I.

— Вот что, — сказал Жевинь. — Я хочу, чтобы ты приглядел за моей женой.

— Черт подери!.. Она обманывает тебя?

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Это не так просто объяснить. С ней творится что-то неладное. Я беспокоюсь за нее.

— Чего ты конкретно опасаешься?

Жевинь колебался. Он смотрел на Флавьера, и Флавьер понимал, что его останавливало: Жевинь не до конца доверял ему. Он ничуть не изменился за эти пятнадцать лет, с тех пор как они учились вместе на юридическом факультете: мягкий, готовый открыть душу, но легкоранимый, робкий и несчастный. Несмотря на его распахнутые навстречу старому другу объятия и приветственный возглас: «Старина Роже… Как я рад увидеть тебя вновь!» — Флавьер в тот же миг почувствовал некоторую наигранность этого жеста, чересчур радушного и потому не вполне естественного. Жевинь суетился и смеялся чуть больше, чем следовало бы. Ему никак не удавалось вычеркнуть пятнадцать лет, прошедших с поры их студенчества и сильно изменивших облик обоих. Жевинь почти полностью облысел, обзавелся двойным подбородком. Брови его порыжели, а у носа высыпали веснушки. Годы не пощадили и Флавьера. Он отощал, ссутулился после той истории, и при мысли о том, что Жевиню может прийти в голову спросить, почему он, готовившийся к службе в полиции, вдруг стал адвокатом, ладони у него становились влажными.

— В сущности, каких-то определенных опасений у меня нет, — ответил Жевинь.

Он протянул Флавьеру роскошный портсигар, набитый отменными сигарами. На нем был шикарный галстук и безукоризненно сшитый костюм с искоркой. Пока он неторопливо отрывал розовую картонную спичку от книжечки с названием фешенебельного ресторана, Флавьер смог по достоинству оценить блеск перстней на его холеных пальцах. Затянувшись, Жевинь медленно выпустил струю голубого дыма.

— Тут надо прочувствовать атмосферу, — изрек он глубокомысленно.

Да, он сильно переменился. Он отведал власти. За его спиной угадывались многочисленные общества, комитеты, корпорации хитросплетение отношений и сфер влияния. И тем не менее глаза его были все такими же подвижными, такими же скорыми на испуг и готовыми спрятаться на долю секунды за тяжелыми веками.

— Атмосферу! — повторил Флавьер с легкой иронией.

— Это слово, на мой взгляд, подходит как нельзя лучше, подтвердил Жевинь. — У моей жены есть все для счастья. Мы женаты четыре года — точнее, четыре года будет через два месяца. На жизнь нам хватает с избытком. Мой завод в Гавре со дня объявления мобилизации работает на полную мощность. Кстати, именно благодаря ему меня не призвали… Короче, если принять во внимание все обстоятельства, нельзя не признать, что мы принадлежим к числу избранных…

— Детей нет? — перебил его Флавьер.

— Нет.

— Продолжай.

— Как я уже говорил, у Мадлен есть все для того, чтобы чувствовать себя счастливой. Так вот, что-то все-таки не клеится. Она всегда была с причудами: скачки настроения, периоды депрессии, но за последние несколько месяцев ее состояние серьезно ухудшилось.

— Ты водил ее к врачу?

— Конечно. У каких только светил мы не перебывали! И ничего у нее не нашли, понимаешь, ничего!

— Значит, физически она здорова, — подытожил Флавьер. — А как у нее с психикой?

— В полном порядке, не сомневайся!

Жевинь щелкнул пальцами и стряхнул упавший на жилет пепел.

— Поверь мне, тут случай не простой! Поначалу я тоже решил, что у нее какая-то навязчивая идея, необоснованный страх, вызванный войной. Она внезапно впадает в оцепенение. Говори ей, кричи — все без толку. А то еще вперится во что-то взглядом… Уверяю тебя, зрелище впечатляющее. Голову даю на отсечение, она видит что-то не доступное ни мне, ни кому другому… А когда возвращается в нормальное состояние, то какое-то время сохраняет на лице недоуменное выражение, будто с трудом узнает квартиру, меня…

Сигара у Жевиня потухла, и он сам уставился в пустоту с тем видом незаслуженной обиды, какой Флавьер замечал за ним и раньше.

— Если она не больна, то, значит, симулирует, — заявил Флавьер, теряя терпение.

Жевинь поднял вверх пухлую руку, словно собираясь перехватить это замечание на лету.

— И мне это приходило в голову. Я украдкой наблюдал за ней. Как-то раз я пошел за ней следом… Она отправилась в Булонский лес, к озеру, села на берегу и просидела не шевелясь больше двух часов… Просто смотрела на воду…

— Это не так уж страшно.

— Нет, погоди: она смотрела на воду — как бы тебе объяснить? — сосредоточенно, напряженно. Как будто это было для нее очень важно. А вечером сказала мне, что никуда не ходила. Сам понимаешь, я не хотел признаваться, что шпионил за ней.

Образ прежнего студента то появлялся, то исчезал, и это мельтешение начинало раздражать Флавьера.

— Послушай, — сказал он, — давай рассуждать логично. Твоя жена либо обманывает тебя, либо больна, либо по какой-то неизвестной причине симулирует. Четвертого не дано.

Жевинь протянул руку к пепельнице и сбил мизинцем длинный столбик белесого пепла. Потом печально улыбнулся.

— Ты рассуждаешь точно так же, как и я вначале. Только я абсолютно убежден, что Мадлен меня не обманывает… да и профессор Лаварен уверил меня, что она совершенно здорова… А симулировать ей с какой стати? Должна быть какая-то цель… Какой ей смысл притворяться, часами просиживать где-то на опушке леса… и это, учти, лишь одна деталь из многих…

— Ты говорил с ней об этом?

— Да, само собой… Я спрашивал у нее, что она чувствует, когда внезапно начинает грезить.

— И что она ответила?

— Что я напрасно беспокоюсь… что она вовсе не грезит, просто у нее, как и у всех, есть свои заботы.

— Как ты думаешь, твои расспросы были ей неприятны?

— Да… Она очень смутилась.

— А у тебя не создалось впечатления, что она лжет?

— Ни в коем случае. У меня возникло ощущение, будто она чем-то напугана… Послушай меня, хоть это, быть может, тебя и насмешит. Помнишь тот немецкий фильм «Якоб Бёме», который мы смотрели на бульваре Урсулинок? Давным-давно, году в двадцать четвертом…

— Да.

— Вспомни лицо главного героя, когда его застигают в состоянии мистического транса и он пытается все отрицать, скрыть свои видения… Ну так вот, у Мадлен лицо было такое же, как у того немецкого актера: растерянное, словно у пьяной, блуждающий взгляд…

— Постой-ка! Не хочешь же ты сказать, что твоя жена одержима?

— Я знал, что ты отреагируешь именно так… Точь-в-точь как и я в свое время, старина!.. Я тоже отказывался верить очевидному.

— Она ходит в церковь?

— Как все… В воскресенье посещает мессу… Но это скорее светская привычка.

— А она случайно не считает себя ясновидящей?

— Нет. Повторяю тебе: просто в голове у нее будто что-то срабатывает, и ты вдруг замечаешь, что она далеко отсюда.

— Это случается с ней помимо ее воли?

— Несомненно. За то время, что я за ней наблюдаю, я ее изучил. Чувствуя, что приближается припадок, она заставляет себя двигаться, говорить… встает, иногда открывает окно, будто ей не хватает воздуха, или включает радио на всю катушку… Если в эту минуту я вмешиваюсь, если начинаю шутить, болтать о пустяках, то ее мозгу удается удержаться на грани срыва. Извини за многословие, но не так-то легко объяснить, что с ней происходит… Если же я, напротив, делаю вид, что слишком занят, поглощен собой… это неминуемо случается. Она на глазах цепенеет, следит взглядом за некой таинственной движущейся в пространстве точкой, затем глубоко вздыхает, проводит по лбу тыльной стороной ладони и на протяжении пяти-десяти минут, иногда дольше, выглядит настоящей сомнамбулой.

— Что, у нее судорожные движения?

— Нет. Впрочем, по правде говоря, я никогда не встречал лунатиков. Но совсем не похоже, что она спит. Она рассеянна и совершенно не владеет собой. Она иная. Я знаю, это идиотизм. Однако не могу подобрать более точного определения. Она именно иная.

Глаза Жевиня выражали неподдельную тревогу.

— Иная… — протянул Флавьер. — Мне это ни о чем не говорит.

— Ты не веришь, что может существовать постороннее влияние?.. — Жевинь положил измусоленную сигару на край пепельницы и крепко стиснул ладони. — Раз уж я начал, надо идти до конца… В роду у Мадлен была странная женщина. Ее звали Полина Лажерлак. Прабабка Мадлен… Как видишь, родство довольно близкое… Девочкой лет тринадцати-четырнадцати она внезапно заболела. Толком я не знаю, но в общем, периодически ее сотрясали невероятные конвульсии, и люди, которые за ней ухаживали, слышали в ее комнате непонятные звуки…

— Удары в стену?

— Да.

— Грохот, будто передвигают мебель?

— Да.

— Понятно, — сказал Флавьер. — Такие явления, говорят, наблюдаются в присутствии девочек этого возраста, но этому нет, конечно, никакого разумного объяснения… Обычно такие вещи длятся недолго.

— Я не очень-то подкован в этих вопросах, — продолжал Жевинь, но бесспорно одно: Полина Лажерлак была малость тронутой. Одно время она хотела постричься в монахини, но потом отказалась от этого. В конце концов она вышла замуж и несколько лет спустя без всякой видимой причины покончила с собой.

— Сколько ей было лет?

Жевинь вытащил платок и промокнул губы.

— Двадцать пять… — наконец выдавил он из себя. — Столько же, сколько сейчас Мадлен.

— Черт возьми!

Они помолчали. Флавьер о чем-то размышлял.

— Твоя жена, конечно, в курсе? — спросил он.

— В том-то и дело, что нет… Все эти подробности я узнал от тещи. Она рассказала мне об этой самой Полине Лажерлак вскоре после нашей с Мадлен свадьбы… В то время я слушал ее вполуха и лишь из вежливости поддакивал. Если б я знал!.. Теперь ее уже нет, и больше спрашивать не у кого.

— Тебе не показалось, что она откровенничала с каким-то определенным намерением?

— Нет. Во всяком случае, я так не думаю. Разговор об этом зашел совершенно случайно. Но я отлично помню, что она запретила мне рассказывать об этом Мадлен. Кому приятно числить в предках ненормальную? Она решила, что дочери лучше об этом не знать…

— Ну а у этой Полины Лажерлак был хотя бы повод для самоубийства?

— По всей видимости, нет. Она вроде была даже счастлива: за несколько месяцев до самоубийства у нее родился крепенький мальчик, и все вокруг надеялись, что материнские чувства помогут ей обрести душевное равновесие. Как вдруг однажды…

— Я по-прежнему не вижу связи с твоей женой, — заметил Флавьер.

— Связь? — переспросил Жевинь с унынием. — Сейчас увидишь… После смерти родителей Мадлен, естественно, унаследовала немало драгоценностей и всяких безделушек, которые перешли к ней еще от прабабки; среди них есть янтарное ожерелье… Так вот, она беспрестанно его разглядывает, трогает… с этакой — как бы сказать? — тоской по утраченному, что ли. К примеру, в доме есть автопортрет Полины Лажерлак — она, как и Мадлен, рисовала! И Мадлен, как завороженная, часами созерцает этот портрет. Больше того: недавно я увидел, как она ставила его на трюмо. Она надела на шею ожерелье и пыталась сделать себе точно такую же прическу, как и у ее прабабки на портрете… Кстати, — заметно помрачнев, закончил Жевинь, — она до сих пор причесывается именно так: тяжелый узел на затылке.

— Она похожа на Полину?

— Может быть, но очень отдаленно.

— Еще раз спрашиваю: чего именно ты опасаешься?

Жевинь вздохнул, взял свою недокуренную сигару и принялся сосредоточенно ее разглядывать.

— У меня не хватает духу признаться тебе во всех своих сумасбродных мыслях… Наверняка я знаю одно: Мадлен уже не та. Далеко не та! Иной раз мне случается думать, что женщина, живущая подле меня, — вовсе не Мадлен.

Флавьер поднялся и принужденно рассмеялся:

— Но позволь! А кто же она, по-твоему?.. Полина Лажерлак? Ты, видно, совсем спятил, бедняга Поль… Что тебе налить? Портвейн, чинзано, «Кап Корс»?

— Портвейн.

Когда Флавьер направился в гостиную за подносом и бокалами, Жевинь окликнул:

— Я так и не спросил: ты женат?

— Нет, — донесся глухой голос Флавьера. — И не имею никакого желания жениться.

— Я слышал, ты оставил службу в полиции, — продолжал Жевинь.

Ответа не последовало.

— Тебе помочь?

Жевинь оторвался от кресла и подошел к открытой двери. Флавьер откупоривал бутылку. Жевинь оперся плечом о косяк.

— А у тебя мило… Слушай, ты уж прости меня, что я забиваю тебе голову своими заботами. Я чертовски рад, что вновь встретился с тобой. Мне надо было хоть позвонить тебе по телефону, предупредить, что приду, но я так увяз в делах…

Флавьер выпрямился, не спеша свинтил пробку со штопора. Трудный момент миновал.

— Ты говорил что-то о судостроении? — спросил он, наполняя бокалы.

— Да. Мы собираем корпуса катеров. Очень крупный заказ. Похоже, в министерстве предвидят нешуточную заваруху.

— Господи! Придется же когда-нибудь кончать с этой «странной войной»! Ведь уже май на носу… Твое здоровье, Поль.

— Твое здоровье, Роже.

Они выпили, глядя друг другу в глаза. Стоя Жевинь выглядел почти квадратным. Он был у самого окна, и в ярком свете четко вырисовывался его римский лик: мясистые уши, благородный лоб. Однако облик Жевиня был далек от совершенства. Природе хватило капли провансальской крови, чтобы вылепить ему коварный профиль проконсула. К концу войны этот плут огребет миллионы… Флавьер разозлился на себя за эту внезапно пришедшую мысль. А разве сам он не пользуется тем, что многие мобилизованы? Его признали негодным к строевой, ладно. Но ведь это не оправдание. Он поставил бокал на поднос.

— Чувствую, это дело меня затянет… У твоей жены никого нет на фронте?

— Какие-то дальние кузены, с которыми мы никогда не видимся. В общем, из близких — никого.

— Как ты с ней познакомился?

— О, это довольно романтическая история.

Жевинь внимательно разглядывал бокал, вертя его в пальцах: он подбирал слова. Вечная его боязнь показаться смешным — некогда она его парализовывала, и он нередко проваливал устные экзамены. Наконец он решился.

— Я встретил ее в Риме во время деловой поездки. Мы остановились в одном отеле.

— В каком?

— В «Континентале».

— Что она делала в Риме?

— Изучала живопись. На мой взгляд, она недурно рисует. Но ты сам понимаешь, какой из меня знаток…

— Она занималась, чтобы преподавать, давать уроки?

— Да ты что!.. Для собственного удовольствия. У нее никогда не было необходимости зарабатывать себе на жизнь. Представь себе, в восемнадцать лет у нее уже был собственный автомобиль. Ее отец был крупным промышленником.

Жевинь повернулся на каблуках и направился назад в кабинет. Флавьер отметил его уверенную поступь. Прежде у него была вихляющаяся походка, этакое заикание всем телом. Деньги жены его преобразили.

— Она по-прежнему рисует?

— Нет. Постепенно забросила это занятие… Времени не хватало. Ты же знаешь, парижанки так заняты!

— Гм… но ведь должны же приступы, о которых ты рассказываешь, иметь какую-то реальную причину. Припомни-ка, не послужило ли толчком ко всему этому какое-нибудь происшествие?.. Ссора, например… Или плохое известие… Да ты наверняка и сам думал об этом.

— Черт побери, конечно же думал!.. Но ничего такого не вспомнил. Не забывай, часть недели я провожу в Гавре.

— А эти приступы рассеянности — ну, когда она замыкается в себе — они начались, когда ты был в Гавре?

— Нет, я был здесь. Помнится, приехал я как-то в субботу. Мадлен была по обыкновению весела. Лишь к вечеру она впервые показалась мне странной. Но в тот раз я не придал этому особого значения. Я и сам здорово устал.

— А раньше?

— Раньше?.. На нее иногда находило плохое настроение, но это, конечно, не идет ни в какое сравнение с тем, что стало твориться с ней в последнее время.

— Ты уверен, что в ту субботу не произошло ничего из ряда вон выходящего?

— На все сто. По самой простой причине: весь день мы были вместе. Я приехал утром, часов в десять. Мадлен только что встала. Мы немного поболтали… не спрашивай о чем — таких мелочей я, естественно, не помню. Да и с чего бы мне было обращать на это внимание? Помню, обедали мы дома.

— Где ты живешь?

— Как?.. Ах да, мы же с тех пор не виделись… Я купил дом на проспекте Клебера, в двух шагах от площади Согласия… Вот моя визитная карточка.

— Благодарю.

— После обеда мы вышли из дому… Кажется, я должен был повидаться кое с кем из министерства… Потом прогулялись до Оперы. Вот и все! Ничем не примечательный день.

— А приступ?

— Он случился к концу ужина.

— Ты можешь назвать мне точную дату?

— Дату? Сейчас попробую…

Жевинь взял со стола блокнот и принялся его листать.

— Похоже, это было в феврале, — пробормотал он. — В конце месяца, потому что на последнюю субботу у меня была назначена важная встреча. Суббота была двадцать шестого. Да-да, это произошло двадцать шестого февраля.

Флавьер уселся на подлокотник кресла подле Жевиня.

— Почему ты обратился именно ко мне?

Жевинь вновь стиснул ладони. Он избавился почти от всех своих привычек, но эта осталась. Когда ему приходилось туго, он цеплялся за самого себя.

— Ты всегда был мне другом… — пробормотал он. — И к тому же, я вспомнил, что ты в свое время увлекался психологией, всякой мистикой. А что ты мне предлагаешь? Заявить в полицию?

Заметив, что губы Флавьера дрогнули, он прибавил:

— Как раз потому, что ты служил в полиции, я и обратился к тебе.

— Да, — произнес Флавьер, поглаживая кожаную обивку кресла, — я ушел из полиции. — Он вскинул голову. — Знаешь почему?

— Нет, но…

— Ладно, все равно узнаешь. Такое трудно сохранить в тайне.

Он попытался было усмехнуться, чтобы показать, что его ничуть не волнует предстоящее признание, но голос его уже звенел обидой и ожесточением.

— Вышла большая неприятность… Немного портвейна?

— Нет, спасибо.

Флавьер налил себе, взял бокал в руку, но пить не стал.

— Со мной приключилась идиотская история… Я был инспектором… Сейчас уже можно признаться: мне никогда не нравилась эта профессия. Если бы отец не заставил меня пойти в полицию! Но он к тому времени дослужился до дивизионного комиссара и не мыслил для меня иной карьеры. Мне надо было отказаться. Ведь никто не имеет права принуждать юнца… Короче говоря, предстояло арестовать одного типа. О, он был совсем не опасен, нет… Вот только ему взбрело в голову удирать по крыше… Со мной был напарник — отличный парень, некто Лериш…

Флавьер опрокинул бокал в рот, и на глазах его выступили слезы: он закашлялся и как бы с насмешкой над собственной неловкостью пожал плечами.

— Вот видишь, — сказал он шутливым тоном, — стоит этой истории выплыть на поверхность, как я теряю голову… Крыша была с крутым скатом. Внизу, как игрушечные, сновали машины. Тот тип спрятался за трубой — оружия у него не было. Оставалось лишь надеть на него наручники… Но я не мог спуститься к нему по крыше.

— Головокружение! — подхватил Жевинь. — Ну да, теперь я вспоминаю: ты и раньше боялся высоты.

— Вместо меня стал спускаться Лериш… И сорвался.

— О! — воскликнул Жевинь.

Он опустил глаза, и Флавьер, по-прежнему склоненный над ним, не мог понять, о чем тот думает. Затем Флавьер тихо произнес:

— В любом случае лучше, чтобы ты был в курсе.

— Нервы всегда могут сдать, — сказал Жевинь.

— Конечно, — кисло поддакнул Флавьер.

Они помолчали. Наконец Жевинь неопределенно махнул рукой.

— Это прискорбно, но ты тут, в конце концов, ни при чем.

Флавьер открыл ящичек с сигаретами.

— Угощайся, старина.

Как и всегда, когда он рассказывал свою историю, его охватывало отчаяние: никто не принимал его всерьез. Как передать им крик Лериша, который длился, длился до бесконечности, понижаясь в тоне из-за ужасающей скорости падения? Быть может, жена Жевиня тоже втайне страдает, но разве ее страданиям сравниться с этим кошмарным воспоминанием? Разве звучит у нее в голове вопль, который преследует Флавьера даже во сне? Приходилось ли ей посылать на смерть вместо себя другого?

— Так могу я рассчитывать на тебя? — спросил Жевинь.

— В чем же будет заключаться моя задача?

— Просто понаблюдай за ней. Я очень хочу услышать твое мнение. Для меня одно то, что я могу поговорить о ней с кем-нибудь, — уже большое облегчение. Ну как, по рукам?

— Что ж, если это может тебя успокоить…

— О дружище Роже, ты даже не представляешь себе, до какой степени! Сегодня вечером ты свободен?

— Нет.

— Жаль. А я-то хотел пригласить тебя отобедать у нас. Ну а в какой-нибудь другой день?

— Нет. Пусть лучше она меня не знает — это упростит мою задачу.

— Гм, верно, — согласился Жевинь. — И все же каким-то образом тебе надо ее увидеть.

— Сходите вдвоем в театр. Там я смогу разглядеть ее, не боясь показаться нескромным.

— Как раз завтра мы идем в «Мариньи». У меня литерная ложа.

— Я приду.

Жевинь схватил руки Флавьера в свои.

— Спасибо… Как видишь, я оказался прав: ты человек находчивый. Сам бы я никогда не подумал о театре…

Он полез было во внутренний карман пиджака, но смешался.

— Не сердись, старина… Но нужно уладить еще один вопрос, как ты считаешь?.. Ты очень любезен, что согласился помочь мне…

— Ба! — сказал Флавьер. — Не будем об этом.

— Ты шутишь?

Флавьер легонько хлопнул его по плечу.

— Меня заинтересовал этот случай сам по себе, а не его денежная сторона. У меня такое ощущение, что мы с ней в чем-то похожи и что… да, что у меня есть некоторый шанс разгадать, что она скрывает.

— Но она ничего не скрывает, уверяю тебя.

— Увидим.

Жевинь взял свою серую шляпу и перчатки.

— Как идут дела на адвокатском поприще, успешно?

— Вполне, — ответил Флавьер. — Жаловаться не на что.

— Если я смогу быть чем-нибудь тебе полезен, дай знать… Сделаю это с превеликим удовольствием. Я крепко сижу в седле, особенно сейчас.

«Окопался в тылу», — с неприязнью подумал Флавьер. Мысль эта всплыла так внезапно, что он отвел глаза, чтобы не встретиться со взглядом Жевиня.

— Сюда, — сказал он. — Лифт не работает.

Они вышли на узкую лестницу. Жевинь приблизился к Флавьеру вплотную.

— Действуй полностью по собственному усмотрению, — зашептал он. — Если тебе понадобится что-либо мне сообщить, звони мне в контору, а лучше приходи сам. Мы обосновались в здании рядом с редакцией «Фигаро»… Единственное, о чем я тебя прошу, — чтобы Мадлен ничего не заподозрила… Если она узнает, что за ней следят… Одному Богу известно, что тогда будет!

— Положись на меня.

— Спасибо.

Жевинь спустился вниз. Раз-другой он обернулся помахать рукой. Флавьер вернулся к себе, выглянул в окно: от тротуара отъехал огромный черный автомобиль и устремился к перекрестку… Мадлен!.. Ему нравилось это имя, в звучании которого слышалось что-то печальное. Как могла она выйти замуж за этого увальня? Конечно же, она водит его за нос. Она разыгрывает перед ним комедию. Жевинь вполне заслуживает того, чтобы ему наставили рога. За его ухватки толстосума, за его сигары, катера, административные советы — за все! Флавьер не терпел людей, чересчур уверенных в себе, и тем не менее отдал бы все на свете, чтобы обладать хоть чуточкой их самоуверенности.

Резким движением Флавьер закрыл окно. Побрел на кухню, пытаясь уверить себя, что ему хочется поесть. Но чего? Он обозрел ряды консервных банок, выстроенные в стенном шкафу. Он, как и все, запасался продуктами, хоть и считал это верхом глупости — ведь война, судя по всему, будет скоротечной. Неожиданно это обилие припасов вызвало у него дурноту. Он взял несколько бисквитов и початую бутылку белого вина, устроился было на кухне, но почувствовал себя в ней неуютно и направился в кабинет, откусывая по пути от бисквита. Проходя мимо приемника, он включил его. Правда, он заранее мог сказать, что услышит: «Активность дозоров. Артиллерийская стрельба по обоим берегам Рейна». И все же голос диктора — это хоть что-то живое. Флавьер уселся, отхлебнул вина. В полиции он оскандалился. К военной службе непригоден… К чему он вообще пригоден?.. Он выдвинул ящик стола, выбрал в нем зеленую папку и надписал на картонной обложке в правом верхнем углу: «Дело Жевиня». Вложил в папку несколько листов чистой бумаги и замер в неподвижности, устремив остановившийся взгляд в пустоту…