V.

Когда Рене вернулась, Флавьер лежал в постели.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Немного получше. Сейчас встану.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Я? — сделав попытку улыбнуться, он откинул одеяло.

— У тебя какой-то странный вид, — настаивала она.

— Да нет же, уверяю тебя.

Он встал, слегка пригладил волосы, отряхнул пиджак. В тесноте номера они то и дело задевали друг друга. У Флавьера не хватало духу ни говорить, ни молчать. Он предпочел бы остаться один на один с ужасной тайной.

— Мне надо еще кое-где побывать, — сказала Рене. — Я только зашла узнать, как ты тут.

— Побывать?.. Где?

— Ну, сначала у парикмахера. Мне нужен шампунь. А потом я хотела купить чулки…

Шампунь, чулки — это нечто осязаемое. К тому же лицо ее сейчас казалось неспособным лгать.

— Так я пойду?

Он хотел было погладить ее, но рука его двигалась неуверенно, как у слепого:

— Ты не узница. Ты знаешь, что узник — я…

И вновь воцарилось молчание. Рене пудрилась перед зеркалом. Стоя позади, Флавьер наблюдал за ней.

— Я устала от твоих загадок, дорогой, — сказала она.

Пряди волос раскачивались у ее ушей, на виске билась крохотная жилка, и голубую эту жилку наполняла алая кровь; жизнь — вот она, тут, она притаилась в этом теле. Может, он и обнаружил бы ее, будь он из тех, кто способен видеть ауру. Он осторожно коснулся плеча Рене. Кожа была гладкой, теплой, и он отдернул руку.

— Но все-таки, что с тобой? — спросила она, подкрашивая губы.

Флавьер вздохнул. Рене, Мадлен, Полина… Какой смысл допрашивать ее снова?

— Иди! — сказал он. — Да не пропадай надолго. — Он протянул ей перчатки и сумочку. — Я подожду тебя внизу… Ты вернешься?

Она резко обернулась к нему:

— Послушай, что это еще за вопросы?

Флавьер попытался улыбнуться. Он был очень несчастен. Уже смирившись с поражением, он почувствовал, что она жалеет его, колеблется, не решаясь уходить, — так не решаются отходить от постели безнадежно больного. Она любит его. Что-то очень жестокое и вместе с тем очень нежное читалось в выражении ее лица. Она сделала шаг, другой, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Что это могло означать? «До свидания» или «прощай»?.. Он ласково погладил ее по щеке.

— Прости меня… маленькая Эвридика!

Даже под слоем пудры стало заметно, как побелело ее лицо. Она сморгнула.

— Будь благоразумен, дорогой. Отдохни… Твоя бедная голова тебе еще пригодится!

Она распахнула дверь, еще раз взглянула на Флавьера и прощально взмахнула рукой. Дверь затворилась. Стоя посреди комнаты, Флавьер не отрывал взгляда от медной ручки. Она придет… Но когда? Он чуть было не бросился в коридор, не закричал вдогонку: «Мадлен!» Только что он сказал ей истинную правду: узник — он сам. На что он надеется? Все время держать ее при себе в этой комнате? Стеречь ее денно и нощно? Напрасный труд: никогда ему не добраться до тайников ее памяти. Настоящая Мадлен свободна, она далеко отсюда. А оболочку свою она оставила ему из милости. Рано или поздно, но расставание неизбежно. Их любовь чудовищна. Она обречена на гибель… На гибель!

Флавьер пнул ногой стул, стоявший перед трельяжем. Погоди-ка! А гостиница, где она сняла комнату, а все эти покупки, которые она делала при первой возможности? Разве это не похоже на подготовку к бегству? Ничего удивительного. После Жевиня был Альмариан. После Флавьера будет кто-нибудь еще… «Я ревную!.. Ревную Мадлен!» — усмехнулся он про себя. Есть ли в этом какой-нибудь смысл?.. Он прикурил сигарету от золотой зажигалки и спустился в бар. Голода он не испытывал. Даже выпить не хотелось. Он заказал коньяк, только чтобы получить право устроиться в кресле. Здесь горела всего одна лампочка — над пестрыми рядами бутылок. Бармен углубился в газету. Флавьер, держа в руке рюмку, запрокинул голову, наконец позволил себе закрыть глаза. В памяти его всплыл образ Жевиня. Он, Флавьер, обошелся с ним подло, и вот теперь он сам в положении Жевиня. В некотором смысле он и есть Жевинь. Он, в свою очередь, живет с совершенно чуждой ему женщиной, своей любовницей, если не сказать — женой. Если б он хоть кого-нибудь здесь знал, то, наверно, обратился бы к нему за советом. Будь у него здесь друг, он кинулся бы умолять его последить за Рене. Он уже созрел для этого… Перед ним возник Жевинь, говорящий: «С ней творится что-то неладное… Я беспокоюсь за нее…».

— Гарсон! Еще коньяку!

На свое счастье, Жевинь так и не докопался до истины. Если б он узнал… что бы он сделал? Тоже запил бы. Или пустил бы себе пулю в лоб. Потому что бывает такая правда, над которой нельзя задуматься без того, чтобы тотчас не испытать душевного головокружения, стократ более страшного, нежели головокружение физическое. И надо же было, чтобы из сонма людей выбор пал именно на него, сделав его хранителем тайны. Тайны, обладание которой не приносит ничего, кроме лишних тревог. Сейчас Флавьер был абсолютно хладнокровен, мозг его работал с необыкновенной ясностью. У него даже хватило духу мысленно перенестись назад, не содрогаясь при этом. Он вновь увидел у подножия колокольни труп с неестественно вывернутыми конечностями, окровавленные камни вокруг. Потом перед его мысленным взором возник Жевинь, плачущий над телом жены. Консьержка помогла ему обрядить как полагается ее бренные останки. Полицейские инспекторы долго обследовали тело Мадлен. На этой ступеньке воспоминаний Флавьер был еще довольно спокоен. Так же спокоен, как невозмутимы были легионеры, игравшие в кости у ног распятого Христа. Головокружение подступало, когда он начинал думать о Полине Лажерлак, покончившей жизнь самоубийством, когда с содроганием вспоминал первые услышанные им от Мадлен слова: «Умирать не больно», — и в особенности когда воскрешал в памяти сцену в церкви, неколебимую решимость Мадлен… Жизнь стала для нее чересчур трудна, и она решила просто-напросто исчезнуть. Но разве Рене живется легче? Нет. Значит?.. У Флавьера закружилась голова, под черепом начала разбухать пустота — так бывает, когда пытаешься представить себе бесконечность, длящуюся беспрерывно, безгранично, вечно!

— Гарсон!

Вот когда пришла настоящая жажда. В тупом отчаянии Флавьер разглядывал окружавшие его стены с темной обивкой, ряды бутылок за стойкой… А сам-то он еще жив?.. Пока да. Лоб его покрывала испарина, руки до боли вцепились в подлокотники. С пугающей ясностью он осознавал невозможность, абсурдность создавшегося положения. Отныне он не сможет не только сжать Рене в объятиях, но даже просто заговорить с ней. Она слишком иная. Что-то вторглось между ними с тех пор, как он вошел в ту крохотную гостиницу, и это что-то разрушало их дружбу. Она неизбежно уйдет к другому, который будет любить ее в неведении. В свое время Жевинь чуть было не докопался до истины, и она ушла из жизни. Теперь…

Недопитая рюмка выскользнула у Флавьера из рук, и содержимое пролилось ему на брюки. Флавьер вытер их платком. Потом, весь красный от стыда, он поднял липкую рюмку, украдкой бросил взгляд на бармена — тот по-прежнему читал. Флавьер проклинал себя за то, что он не догадался раньше… Теперь она наверняка сбежит. Должно быть, в той гостинице она уже собрала необходимые вещи, а в эту самую минуту покупает билет в Африку… или в Америку… И это будет хуже, чем смерть.

Он попытался подняться, но на него накатила мутная волна, и он вцепился в кресло.

— Что случилось? Вам нездоровится?

Его поддержали, бережно подвели к стойке.

— Нет… Оставьте меня!

Он ухватился за никелированный поручень и бессмысленно уставился на белую куртку и манишку склонившегося к нему человека.

— М-м… уже лучше, спасибо.

— Немного подкрепляющего? — предложил тот.

— Да… да, виски!

Он с жадностью схватил бокал и поднес его ко рту. Из-за своей слабости он был противен самому себе, но золотистая жидкость должна была восстановить его силы. Он непременно найдет способ помешать Мадлен уехать. И ведь во всем повинен он сам со своими нескончаемыми намеками, залезанием в душу. Быть может, в то время, когда он вновь нашел ее, она уже не помнила о своих превращениях. А он мало-помалу возродил Мадлен, не подозревая, что тем самым обрекает себя на то, чтобы ее потерять. Как же теперь повернуть все вспять? Как дать ей понять, что жизнь еще может идти по-старому? Слишком поздно.

Он поискал взглядом часы. Половина пятого!

— Впишите мне в счет!

Руки его отпустили металлическую перекладину. Он сделал несколько неуверенных шагов, почувствовал, что может ступать тверже. Пересек холл, подозвал посыльного.

— Где тут приличная дамская парикмахерская?

— «У Маризы». Самый шикарный салон.

— Далеко отсюда?

— Нет. Пешком от силы десять минут. Если пойти вдоль бульвара, то на третьей улице по левую руку, между цветочной лавкой и кафе.

— Благодарю.

Флавьер вышел, и свежий воздух одурманил его. Напрасно он не пообедал. Нестерпимо сверкали под солнцем трамвайные рельсы. Жизнь бурлила подобно реке в паводок, и Флавьер жался к домам, чтобы не дать увлечь себя людскому водовороту. Время от времени он отдыхал, прислонившись к теплому камню фасада. Парикмахерский салон он отыскал без труда и подкрался к витрине, как нищий, собирающийся просить милостыню. Он увидел Рене сидящей под причудливым колпаком. Итак, им дарована отсрочка. Спасибо!.. Спасибо!.. Он направился в кафе.

— Бокал пива и бутерброд!

Отныне он будет избегать всякой неосторожности. Он подлечится, восстановит силы. Ему надо быть очень сильным, чтобы помешать ей… Но главное — как вернуть ее доверие? Как удержаться от малейшего намека, от попыток выудить у нее признание?

Вздохнув, он отодвинул недоеденный бутерброд. Пиво казалось мерзким на вкус. От табака рот наполнялся клейкой слюной. Он поерзал на скамье, выбирая положение поудобней. Оттуда, где он сидел, был виден тротуар перед парикмахерской. Незаметно для него ей не выйти. Скорее всего, она вернется в их номер. Как пережить долгий вечер, который им предстоит провести вдвоем? Просить у нее прощения? Умолять ее забыть ссоры?.. У Флавьера, уставившегося на прямоугольник асфальта за стеклом, возникло ощущение, будто он сдает какой-то дьявольски трудный экзамен и того и гляди с треском провалится… Уж себя-то он знал: никогда он не оставит попыток докопаться до истины. Больше всего он любит ее не за то, что она — Мадлен, а за то, что она живая. Как раз переполняющей ее жизнью она и не хочет делиться с ним. Она безмерно богата, он же нищ. Никогда он не согласится остаться перед захлопнутой дверью. Что же делать?

Время тянулось еле-еле. Издали бармен наблюдал за странным посетителем, который не отрывал глаз от окна, то и дело бормоча что-то себе под нос. Невеселые мысли владели Флавьером. Выхода нет. Мадлен неминуемо уйдет. Не запирать же ее на замок… Первый удобный случай — и все будет кончено. Сколько можно ему ссылаться на мигрень и отлеживаться в постели? А может, уже и поздно. Может, как раз сейчас она направится на вокзал или на готовый к отплытию корабль. Ему останется только умереть…

Внезапно подобно видению в поле его зрения возникла Мадлен. Она была с непокрытой головой, волосы ее были стянуты в узел и подкрашены хной…

Флавьер поспешил за ней. Она шла не торопясь, зажав под мышкой черную сумочку, в купленном им сером костюме. Она была в точности такой, какую он призывал во сне. Он приблизился к ней, как тогда на берегу Сены, и уловил исходивший от нее запах: запах осенней земли, палой листвы и увядающих цветов. Держась за сердце, приоткрыв рот, Флавьер шагал как лунатик. Он изнемогал: это было уже чересчур. Он натыкался на прохожих, и те с недоумением оборачивались ему вслед. Вдруг он упадет на углу вон того дома? Или разрыдается?.. Неспешным шагом Мадлен спускалась к развалинам старого квартала. Как он был прав, карауля ее! Судя по всему, она и не думала возвращаться в отель. С равнодушием проходила она мимо магазинов, и предзакатное солнце отбрасывало ее тень далеко назад, к самым ногам Флавьера. Гуляет ли она или же у нее тут свидание? Может быть, она просто хочет насладиться свободой, перед тем как вернуться в кошмар их совместного заточения? А что, если она уже далеко отсюда — чужая в чужом городе?.. Из-за изуродованных фасадов доносилось рычание бульдозеров. С почерневших стен свисали афиши. Посреди груд мусора и щебня играли дети. Все так же слегка покачивая бедрами, Мадлен вышла на набережную Бельгийцев. На миг она остановилась, устремив взгляд на искореженные сваи причала. Парусники, сросшиеся корпусами со своими отражениями в серой воде, дремали, прижавшись один к другому бортами. Какой-то мальчуган греб веслом, сидя на корме лодки с расставленными ногами. Там и сям, уткнувшись в камни, гнили десантные баржи. Это был Марсель и в то же время Курбвуа. Из-под непостижимого настоящего колдовски проглядывало прошлое. Флавьер ощущал себя вне времени. Волны, на которых покачивались обломки досок и сгнившие яблоки, фигурка Мадлен — может, всего этого не существует вовсе? Но как же в таком случае быть с пряным ароматом, перебить который не под силу даже густым портовым запахам? Мадлен направилась по набережной к докам. Не собирается ли она взойти на борт какого-нибудь корабля? Или ей просто-напросто захотелось поглазеть на пароходы и помечтать о далеких странах, куда она могла бы уехать? Между бараками и сараями бесцельно слонялись представители разноплеменной портовой расы, одетые в американские куртки и в штаны с крагами со множеством кармашков. Мадлен, казалось, не замечала никого вокруг. Она смотрела на воду, испещренную радужными пятнами мазута, и на черневшие за лесом мачт и переплетениями рангоута крепостные стены форта Сен-Жан. Изредка навстречу попадались часовые с винтовками за спиной, охранявшие стоянки военных машин. Флавьер устал, но у него и в мыслях не было остановиться. Он ждал неизбежного. И неизбежное пришло — на пристани Ла-Жольетт. Мадлен села за единственный столик то ли кафе, то ли столовой. Флавьер поискал уголок, где бы укрыться. Рядом с ним, как и в тот раз, оказались бочки — огромные, пузатые, с надписями, сделанными белой краской. «Сальг, город Алжир». Сальг — так звали одного из его клиентов. Но в какой из минувших жизней?.. Там, за столиком, Мадлен продолжала что-то писать, в то время как на кораблях вдоль причала начинали зажигаться первые огни. Ветер приподнимал уголок листа, по которому быстро скользила ее рука. В эту самую минуту она обращается к нему, Флавьеру. Она безмолвно говорит с ним, как некогда с Жевинем. Флавьер чувствовал, что он раздавлен страхом и горем. Вот она сложила лист, заклеила конверт, оставила на столике мелочь.

Флавьер обогнул бочки. Его осенило чудовищное подозрение. Неужто она собирается… Она была еще довольно далеко от берега и шла, переступая через рельсы. Видимо, сочла, что здесь слишком много кораблей, и искала более уединенное место. Так, друг за другом, они миновали могучие форштевни, которые таращились на них темными глазницами клюзов. Иногда высоко вверху матрос, перегнувшись вниз, стряхивал с сигареты красные искры. Змеились толстенные канаты, которые соединяли с причалом молчаливо высившиеся во мгле громады океанских судов. От фонарей падал желтоватый свет, пронизывающий хороводы мошек. Мадлен торопилась, придерживая рукой юбку, вздымаемую порывами ветра. Она пригнулась, чтобы пройти под перлинем, натянутым низко над землей, и с предосторожностями вышла к берегу. Флавьер следил за ней из тени, отбрасываемой подъемным краном. Вокруг не было ни души. У подножия валунов, поскрипывая, терлись одна о другую бортами две шлюпки. На цыпочках, словно ночной грабитель, Флавьер подкрался к Мадлен. Он обхватил ее за плечи и потянул назад. Она вскрикнула и стала отбиваться.

— Это я, — сказал он. — Отдай письмо.

В пылу схватки сумочка раскрылась. Из нее выпало письмо, переворачиваясь, как гонимый ветром лист. Флавьер попытался наступить на него ногой, но промахнулся. Очередной, более сильный порыв ветра подхватил белый прямоугольник, и он, уже недоступный, мелькнул в пене прибоя. Флавьер все еще прижимал к себе Мадлен.

— Видишь, что ты наделала!

— Пусти меня.

Сунув сумочку в карман, он повлек Мадлен за собой.

— Я иду за тобой от парикмахерской. Ну-ка скажи, зачем ты пришла сюда? Отвечай же! Что было в письме? Ты прощалась со мной?

— Да.

Он встряхнул ее.

— А потом? Что ты собиралась делать потом?

— Уехать… Куда глаза глядят! Я так больше не могу.

Он ощущал пустоту в голове и тяжесть во всех членах. Огромная усталость навалилась ему на плечи.

— Ладно, пошли отсюда!

Они углубились в хитросплетение узких улочек, где шатались подозрительные тени, но бродяг Флавьер не боялся. Он и не думал о них. Пальцы его крепко стискивали локоть спутницы. Он торопил ее, на сей раз особенно остро ощущая, что вернулся с ней издалека из страны мертвых.

— Теперь, — прервал он молчание, — я имею право знать… Ты Мадлен!.. Ну признайся же!

— Нет.

— Тогда кто ты?

— Рене Суранж.

— Это неправда.

— Нет, правда.

Он запрокинул голову, глядя на узенький ручеек неба среди высоких слепых строений. Ему хотелось ударить ее так, чтобы она тут же умерла.

— Ты Мадлен, — с яростью повторил он. — И доказательство тому что ты назвалась хозяину той маленькой гостиницы Полиной Лажерлак.

— Это чтобы сбить тебя с толку, если бы ты вздумал меня искать.

— Сбить меня с толку?

— Да… раз тебе так уж хочется, чтобы я непременно была еще и этой самой Полиной… Я была почти уверена, что ты начнешь искать, неизбежно придешь туда. Я хотела, чтобы ты сохранил воспоминание только о той, другой, чтобы ты забыл Рене Суранж.

— Тогда к чему эта прическа, хна?

— Говорю же тебе: чтобы стереть из твоей памяти Рене Суранж… чтобы для тебя никогда не было никого, кроме твоей Мадлен.

— Нет!.. Тебя, тебя я хочу сохранить!

В отчаянии он сжал ей руку. Сейчас, в темноте, он узнавал ее целиком: по походке, по запаху, по тысяче примет, безошибочно угадываемых любовью. Смутно долетавшие звуки аккордеона и мандолины исходили, казалось, прямо из стен. Вдалеке мигали фонари. Изредка откуда-то из-за них доносился гудок, напоминавший рев ночного хищника.

— Почему ты решила убежать? — спросил Флавьер. — Ты несчастлива со мной?

— Да.

— Из-за моих расспросов?

— Из-за них… и всего остального.

— А если я обещаю не расспрашивать тебя… никогда?

— Бедный ты мой… Это тебе не под силу.

— Послушай… Ведь то, о чем я прошу, очень легко. Признайся, что ты Мадлен, и мы никогда больше не будем об этом говорить. Мы уедем из Марселя… Будем путешествовать. Ты увидишь, как хороша жизнь.

— Я не Мадлен.

Господи, какое непостижимое упрямство!

— Да ведь ты совсем как она глядишь в пустоту, укрываешься в невидимом мире…

— У меня свои заботы, и с ними не справиться никому, кроме меня самой.

Он понял, что она плачет. Обнявшись, они зашагали к ярко освещенному бульвару, торопясь очутиться в стране живых. Флавьер вытащил платок.

— Повернись-ка!

Он с нежностью вытер ей щеки. Потом поцеловал в глаза, взял за руку.

— Идем!.. Не бойся!

Они дошли до бульвара, влились в толпу. В кафе играли оркестры. Мимо мчались «джипы» с водителями в белых шлемах. Вокруг сновали уличные торговцы, продавцы арахиса, бродяга, просившие огоньку или предлагавшие пачки «Кэмела» и «Лаки Страйк». Когда Мадлен чувствовала на себе взгляд Флавьера, она отворачивалась. Она еще не успокоилась, и губы ее горько кривились. Но Флавьер был слишком погружен в собственное несчастье, чтобы сострадать ей.

— Отпусти меня, — попросила она. — Мне надо купить аспирина. Жутко болит голова.

— Сначала признайся, что ты Мадлен!

Она пожала плечами, и они пошли дальше. Они походили на влюбленных, но он крепко держал ее за руку, как полицейский пойманного воришку.

Вернувшись в отель, они сразу направились в ресторан. Флавьер не сводил с Мадлен глаз. В ярком свете люстры с тугим пучком волос на затылке она выглядела в точности такой, какой он увидел ее впервые в театре Мариньи. Он протянул руку, пожал ей пальцы.

— Ты все молчишь, — сказал он.

Она опустила голову. Она была бледна, как на смертном одре. Появился метрдотель.

— Что будете пить?

— «Ветряную мельницу».

Он чувствовал себя отторгнутым от своего бытия, как будто присутствие Мадлен лишало его, Флавьера, реальности, веса и вообще существования. Один из них двоих явно был лишним. Глядя на нее, он то думал: «Это невозможно!» — то говорил себе: «Я сплю». Она с трудом заставляла себя есть. Она все время балансировала над бездной мира грез — сколько раз Флавьер видел раньше, как она в нее погружалась. Он спокойно, почти методично осушил бутылку. Между ними словно встала ледяная стена — так остро ощущал он исходящую от Мадлен враждебность.

— Пойдем, — сказал он. — Вижу, ты на пределе… Скажи хоть что-нибудь, Мадлен.

Она порывисто встала.

— Я сейчас догоню, — сказал он.

Пока она брала у портье ключ, он пропустил у стойки стаканчик виски, потом побежал к лифту. Лифтер открыл перед ними решетчатую дверцу. Флавьер обнял Мадлен за плечи и наклонился к ее уху словно для поцелуя.

— Признайся, дорогая.

Медленно, устало она прислонилась к стенке кабины.

— Да, — произнесла она. — Я Мадлен.