III.

«Господин директор! Имею честь сообщить Вам, что указанная сумма переведена на Ваш счет в Марсель. Изъятие этой суммы лишь незначительно затрагивает основной капитал, тем не менее я считаю своим долгом обратить Ваше внимание на нежелательность частого повторения подобной операции, которое создало бы для компании определенные неудобства. Надеюсь, что состояние Вашего здоровья перестало Вас беспокоить и вскоре мы будем иметь удовольствие узнать о Вашем приезде. Здесь все в порядке, состояние дел вполне удовлетворительно. Примите, господин директор, мои уверения в совершеннейшем к Вам почтении. Ж. Трабуль»

Флавьер в ярости изорвал письмо. Любая мелочь выводила его из себя. Особенно теперь!

— Плохие новости? — спросила Рене.

— Да нет. Просто этот идиот Трабуль…

— Кто это?

— Мой заместитель… Послушать его, так каждый день завтра наступает конец света. А Баллар еще советовал мне отдохнуть. Отдохнешь тут!.. Пошли! — отрывисто бросил он. — Подышим воздухом.

Он с сожалением вспомнил просторный номер в «Уолдорф Астории»: в «Отель де Франс» номера были тесные, унылые и вдобавок непомерно дорогие. Зато здесь можно было не опасаться встретить Альмариана. Флавьер достал из портсигара сигарету и чиркнул спичкой: зажигалкой он с некоторых пор пользоваться не решался… Рене пудрилась перед зеркалом, поправляла волосы.

— Мне не нравится твоя прическа, — проворчал Флавьер. — Ты не могла бы ее немного изменить?

— А как?

— Ну, не знаю… Уложи в узел на затылке.

Он сказал это не думая и тотчас разозлился на себя. К чему возобновлять ссору, которая тянется уже не один день с изнуряющими вспышками и обманчивыми затишьями? Они кружат друг подле друга подобно запертым в одной клетке зверям, которые то с рычанием обнажают клыки, то ложатся на пол, мечтая о вольных просторах.

— Я жду тебя внизу.

Он спустился прямиком в бар, свирепо глянул на улыбающегося бармена. Все они за стойкой похожи друг на друга: льстивые, угодливые, с заговорщицким видом шепчут свои предложения, словно кто-то их подслушивает. Флавьер выпил. Он имеет на это полное право, потому что он уверен! Пусть она упорствует, он все равно уверен! Глубокой уверенностью, идущей из недр его существа. Словно она ему дочь, а не любовница. Впрочем, как любовница она значит для него так мало! Без этой грани любви он бы свободно обошелся. Даже чуточку неприятно, что Мадлен уступила ему. Что он всегда любил в ней, так это… ну, в общем, что она как бы не совсем настоящая. А теперь она стремится походить на прочих женщин; упрямо желая быть Рене, она цепляется за этот персонаж, лишенный изысканности и тайны. И все же… Если бы она согласилась открыть свой секрет! Какое сладостное чувство избавления от одиночества он испытал бы тогда! Потому что мертв он, она же истинно жива.

Она спускалась по лестнице. Он смотрел на нее, скривившись. Кричащего цвета платье претенциозно и дурно скроено. Каблуки туфель недостаточно высоки… и вообще весь облик ее, начиная с лица, следовало бы переиначить. Легонько вдавить щеки, чтобы вернуть скулам их волнующую выпуклость. Выщипать пинцетом брови, чтобы превратить их в ниточки, придать ее лицу былое выражение трагической растерянности. И только глаза безупречны: они одни выдают в ней Мадлен. Флавьер расплатился и пошел ей навстречу. Ему захотелось раскинуть в стороны руки: то ли чтобы обнять ее, то ли чтобы задушить.

— Я так торопилась, — сказала она.

Он еле заметно пожал плечами. Куда девалось ее умение выбирать именно такие слова, каких он от нее ждал? А ее теперешняя манера преувеличенно робко брать его под руку? Она его побаивается. И вообще: чересчур покорна, боязлива. Как его это раздражает! Они шли бок о бок, храня молчание. «Если бы мне предсказали это месяц назад, — подумал Флавьер, — счастье убило бы меня». В действительности же ему никогда еще не было так горько.

У витрин она замедляла шаг, висла на руке у Флавьера, и он раздражался, находя эту тягу к вещам вульгарной.

— Многого, наверное, ты была лишена во время войны, — сказал он.

— Всего, — отозвалась она.

Это упоминание о бедности тронуло его.

— Так это благодаря Альмариану ты прибарахлилась?

Он знал, что эта грубость ее заденет, и все-таки не смог удержаться. Она слегка стиснула его пальцы.

— С ним мне было хорошо.

Настал его черед испытать обиду. Таковы правила игры. Но он не уступал.

— Послушай!.. — яростно начал он и осекся. К чему продолжать? Он повлек ее за собой, направляясь к центру города.

— Не так быстро, — попросила она. — Ведь мы гуляем.

Он не ответил. Теперь витрины разглядывал он. Наконец он обнаружил то, что искал.

— Заходи!.. Только вопросы отложи на потом.

Навстречу заспешил служащий магазина.

— Отдел женского платья! — бросил Флавьер.

— На втором этаже. Лифт там, в глубине.

На сей раз им овладела решимость. Ничего, придется Трабулю снова раскошелиться. Его пронзило предвкушение удовольствия. Она признается! Никуда ей не деться!.. Лифтер закрыл дверцу, и лифт плавно пошел вверх.

— Дорогой, — прошептала Рене.

— Помолчи.

Он направился навстречу продавщице.

— Покажите нам платья. Самые элегантные, что у вас есть.

— Хорошо, месье.

Флавьер сел. Он задыхался, как после трудного упражнения. Продавщица, раскладывая на длинном столе платья всевозможных фасонов, выжидательно смотрела на Рене, но Флавьер быстро вмешался, указав пальцем на одно из них.

— Вот это.

— Черное? — удивилась та.

— Да, черное. — Обернувшись к Рене, Флавьер сказал: — Примерь его, доставь мне удовольствие.

Она помедлила, покраснела под взглядом молоденькой продавщицы и пошла вместе с той в примерочную. Флавьер вскочил, принялся шагать взад и вперед: он вновь погружался в привычное некогда состояние ожидания, в знакомую скачущую тревогу, ощущал, как раньше, подступающее к горлу удушье — он вновь обретал жизнь. Рука нащупала в кармане зажигалку и сжала ее что было сил. Время текло невыносимо медленно, а руки его не находили себе места, потели, и тогда он принялся искать среди развешанной одежды костюм. Ему хотелось найти серый. Но настоящего серого цвета не было. Ни один из костюмов не был точно такого же оттенка, как тот, запечатлевшийся в его памяти. Но разве его память не идеализировала даже мельчайшую подробность? Может ли он быть уверенным в том, что твердо все помнит?.. Дверь примерочной скрипнула; он живо обернулся и испытал потрясение, как тогда в «Астории». Это была возродившаяся Мадлен — Мадлен, которая при виде него приостановилась, словно наконец узнала его; Мадлен, которая приближалась к нему слегка побледневшая, с прежним печально-вопрошающим выражением глаз. Он вытянул вперед исхудавшую руку, но уронил ее. Нет, облику Мадлен недоставало совершенства. Как можно было оставить эти вульгарные серьги, так дисгармонировавшие с нежным изгибом шеи?

— Сними это! — скомандовал он вполголоса.

Она не сразу сообразила, о чем речь, и он сам вытащил безвкусные побрякушки из ее ушей. Отступив на шаг, он испытал отчаяние художника, бессильного передать на полотне рожденный его воображением образ.

— Так, — сказал он продавщице, — мадам останется в этом платье. А этот костюм — он, кажется, того же размера? Заверните его. И покажите нам отдел обуви.

Рене не противилась. Быть может, она понимала, почему Флавьер так придирчиво разглядывает каждую пару туфель, словно споря с самим собой, молчаливо выражая недовольство формой каблука или очертаниями застежки. Он выбрал изящные лакированные туфли.

— Посмотрим-ка!.. Пройдись!

На высоких каблуках она сразу стала стройнее, хотя с непривычки с трудом удерживала равновесие. Бедра слегка колыхались под туго обтягивающим их черным платьем.

— Довольно! — воскликнул Флавьер.

Заметив, что продавщица удивленно подняла голову, он поспешил добавить:

— Эти подходят. Берем… Положите старые в коробку.

Он взял свою спутницу под руку, подвел к зеркалу.

— Посмотрись, — шепнул он. — Посмотрись, Мадлен.

— Прошу тебя! — взмолилась она.

— Ну же! Сделай усилие! Эта женщина в черном… Ты же видишь, что она вовсе не Рене!.. Вспомни!

Этот разговор явно был для нее мучителен. Страх исказил ее черты, рот страдальчески напрягся, и временами из-под этой маски проступало другое, живое лицо. Флавьер увлек Мадлен к лифту. Прическа может и подождать. Самое неотложное сейчас — аромат духов, этот призрак прошлого. Пойти до конца, и будь что будет… Но поиски Флавьера оказались бесплодными.

— Нет, таких духов я не знаю, — отвечала продавщица.

— Ну как же… Как вам объяснить? Они пахнут свежевскопанной землей, увядшим цветком…

— Может быть, это «Шанель номер три»?

— Наверное.

— Увы, их больше не выпускают, месье. В какой-нибудь лавчонке вы еще можете их отыскать. Но не у нас.

Мадлен тянула его за рукав. Он не уходил, задумчиво вертя в руках флаконы затейливой формы. Без тех духов возрождение не будет полным. И все же ему пришлось смириться, но напоследок он купил Мадлен маленькую замысловато скроенную меховую шляпку. Даже расплачиваясь, он не выпускал из поля зрения стоявшую подле него женщину, непонятную и вместе с тем до боли знакомую, и в сердце его вдруг шевельнулась жалость. Он первый взял Мадлен под руку.

— Зачем все эти сумасбродства? — спросила она.

— Затем, что я хочу помочь тебе обрести себя. Я хочу правды.

Она напряглась; он ощутил в ней отчужденность, даже враждебность, но крепко прижимал ее к себе. Больше ей от него не ускользнуть. Рано или поздно ей придется сдаться.

— Я хочу, чтобы ты была красивой, — продолжал он. — Альмариан забыт. Его никогда и не было.

Несколько минут они шли молча, но это оказалось сильнее его.

— Ты не можешь быть Рене, — сказал он. — Ты видишь, я не сержусь. Я совершенно спокоен.

Она устало вздохнула, и он еле удержался, чтобы не сорваться на крик.

— Да-да, я знаю. Ты Рене, ты жила в Лондоне у дяди Чарльза, брата твоего отца. Ты родилась в Вогезах, в Дамбремоне, маленькой деревушке на берегу реки… Ты уже рассказывала мне все это, но это невозможно. Ты ошибаешься.

— Не будем начинать все сначала, — взмолилась она.

— Да я не начинаю сначала. Я только хочу сказать, что у тебя что-то случилось с памятью. Видимо, ты была серьезно больна.

— Уверяю тебя…

— Некоторые болезни дают самые невероятные осложнения.

— Но я бы хоть что-то об этом помнила… В десять лет у меня была скарлатина. И все.

— Нет, не может быть, чтобы все.

— Как ты меня измучил!

Он старался быть терпеливым, как будто Мадлен — хрупкое, болезненное создание, которое нельзя тревожить, но ее упорство выводило его из себя.

— Ты почти ничего не рассказывала мне про свое детство, — не унимался он. — А мне хотелось бы узнать о нем побольше.

Они проходили мимо музея Гробэ-Лабади, и Флавьер предложил:

— Зайдем сюда, здесь удобно разговаривать.

Едва они вошли в вестибюль, как он понял, что огонь страданий вспыхнет в нем с удесятеренной силой. Звук их шагов в окружающем безмолвии, картины, портреты — все с мучительной остротой напоминало ему Лувр. Его спутница понизила голос, чтобы не нарушить тишины пустынных залов, и он приобрел вдруг прежнюю окраску, стал голосом той Мадлен — приглушенным контральто, придававшим ее рассказу особую цену. Флавьер вслушивался не столько в смысл слов, сколько в их чарующую музыку. Она рассказывала о своем детстве, которое по неумолимой логике было почти таким же, как у Мадлен. Единственная дочь… сирота… учеба на курсах… свидетельство об образовании… потом Англия, работа переводчицей… Флавьер ощущал рядом тепло той, которую по-прежнему мечтал заключить в объятия. Он остановился перед картиной, изображавшей Старый порт, и прерывающимся голосом спросил:

— Тебе нравится такая живопись?

— Нет… Не знаю… Я мало что в этом смыслю.

Он вздохнул, повел ее дальше, к моделям кораблей — каравелл, галер; был там и трехпалубный бриг со всеми пушками и миниатюрной паутиной такелажа.

— Расскажи еще что-нибудь.

— О чем?

— Обо всем! Что ты делала, о чем думала.

— О, я была самой обыкновенной девчонкой… разве что не такой жизнерадостной, как остальные… Очень любила книги, легенды.

— И ты тоже!

— Как все дети. Я бродила по холмам вокруг дома, сочиняла для себя всякие истории. Жизнь казалась мне волшебной сказкой. Увы!..

Они вошли в зал римской античности. Изваяния, бюсты с пустыми глазами и с вьющимися волосами грезили о чем-то на тумбах и подставках вдоль стен. Флавьер мысленно застонал. Эти лица консулов, преторов, казалось, несчетное число раз множили маску Жевиня, и Флавьеру невольно вспомнились его слова: «Я хочу, чтобы ты приглядел за моей женой… С ней творится что-то неладное. Я беспокоюсь за нее…» Оба они — и Жевинь, и его жена — умерли, но остались их голоса… И их лики… И Мадлен, как и в прежние времена, идет рядом с ним.

— Так ты никогда не жила в Париже? — спросил он.

— Нет. Я была там один раз — проездом, когда уезжала в Англию.

— Когда умер твой дядя?

— В прошлом году, в мае. Я осталась без работы. Оттого и вернулась.

«Черт возьми, — подумал Флавьер, — я допрашиваю ее, словно она в чем-то провинилась!».

Теперь он уже и сам толком не знал, чего добивается. Полный горечи и разочарования, он слушал Мадлен вполуха. Неужели она лжет? Но зачем? И как бы она придумала все эти подробности? Самый неисправимый скептик поклялся бы, что она действительно Рене Суранж.

— Ты не слушаешь, — заметила она. — Что с тобой?

— Ничего… Устал немного. Здесь так душно.

Они быстро миновали остальные залы. Флавьер был рад снова увидеть солнце, окунуться в уличную толчею. Ему захотелось побыть одному, зайти куда-нибудь выпить.

— Прости, я должен оставить тебя, — сказал он. — Я еще не выписал дополнительный паек… Нужно сходить в продовольственный отдел. Погуляй… Купи себе что понравится, вот!

Он вытащил пачку измятых купюр и тотчас устыдился этой подачки. И зачем он только сделал ее своей любовницей? Он все испортил. Сотворил какого-то монстра: и не Мадлен, и не Рене.

— Не задерживайся! — бросила она напоследок.

Когда она оказалась метрах в двадцати, удаляясь по залитому солнцем тротуару, он чуть было не бросился вдогонку, до того она была похожа на прежнюю Мадлен — осанкой, движением плеч, быстрой поступью, слегка стесненной узким платьем. Она подходила к перекрестку. Боже, да ведь сейчас он потеряет ее, сам предоставив ей возможность сбежать… Да нет же, куда ей бежать? Не надо бояться, не так уж она глупа. Она будет смирно ждать его в отеле.

Он зашел в первое попавшееся кафе: терпеть больше не было сил.

— Анисового!

Прохладный ликер не принес успокоения. Флавьер вновь и вновь возвращался к той же неразрешимой проблеме. Рене — это Мадлен, и все же Мадлен — не совсем Рене. И никакому доктору не распутать этой головоломки. Или же он, Флавьер, с самого начала ошибался: просто память сыграла с ним злую шутку. Он так мало знал ту, настоящую, Мадлен. Столько событий произошло с тех пор… Хотя нет, разве Мадлен не занимает его мысли денно и нощно? Разве образ ее не запечатлелся в нем навечно? Он узнал бы ее с закрытыми глазами, едва ощутив рядом ее присутствие. Нет, просто Мадлен отличается от всех других женщин: она другой породы. И если раньше она чувствовала себя немного неуверенно в роли Полины, то теперь ей не по себе в роли Рене: сознание ее словно теряется в выборе между столькими оболочками.

Быть может, теперь она окончательно воплотится в Рене… Нет, ни за что! С этим он никогда не согласится! Потому что Рене увядает, у нее нет ни утонченности, ни очарования Мадлен… потому, наконец, что она отвергает все его доводы.

Он взял еще аперитив. Доводы! Можно ли называть так ничем не подкрепленные утверждения? В душе он уверен, что она — Мадлен. И только. Чтобы припереть ее к стенке, чтобы вынудить ее признаться, требуется вещественное, неопровержимое доказательство. Но где его взять?

Алкоголь уже начал струиться по жилам, и Флавьер, напрягая мозг, пытался превратить этот подспудный огонь в яркий свет. Смутно он чувствовал, что доказательство совсем рядом, стоит только протянуть руку. Не раз он видел в сумочке Рене ее удостоверение: «Суранж, Рене-Катрин, родилась 24 октября 1916 года в Дамбремоне, департамент Вогезы». И что дальше?

Он расплатился, еще немного пораскинул мозгами. Что ж, рассуждение вполне логичное. Он вышел, сел в трамвай, шедший в сторону почтамта. Внутри была пустота — из-за сделанного им открытия. Теперь ни о чем не хотелось думать. Он разглядывал невыразительные лица пассажиров, сгрудившихся на площадке, и почти желал слиться с ними… Тогда ему было бы не так страшно.

К окошку была очередь, и он безропотно пристроился в хвост. Если связь восстановлена, если заказов не слишком много, скоро он будет знать…

— Могу я позвонить в Дамбремон?

— Какой это департамент?

— Вогезы.

— Дамбремон? — повторил служащий. — Должно быть, он подчиняется Жерарме. В таком случае…

Он окликнул коллегу:

— Слушай, ты-то должен знать. Дамбремон, Вогезы… Месье желает позвонить.

Второй служащий поднял голову:

— Дамбремон? Стерт с лица земли бошами… А куда именно вы хотели позвонить?

— В мэрию, насчет метрики, — ответил Флавьер.

— Там нет больше мэрии, вообще ничего нет. Одни развалины.

— Что же мне теперь делать?

Служащий пожал плечами и принялся что-то писать. Флавьер отошел от окошка. Значит, ни мэрии, ни архивов, ни метрических книг ничего, кроме удостоверения личности, выданного то ли в октябре, то ли в ноябре сорок четвертого… А что такое удостоверение? Нужно доказательство, неоспоримое доказательство того, что Рене уже жила, когда Мадлен… Флавьер медленно сошел вниз по ступенькам. Доказательств нет, с тоской подумал он. Никто и никогда не сможет установить, что они жили в одно и то же время, что их действительно было две. Или, наоборот, что их было не две…

Флавьер шагал без всякой цели. Зря он пил. Зря ходил на почту. До этого он был так спокоен! Почему он не может просто любить эту женщину, не отравляя расспросами их совместную жизнь? Полученное им косвенное доказательство не стоит и ломаного гроша. Совпадение — еще не доказательство. Ну и что теперь? Ехать в Дамбремон, копаться в развалинах? Он становится омерзителен самому себе. А что, если она, устав от его подозрений, бросит его? Если возьмет и исчезнет?

От этой мысли Флавьеру стало нехорошо. Он остановился передохнуть на углу, держась за левый бок, как сердечник во время приступа, потом, сгорбившись, медленно побрел дальше. Бедная Мадлен! Ему прямо-таки удовольствие доставляет ее мучить. И все же почему она молчит?! Ну а если она скажет ему: «Да, я умерла. И возвратилась оттуда… Я видела и не в силах забыть»? Разве не падет он, словно пораженный громом?

«Я и в самом деле схожу с ума! — подумал он. — А может, в безумии и есть высшая логика?» У входа в отель он остановился в нерешительности, потом, увидев цветочницу, купил у нее мимозы и несколько гвоздик. Это оживит комнату. Рене не будет чувствовать себя пленницей. Он вошел в лифт, и запах мимозы в тесной кабине сделался невыносимым, к нему словно примешивался тот, прежний, запах… Вернулось подспудное наваждение. Добравшись до двери в номер, Флавьер еле держался на ногах от безысходного отчаяния. Рене лежала на постели. Флавьер бросил букет на стол.

— Ну, как дела? — спросил он.

Она плачет?! Только этого не хватало! Стискивая пальцы, он подошел к ней.

— Что с тобой?

Он взял ее голову в руки.

— Бедный мой малыш… — проговорил он.

Он никогда не видел вблизи плачущую Мадлен, но не забыл ее мокро блестящие щеки, ее осунувшееся, побледневшее лицо — там, на берегу Сены. Он закрыл глаза, выпрямился.

— Прошу тебя, — выдавил он из себя, — сейчас же перестань плакать… Ты не знаешь… — И внезапно охваченный яростью, он топнул ногой: — Прекрати! Прекрати!

Она села на кровати, привлекла его к себе. Они замерли. Казалось, оба чего-то ждали. Наконец Флавьер обвил рукой плечи Рене.

— Прости меня. Я срываюсь… Но поверь, я люблю тебя.

День медленно угасал. Внизу прогромыхивали трамваи, и с их дуг иногда срывались зеленые шлейфы искр, вспыхивая в стенном зеркале. Мимоза пахла влажной землей. Прижавшись к Рене, Флавьер постепенно успокаивался. К чему эти вечные поиски? С этой женщиной ему хорошо. Конечно, лучше бы это была прежняя Мадлен, но разве сейчас, в сумерки, трудно вообразить, что она здесь, вырвавшаяся на миг из мира теней, в котором растворилась?

— Пора идти в ресторан, — тихо проговорила она.

— Давай лучше останемся здесь…

То было чудесное отдохновение. Она будет принадлежать ему, пока длится ночь, пока лицо ее — лишь бледное пятно на его плече… Мадлен!.. На него нисходил умиротворяющий покой. Нет, их не две… словами этого не объяснить. Он больше не боялся.

— Я больше не боюсь, — пробормотал он.

Она погладила его по лбу. Он ощутил ее дыхание на своей щеке. Запах мимозы набирал силу, волнами растекался по комнате. Флавьер осторожно вытянулся на кровати рядом с Мадлен, чье тепло он вбирал в себя, отыскал ее руку, гладившую перед тем его лицо. Он прикасался к ней легонько, словно пересчитывал пальцы. Теперь он узнавал это тонкое запястье, коротенький большой палец, выпуклые ногти. Как он мог забыть? Боже, как ему хочется спать. Он погружался в потемки, населенные воспоминаниями. Перед ним был руль, на котором лежала хрупкая и такая живая рука — та самая, которая развязала голубую тесьму на пакете и достала оттуда кусочек картона с надписью: «Возродившейся Эвридике»… Он открыл глаза. Мадлен не шевелилась. С минуту он прислушивался над невидимым лицом, припал губами к закрытым глазам — они жили, еле заметно двигаясь под веками.

— Ты не хочешь сказать мне, кто ты? — шепнул он.

Из-под теплых век выступили слезы; он машинально попробовал их на вкус, не переставая думать о своем. Потом пошарил под подушкой, пытаясь найти платок.

— Я сейчас.

Он бесшумно прошел в ванную. Сумочка Рене была тут, на столике, среди флаконов. Он открыл ее, порылся, но платка не было. Зато его пальцы наткнулись на что-то… продолговатые бусины… Неужели..? Ну конечно, ожерелье. Он подошел к окну, пригляделся к находке в бледном аквариумном свете, с трудом пробивавшемся сквозь толстые матовые стекла. На янтарных бусинах играли золотистые отблески. Руки его задрожали. Точно: ожерелье Полины Лажерлак.