IV.

— Ты слишком много пьешь, — заметила Рене.

Она тотчас оглянулась на соседний столик, опасаясь, что ее услышали. Она не могла не видеть, что в последние дни Флавьер начал привлекать к себе внимание окружающих. Бравируя, тот залпом осушил бокал. Щеки его были бледны, но на скулах проступил яркий румянец.

— Уж не думаешь ли ты, что эта подделка под бургундское ударит мне в голову?

— И все-таки ты совершаешь ошибку.

— Да, я совершаю ошибку… Всю жизнь я только тем и занимаюсь, что совершаю ошибки. Ты не сообщила мне ничего нового.

Опять это беспричинное ожесточение… Рене углубилась в изучение меню, чтобы не видеть этого тяжелого и вместе с тем полного безысходной тоски взгляда, ни на миг не перестававшего ее буравить. Рядом со столиком вырос официант.

— Что угодно на десерт? — спросил он.

— Тарталетку, — ответила Рене.

— И мне, — сказал Флавьер.

Как только официант удалился, Флавьер наклонился к ней.

— Ты ничего не ешь… В былые времена аппетит у тебя был получше. — Он коротко усмехнулся, губы его подрагивали. — Ты запросто расправлялась с тремя-четырьмя бриошами.

— Я не…

— Да-да, вспомни. «Галери Лафайет».

— Опять эта история!

— Да. Это история того времени, когда я был счастлив.

Флавьер перевел дух, пошарил сначала у себя в карманах, затем в сумочке Рене в поисках сигарет и спичек. Он не сводил с нее глаз.

— Не стоило бы тебе курить, — тихо проговорила она.

— Знаю. И курить мне не следует. Но если я загнусь, — он зажег сигарету, помахал спичкой перед лицом Рене, — невелика беда. Ведь ты сама говорила мне: «Умирать не больно»…

Выведенная из себя, она пожала плечами.

— Но это же так, — не унимался он. — Я даже могу точно сказать тебе, где это было: в Курбвуа, на берегу Сены. Как видишь, моя-то память еще в порядке.

Прищурив один глаз из-за дыма, он усмехался. Официант принес тарталетки.

— Давай ешь! — сказал Флавьер. — Обе. Я уже сыт.

— На нас смотрят! — взмолилась Рене.

— Ну и что? Имею же я право сказать, что насытился. Это превосходная реклама для заведения.

— Не пойму, что на тебя сегодня нашло.

— Ничего, дорогая, ровным счетом ничего. Просто мне весело… Почему ты не берешь ложечку? Раньше ты всегда пользовалась ложечкой.

Она оттолкнула тарелку, схватила сумочку, поднялась:

— Ты невыносим.

Он встал вслед за ней. Точно: на них оборачивались, их провожали взглядами, но он уже не испытывал стыда. Люди перестали для него существовать. Он чувствовал себя выше всяких пересудов. Попробовал бы кто-нибудь из этих людей хоть час побыть в его шкуре! Он догнал Рене у лифта: лифтер украдкой разглядывал их. Рене высморкалась, спрятала лицо за сумочкой, делая вид, что пудрится. Вот такой, готовой расплакаться, она нравилась Флавьеру; к тому же простая справедливость требовала, чтобы и она получила свою долю страданий. Длинный коридор они прошли в молчании. Войдя в номер, Рене швырнула сумочку на постель.

— Так больше не может продолжаться, — заявила она. — Твои вечные намеки неизвестно на что… нет, нам лучше расстаться. Иначе я в конце концов просто рехнусь.

Она не плакала, но блестевшая в глазах влага делала их растерянными, и Флавьер печально улыбнулся.

— Помнишь, — начал он, — церковь Святого Николая… ты завершила молитву… Тогда ты была так же бледна, как сейчас.

Рене медленно опустилась на кровать, как будто сверху на плечо ей надавила чья-то невидимая рука. Губы ее шевелились с трудом.

— Церковь Святого Николая?

— Да… такая захолустная церквушка под Мантом… Это было перед самой твоей смертью.

— Перед моей смертью?..

Внезапно она будто переломилась пополам и упала на кровать, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Рыдания сотрясали ее плечи. Флавьер опустился подле нее на колени. Он попытался погладить ее по голове, но она резко отстранилась.

— Не трогай меня! — вскричала она.

— Я внушаю тебе страх? — спросил Флавьер.

— Да.

— Ты думаешь, я пьян?

— Нет.

— Значит, сошел с ума?

— Да.

Он выпрямился и с минуту смотрел на нее, потом провел ладонью себе по лбу.

— Возможно, так оно и есть… И все-таки это ожерелье-Нет, дай мне сказать… Почему ты его не носила?

— Потому что оно мне не нравится. Я ведь тебе уже говорила.

— А может, ты боялась, что я его узнаю?

Она обернулась к нему и пристально поглядела на него сквозь завесу распустившихся волос.

— Нет, — ответила она.

Флавьер погрузился в раздумье, рисуя носком на ковре замысловатую фигуру.

— Итак, ты утверждаешь, что его подарил тебе Альмариан.

Она приподнялась на локте и подобрала под себя ноги, словно стремясь сделаться как можно меньше. Флавьер с тревогой наблюдал за ней.

— Альмариан сказал мне, что купил его в Париже, у антиквара в предместье Сент-Оноре.

— Когда это было?

— Но это я тоже говорила. Ты все время заставляешь меня повторять одно и то же.

— Неважно, повтори еще раз. Когда это было?

— Полгода назад.

В конце концов, это не так уж и невозможно… Хотя нет, не может быть. Такое невероятное совпадение!

— Ты лжешь! — воскликнул он.

— Да зачем мне лгать?

— Зачем?.. Ну признайся же… Ты Мадлен Жевинь.

— Нет!.. Прекрати меня мучить, прошу тебя. Если ты все еще любишь эту женщину, оставь меня… Так будет лучше. Я уйду… Я по горло сыта такой жизнью.

— Эта женщина… она мертва.

Он прокашлялся, чтобы унять нестерпимое жжение в горле.

— Вернее, — поправился он, — она побыла мертвой некоторое время… Только вот можно ли побыть мертвым некоторое время?

— Нет… — простонала она. — Замолчи!

И снова ужас превратил ее лицо в меловую маску. Он отступил.

— Не пугайся… Я не желаю тебе зла. Я веду странные речи, но разве моя в том вина?.. Ты видела когда-нибудь это?

Он порылся в кармане и бросил на одеяло золотую зажигалку. Рене издала крик и отпрянула назад, вжимаясь в стену.

— Что это? — запинаясь выговорила она.

— Возьми! Погляди на нее. Это зажигалка… Да дотронься же до нее, щелкни. Уверяю тебя, это всего лишь зажигалка. Она не взрывается… Ну так как? Напоминает она тебе что-нибудь?

— Нет.

— Даже Лувр?

— Нет.

— Я подобрал ее возле твоего трупа… Неудивительно, что ты не сохранила об этом воспоминания.

У него вырвалась усмешка, и Рене не смогла сдержать слез.

— Уйди, — взмолилась она. — Уйди!

— Возьми ее, — настаивал Флавьер. — Ведь она твоя.

Зажигалка тускло поблескивала между ними на кровати, отмечая собой некую границу. По ту сторону Флавьер видел Рене, которую он заставлял безвинно страдать. Безвинно! Кровь глухо толкалась у него в висках. Нетвердым шагом он направился к умывальнику и выпил глоток воды, отдававшей хлоркой. У него была к ней еще тьма вопросов. Они копошились в нем, как червяки. Но он повременит… Своей поспешностью и неловкостью он обратил тогда Мадлен в бегство. Теперь шаг за шагом он вновь подведет ее к порогу жизни. Он воссоздаст ее по крупицам из существа Рене. Ничего, настанет день, когда она вспомнит. Он повернул в замке ключ.

— Я здесь не останусь, — сказала Рене.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Но здесь не останусь.

— Я к тебе не приближусь, обещаю… И не стану больше заговаривать о прошлом.

Он слышал ее учащенное дыхание. Раздеваясь, он чувствовал, что она следит за каждым его движением.

— Убери эту штуку, — попросила она.

Таким же тоном она, наверное, говорила бы о гадюке. Флавьер забрал безделушку, подбросил ее на ладони.

— Ты правда не хочешь ее взять?

— Нет. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Достаточно я натерпелась горя в войну. Неужели надо, чтобы и сейчас…

Она смахнула с ресницы набежавшую слезу, огляделась вокруг в поисках платка. Флавьер кинул ей свой. Она словно и не заметила его.

— Почему ты сердишься? — спросил он. — Поверь, я не хотел тебя обидеть. Давай помиримся.

Он подобрал платок, сел на кровать и вытер ей лицо. Внезапно нахлынувшая нежность сделала его неуклюжим. Слезы все струились по щекам Рене, как кровь из смертельной раны.

— Послушай, тебе совершенно не из-за чего плакать, — умоляющим тоном сказал Флавьер. — Подумаешь, горе какое!

Он прижал Рене к своей груди и принялся ее убаюкивать.

— Да, бывают минуты, когда я тебя не узнаю, — признался он вполголоса. — Меня мучают воспоминания… Ах, тебе не понять… Если бы она умерла мирно, в своей постели… Я бы, конечно, тоже горевал, но со временем, наверное, забыл бы… а тут — что ж, тебе я могу это сказать — она покончила с собой. Она бросилась в пустоту… От чего она бежала? Вот уже пять лет, как я изо дня в день задаю себе этот вопрос.

Приглушенное рыдание вновь всколыхнуло плечи Рене, которую он продолжал крепко прижимать к себе.

— Там-то все и кончилось… Видишь, я тебе все рассказал… Ты очень нужна мне, малыш. Ты не должна покидать меня, потому что на этот раз я умру. Да, я все еще люблю ее. Тебя я тоже люблю… и это одна и та же любовь. Любовь, какой не довелось испытать еще ни одному человеку… Она могла бы быть чудесной, если б ты захотела сделать усилие, вспомнить все, что произошло… после колокольни.

Она попыталась высвободиться, и он крепче сжал ее руку.

— Дай мне сказать. Я хочу поведать тебе кое-что… одну вещь, которую понял лишь на днях…

Он ощупал стену в поисках выключателя и погасил свет. Плечо его затекло под тяжестью ее тела, но он и не подумал изменить положение. Прижавшись друг к дружке, они словно поднимались из темных глубин, где плавали неясные тени, к неведомому утраченному свету.

— Я всегда боялся умереть, — продолжал Флавьер, и голос его был не слышнее дыхания. — Чужая смерть всякий раз была для меня потрясением, потому что предвещала мою… а со своей — нет, со своей смертью я примириться не в состоянии. Я готов был поверить в Бога христиан… из-за сулимого ими воскрешения. Мертвец, захороненный в глубине пещеры, вход в которую завален огромным камнем, вооруженные легионеры на страже. И вот настает третий день… Мальчишкой я так часто думал об этом третьем дне… Украдкой пробирался ко входу в шахту и кричал что было сил, и крик мой долго перекатывался под землей, но никто не пробуждался, не выходил на зов… Тогда было еще слишком рано… Теперь я верю, что зов был услышан. Я так хочу в это верить! Если б это было правдой, если б только ты захотела… тогда бы я больше не боялся… Я плюнул бы на врачей. Ты научила бы меня…

Он опустил взгляд на ее запрокинутую голову: глазницы казались пустыми. Только лоб, щеки да подбородок были озарены смутным отсветом. Сердце Флавьера переполнялось любовью; он всматривался в лицо Рене, ожидая ответа; на повороте заскрежетал трамвай, и отблески искр заплясали по стенам, по потолку; ее зрачки полыхнули мгновенным зеленым пламенем, и Флавьер едва не отпрянул.

— Закрой глаза, — прошептал он. — Не смотри на меня так.

Он уже совсем не чувствовал онемевшую руку. Эта часть его тела словно умерла. Ему вспомнился миг, когда ему, отягченному весом тонувшей Мадлен, пришлось бороться за собственную жизнь. И сейчас его тянуло вниз, но у него уже не было желания бороться. Он уступил бы, отказался от роли спасителя. Ведь секрет-то знает она… Сон растекался в нем вязким туманом. Он попытался сказать еще что-то, но уже погрузился в привычные видения. Он смутно осознавал, что Рене раздевается. Ему хотелось сказать ей: «Мадлен, останься со мной!» — но губы его шевелились беззвучно. Всю ночь он провел в полудреме, так и не давшей ему отдохновения. Лишь под утро он заснул по-настоящему и потому не мог знать, что в свете утренней зари она долго смотрела на него, и глаза ее были по-прежнему подернуты влагой.

Проснувшись, он почувствовал себя крайне изможденным; голова трещала. Из ванной доносился шум льющейся воды — дивный успокоительный звук! Он встал. Господи, до чего же муторно!

— Я уже скоро! — крикнула Рене из ванной.

Без всякого удовольствия Флавьер созерцал голубизну неба над крышами. Да, жизнь продолжается, та же идиотская жизнь. Он медленно оделся. Как и всегда по утрам, чувствовал он себя прескверно. Как и всегда по утрам, его томило желание выпить. Первая же рюмка прочищала ему мозги, и он обретал свои тревоги и страхи — нетронутые, аккуратно разложенные у него в голове, как сверкающие ножи. Появилась Рене в купленном накануне роскошном халате.

— Место свободно, — сказала она.

— Куда спешить. Доброе утро… Ты хорошо спала? А я что-то не в своей тарелке. Ты не слышала, ночью я не кричал?

— Нет.

— Я иногда кричу во сне. У меня бывают кошмары. Еще с детства. Это не страшно.

Он изучающе посмотрел на нее. Она выглядела тоже не блестяще, особенно с тех пор как похудела. Когда она начала причесываться, Флавьер не удержался от искушения:

— Дай!

Он взял гребешок, придвинул стул.

— Садись тут, перед зеркалом. Я хочу показать тебе… Эти падающие на плечи волосы давно уже вышли из моды!..

Он старался выглядеть весело, но в кончиках пальцев у него дрожало нетерпение.

— Прежде всего я хочу, чтобы ты покрасила их хной. А то у тебя одна прядь светлая, другая темная… Тебя и не узнать…

Волосы потрескивали под гребешком, и яркие отблески скользили по их глади. Они были теплыми под пальцами Флавьера, они пахли травой, выжженным лугом, и поднимавшийся от них легкий пар кружил голову, как запах молодого вина. Рене, приоткрыв губы, отдавалась неге. Узел принимал форму, закрепленный множеством шпилек, но Флавьер и не претендовал на то, чтобы сделать безукоризненную прическу. Он стремился лишь восстановить ту благородную и целомудренную корону из волос, которая придавала облику Мадлен светлое изящество портретов Леонардо да Винчи. Открывшиеся уши явили взору свои нежные очертания. Лоб обретал былую выпуклость, рельефность. Флавьер склонился, завершая свое творение. Он пригладил тугой узел, касаниями гребня придал ему волнистость. Его целью было изваять голову статуи, точеную и хладную. Он воткнул последнюю шпильку и выпрямился, ища взглядом в зеркале перед собой преображенное лицо.

Наконец-то оно перед ним — точно такое, каким его столько раз описывал Жевинь! На поверхности зеркала, ярко освещаемого косыми лучами солнца, появился бледный загадочный лик, обращенный куда-то внутрь, к мыслям, роившимся под высоким лбом.

— Мадлен!

Он назвал ее настоящим именем, но она будто не слышала. Только ли свое отражение в зеркале она разглядывала? Не было ли это скорее внутренним видением, сродни тем образам, которые после долгого созерцания начинаешь различать в хрустальном шарике? Флавьер бесшумно обогнул стул и убедился, что не ошибся. Плавные движения гребня, легкие, гипнотизирующие прикосновения пальцев к коже погрузили молодую женщину в глубокую задумчивость, похожую на сон. Она, видимо, почувствовала на себе его взгляд, потому что вздохнула и сделала усилие, чтобы повернуть голову и улыбнуться.

— Еще немного, и я бы уснула.

Она бросила рассеянный взгляд на свою прическу.

— Неплохо! — одобрила она. — Да, так мне больше идет. Правда, все это непрочно.

Она тряхнула головой, и шпильки разлетелись. Тряхнула сильней, и узел развалился: волосы рассыпались по плечам застывшим водопадом. Она разразилась смехом. Флавьер тоже — настолько ему перед этим было страшно.

— Бедный ты мой! — сказала она.

Он продолжал смеяться, сжимая голову в ладонях, и чувствовал, что не в силах больше оставаться в этой комнате. Он задыхался. Скорее на солнце, к трамваям, в толпу! Надо немедля забыть увиденное. Сейчас он вроде алхимика, получившего наконец золото… В ванной он отвернул краны до отказа и наспех привел себя в порядок, поминутно натыкаясь на полочку над раковиной.

— Я спущусь сама? — предложила она.

— Нет! Подожди меня. Что, уж и подождать не можешь?

Голос его так изменился, что она подбежала к двери ванной.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего… Что со мной должно быть?

Флавьер заметил, что она причесалась, как прежде, и не мог решить, рад он этому или нет. Он как попало повязал галстук, надел пиджак, взял Рене под руку.

— Как видишь, я не потерялась! — пошутила она.

Однако Флавьер не был расположен смеяться. Они вышли из отеля и сразу превратились в обычных гуляющих, изнывающих от скуки. Флавьер уже ощущал усталость. Под черепом пульсировала боль. В сквере он был вынужден присесть.

— Извини меня, — сказал он. — Похоже, нам придется вернуться. Что-то мне не по себе.

Она сомкнула губы и постаралась не встречаться с ним взглядом, но покорно помогла ему добраться до отеля и принялась штопать чулки, а он тем временем пытался собраться с силами. Надолго ли хватит ее — торчать взаперти в этой случайной комнате, денно и нощно населенной всевозможными звуками и унылой, как зал ожидания? Удерживать ее он не имел никакого права. И еще он догадывался, что она не вполне успокоилась на его счет. В полдень он попытался было встать на ноги, но нахлынувшее головокружение опрокинуло его на кровать.

— Положить тебе компресс на лоб? — спросила она.

— Нет-нет. Это пройдет. Иди кушать.

— Но ты правда в порядке?

— Да, уверяю тебя.

Однако едва за ней закрылась дверь, Флавьера охватила паника. Это было глупо, поскольку все вещи Рене оставались здесь. Она вовсе не собиралась исчезнуть… «Она может умереть», — подумал он и потер лоб, отгоняя эту безумную мысль. Время шло. Флавьер будто слышал его приглушенный равномерный шорох — шорох сыплющейся струнки в песочных часах. Обслуживали в здешнем ресторане не спеша, он это знал. И все-таки она могла бы и поторопиться. Должно быть, пользуясь его отсутствием, она наслаждается любимыми лакомствами, в которых обычно отказывала себе из опасения, что ему будет не по нраву ее гурманство. Как он не любит эту ее почти животную черту! Еще тогда, в бистро Курбвуа, когда она вышла из кухни одетая как судомойка, — о, как он тогда страдал!.. Вот уже час, как ее нет. Здорово она, видно, проголодалась! От ярости и отчаяния голова у него разболелась еще сильней. Он чуть было не разрыдался от сознания собственного бессилия. Когда она наконец вернулась, он устремил на нее негодующий взгляд.

— Почти полтора часа, чтобы одолеть несчастный бифштекс!

Засмеявшись, она присела на кровать, взяла его за руку.

— Там подавали улиток, — ответила она. — И возились, как всегда, ужасно долго… Как ты тут?

— Да что со мной случится…

— Ну же! Не будь ребенком.

Он отчаянно цеплялся за эту прохладную руку, и мало-помалу на него нисходило умиротворение. Он задремал, по-прежнему сжимая пальцами ее руку, словно дитя любимую игрушку. Когда миновало четыре часа пополудни — самое мучительное для него время, — он почувствовал себя лучше и изъявил желание выйти.

— Далеко мы не пойдем. А завтра я схожу к врачу.

Они спустились вниз. На улице Флавьер притворился, будто что-то забыл.

— Подожди меня здесь, ладно? Я только позвоню по телефону.

Он вернулся, вошел в бар.

— Это дневное меню?

— Да, месье.

— Не вижу, где тут улитки.

— А улиток и не было.

Флавьер осушил бокал, задумчиво промокнул рот платком.

— Впишите мне в счет, — сказал он.

Затем бросился к ней. Он говорил без умолку, рассыпался в любезностях: при желании он умел быть галантным. Повел ее ужинать в фешенебельный ресторан близ Старого порта. Удалось ли ей разглядеть нарочитость за каскадами его жизнерадостного красноречия? И замечает ли она, сколь пристальным иногда становится устремленный на нее взгляд? Но в их отношениях столько наигранного, а Флавьер такой странный человек…

Вернулись они за полночь и проспали долго. В полдень Флавьер пожаловался на головную боль.

— Вот видишь, — сказала она, — стоит нам хоть немного нарушить привычный режим…

— Больше всего мне досадно, что от этого страдаешь ты. Придется тебе снова обедать без меня.

— Я постараюсь не задерживаться.

— О нет, пускай это тебя не волнует.

Флавьер прислушался к ее удаляющимся шагам, потихоньку открыл дверь, вскочил в лифт. Быстрый взгляд в холл, в зал ресторана. Ее нигде не было. Он вышел, обнаружил ее в конце улицы, ускорил шаг. «Вот оно, — подумал он. — Все начинается сначала». Она была в сером костюме, и на тротуаре вокруг нее трепетали тени, отбрасываемые ветвями лип. Она шла быстрым шагом, слегка наклонив голову, не глядя по сторонам. На улице, как в прежние времена, было полно офицеров. Газеты пестрели жирными заголовками, и Флавьер заметил слова, которые будили давнишние воспоминания: «Бомбардировки…», «Неминуемое поражение…». Она свернула на маленькую улочку, и Флавьер стал держаться к ней поближе. Улица была узкая, по обеим сторонам ее шли лавочки — антикваров, букинистов… Где он мог раньше видеть такую улочку? Она напоминала улицу Святых Отцов. Рене перешла на другую сторону и вошла в небольшую гостиницу. Флавьер не решался последовать за ней. Какой-то суеверный страх удерживал его напротив входа в здание. «Гостиница «Центральная» — значилось на мраморной вывеске, а на двери висело объявление:

«Свободных номеров нет».

Флавьер едва нашел в себе силы перейти улицу. Он взялся за вырезанную в виде клюва дверную ручку, которой только что касалась рука Рене. Внутри он обнаружил небольшой холл и доску с ключами, откуда Рене, по всей видимости, минуту назад сняла свой.

За стойкой сидел мужчина и читал газету.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Дама… — произнес Флавьер. — Дама в сером. Кто она?

— Та, что сейчас поднялась наверх?

— Да. Как ее зовут?

— Полина Лажерлак, — ответил мужчина с режущим слух марсельским выговором.