II.

Нет, то была не она… Флавьер остался на следующий сеанс, он заставил себя смотреть на экран хладнокровно; он ждал появления лица, сконцентрировав все внимание, готовый уловить и запечатлеть образ. И образ возник — правда, всего лишь на секунду. Внешне Флавьер никак не изменился, зато внутри все всколыхнулось. Ложная тревога, конечно: женщине на экране за тридцать, довольно полная… что еще? Рисунок губ несколько иной. Однако сходство поразительное. Особенно глаза… Флавьер напрягал память, силясь совместить этот еще совсем свежий образ с давнишним воспоминанием, пока от образа не остались одни разноцветные пятна, как это бывает, когда посмотришь на чересчур яркий свет. Вечером он опять пришел в кинотеатр. Подумаешь, уедет завтрашним поездом… Зато вечером он сделал маленькое открытие: мужчина, чье лицо крупным планом предшествовало появлению лица незнакомки, явно был с ней вместе: муж или любовник, неясно, но он ее сопровождал. Он держал ее под руку, чтобы ее не унесло от него толпой. Другие подробности, которых Флавьер не заметил днем: мужчина был хорошо одет, носил в галстуке огромную жемчужину, на незнакомке же была меховая шубка… Была и еще одна деталь, но какая?.. Как только хроника закончилась, он вышел из зала. Уличное освещение было скудным, по-прежнему шел дождь, и Флавьер глубоко надвинул шляпу — из-за сильного ветра. Благодаря этому на память ему пришел ускользнувший было кадр из марсельской хроники: мужчина был с непокрытой головой, хотя и в пальто, а на заднем плане расплывчато виднелся фасад отеля с тремя огромными буквами по вертикали: РИЯ. Вероятно, название. Укрепленные на торце здания буквы, по всей видимости, зажигались с наступлением темноты. Что-нибудь вроде «Астории»… Ладно, ну и что из того? Да ничего… Флавьер просто развлекался тем, что восстанавливал каждый кадр; давненько не отдавался он своему любимому занятию рассуждениям. Ему доставило удовольствие сделать логический вывод, что мужчина и женщина вышли из этого отеля, чтобы посмотреть на торжественную встречу. Что же касается сходства… Да, женщина немного похожа на Мадлен. Ну и что? Эка невидаль! Разве это повод для переживаний? Там, в Марселе, какой-то человек наслаждается жизнью подле женщины, чьи глаза… Да мало ли на свете счастливых людей? Теперь, когда война окончилась, они будут попадаться на каждом шагу! Как это ни горько, придется с этим смириться. Флавьер не заметил, как очутился в баре отеля. Правда, он обещал врачу… но сейчас ему просто необходимо выпить стаканчик-другой, чтобы выкинуть из головы тех постояльцев «Астории».

— Виски!

Он выпил три порции. Какое это имеет значение, раз он все равно собирается лечиться всерьез? Зато в виски камнем тонут угрызения совести, тревоги, вся накопившаяся боль. Остается только смутное ощущение огромной несправедливости, но тут выпивка бессильна. Флавьер лег спать. Как глупо было откладывать отъезд!

Утром, после того как несколько купюр перекочевало из его бумажника в карман проводника, он уже ехал в купе первого класса. Могущество, которое дают деньги, пришло к нему слишком поздно. Не в их власти снять тоску, усталость, изгнать лихорадку из крови. Вот если б он был богат перед войной… если б он мог предоставить Мадлен… Черт, опять старая песня! Но зажигалку он все-таки сохранил. Наверно, из-за той дурацкой хроники. Впрочем, что мешает ему опустить окно и выбросить ее на убегающую насыпь? Есть предметы, обладающие скрытой властью; они таят в себе невидимый яд и медленно отравляют жизнь. Бриллианты, например. Почему бы и зажигалке не обладать этой таинственной силой? Но от нее он никогда не решится избавиться. Она — прямое подтверждение того, что счастье было так близко… Он завещает похоронить себя вместе с этой безделушкой. Еще одна бредовая идея — унести с собой в могилу зажигалку!.. Под стук колес, в мерном укачивании Флавьер грезил… Почему его всегда так неудержимо влекла тайна подземных галерей, завораживало постукивание капель в глубине грота, едва уловимое дыхание ночи из сплетения переходов, лазов, туннелей — весь этот застывший причудливыми извилинами мир, изобилующий озерами с черной водой, начиненный рудными жилами и драгоценными камнями, что покоились в толще пород? Живя в Сомюре (да, все началось именно там — быть может, одинокое детство тому причиной?), он читал и перечитывал сборник древних мифов, бесценный подарок дедушки… На форзаце был начертан девиз: «Labor omnia vincit improbus»[2], и стоило перелистнуть испещренные ржавыми точками страницы, как взору представали удивительные гравюры: вот Сизиф катит в гору камень, Данаиды наполняют водой бездонную бочку… наконец, Орфей выходит из могилы, держа за руку Эвридику. В белых одеждах та напоминала, несмотря на свой греческий профиль, маленькую героиню Киплинга… Голова Флавьера покачивалась на грязном кружеве подголовника, и он созерцал проносящийся в прямоугольнике окна деятельный мир живых. Ему было хорошо: он радовался самому себе, своей усталости, обретенной свободе. В Ницце надо будет купить виллу где-нибудь на отшибе. Днем он будет спать, а вечером, когда летучие мыши расправляют крылья, похожие на черные стяги, — бродить по берегу, ни о чем не думая… Как это прекрасно — ни о чем не думать! В забвение сна он вступал подобно страннику, который узнает родные места и, ободренный, шагает все уверенней…

Когда поезд остановился в Марселе, Флавьер вышел из вагона. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы остаться в этом городе. Впрочем, на всякий случай он справился у железнодорожного служащего.

— Ваш билет дает вам право сделать в пути остановку до восьми суток.

Ну вот, скоро он уедет. Короткая остановка ни к чему не обязывает. Так, проверка ради очистки совести. Взмахом руки Флавьер остановил такси.

— В «Асторию».

— В «Уолдорф Асторию»?

— Разумеется, — ответил Флавьер с внезапным раздражением.

В холле громадного отеля он незаметно огляделся вокруг, прекрасно зная, что все это не более чем игра. Сейчас он играл в страх. Он так любил это напряжение, это ожидание неизвестно чего!

— Вы к нам надолго?

— М-м… да… наверное, на недельку.

— Сейчас свободен только большой двухкомнатный номер на втором этаже.

— Мне это безразлично.

В лифте Флавьер спросил служителя:

— Когда сюда приезжал генерал де Голль?

— В позапрошлое воскресенье.

Флавьер подсчитал: двенадцать дней назад. Немало воды утекло.

— Вы случайно не приметили мужчину — немолодого, элегантно одетого, с жемчужной заколкой в галстуке?

Он замер в ожидании ответа, чувствуя, как тревожно заныло в груди, хотя был совершенно уверен, что все это ни к чему не приведет.

— Нет, не припоминаю, — ответил лифтер. — Столько народу меняется!

Этого и следовало ожидать! Подавив в себе разочарование, Флавьер вошел в номер и запер дверь на ключ: старая привычка. Страсть к замкам, щеколдам, запорам была у него всегда, но теперь она уже довлела над ним. Он побрился, постарался одеться как можно изысканней. Это входило в правила игры. Руки его слегка дрожали, а глаза — он удостоверился в этом в зеркале ванной — блестели, как у актера перед выходом. Небрежной походкой он спустился по широкой лестнице, направился к бару с таким видом, будто шел на встречу со старым знакомым. Осматривался, задерживая взгляд на каждой попадающей в поле зрения женщине. Сел на свободный табурет.

— Виски!

По обеим сторонам узкой танцевальной дорожки, развалясь в огромных креслах, непринужденно разговаривали посетители. Беседовали и стоя, с сигаретой в руке. В стаканах красовались трехцветные флажки, мириадами отблесков сверкали бутылки, лихорадочно пульсировала музыка — жизнь обретала былой блеск. Флавьер пил виски жадно, маленькими глотками. Лихорадка проникала в него. Он чувствовал, что готов. Готов к чему?

— Повторить!

Готов без содрогания принять их появление. Только раз увидеть их, и все. Может, они в ресторане? Флавьер направился к огромному залу, где им тотчас завладел метрдотель.

— Месье один?

— Да, — растерянно ответил Флавьер.

Ослепленный в первое мгновение яркими огнями, смущенный, он неловко опустился на стул, к которому его подвели. Пока он еще не решался рассматривать посетителей. Почти наугад выбрал несколько блюд и только потом с деланно скучающим видом медленно обвел взглядом зал. Много офицеров, мало женщин; ничьего внимания он не привлек. Одиноко сидящий в своем углу, он никого не интересовал, и внезапно он понял, что его рассуждения притянуты за уши и пара, виденная им на экране, может, и ногой не ступала в этот отель. Камера случайно выхватила их из толпы на тротуаре; с таким же успехом они могли приехать на машине или прийти из соседнего отеля. Что из этого следует? Не обшаривать же весь город! Да и зачем? Чтобы отыскать женщину, отдаленно похожую на… Чтобы оживить умершую любовь? Он заставлял себя есть. Да, он чудовищно одинок; он ездил в Париж, чтобы окунуться в бушующее море радости и ненависти, затопившее послевоенную Европу. Паломничество на могилу было всего лишь предлогом. Теперь он, Флавьер, не более чем жалкий обломок кораблекрушения, выброшенный на берег приливом. Остается одно — вернуться в Дакар, к привычным обязанностям. А если уж непременно нужно лечиться, то там тоже есть клиники…

— Кофе?.. Ликер?..

— Ликер. Мирабелевый.

Время шло. Флавьер курил; взгляд его был тускл, на лбу у корней волос выступила испарина. Люди вокруг один за другим поднимались с мест. Со столов убирали посуду. Незачем торчать здесь все восемь дней. Завтра же в Ниццу. Отдохнуть там немного и распрощаться с Францией. Он поднялся, ощущая ломоту в суставах. Зал опустел. Зеркала бессчетное число раз отражали тощую фигуру Флавьера, неуверенно пробиравшегося между столиками. По лестнице он взбирался медленно, давая себе последний шанс, но повстречал лишь двух американцев, вприпрыжку сбегавших по ступенькам. В номере он разделся, побросал одежду в кресло и улегся на бок. Заснул он с трудом и даже во сне за кем-то гнался.

Проснулся он совершенно разбитым: странный привкус во рту, похожий на привкус крови, и свинцовая тяжесть во всем теле. До чего же он себя довел! По собственной глупости! Если б он забыл эту женщину еще тогда, в сороковом, если б не стал рядиться в траур, не пренебрегал здоровьем… Ну а теперь он, видно, сходит с ума. В нем вдруг вспыхнула ненависть — к ней, к самому себе, умничающему болвану с непонятными вывертами. Он осторожно помассировал веки, приложил ко лбу ладонь — похоже, скоро и этот жест войдет у него в привычку… Еще немного, и с ним начнут разговаривать успокаивающим тоном, как с больным. Скорее отсюда! Он поспешно оделся, торопясь узнать расписание поездов. Марсель с его дымом, гвалтом, с его кипением жизни страшил его. Вдобавок уже тянуло испытать на себе материнскую заботу женщин в белых халатах. Он мечтал о тишине; он был готов завязать с кем-нибудь роман, лишь бы воздвигнуть заслон перед ужасной мыслью, которая время от времени набухала и лопалась в нем, как переполненная черной кровью вена: «Я схожу с ума!».

Приведя себя в порядок, он вышел из номера. Голова по-прежнему болела. Медленно спустившись по лестнице, он отдышался и направился к окошку регистратуры. В небольшом холле напротив завтракали постояльцы, все как один плотные, крепко сбитые, мерная работа их челюстей вызывала у Флавьера отвращение. Он обратил внимание на одного толстяка — не сон ли это? — в галстуке у которого… Боже! Неужели это он?.. Элегантно одетый мужчина лет пятидесяти разрезал пополам хлебец, беседуя о чем-то с молодой женщиной, сидевшей к Флавьеру спиной. Длинные темные волосы женщины спускались под накинутую на плечи меховую шубку. Чтобы увидеть ее лицо, надо было войти в зал. Да, он войдет… чуть позже. Пока он еще чересчур взволнован. Ну да ничего, эту идиотскую чувствительность он преодолеет. Машинально он вытащил из портсигара сигарету, но тут же положил ее обратно. Спокойнее. Да и вообще, эта парочка его совершенно не интересует. Облокотившись о стойку у окошка, он вполголоса спросил у служащего:

— Видите вон того господина… лысоватый, разговаривает с женщиной в шубке… Напомните-ка мне, как его зовут.

— Альмариан.

— Альмариан!.. А чем он занимается?

— Да всем понемногу, — подмигнул служащий. — Сейчас есть на чем заработать деньги — и он их зарабатывает!

— С ним его жена?

— Конечно нет. Он их, знаете ли, часто меняет.

— У вас не найдется телефонного справочника?

— А как же, месье.

Флавьер направился к креслу в глубине холла, откуда должно было быть видно лицо женщины. Усевшись, он притворился, будто изучает справочник, затем поднял глаза на спутницу Альмариана, и уверенность озарила его сознание подобно солнечному лучу, пробившемуся сквозь тучи… Мадлен! Это она. Как он мог сомневаться? Она изменилась, постарела, лицо ее округлилось… Это другая Мадлен, но это и та же, прежняя… Та же!

Он медленно откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Не было сил достать платок и утереть пот, заливавший лицо. Попытайся он сделать движение, даже умственное усилие, и он, наверное, потерял бы сознание. Он не шевелился, но образ Мадлен был тут, в памяти, он пронизывал его мозг подобно раскаленной игле, жег под сомкнутыми веками. «Если это она, я умру», — промелькнула мысль. Справочник выскользнул у него из рук и упал на пол.

Прошло немало времени, прежде чем Флавьер сумел овладеть собой. Подумаешь, увидел двойника Мадлен. Не терять же из-за этого голову. Он открыл глаза. Нет, это не двойник. Откуда берется это чувство уверенности, когда точно узнаешь что-то или кого-то? Теперь он твердо знал, что Мадлен здесь, рядом с толстяком Альмарианом. Как знал он, что не грезит, что он Флавьер, а не кто-нибудь другой, и что он невероятно страдает — оттого, что при всем том уверен, что Мадлен мертва…

Альмариан поднялся и подал женщине руку. Флавьер нагнулся подобрать справочник и застыл в этом положении до тех пор, пока пара не проследовала мимо него. В его поле зрения попали легкие туфельки, подол шубки… Выпрямившись, он увидел их сквозь решетку лифта, наложившую на лицо Мадлен легкую сетку теней, и вновь ощутил резкий укол прежней любви. Он нерешительно сделал несколько шагов, бросил справочник на стойку, спрашивая себя, заметила ли она его, узнала ли.

— Месье оставляет комнату за собой? — осведомился служащий из-за окошка регистратуры.

— Разумеется, — буркнул Флавьер.

Это слово определяло его дальнейшую судьбу, и он сознавал это.

Утро он провел под палящими лучами солнца, блуждая в окрестностях Старого порта. Здесь тесно переплелись между собой дороги войны и коммерции. Древние камни сотрясались, как склоны вулкана, когда под разгрузку подходил очередной состав. Стремясь унять внутреннюю дрожь, Флавьер вбирал в себя шум и людскую суету. Однако никакое скопление народа не в силах было избавить его от страха: ведь он своими глазами видел труп… И Жевинь его видел, и старуха, обрядившая Мадлен в последний путь, и полицейские, проводившие это дурацкое расследование. Труп был опознан добрым десятком людей… Так что с Альмарианом вовсе не Мадлен… Флавьер выпил анисового ликера в баре на улице Канебьер. Одну рюмку. Но в голове сразу слегка зашумело. Он прикурил сигарету от зажигалки — зажигалки, которая не может лгать, которая тут, в его руке, отполированная прикосновениями его пальцев, столько раз вертевших ее подобно бусинам четок в безмолвной молитве. Мадлен умерла — там, у подножия колокольни, а за много лет до этого Полина… И тем не менее… Он подстегнул себя порцией виски, до того фантастична была мысль, пронзившая его мозг. Их разговор в Лувре он помнил так ясно, будто он происходил вчера. «Когда-то я уже проходила здесь под руку с мужчиной, — сказала тогда Мадлен. — Он был похож на вас, только носил бакенбарды…».

Как все вдруг встало на свои места! Тогда он еще не в состоянии был понять: он был чересчур полон жизни, ослеплен предрассудками; тогда он был далек от горя, болезни… Теперь же он готов принять невероятную и утешительную правду. Точно так же, как Полина позаимствовала тело у Мадлен, Мадлен в свою очередь… А может, и сам он уже видел когда-то в далекие, изгладившиеся из памяти времена это фиолетовое море, эти серые паруса?.. Что, если смерть уже настигала его? Сколько раз?.. Господи, если б можно было знать наверное!.. Мадлен — та знала… Тогда откуда этот страх? Чего он боится? Проснуться? Утратить веру в чудо? Жестоко обмануться? Нет. Он боится лишь одного: увидеть ее, потому что он бы не удержался и заговорил с ней. А сможет ли он вынести взгляд этих глаз? Без дрожи услышать звук ее голоса?

Пошатываясь, он встал, добрался до «Уолдорф Астории» и переоделся к ужину. Он облачился в черное, по-прежнему считая себя обязанным носить траур. Едва он открыл дверь в бар, как увидел в обеденном зале ее. Она, казалось, думала о чем-то своем, уткнувшись подбородком в скрещенные на столе руки, пока Альмариан вполголоса отдавал распоряжения метрдотелю — вероятно, заказывал блюда, не значившиеся в куцем меню. Флавьер сел, поднял палец, и бармен, успевший изучить его вкусы, поставил перед ним стакан. На тесной дорожке толклись танцующие парочки, а в зале ужинали посетители и лавировали с тележками между столиков официанты в белых куртках. Мадлен выглядела печальной, и печаль эта завораживала Флавьера. Ведь и раньше… И все же, что ни говори, а Жевинь холил ее! Мучительно думать, что после этого она прошла через столько рук и теперь прозябает, вынужденная жить с этим Альмарианом, похожим на хитроумного багдадского халифа. В ушах у нее безвкусные серьги. Ногти ярко накрашены. Та, прежняя Мадлен была куда утонченней! Флавьеру казалось, будто он смотрит плохо поставленный фильм с безвестной актрисулькой вместо кинозвезды. Мадлен ела без аппетита, изредка пригубляя бокал. Похоже, она испытала облегчение, когда Альмариан встал. Они прошли в бар, выискивая свободный столик. Флавьер крутанулся на табурете, отворачиваясь от них, но услышал позади себя голос Альмариана, требовавшего сигарет с фильтром. Может, пора? Иначе потом он никогда не наберется смелости… Флавьер протянул бармену купюру и соскользнул с табурета на пол. Остается повернуться и сделать три шага. Тогда четыре года тревоги перестанут давить ему на плечи; прошлое придет в согласие с настоящим; Мадлен окажется тут, как если бы он оставил ее накануне, после прогулки куда-нибудь в Версаль. И быть может, она забудет, как ушла…

Решившись, он сделал эти три шага, церемонно склонился перед молодой женщиной и пригласил ее на танец. Несколько секунд он совсем близко перед собой видел Альмариана — пожелтевшие щеки, маслянисто-черные глаза — и обращенное к нему лицо Мадлен, ее бесцветный взгляд, не выражавший ничего, кроме скуки. Она нехотя согласилась. Неужели она до сих пор его не узнала? Обнявшись, они покачивались в такт музыке, и в горле у Флавьера стоял ком. Ему казалось, будто он нарушает чье-то повеление, преступает какой-то важный запрет.

— Моя фамилия Флавьер, — сказал он. — Это вам ни о чем не говорит?

Она из вежливости сделала вид, будто пытается вспомнить.

— Нет, простите… точно, нет.

— А вас, — спросил он, — вас как зовут?

— Рене Суранж.

Он чуть было не принялся возражать, но вовремя сообразил, что она вынужденно скрылась под чужим именем, и его смятение возросло. Искоса он разглядывал ее. Лоб, голубизна глаз, линия носа, очертания скул — каждая черточка этого лица, которое он любил и бессчетное число раз воскрешал в памяти, были такими, какими он видел их и раньше. Стоило прикрыть глаза, как ему начинало казаться, что он перенесся в тот зал Лувра, где в первый (и единственный) раз держал Мадлен в объятиях. Однако прическу новой Мадлен нельзя было назвать элегантной, рот выглядел увядшим, несмотря на кремы и помаду. Может, оно и к лучшему. Он больше не страшится ее. Он осмеливается прижимать ее к себе, чувствовать в ней жизнь. Несколько минут назад он убедился, что это живая женщина, и уже зол на себя за то, что желает ее, словно осквернил этим что-то глубокое и чистое.

— До оккупации вы жили в Париже, не так ли?

— Нет. В Лондоне.

— Странно! А живописью вы не занимаетесь?

— Да нет, нисколько… Правда, когда нечем заняться, я набрасываю рисунки, но дальше этого дело не идет.

— Вы никогда не были в Риме?

— Нет.

— Зачем вы пытаетесь меня обмануть?

Она взглянула на него своими незабываемыми светлыми, будто пустыми глазами.

— Уверяю вас, я не обманываю.

— Сегодня утром вы видели меня в холле. Вы узнали меня. А теперь делаете вид…

Она попыталась высвободиться, но Флавьер прижал ее к себе, благословляя оркестр, игравший нескончаемую мелодию.

— Простите меня, — сказал он.

В конце концов Мадлен на протяжении многих лет и не подозревала, что она — Полина. Ничего удивительного и в том, что Рене еще не знает, что она — Мадлен. «Я совсем пьян», — подумал Флавьер.

— Он ревнив? — спросил он, кивая в сторону Альмариана.

— О нет, — с грустью промолвила она.

— Черный рынок, верно?

— Разумеется. А вы?

— Я по другой части. Адвокат. Он очень занят?

— Да. Он часто уходит.

— Значит, днем с вами можно увидеться?

Она не ответила. Он опустил руку чуть ниже, к талии Мадлен.

— Если я вам понадоблюсь, — сказал он, — мой номер — семнадцатый. Не забудете?

— Нет… А теперь мне пора к нему…

Альмариан курил сигарету и читал «Дофинэ либере».

— Похоже, он прекрасно обходится без вас, — заметил Флавьер. — До завтра!

Он поклонился, затем пересек холл, забыв, что так и не поужинал. В лифте он спросил служителя:

— Альмариан… он в каком номере?

— В одиннадцатом, месье.

— А эта дама, которая с ним, — как ее зовут?

— Рене Суранж.

— Это ее настоящее имя?

— Во всяком случае, так значится в ее паспорте.

Флавьер не любил делать подарки, но тут вдруг почувствовал, что его тянет к расточительству. Господи, да он отдал бы все на свете, лишь бы узнать! Перед сном он выпил несколько стаканчиков воды, но туман в голове так и не рассеялся. Он вынужден был сознаться себе, что снова боится. Неважно, что он пьян, — он прекрасно отдает себе отчет, что она должна была его узнать. Или она потеряла память. Или разыгрывает комедию. Или же она — не Мадлен!

Назавтра, проснувшись, он после недолгих размышлений заключил, подтрунивая над собой, что ему самое время ехать к врачу в Ниццу. Вспомнив, какую чепуху он городил вчера, он покраснел. К тому же в Марселе ему больше нечего делать. Здоровье превыше всего. И к черту эту девку, похожую на Мадлен!

Тем не менее, подкараулив уход Альмариана, он подошел к двери с табличкой «И», постучался негромко, как свой.

— Кто там?

— Флавьер.

Она открыла. Она была не одета, глаза у нее покраснели, веки набрякли.

— Что случилось, Рене?

Она заплакала. Флавьер запер за собой дверь.

— Ну-ну, малышка, объясните-ка мне…

— Альмариан хочет меня бросить, — всхлипывая, проговорила она.

Флавьер бесцеремонно разглядывал ее. Это, конечно, Мадлен — Мадлен, которая изменяла ему с Альмарианом, а может быть, и с другими. Его руки в карманах сжались в кулаки, и улыбка вышла кривой.

— Было бы из-за чего убиваться! — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало шутливо. — Пусть катится! Разве рядом нет меня?

Слезы полились из глаз Рене с удвоенной силой.

— Нет! — вскричала она. — Нет! Только не вы!

— Почему же? — спросил он, склоняясь к ней.