психбольнице имени Г. Брауна, парень лечился там от нервного срыва, как вы это называете.

– Я это так не называю, – сказал Эрик. – Но продолжайте.

– Она совершенно неуправляема: постоянные припадки ярости, вспышки ненависти к окружающим – только щепки летят. Иногда до четырех раз в день. Она сидит на фенотиазине, но во время приступов он как мертвому припарки. Говорят, разрушение лобных долей. С памятью у нее тоже совсем плохо. Видимо, это паранойя – она подозревает врагов во всех, – замолчав, он добавил: – И до сих пор вспоминает о вас.

– Что говорит?

– Считает, что это вы упекли ее в дурдом.

– И зачем же?

– Говорит, что любила вас, а вы хотели жениться на другой, а от нее таким способом избавиться. А сами будто клялись, когда добивались развода, что у вас никого нет.

Повесив трубку, Эрик набрал номер больницы.

– Психоневрологический центр Эдмунда Г. Брауна, – сообщил усталый женский голос.

– Я хотел бы узнать, как здоровье миссис Кэтрин Арома.

– Минутку, – женщина зашелестела бумагами.

Вскоре его переключили в палату, подошла женщина помоложе, почему-то не в халате, а в обычном цветастом платье.

– Сэр, никаких изменений со времени вашего последнего звонка.

– А когда я звонил?

Она улыбнулась:

– На прошлой неделе. Мы делаем все, что можем, так что не беспокойтесь. Сейчас посмотрю ее карту.

Эрик содрогнулся. Получается, даже десять лет спустя он продолжал ухаживать за ней, как заботливый муж. Неужели он обречен, и это будет продолжаться всю жизнь, до самого конца?

Дежурная вернулась.

– Сейчас она проходит курс процедур у доктора Брамельмана. Лечение основано на импульсном восстановлении нервных клеток головного мозга, вызывающем их регенерацию. Впрочем, порадовать пока нечем, результатов почти никаких, – продолжала она, листая медицинскую карту.

– Надежда еще есть?

– О да, безусловно, – дежурная произнесла эти слова, как говорят «надежда умирает последней», так что в ответе ее не было особого смысла.

– Спасибо. Кстати, вы не скажете, что там у вас записано о моем месте работы? Я его недавно сменил, может быть, у вас устарели данные.

– Здесь написано, что вы главный хирург-трансплантолог Кайзеровского фонда в Окланде.

– Верно.

Эрик немедленно позвонил в справочную и узнал номер Кайзеровского фонда.

– Доктора Арома, пожалуйста.

– А кто его спрашивает?

На миг он растерялся.

– Скажите, что это... звонит его младший брат.

На экране появилось его постаревшее отражение, вывернутое наизнанку, где правое поменялось с левым.

Его двойник узнал себя.

– Я ждал твоего звонка. Теперь слушай, я скажу тебе, чего не знает дежурная. Этот прибор на самом деле искусственный мозг, точнее, часть мозга – то, что нам удалось смоделировать. Он вживляется под крышку черепной коробки и заменяет лобные доли до конца жизни.

– Мозговой протез?

– Да, но над ним еще предстоит много работать.

– Так что ничего утешительного?

– Нет, – покачал головой Арома-старший.

– Так ты считаешь, если бы мы с ней не развелись...

– Это ничего не изменило бы. Поверь, в некотором смысле развод накладывает большую ответственность. Тем более ей стало гораздо хуже именно после развода.

– Неужели нет выхода?

Эрик Арома из две тысячи шестьдесят пятого покачал головой.

– Что ж, спасибо за откровенность.

– Всегда нужно быть честным с самим собой. Желаю удачи.

– В чем?

– В оформлении развода, разумеется, – это тягостная процедура. Но все когда-нибудь кончается.

– А чем кончилась война?

Арома-старший усмехнулся.

– Война? Какая война, ты слишком погряз в личных проблемах, чтобы обращать на это внимание.

Эрик повесил трубку и вышел на залитые солнечным светом улицы.

Вот она, Тихуана десять лет спустя. Никакой войны, никакой Звездной Лилии. Место уличных торговцев-робантов сменили риги, свободно расхаживающие по тротуарам. Вскоре он наткнулся на аптеку, где покупал JJ-180. Все было прежним, только с витрины пропали костыли и протезы – верный признак отсутствия войны. Вместо них Эрик заметил странный аппарат. Наклонившись, он прочел надпись на испанском: прибор гарантировал усиление потенции, позволяя «достигать неограниченного числа оргазмов, один за другим, практически без перерывов».

Усмехнувшись, Эрик прошел к прилавку в глубине аптеки.

Прежнего аптекаря не было, его сменила дама в возрасте, с крашеными черными волосами.

– Si? – она доброжелательно блеснула дешевыми никелированными зубами.

– Нет ли у вас германского препарата «g-Totex blau»? – спросил Эрик.

– Минутку, senior.

Женщина скрылась в подсобном помещении, и некоторое время Эрик ждал, бесцельно скользя взглядом по витринам.

– G-Totex blau? – тревожно переспросила она.

– Да.

– Но это необычайно сильный яд. Вы должны будете расписаться в книге, si?

– Si, – ответил Эрик.

Перед ним поставили черный ящичек.

– Два доллара пятьдесят центов, что-нибудь еще?

– Нет, спасибо. Этого будет достаточно.

Женщина извлекла из-под прилавка толстый журнал записи выдачи опасных лекарств и положила рядом с привязанной к стеклу ручкой.

– Вы хотите убить себя, senior?

– Да, пожалуй.

– Этот яд действует совершенно безболезненно, – доверительно сообщила она, как говорят о хорошем испробованном лекарстве, которое помогло многим знакомым. – Я видела, никакой боли, просто останавливается сердце.

– Да, хороший яд, – согласился Эрик.

– Ну что вы, германское качество! – она улыбнулась. – Вы не пожалеете, что купили у нас, – и одобрительно кивнула.

Эрик расплатился купюрами десятилетней давности, которые были приняты без слов, после чего вышел на улицу с покупкой.

Тихуана оставалась прежней. Странно, правда, что не было еще специальных кабинок для самоубийства, где никому не мешая можно отправиться в мир иной за десять песо. Хотя, вероятно, и такие уже появились.

Когда Эрик вернулся в гостиницу, навстречу вышел человек в форме охранника, расставив руки по сторонам и заграждая дорогу.

– Сэр, вы здесь не живете. Хотите снять номер?

– Да.

– Десять долларов за ночь. Деньги вперед, поскольку вы без чемодана.

Протянутую купюру портье изучал долго и подозрительно.

– Эти деньги изъяты из обращения, их теперь не обменяешь, так что нам запрещено принимать подобные банкноты, – нахальным взглядом охранник уперся Эрику в глаза. – Гоните двадцатку, и то я подумаю, брать ли.

У Эрик оставалась только одна бумажка в пять долларов. И, как это ни странно, уцелевшая в хаосе всего, что с ним происходило, бесполезная теперь валюта из будущего.

– Что это? – клерк взял бумажку, вглядываясь в сложный многоцветный рисунок. – Сами сделали?

– Нет, – сказал Эрик. – Я...

– Сейчас я вызову полицию...

– Понял, – сказал Эрик. – Ухожу.

Оставив деньги на стойке, он покинул гостиницу.

В послевоенной Тихуане оставалось множество прежних глухих закоулков и тупиков. Эрик нашел между кирпичными строениями проход, засыпанный битым кирпичом и мусором из опрокинутых жестяных бочек, приспособленных под урны. Сел на ступеньки перед заколоченной дверью в заброшенное здание и закурил сигарету. С улицы его не было видно, зато отсюда он мог рассматривать спешивших прохожих; особое внимание привлекали девушки. Они ничем не отличались от прежних девушек Тихуаны: на высоких каблуках в свитерах из ангорской шерсти, с блестящими кожаными сумочками, в перчатках, с небрежно накинутым на плечи плащом, открытой высокой грудью, с непередаваемым изяществом во всем, вплоть до бретелек модного лифчика. Чем они зарабатывали себе на жизнь? Где научились так одеваться?

Эрик всегда поражался этому, и особенно теперь, десять лет спустя.

Может, спросить, где они живут и где покупают наряды, здесь или за границей? Бывали ли вообще в Соединенных Штатах? Еще интересно узнать, нет ли у них друзей в Лос-Анджелесе и в самом ли деле они так хороши в постели, как кажутся. И ведь дает же им жить какая-то невидимая сила! Хочется надеяться, что не за счет их страстности и нежности: если бы они платили подобной ценой, делаясь фригидными самками, это было бы издевательством над творениями природы, карикатурой на саму жизнь.

Беда таких девушек, что они быстро стареют. В тридцать они уже толстые, измотанные дамы с сумками. Куда деваются туфли на высоком каблуке, лифчики, сумочки, плащи, перчаточки? Остаются лишь черные, горящие из-под невыщипанных бровей глаза. Прежнее создание живет глубоко внутри, под складками жира и морщин, но больше не способно ни говорить, ни резвиться, ни заниматься любовью. Стук каблучков по тротуару превращается в неряшливое шарканье. Самое ужасное на свете слово – «бывший». То есть – живший в прошлом, увядающий в настоящем и изъеденный червями в будущем. Жизнь в Тихуане течет слишком быстро и вместе с тем остается на месте.

Ситуация Эрика была уникальной. Ему предстояло совершить самоубийство, которое должно произойти через десять лет. Что тогда произойдет? Он совершит суицид в будущем. Или, наоборот, сотрет себя с лица земли в прошлом десятилетней давности – или же здесь и там одновременно? А что станет с Эриком, который работает на Кайзера в Окланде? А десять лет, которые ему еще предстоит ухаживать за больной Кэт, как его отсутствие скажется на ней, и что она будет без него делать?

Какая недостойная, трусливая месть – месть тяжелобольному, которого невозможно наказать больше, чем он уже наказан. До чего же он был ненавистен самому себе!

Эрик взвесил в руке упаковку со смертельным ядом.

Земля притягивала яд, как и все остальное. Земля отрицала смерть, тем более добровольную.

И тут что-то проехало по ботинку. Эрик отдернул ногу, решив, что это выскочившая из мусора крыса, – и увидел маленькую тележку на колесиках, проворно мелькнувшую в тень. На тележку набросилась другая, точно такая же. Они встретились среди вороха старых газет и груд пустых бутылок, чтобы решить свои проблемы. Гора мусора пришла в движение; соперницы дрались, разгоняясь и с ходу врезаясь друг в друга, пытаясь вывести противницу из строя, выбить батарейку.

То, что тележки Химмеля существовали десять лет спустя, иначе как чудом и не назовешь. А может, Брюс Химмель по-прежнему продолжает их мастерить? Эрик наблюдал за битвой, пока одна из тележек не победила; она с гордым видом откатилась на кучу мусора, напоминая горного козла, выбирающего позицию для последнего удара.

Побежденная тележка воспользовалась моментом и метнулась в убежище – под прикрытие дырявого цинкового ведра. Здесь она затаилась, надеясь переждать опасность. «Не поделили территорию», – решил Эрик.

Он встал и схватил победительницу. Колеса отчаянно закрутились, и тележке удалось вырваться. Она грохнулась об асфальт и вдруг покатилась человеку под ноги, словно пытаясь раздавить высившегося над ней гиганта. Удивленный, Эрик отступил на шаг назад. Тележка сделала еще один угрожающий выпад, заставляя отойти еще дальше. Удовлетворенная, тележка триумфально объехала человека и покатила прочь, дребезжа колесами по тротуару.

В ведре по-прежнему выжидала проигравшая тележка.

– Не бойся, – сказал Эрик, присаживаясь на корточки, чтобы лучше разглядеть ее.

Раненая тележка не двигалась.

– Ладно, – сказал Эрик, вставая. – Я понял.

Она знала, чего хочет; ей не нужны его утешения.

«Даже эти существа хотят жить. Брюс прав: все имеют право на место под солнцем и на земле. Это все, что они требуют, и это не так уж много». А он не способен занять место под солнцем и приложить все силы, чтобы выжить в замусоренном переулке Тихуаны. У этой вещи, нашедшей убежище в цинковом ведре, нет ни жены, ни работы, ни жилища, ни денег, ни даже возможности обзавестись этим в будущем – и все-таки она существует. По неведомой Эрику причине ее привязанность к жизни сильнее.

«G-Totex blau» уже не казался привлекательным.

Даже если Эрик решился – то почему именно сейчас? Неужели самоубийство настолько неотложное дело?

Внезапно закружилась голова. Эрик зажмурился, пренебрегая тем, что его может атаковать вторая тележка. Потом посмотрел на черный продолговатый ящичек в руке – почему-то ему казалось, что это ящичек, хотя это была обыкновенная картонная коробка. Интересно, в какой упаковке находится яд? Надо хотя бы посмотреть...

Коробка была странно легкой; внутри она оказалась пустой – хотя Эрик мог поклясться, что когда выходил из аптеки, в коробке что-то увесисто шуршало, какие-то пакетики, должно быть, с порошком. Но содержимое коробки исчезло. И слой мусора под ногами стал заметно тоньше. По длинным теням, которые отбрасывали окружающие предметы, Эрик понял, что время близится к вечеру и, стало быть, действие наркотика заканчивалось. Он снова оказался в своем времени. Последний раз он принял треть капсулы ночью, а сейчас было примерно пять часов вечера. Как и в прошлый раз, возвращение пришлось не точно на то время, из которого он исчез. И, значит, Пришельцы уже начали атаку на Землю.

Воздух задрожал, и свет внезапно померк.

Подняв голову, Эрик увидел над собой огромную черную тушу военного корабля, опускавшегося на Землю в жуткой величественной тишине: двигатели корабля безмолвствовали. Этот корабль только что на сверхсветовой скорости пересек пространство Галактики.

Как жаль, что с собой не было хотя бы пистолета!

Эрик шел по улице, глядя на замерших прохожих: все смотрели в небо, завороженные присутствием черного чудовища.

– Такси!

Он поймал низко летящую машину.

– Гони в ТИФФ, – приказал он системе управления. – Мчи как ветер и не обращай внимания на правила и приказы, если тебя станут останавливать по рации.

Машина вздрогнула, отрываясь от асфальта, и нерешительно повисла в воздухе.

– Полеты запрещены, сэр.

– Кем запрещены?

– Имперским Воздушным командованием Звездной Лили; приказ только что пришел.

– Мне плевать на их приказы, сейчас я управляю ситуацией! – рявкнул Эрик. – И я должен немедленно прибыть в корпорацию ТИФФ: судьба всей войны зависит от моего присутствия там!

– Слушаюсь, сэр, – машина взмыла в небо. – Какая честь для меня, сэр, везти столь важную персону.

– Мое присутствие там вызвано задачей стратегического значения, – продолжил Эрик.

Он останется на фабрике, среди людей, которых знает и которые дороги ему. А когда Вергилий сбежит на Вашинг-35, он последует за ним. Судя по тому, что ему известно, побег произойдет в течение года.

«И там, в ТИФФе, я снова наткнусь на Кэт», – вдруг вспомнил он.

Машина вздрогнула, когда он спросил:

– Если бы ваша жена была тяжело больна...

– У меня нет жены, сэр, – ответило такси. – Автономные системы не женятся, это всем известно.

– Ладно, – кивнул Эрик. – Тогда представьте себя на моем месте: если бы у меня была больная жена, причем безнадежно, неизлечимо больная, вы бы оставили ее? Или, скажем так, остались бы с ней, если бы знали, что обречены еще как минимум десять лет сидеть у ее постели?

– Понял, о чем вы, сэр, – отозвался автомат. – То есть никакой другой жизни для вас не существовало бы, кроме нее.

– Верно.

– Я бы остался, – решило такси.

– Почему?

– Потому что жизнь устроена из условий реальности, так уж заведено, – ответило такси, – И прерывая эти связи, разрушаешь саму реальность. Создавая тем самым какие-то новые, собственные реальности.

– Наверное, вы правы, – сказал Эрик после некоторого размышления. – Думаю, я в самом деле останусь с ней.

– Благослови вас Бог, сэр, – сказало такси. – Я вижу, вы добрый человек.

– Спасибо, – ответил Эрик.

Такси мчалось в сторону корпорации ТИФФ.

Примечания.

1.

Толерантность — способность организма переносить неблагоприятное воздействие внешней среды. (Здесь и далее — примечания переводчика.)

2.

Смерть истинна, жизнь сомнительна (лат.).

3.

«Institute of Special Trade Skills of America» (англ.) можно перевести и как «Американский институт специальных трудовых навыков», и как «Американский институт трудовых навыков специалов».

4.

ВПУ — Всемирное Полицейское Управление.

5.

Адгезия — слипание поверхностей двух разнородных твердых или жидкихтел.

6.

Ты душой не трепещи,

Колокольчики ищи.

Позвони них, и тогда.

Враг исчезнет навсегда, (нем.).

7.

С точки зрения вечности (лат,).

8.

Оса (нем.).

9.

Да (нем.).

10.

Нет (нем.).

11.

О, Боже! (нем.).

12.

Эдвард Мунк (1863–1944) — норвежский живописец и график.

13.

Речь идет о картине Эдварда Мунка «Крик».

14.

Речь идет о картине Эдварда Мунка «Половая зрелость».

15.

Folletto — безумец (итал.).

16.

Англ., амер. мера длины, прим. 2,5 см.

17.

Гебефрения – или впадение в детство, психическое расстройство. Характеризуется дурашливым двигательным и речевым возбуждением, резкой сменой настроения, повышенной эмоциональной возбудимостью.

18.

Зиккурат (аакадское) – в архитектуре Др. Месопотамии культовая башня.

19.

Врожденное или приобретенное стойкое сужение какого-либо полого органа или отверстия между полостями; затрудняет продвижение их содержимого.

20.

Болезненное состояние, развивающееся у наркоманов при прекращении приема наркотика.

21.

К человеку (лат. ).

22.

То же, что жвалы, первая, или верхняя, пара челюстей у ракообразных, многоножек и насекомых; служат для разгрызания и размельчения пищи.