ДУРНОЙ ГЛАЗ[4].

I.

«Не может быть! — думает Реми. — Этого просто не может быть!» И тем не менее он знает, что ходил — вчера чуть больше, чем в предыдущие дни. Правда, ему помогали, он мог опереться на чьи-то плечи, его подбадривали, вели. Ему же оставалось лишь повиноваться. А вот сегодня все иначе…

Реми приподнимает одеяло, смотрит на неподвижные, струнами вытянувшиеся ноги и очень осторожно пробует пошевелить ими. «Получается, но встать и пойти, наверное, не получится». Реми отбрасывает простыни и, свесив ноги, садится на краю кровати. Задравшаяся пижама обнажает две белые, дряблые, безволосые икры, и Реми со злостью твердит:

— Не получится, не получится встать и пойти!

Он опирается на прикроватный столик и встает. Какое странное ощущение — стоишь, а никто тебя не поддерживает! Теперь нужно переступить, двинуть вперед ногу — но какую? «Любую, это значения не имеет», — так говорил целитель. Но Реми все же раздумывает и уже не смеет двигаться дальше: он весь напряжен, скован, еще немного — и он закачается, рухнет на пол и разобьет лицо. Его прошибает пот; из груди вырывается стон. Ну почему, почему все хотят заставить его ходить? Он шарит у себя за спиной, стараясь нащупать шнурок звонка, и яростно, изо всех сил дергает. Колокольчик звякает, и, должно быть, поднимается трезвон на весь первый этаж. Сейчас придет Раймонда и поможет снова улечься. Принесет завтрак, а после умоет и причешет его…

— Раймонда!

Реми кричит, точно проснувшись от ночного кошмара и еще не опомнившись от страха. Внезапно его охватывает гнев: никто его больше не любит! Его презирают, потому что он — немощный калека! Его никто… Реми делает шаг вперед. Шагнул! Шагнул! Он отрывает руку от прикроватного столика и стоит совсем один, держит равновесие и не падает. Ноги слегка дрожат, в коленях ужасная слабость, но Реми стоит. Затем подтягивает другую ногу и снова ступает. «Ни о чем не думайте. Идите и не задумывайтесь как и что», — так, кажется, говорил целитель? Реми постепенно отходит все дальше от кровати. Гнев исчез, страх тоже. Реми направляется к окну — как же оно далеко! — но стопы уже гибко пружинят, и он твердо и уверенно стоит на паркетном полу. Свободен! Он больше ни от кого не зависит! И уже не нужно никого просить («Прямо как дитя малое», — говорила Раймонда) открыть окно, подать книгу или сигарету. Он ходит сам!

— Я хожу, хожу! — говорит Реми, проходя мимо зеркального шкафа.

Он улыбается своему отражению, отбрасывает назад светлую челку, закрывающую левый глаз. У Реми узкое, как у девушки, лицо, большой выпуклый лоб и огромные глаза, до того усталые, что кажется, будто они подкрашены. Как интересно ходить — Реми словно разом вырос и теперь он вровень с верхней полкой этажерки, на которую Раймонда ставит книги. Реми останавливается. Он и не подозревал, что окажется таким высоким. И таким худым. Пижама болтается точно на вешалке, будто под ней и нет никакого тела. «Папа в восемнадцать лет был, наверное, раза в четыре толще», — думает Реми. А уж дядя Робер… Впрочем, дядя Робер и на человека-то мало похож — настоящий дикарь: то кричит, то бранится, то хохочет, то ворчит. Можно себе представить его лицо, когда он узнает, что племянника вылечил какой-то шарлатан, гипнотизер, который сначала крестится, а затем дует на больного и делает пассы руками. Ведь у дяди своя религия — Наука! Реми продвигается еще на несколько шагов, но нужно перевести дух, восстановить силы: он хватается за оконную раму и немного наклоняется вперед, давая отдых ногам. Нынче утром все по-другому, все будто сияет: обнаженные платаны на проспекте Моцарта четко вырисовываются на фоне неба, во дворе гоняются друг за другом воробьи — то купаются в пыли, то вдруг разом шумной стайкой вспархивают на крышу оранжереи… Оранжерея! Реми считает по пальцам: вот уже девять лет, как он там не был. Врач — настоящий медик, которого пригласил дядя, — посчитал, что тяжелый влажный воздух этого помещения вреден для больного. Просто ему чем-то не нравилась оранжерея, как, впрочем, и дяде. Возможно даже, что именно дядя подал ему эту мысль: ведь оранжерею, такую необычную — тропические растения, лианы, фонтанчики, скамейки, затерявшиеся среди причудливой листвы, — построили так, как хотела мама… Реми еще крепче опирается на раму; челка покачивается перед полузакрытыми глазами. Он пытается представить себе мать, но может вспомнить лишь смутный силуэт, затерявшийся где-то среди теней прошлого. Все, что было до того несчастного случая, мало-помалу стирается из памяти. И все же Реми припоминает, что мама каждый день водила его в оранжерею. Да, на ней было белое платье с корсажем и кружевным воротником. Платье так и стоит перед глазами, но каково же лицо над этим воротником? Реми изо всех сил старается вспомнить, но тщетно… Он знает, что мать была блондинка, с таким же, как у него, выпуклым лбом… Ему видится хрупкая, изящная молодая женщина, но это лишь призрак, созданный фантазией, бесплотный и безжизненный. Как давно все это было! К тому же теперь прошлое уже ничего не значит. Воспоминания хороши для тех, кто обречен на неподвижность, кто прикован к постели или инвалидной коляске… А ведь его коляска, должно быть, стоит сейчас где-нибудь в гараже. Реми воспринимал ее без ненависти. Когда он, зябко съежившись под пледом, катил в ней по улице, люди оборачивались, смотрели ему вслед, и Реми ловил на себе полные сочувствия взгляды. Раймонда всегда старалась толкать коляску вперед как можно мягче — и у нее это прекрасно получалось! Неужто и в самом деле с прошлым теперь покончено? И больше не придется жалеть о том времени, когда… Реми оборачивается, оглядывает комнату: шнурок колокольчика у изголовья кровати, на кресле разложен костюм — его еще с вечера приготовила Клементина.

«Ходить самому — лучше!» — решает Реми и направляется к креслу. Все сомнения исчезли, как исчезла неподвижность коленей и стоп. Реми надевает брюки с безукоризненной складкой и долго смотрится в зеркало. Будут ли на него по-прежнему обращать внимание? Догадается ли кто-нибудь, что он не такой, как все?.. А какой отличный костюм! Интересно, кто его выбирал — может, Раймонда? Выходит, она признала, что он уже не ребенок, что он стал мужчиной, взрослым и полноправным человеком… Залившись легким румянцем, Реми быстро одевается, повязывает галстук в полоску, надевает прочные ботинки на каучуковой подошве. Он хочет скорее выйти на улицу, идти как всякий прохожий, разглядывать женщин и автомобили. Он свободен! На сей раз лицо его краснеет по-настоящему. Свободен, свободен… Теперь он не потерпит, чтобы с ним обращались как с немощным. Рядом с креслом Клементина оставила трость с резиновым наконечником внизу, и Реми вдруг хочется схватить эту трость и швырнуть во двор. В карман пиджака он кладет портсигар, зажигалку и бумажник. Да, надо бы и денег себе попросить… Реми удивляется: как же он мог так долго оставаться просто вещью, неодушевленным предметом, который передвигают с места на место? Он открывает дверь, пересекает лестничную площадку и останавливается у верхней ступени. У него слегка кружится голова, он боится спускаться. Получится ли сгибать колени и идти вниз? А если он потеряет равновесие?.. Реми закрывает глаза и на какое-то мгновение жалеет, что ушел из своей комнаты, где руки сами собой могли найти опору. Надо было взять трость! Все равно он просто жалкий мальчишка, слабый и беспомощный… Сердце его гулко стучит. Да чем они там внизу все заняты? Неужели никто не поможет? Где же отец, почему его нет рядом? Нет ничего проще, чем просунуть голову в приоткрытую дверь, спросить у своего прикованного к постели сына: «Все в порядке, малыш?.. Тебе ничего не нужно?..» — и вздохнуть, тихо затворяя дверь. А если вернуться в свою комнату? И сделать вид, что ходить никак не получается? Но нет, так будет не по совести. Реми прекрасно знает, что должен в одиночку пройти через это испытание. Ведь его специально оставили одного. Теперь пора проявить решимость и волю настоящего мужчины. Стиснув зубы, Реми берется за перила и пробует спуститься на одну ступеньку. Пустота влечет вперед, и красная ковровая дорожка, наклонно, каскадом сбегающая вниз до самого холла, притягивает его.

Вторая ступенька… Третья… По сути, ничего страшного — страх рождается и живет только в мыслях. Реми сам его выдумал — пощекотать себе нервы, попугать самого себя. Целителю надо было бы подержать руки и над головой Реми, надо лбом и висками, чтобы исчезли все эти мучительные страхи. Еще немного… Вот так! Реми приосанившись идет в столовую, не испытывая ни малейших неприятных ощущений. Он ступает до того бесшумно, что, когда появляется в столовой, старая Клементина даже не слышит его шагов. Она что-то штопает и шевелит при этом губами, будто читает молитву.

— Доброе утро! — говорит Реми.

Клементина вскрикивает, встает, роняет ножницы, и те втыкаются в паркетный пол. Реми подходит ближе, держа руки в карманах. До чего же она маленькая, вся сморщенная, узловатая, за очками в металлической оправе слезятся старческие глаза. Реми галантно наклоняется и поднимает ножницы, при этом нарочно стараясь не опираться на стол. Клементина, судорожно сжав руки, смотрит на Реми с благоговейным ужасом.

— Что ж ты так! — говорит Реми. — Могла бы прийти да помочь мне.

— Но твой отец запретил…

— Да, с него, пожалуй, станется.

— И врач сказал, что ты должен сам, один встать на ноги.

— Какой врач?.. Целитель что ли?

— Да. Ты, оказывается, давно уже мог бы ходить, просто страх не давал тебе настроиться и пойти.

— Кто это тебе сказал?

— Твой отец.

— Короче, меня парализовало потому, что я сам того захотел, так что ли?

Разозлившись, Реми пожимает плечами. Завтрак его готов, серебряный кофейник шумит на электрической плитке. Реми наливает себе кофе. Старая служанка все еще смотрит на него.

— Да сядь же ты, — ворчит он. — А где Раймонда?

Клементина вновь берется за штопку, опускает глаза и бормочет:

— Я за ней не присматриваю. Когда ей нужно, тогда и уходит и не говорит куда.

Реми маленькими глотками пьет кофе. Он несчастен: ведь в нормальной, хорошей семье в такой день все остались бы дома и окружили заботой чудесно исцелившегося. А здесь… Даже Раймонда бросила его. Куда теперь идти? Зачем? Реми, прищурив глаз, закуривает сигарету.

— А что ты так на меня смотришь, Клементина?

Она вздрагивает, поднимает очки на лоб и вытирает веки.

— Как ты теперь похож на мать!

Бедная старушка, видно, уже спятила! Реми выходит во двор, бесцельно бродит перед пустым гаражом. В глубине его Адриен поставил маленькую черную инвалидную коляску с ручным приводом. Надо будет отдать кому-нибудь эту коляску. Надо порвать со своим неотвязным прошлым. Попытаться жить как все нормальные люди, стать счастливым, беззаботным, жизнерадостным юношей. Реми останавливается у оранжереи, приникает лицом к стеклу. Бедная мама! Если б она могла видеть этот кусочек девственного леса! Значит, здесь больше никто не бывает? Заброшенные пальмы кажутся больными; в маленьком бассейне гниют листья; папоротники чудовищно разрослись, заполнили собой все и превратились в сплошные заросли. В этот дикий сад Реми не смеет войти. Как будто здесь мамина могила! Вот что надо было поддерживать в хорошем состоянии — эту оранжерею, где мама так любила уединяться. К ней на могилу уже давно никто не ходит. А между тем близится праздник Всех святых. Реми вспоминает, как они в последний раз ходили на кладбище Пер-Лашез: он был тогда совсем малышом, и Адриен нес его на руках. Раймонда в ту пору у них еще не служила… Все остановились около одной из аллей, и кто-то сказал: «Вот здесь!» Реми швырнул букет на какую-то гранитную плиту, а после, в машине, долго-долго плакал, пока не заснул. С тех пор он ни разу там не был: врач запретил. А какой врач — и не вспомнить, столько их перебывало! Но уж теперь никто не помешает Реми пойти на кладбище. Вдруг мама каким-то таинственным образом узнает, что ее сын ходит, что он стоит здесь, возле нее? О кладбище, конечно, никому говорить не надо. Никому, даже Раймонде. Есть такое, что их не касается, во что они больше никогда вмешиваться не будут. С сегодняшнего дня Реми выходит из-под их опеки. У него теперь есть своя, личная, жизнь.

Реми оборачивается на скрип калитки — Раймонда! Как и Клементина, она тихо вскрикивает при виде Реми, стоящего возле оранжереи. Раймонда застывает как вкопанная, и тогда он сам направляется к ней. Обоим неловко: неужели такая утонченная, изящная молодая женщина была… Ведь еще вчера она помогала ему сесть в кровати, а иногда и кормила… Реми боязливо протягивает к ней руку; ему хочется попросить у нее прощения.

Раймонда смотрит на него так же, как только что смотрела Клементина, затем машинально подает затянутую в перчатку руку и произносит:

— Реми, я вас даже не узнала. Неужели вам удалось…

— Да. И притом запросто.

— Я очень, очень рада.

Она чуть отступает, чтобы получше разглядеть его.

— Как вы изменились, мой мальчик!

— Я больше не мальчик.

Она внезапно смеется:

— Для меня вы всегда будете мальчиком…

Но он резко обрывает ее:

— Нет, ни для кого… а для вас — тем более.

Он заливается краской и, смущаясь, неуклюже берет Раймонду за руку:

— Простите… Я сам не знаю, что со мной… Мне совестно, что я причинил вам так много неприятных минут. Кажется, я был несносным больным?

— Но теперь это все в прошлом, — отвечает Раймонда.

— Будем надеяться… Можно вас спросить кое о чем?

Реми открывает дверь оранжереи и пропускает молодую женщину вперед. Тяжелый воздух пропитан запахом увядания и влажной зелени. Они медленно бредут по центральной аллее, на лица ложатся зеленоватые отблески.

— А кому пришла в голову эта затея с целителем? — спрашивает Реми.

— Мне. Я и раньше никогда не доверяла традиционной медицине, а поскольку врачи считали ваш случай безнадежным, то мы ничем не рисковали, попробовав…

— Да, но я сейчас не об этом. Скажите, Раймонда, вы действительно считали, что я сам не хочу ходить?

Раймонда останавливается под одним из деревьев, в задумчивости берется за нижнюю ветку и подводит ее к лицу.

— Нет, я так не считала, — поразмыслив, отвечает она. — Однако вспомните, каким ударом была для вас смерть матери…

— Другим детям тоже случается терять мать, но не у всех же от этого отнимаются ноги.

— Мой бедный Реми! Ведь у вас были парализованы не ноги, а сознание, воля, память. И вы спрятались в болезнь, в свой паралич.

— Прямо хоть роман пиши!

— Да нет же! Просто ваш целитель, господин Безбожьен, все нам объяснил. И он говорит, что теперь вы очень быстро пойдете на поправку.

— Что ж, получается, что я еще не вполне поправился?

— Ну почему же? Как видите, вы уже почти в норме; еще несколько сеансов — и вы сможете заниматься спортом, плавать и все что угодно. Теперь все зависит от вас, от ваших усилий. Целитель сказал нам: «Если он любит жизнь, то я за него ручаюсь». Так и сказал.

— Сказать легко, — бормочет Реми. — А вы сами-то верите в его способности?

— Ну конечно верю! Да и вот же доказательство!

— А отец? Он-то хоть доволен?

— Реми! Ну почему вы всегда так нехорошо говорите о своем отце? Если б вы его видели тогда… Он до того разволновался, что даже не сумел как следует поблагодарить целителя.

— А нынче утром до того разволновался, что даже не зашел ко мне узнать, как мне спалось. А вы, Раймонда? Вы ведь тоже…

Но она останавливает его, закрыв ему рот надушенной ладонью.

— Замолчите, Реми! Иначе вы наговорите глупостей… Нам так велели. Мы должны были оставить вас одного. Необходимо было проверить…

— Да, но если бы я знал…

— Ну и что? Что бы вы сделали— может, остались бы лежать и дальше, лишь бы досадить нам? Вот видите, Реми, какой вы!

Опустив голову, он пинает ногой гальку — то один, то другой камешек. Краешком пальмового листа Раймонда щекочет юноше ухо:

— Ну улыбнитесь же, дружок! Неужели вы не чувствуете себя счастливым?

— Да, конечно, я счастлив, — ворчит Реми. — Я счастлив, счастлив… Если без конца повторять, то на самом деле станешь счастливым, так что ли?

— Что с вами происходит, Реми?

Он отворачивает лицо, пряча от Раймонды глаза. Он все-таки уже взрослый, и ему не пристало плакать.

— Вы поступаете дурно, Реми, — продолжает она. — Я ведь всего-навсего пошла купить вам в подарок книгу. Вот, взгляните: «Чудеса, творимые волей». Здесь приводится масса любопытных фактов. Автор даже считает, что, концентрируя психическую энергию, можно воздействовать на людей, животных и даже на предметы.

— Спасибо за подарок, — благодарит Реми. — Однако теперь всем этим забавам, наверное, настал конец. Отец, видимо, пожелает, чтобы я занялся серьезным делом.

— Ваш отец не настолько жесток. Я даже вам кое о чем поведаю, если, конечно, вы не выдадите меня — обещаете?

— Да, разумеется… Хотя сразу могу сказать, что это меня не интересует.

— Ну хорошо… Так вот: ваш отец собирается отправить вас в имение в Мен-Ален.

— Я смотрю, он держит вас в курсе всех своих дел.

— Реми, мой мальчик, вы говорите глупости.

Они молча смотрят друг на друга. Реми вынимает платок, вытирает краешек скамейки и садится.

— Все вертят мною как хотят, — с горечью произносит он. — Никто даже не спросит: а хочу ли я уезжать из Парижа? И без конца какие-то заговоры за моей спиной. То с этим целителем… Завтра придумаете еще что-нибудь… А может, я хочу остаться здесь, понятно?

— Ну, если вы так все воспринимаете…

И Раймонда делает движение, словно собирается уйти.

— Раймонда!.. Раймонда… Постойте… Подождите, пожалуйста… Мне нехорошо, я устал. Помогите…

С какой готовностью она повиновалась! Как сразу встревожилась! Реми тяжело поднимается, опираясь на ее руку.

— Голова немного закружилась, — шепчет он. — Ничего страшного… Просто я еще не вполне окреп… А если я соглашусь ехать, вы тоже поедете?

— Конечно, конечно поеду! Реми, вам не следовало так долго стоять.

Он тихо смеется и отпускает руку Раймонды:

— Я просто разыграл вас. На самом деле я нисколько не устал… Не сердитесь… Подождите, Раймонда… Вы что, опасаетесь, что нас увидят здесь вдвоем?

— Да что вы такое говорите? Нет, Реми, решительно, нынче утром с вами творится что-то неладное, мальчик мой…

— Хватит вам, что вы заладили: «Мальчик мой, мальчик мой…» Скажите честно — будь я здоров, вы бы и не взглянули на меня, так ведь? Я же для вас всего-навсего мальчишка — вы сами, Раймонда, только что об этом сказали. Вас просто наняли, приставили к мальчишке: немного заниматься с ним и самое главное — присматривать. А вечером вы идете к отцу: доложить, отчитаться за день. Что, разве неправда?

— Реми, вы сильно обижаете меня.

Реми умолкает на минуту и стоит, засунув вспотевшие руки в карманы; затем, жалко улыбаясь, продолжает:

— Подумайте сами, Раймонда, разве это достойное занятие — день-деньской дежурить у постели какого-то мальчишки и коротать вечера в обществе хозяина дома, который смахивает на служащего похоронного бюро, и постоянно брюзжащей старухи-служанки. О дяде я уже не говорю… На вашем месте я бы ушел отсюда…

— Да это же… настоящая истерика. — Раймонда возмущена. — А ну-ка идемте!.. Идемте же!.. Дайте руку… И никогда больше так не говорите. Вас послушать — так вы прямо-таки несчастнейший человек, честное слово… Ошибаетесь, Реми, никаких особых докладов вашему отцу я не делаю.

— Правда?

— Правда.

— Ну, раз так… — Реми наклоняется и слегка касается губами щеки молодой женщины.

— Реми!

— А что такого?.. Никто же не видит… А если вы начнете сейчас ругать меня, то мне наверняка станет плохо и вам придется позвать Клементину.

Рассердится Раймонда или нет? Она часто дышит, смотрит в сторону двора. Глаза ее сверкают, она лихорадочно облизывает губы, нащупывая ручку двери.

— Ну, если это не зайдет слишком далеко… — говорит она наконец.

Выиграл! И Реми впервые смеется от души:

— Раймонда, послушайте… Я просто хотел поблагодарить вас… за целителя. Только и всего. Честное слово. Вы не станете меня бранить?

Раймонда отпускает ручку двери и после некоторого колебания приближается к Реми.

— Вы делаетесь все несноснее, — вздыхает она. — Пожалуй, нам лучше вернуться в дом.

Несколько ступеней связывает оранжерею с расположенной в полуподвале котельной, из которой другая лестница ведет в холл. Реми берет Раймонду под руку, они проходят в дом и сразу направляются в гостиную. Там Раймонда кладет на стол несколько учебников.

— А стоит ли заниматься? — спрашивает Реми. — Уже полдень, сейчас отец приедет… А эта математика, сами знаете… с моей-то памятью… Вы целителю что-нибудь говорили о моей памяти? Я же ничего не запоминаю, так получается — честное слово, я не виноват… Я обязательно к нему схожу: у меня полно сокровенных мыслей, и хотелось бы с ним поделиться.

— Да, но ваш отец…

— Опять отец! — вскипает Реми, — Ну конечно, он меня любит и жертвует для меня всем; и между прочим, ему есть чем жертвовать. Но что ж я теперь — навеки в его власти, что ли?

— Замолчите!.. Вдруг Клементина услышит…

— И пусть слышит! Пусть даже передаст ему…

Ворота со скрипом открываются, и во двор неслышно въезжает длинный бежевый «хочкис». Реми успевает увидеть кусочек улицы: там в слабых солнечных лучах бесшумно снуют автомобили. Адриен выходит из машины, закрывает тяжелые створки ворот и запирает их на засов. Можно подумать, что средь бела дня сюда полезут воры!

— Я оставлю вас, — извиняется Раймонда.

Но Реми не слышит, как она уходит; он смотрит в окно: отец помогает дяде Роберу вылезти из машины. Они, как всегда, о чем-то спорят; кажется, они вообще спорят дни напролет. Дядя, конечно же, при портфеле и, едва выбравшись из машины, стучит по портфелю ладонью — судя по всему, что-то доказывает, ведь там все его доказательства: цифры и расчеты. Ничему другому он не верит. Даже за обедом продолжатся бесконечные подсчеты — дядя достанет записную книжку, ручку, отодвинет в сторону тарелки и бокалы и начнет доказывать, что… Реми встает. Да ну их всех к черту! Надо удрать, сменить обстановку! Но чего ради остается в этом доме Раймонда? В конце концов, ей всего двадцать шесть и вокруг предостаточно семей, где всегда понадобится гувернантка, да еще умеющая ухаживать за больными… В передней слышен густой, с придыханием, дядин голос. Дяде вечно приходится догонять брата, а тот любит ходить быстро, широким шагом. В глубине души братья слегка недолюбливают друг друга. Реми закуривает сигарету и, приосанившись, опирается на камин, поскольку еще ощущает себя слабым и уязвимым. Но внимание — они уже на пороге.

— Здравствуйте, дядюшка! Ну как нынче ваши дела?

До чего у дяди смешной вид: пышные усы как у овернца, пухлые мертвенно-бледные щеки подрагивают в такт шагам. Он останавливается перед Реми и, чуть наклонив голову, недоверчиво смотрит на него:

— Ну-ка пройдись!.. Посмотрим…

Реми небрежно прохаживается, резким движением отбрасывает со лба челку, наблюдает за отцом: тот немного бледен, на лице — то же выражение благоговейного ужаса, что и у Клементины.

— Да… потрясающе! — изумляется дядя. — И ты совсем ничего не ощущаешь? Тебе нисколько не трудно? Пройдись-ка до окна, мы еще на тебя посмотрим.

Нахмурив брови, дядя будто бы силится разгадать, нет ли тут какого-то фокуса. Он вытирает платком лысину и строго смотрит на брата:

— Как он этого добился?

— Делал пассы… руками… вдоль всей ноги.

— А никакими лучами не воздействовал?

— Нет. Минут через пять просто сказал: «Все. Можете ходить».

— Предположим. Ну а… эффект будет устойчивый?

— Он говорит, что да.

— Ну вот! Тоже мне: «Говорит, что да»! «Говорит»! Ладно, хорошо… Если ты доверяешь таким людям… А какие лекарства он прописал?

— Никаких. Побольше двигаться, бывать на свежем воздухе. Вот я и хочу отправить Реми в имение: там он сможет гулять в парке.

— А ты не боишься, что там… — Но, спохватившись, дядя умолкает и тут же продолжает с наигранной веселостью — Ну что ж! Все чудесно, все чудесно! Может, и мне сходить к этому вашему целителю, посоветоваться насчет астмы?

Он хохочет и подмигивает брату:

— Увы, но я немножко из другого теста, со мной чудесного исцеления не получится: я же в эти штуки не верю… А он дорого взял?

— Он вообще денег не берет; говорит — не имеет права наживаться на том, что дано ему природой.

— Э-э, да он еще и чокнутый! — замечает дядя и, пораженный внезапной мыслью, добавляет, понизив голос: — А ты, надеюсь, не вздумал ему рассказать о..? Как знать?..

— Прошу тебя, Робер, перестань.

— Ну хорошо, хорошо… Не буду… Что ж, дети мои, очень рад за вас! Послушай, Этьен, это надо спрыснуть, а?

Не дожидаясь ответа, дядя скрывается в столовой, и оттуда вскоре раздается звон бокалов. Реми подходит ближе к отцу — теперь они почти одного роста. Отец держится натянуто, у него какой-то отсутствующий вид. У Реми возникает глупое желание по-мужски крепко пожать отцу руку, задержать ее в своих ладонях, чтобы исчезло то невидимое препятствие, которое разделяет отца и сына сильнее всяких стен.

— Папа…

— Что?

Но Реми уже не смеет. Он будто деревенеет и отворачивается.

Возвращается дядя, он несет поднос с бокалами:

— Черт побери, Реми! Ты ведь теперь у нас мужчина, так что давай открывай бутылку! Этот кудесник, кажется, не запретил тебе выпивать? Ну, будем… за ваше здоровье… Бедный мой Этьен, пусть у тебя хоть здесь все образуется.

— Значит, решено? Ты нас покидаешь? — тихо спрашивает Этьен Вобрэ.

— Да никого я не покидаю. Я просто забираю свою долю — предприятие в Калифорнии. Только и всего… Я уж тебе сколько раз повторял, что ты мало-помалу разоряешься. У меня есть докладная записка Бореля. Цифры — это цифры, с ними не поспоришь.

Дядя начинает рыться в портфеле, Реми отходит к окну и смотрит во двор: вокруг машины суетится Адриен с засученными рукавами, Раймонда что-то говорит ему, показывая на руль, и оба смеются. Реми пытается уловить хоть слово, но дядин голос заглушает все.

II.

Шарлатан! Да нет, он скорее похож на мелкого чиновника. Одет не слишком опрятно, к жилету прилипли табачные крошки. От одного кармашка к другому тянется массивная цепочка белого металла. Лицо простолюдина; на левой щеке — большое пятно от ожога, точно по ней прошлись утюгом. Близорукие глаза слезятся и слегка косят, когда он снимает пенсне и вытирает его о рукав. Большие, с крупными ладонями и мясистыми пальцами руки он скрещивает на животе, будто поддерживая его. Но, несмотря ни на что, хочется рассказать ему все сразу — и плохие, и хорошие мысли, — ибо кажется, что он много знает о жизни, на себе испытал превратности судьбы, невзгоды и неудачи. На его рабочем столе чего только нет: какие-то книжки, видавшая виды пишущая машинка, деревянное распятие, похоже, вырезанное ножом, курительные трубки, а на стопке блокнотов — целлулоидная кукла. Он слушает Реми, раскачиваясь вместе со стулом, а Реми, продолжая говорить, задается вопросом: может быть, этот человек перед ним — необыкновенно умный? И как к нему обращаться — просто «господин» или «доктор»?

— И давно вы сирота?

Реми вздрогнул:

— А разве отец вам ничего не говорил?

— Вы все равно расскажите!

— Ну, я, можно сказать, уже довольно давно потерял мать… Она умерла в мае тридцать седьмого года. И как раз с тех пор я…

— Подождите! Подождите! Вам ведь не сразу об этом сказали.

— Конечно, не сразу! Я был в таком состоянии, что решили подождать. Сначала мне объявили, что она уехала куда-то далеко.

— Иначе говоря, ваша… болезнь наступила еще до того, как вам сообщили страшное известие. Еще ничего не зная, вы уже были нездоровы; допустим, горе и печаль лишь еще более ухудшили ваше состояние, и тогда получается, что смерть матери никак не связана с подкосившим вас заболеванием.

— Я даже не знаю. Знаю только, что все это случилось приблизительно в одно и то же время… Неужели отец вам ничего не рассказывал?

— Он сказал, что вас нашли без сознания в парке вашего имения, в Мен-Алене; вы ведь помните, что произошло непосредственно перед вашим обмороком?

— Абсолютно ничего. Я не раз пытался понять… Должно быть, я играл во что-то, бегал и мог на что-нибудь наткнуться.

— Однако, судя по всему, вы ни обо что не ударялись и вас никто не ударил… Может быть, у вас сохранилось хоть какое-нибудь, пусть даже смутное, воспоминание о том, что вы в последний раз видели в тот день?

Реми пожал плечами:

— Все это было так давно… Помню, что я очень долго, несколько недель, лежал съежившись.

— В позе зародыша в утробе?

— Да, возможно.

— А прежде у вас не было провалов в памяти?

— Трудно сказать — я был совсем еще ребенок.

— Вы умеете читать, считать?

— Да, немного.

— А что вас беспокоит больше всего?

— Я постоянно все забываю. Вот, например, мадемуазель Луан — она занимается со мной — объясняет, как решать какую-нибудь задачу, но назавтра я уже не могу ее решить. Бывает, даже не могу вспомнить, что мне объясняли накануне.

— Что вам труднее всего дается?

— Арифметика.

— У вашего отца высшее образование?

— Да, он закончил Центральную школу гражданских инженеров здесь, в Париже. Он уверен, что у меня, как и у него, должны быть хорошие способности к математике. Он хочет, чтобы я во всем походил на него.

— Так, теперь расслабьтесь, господин Вобрэ.

Целитель поднялся, встал позади Реми и положил руку ему на голову. В соседней комнате шумно играли дети; вот что-то прокатилось: возможно, заводная лошадка? Рука целителя осторожно касалась головы Реми.

— Расслабьтесь… вот так… Ни о чем больше не тревожьтесь. Отныне вы похожи на всех своих сверстников. Вас ведь, кажется, восемнадцать?

— Да.

— А если вам немного попутешествовать? Чем занимается ваш отец?

— Импортом цитрусовых; у него солидное предприятие в Алжире.

— Замечательно! Вот и попросите его отправить вас в Алжир месяца на два, на три… Или вы боитесь, что он не согласится?.. Он вообще строгий?

Реми почувствовал, что заливается краской.

— Дело не в этом… — невнятно забормотал он. — Просто у меня все равно не получится… стать как все… За меня всегда все делали, буквально все…

Целитель расхохотался заразительным раскатистым хохотом и, по-прежнему стоя позади Реми, положил ему на плечо руку.

— Боитесь, не хватит энергии? Не бойтесь ничего. Постарайтесь только захотеть… сильно-сильно. Повторяйте самому себе: «Я могу! Могу!» Поверьте моему слову: воля всесильна. Самое главное — захотеть. К тому же я вам помогу: я буду думать о вас.

— А как же… если я уеду?

— Это неважно. Для духа не существует расстояний.

Как странно слышать такое из уст крупного, грубоватого мужчины, от которого пахнет табаком, не слишком свежим бельем и на руках которого обильно растут рыжие волосы. Он вновь сел за стол, поиграл с распятием и установил его, наконец, на пишущей машинке.

— У вас типичный случай. Но не пытайтесь разгадать его. Вы слишком сосредоточены на себе. Как вы все похожи… Ну что ж, если вдруг потеряете веру, если вернутся прежние мучения и тревоги, то приходите ко мне… Приходите — побеседуем… И тогда увидите… Успокоение само найдет вас — это я обещаю.

Дверь распахнулась, и в кабинет вбежал ребенок.

— Франсуа, будь умницей, — сказал ему целитель. — На вот, возьми свою куклу… И играйте там потише, хорошо?

Он походя ущипнул малыша за ухо, улыбнулся Реми и промолвил:

— Вам надо попутешествовать, хоть немного… Так будет лучше… И не только для вас.

Реми поднялся, и целитель на прощание пожал ему руку. Чем ответить? Предложить деньги, поблагодарить? Но Реми все же ушел просто так, молча.

В приемной ожидали своей очереди люди — они заполнили весь коридор чуть ли не до самой лестницы. Зрелище было не из приятных: множество пациентов полушепотом обсуждают свои болезни. Кое на ком были повязки, и Реми, спускаясь по лестнице черного хода, поймал себя на том, что терпеть не может толпу, сборище, прикосновение чужих тел. Хотелось поскорее остаться одному: он был разочарован. Этот здоровяк так ничего и не понял. «Попутешествуйте!» Чего ради? Чтобы приехать и увидеть товарные склады фирмы «Вобрэ»? Этих совершенно незнакомых людей, которые будут качать головами и приговаривать: «A-а! Так вы — сын хозяина!».

Реми медленно брел по краю тротуара; получится ли поймать такси? Солнце приятно грело плечи, и идти было тоже приятно, но все-таки раньше он представлял себе это иначе… Еще ребенком, в инвалидной коляске, он ощущал себя и сильнее, и увереннее. К примеру, прохожие невольно оборачивались на него или уступали дорогу; вспомнилась одна девчушка: во время прогулки в парке Ранлаг она подбежала к нему и подарила букетик фиалок.

Реми поднял руку, но, увы, слишком поздно: такси проскочило мимо. Что ж, это еще один знак. Однако не ехать же на метро, тем более что он даже не знает, как это делается. И Париж, и все остальное он знал только по картинкам в журналах, и все эти картинки совершенно перемешались у него в голове. Чего он только не видел: дома, теплоходы, китайские и африканские пейзажи, а еще — фотографии Елисейского дворца, площадь перед Гранд-Опера в вечер гала-представления; однако прохладные и тускло освещенные маленькие кафе, антикварные магазинчики, мясные лавки с горами туш в витринах — все это было непривычно, непонятно и почему-то слегка пугало. Шум, движение, калейдоскоп запахов — от всего этого Реми растерялся, точно преследуемый зверь, оказавшийся вдали от своей норы.

— Эй!

Наконец-то, скрипнув тормозами, остановилось такси: старенький желтоватый «рено» с какими-то сомнительными сидениями. Реми поколебался: стоит ли ехать?.. Все-таки очень далеко!.. Удастся ли там купить цветы? Да еще и у машины такой жалкий вид!.. Но таксист уже открыл дверцу. Что ж, так и быть!

— На кладбище Пер-Лашез, пожалуйста. К главному входу.

На сей раз удалось: Реми в конце концов отважился. Третий день он ходил вокруг стоянок, не решаясь взять такси. С другой стороны, на эту встречу с царством мертвых не было особой нужды спешить. Реми и сам толком не знал, хочется ему ехать на кладбище или нет. Ну что такое могила — в сущности, ничего. А смерть… Клементина считала, что все умершие продолжают где-то жить. Молиться Реми научился еще ребенком, но потом он все молитвы, конечно же, забыл, как и все остальное. У него никогда не возникало желания помолиться за упокой души мамы, хотя он думал о ней с нежностью — ведь она неотделима от его детства, она из той, прежней жизни. Реми вдруг пришло в голову, что теперь ничто в доме не напоминает о тех временах. Мамины платья, мамины вещи — ведь были же у нее украшения, безделушки — куда это все подевалось? Наверное, все, что имело отношение к ней, отправили подальше, в имение в Мен-Ален. А интересно было бы побродить там по комнатам второго этажа, немного покопаться в каждой из них. Вот еще один дом, в котором Реми жил, совсем его не зная.

Такси ехало по длинной заполненной машинами улице, и у Реми появилось ощущение, будто он путешествует по какой-то чужой стране. А случись что — как найти дорогу обратно, на проспект Моцарта? «Я могу!» — вспомнилось ему. Но если это всего лишь слова? Нечто вроде талисмана? Однако целитель, похоже, был необычайно уверен в себе, в своих силах.

Такси сделало поворот и остановилось: кладбище Пер-Лашез. И почему это воображение Реми рисовало мрачную, неприветливую картину? На самом деле он увидел открытые чугунные ворота, газоны, хризантемы вдоль дорожек, и всюду чувствовалось присутствие города, его дыхание, всюду проникал чуть приглушенный шум его жизни. «Я могу!» — вновь сказал себе Реми. Он расплатился с таксистом, пересек улицу и вошел в темноватый, тесный цветочный магазинчик — приземистый, с черепичной кровлей, он напоминал маленький деревянный домик. Реми купил букет гвоздик, но, выйдя из магазинчика, пожалел об этом: с букетом у него, должно быть, дурацкий вид, как у жениха. Однако никто не обращал на него никакого внимания. Какой-то человек сгребал в кучу опавшие листья. Реми вошел на территорию кладбища, пытаясь оживить свои детские впечатления. Вот эта аллея — ровная, похожая на дорогу… Нет, все-таки не получается вспомнить, та или не та. Что же теперь делать? Реми растерянно стоял с букетом в руках, точно гость, безнадежно опоздавший на званый вечер. Из какого-то здания вышла дама в черном, и Реми прочел надпись на табличке у входа: «Похоронное бюро». Здесь наверняка кто-нибудь поможет. Реми толкнул дверь, вошел и спросил, напустив на себя суровость и деловитость:

— Скажите, пожалуйста, где находится семейное погребение Окто?

Служащий взглянул на гвоздики и перевел взгляд на Реми: — Вас интересует местонахождение могилы?

— Да, конечно, — нервно ответил Реми.

— Как точно пишется фамилия?

— Начинается на «о», дальше — «к», «т»…

— Достаточно, достаточно… Сейчас посмотрим…

Служащий порылся в регистрационных журналах, раскрыл толстую книгу учета и принялся водить пальцем по страницам:

— Так, на «о» — Оброн… Олер… А, вот, нашел: Окто Луиза-Анжела… седьмой участок, могила номер…

Он поднялся и, протянув руку к окну, сказал:

— До нее дойти очень просто, вот смотрите: видите вон ту аллею… нет, не главную, а вот эту, что прямо перед нами? Пойдете по ней до Узкой аллеи — она будет справа. И там сразу, с левой стороны, будет могила, пятая по счету.

— Спасибо, — пробормотал Реми. — Но… простите, вы, кажется, сказали: «Окто Луиза-Анжела»?

Служащий склонился над книгой и подчеркнул ногтем фамилию:

— Именно так: Окто Луиза-Анжела… Что, неверно?

— Нет-нет, все верно, это моя бабушка… А… дальше?

— В каком смысле?

— Ну, дальше там стоит еще какое-нибудь имя?

— Нет, после этого захоронений не было. А еще дальше — уже совсем другое семейное погребение: Отман.

— Вы, наверное, ошибаетесь. Там обязательно должно быть еще одно имя: Вобрэ. Женевьева Вобрэ… Она была похоронена несколько дней спустя, в той же могиле… Тридцатого мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Служащий терпеливо перечел записи и извинился:

— Увы, ничего нет… До этого есть Окто Эжен-Эмиль…

— Правильно, это дедушка… Но как же так? Да нет, наверняка по ошибке или по забывчивости не внесли…

Реми положил букет и перчатки на стойку и, обойдя стол, прочел сам: «Окто Луиза-Анжела»…

— Мы можем легко проверить, — заметил служащий. — Надо просто посмотреть журнал регистрации дат.

— Будьте так любезны.

— Какое число вы назвали?

— Тридцатое мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Служащий положил на книгу с именами огромный том и начал его листать. Реми судорожно сплетал и расплетал пальцы; дрожащим голосом он добавил:

— Госпожа Вобрэ Женевьева-Мари, урожденная Окто.

— Нет, ничего нет, — сказал служащий. — Взгляните сами!.. Вот, тридцатого мая такого имени нет. Может быть, у вас есть другое семейное погребение?

— Есть, возле Шатору, в Мен-Алене.

— Ну тогда все ясно: вы просто перепутали.

— Я не мог ничего перепутать. Там, в провинции, похоронены родственники по отцовской линии. А моя мать покоится здесь — это совершенно точно.

— А вы присутствовали на похоронах?

— Нет, я тогда болел, но позже был на могиле.

— Даже не знаю, что и сказать. Все записи вы своими глазами видели… Так вы все же пойдете?.. Не забудьте: справа будет Узкая аллея… А перчатки-то ваши? Возьмите…

Реми шел по аллее, среди могил. То тут, то там у надгробных плит он видел людей. Везучие! Им есть куда прийти и поклониться праху своих близких. А куда идти ему?.. И все-таки он был уверен — его привозили именно на это кладбище. Да и с какой стати похоронили бы мать где-нибудь еще? Однако регистрационные книги… Это серьезные документы, и с ними приходится считаться. Справа открылся поворот на Узкую аллею. Реми миновал одну за другой могилы; пятая — так, кажется, сказал служащий? Вот и она: скромная плита с полу стершейся надписью «Погребение Окто». Слезы застлали Реми глаза. Кто на самом деле лежит под этой плитой? У кого спросить? Ведь все, все лгали ему. И почему именно сегодня так по-праздничному ярко светит солнце? Будь сегодня такой же пасмурный день, как тогда, много лет назад, Реми, возможно, узнал бы могилу и вспомнил бы какую-нибудь врезавшуюся в память, но затем забытую деталь. Однако это облупившееся надгробие, на котором плясала тень кипариса, ни о чем ему не напоминало. Никакой зацепки не давали и фамилии на соседних плитах: Грелло… Альдбер… Жуссом… Реми огляделся: где же, на какой могиле, на каком кладбище оставить ему свой сыновний букет? Слезы катились по его щекам, и не было сил пошевелиться. Зачем стремиться к чему-то, если судьба все равно без конца зло смеется над ним? В какой-то миг благодаря целителю он обрел веру… но исцеленные ноги привели его сюда, и теперь он стоит перед этой странной плитой. Другой на его месте, конечно же, нашел бы могилу своей матери, а он… Нет, видно, он обречен на несчастья, возникающие из ничего, на нелепую жизнь, на редкостные испытания. И бесполезно защищаться от такой судьбы!

Кто-то показался в аллее, и Реми повернул обратно. Никто, никто ничего ему не объяснит. Раймонда? Но она служит в доме всего пять лет. Клементина?.. Вечно сварливая, вечно никому не верит, мнительная сверх всякой меры, способная услышать упрек или насмешку в самых безобидных словах. Дядя Робер? Но он только посмеется и отделается шуточками. Ни для кого в семье мама уже ничего не значит; о ней давно уже забыли. Реми подумал об отце — тот ведь до сих пор носит траур. Но что ему сказать? О чем спросить? Да и любил ли он вообще маму? Реми почувствовал всю чудовищность такого вопроса, и все же… Отец — холодный, педантичный, неразговорчивый человек, способен ли он любить хоть кого-нибудь? Он редко вспоминал о смерти мамы, а если и вспоминал, то всегда говорил: «Твоя несчастная мать», — и никогда не называл ее по имени. Однако голос у него при этом менялся и как-то дрожал от горя. Реми остановился. От горя ли? Ведь это всего лишь предположение. Хотя отец, по крайней мере, не был равнодушен, скорее сожалел о чем-то, словно мама умерла, а он не успел с ней помириться после какой-то серьезной ссоры… Адриен, конечно, тоже ничего не скажет — он хорошо вышколен и не станет болтать о семейных тайнах своих хозяев. Все ясно. Реми остался один. Осиротел вторично. «Это мой крест, — горько сказал он сам себе. — Это моя доля. И она в пределах моих сил. Я могу выдержать. Я могу». Реми почувствовал, как в нем вскипает глухая ненависть ко всему живому, радостному, благополучному. Опустив взгляд, он заметил, что все еще держит в руках букет, который забыл положить на могилу. Реми швырнул его к подножию какого-то помпезного надгробия в виде храма, на цоколе которого золотыми буквами было написано:

Огюст Пьянуа. 1875–1935. Кавалер ордена Почетного легиона. Удостоен Знака отличия по Народному просвещению. Он был хорошим супругом и отцом. Вечно скорбим.

Реми хотел бы, чтобы его букет бомбой взорвался на этом кладбище, чтобы взлетели на воздух кресты, гробы, останки, регистрационные книги, покой и безмолвие. Он уходил прочь, прижав руки к груди: ему было трудно дышать. Все тот же служащий, прощаясь, отсалютовал ему, приставив два пальца к козырьку кепи. Возможно, он был не слишком серьезен, но Реми и так никто не принимал всерьез. Реми узнал улицу, по которой совсем недавно ехало в гору его такси, это улица Рокетт — так гласила табличка на стене дома. Окутанная голубоватой дымкой, улица сбегала вниз, к водовороту людей, звуков, автомобилей — к водовороту жизни, — и Реми вновь остановился. Рядом, за столиком маленького кафе, что-то обсуждали два работника похоронного бюро. Реми вошел в кафе, облокотился на стойку и крикнул:

— Один коньяк!

Никто не удивился его заказу, отчего Реми почувствовал смутное облегчение. Те двое, потягивая белое вино, говорили о предстоящей забастовке. Коньяк оказался терпким, обжигал горло, и Реми вспомнил историю о халифе, который тайно, никем не узнанный, уходил по ночам из дворца и развлекался в самых сомнительных заведениях. Неужели и ему, Реми, надо ходить на кладбище скрываясь от всех, по ночам? В нем опять зашевелился гнев; Реми бросил на стойку банкноту и, оставив недопитый коньяк, вновь очутился на улице, а в голове его по-прежнему вертелся все тот же проклятый вопрос: «Что было со мной тогда, когда умерла мама?» И по-прежнему он не мог ничего вспомнить. Да, он тогда заболел; ему сказали, что мама уехала, а немного погодя сказали, что она больше не вернется, потому что умерла, но умирать совсем не больно и не страшно — просто надолго-надолго засыпаешь. Все умирают, даже маленькие дети, когда они вырастают и становятся большими и старенькими, как бабушка. Бабушка тоже надолго уснула, за несколько дней до мамы. И теперь они обе на небе и смотрят оттуда на своего маленького Реми. Так Клементина утешала Реми, а сама при этом плакала. Реми становилось страшно, и сколько раз ночами — как такое забудешь? — он внезапно просыпался, ибо в соседней комнате ему слышались мамины шаги. Только потом Клементина объяснила ему, что мама скончалась от смертельного приступа аппендицита… Тем не менее целитель прав. Не из-за маминой смерти Реми обезножел. Но тогда из-за чего? Из-за чего же? Плохая наследственность? Но у них в роду все были крепки духом и телом… А может, родственники с маминой стороны? Ведь, в сущности, Реми о них почти ничего не знает… Ему ничего не известно о бабушке и дедушке по материнской линии… Да он и о маме ничего толком не знает… ничего!

Реми брел по узкому тротуару, забитому выставленными прямо на улице товарами. У него вызывал отвращение этот перенаселенный квартал, где из каждой двери прохожего обдает одним и тем же запахом нищеты. Но почему, почему он заболел?.. Если не от тоски и горя, то от чего?.. Отец частенько говорил ему: «Бедный мой Реми, ты рассуждаешь как ребенок!» Что ж, теперь Реми рассуждает как взрослый. Паралич не мог возникнуть из ничего, просто так, без причины. Конечно, легче всего считать, что Реми лишь симулировал болезнь. Но здесь должна быть другая причина — какая же? Привязавшаяся к нему шавка обнюхивала ботинки, и Реми отпихнул ее ногой. По всей вероятности, маму похоронили не на кладбище Пер-Лашез, а где-нибудь еще. Но почему? Ведь семейное погребение Окто находится именно на этом кладбище! Может быть, потому, что перед смертью мама завещала похоронить себя в той могиле, куда когда-нибудь сойдет и ее муж? Вполне возможно…

— А ну пошел вон!

Фокстерьер, ворча, приотстал, однако Реми почти сразу же почувствовал, как пес следует за ним по пятам. Реми попытался сдержать ярость: глупо ведь злиться из-за такого пустяка! Конечно, после стольких лет болезни он стал раздражительным, но теперь-то он выздоровел, сомнений нет… Итак, маму похоронили где-то еще, однако в разговорах с Реми все по-прежнему упоминают именно Пер-Лашез — видимо, хотят избежать тягостных и ненужных объяснений. Вот правдоподобное объяснение этого обмана. Реми сжал кулаки, ему захотелось схватить палку, камень — что-нибудь — и прибить проклятую собаку. Он рывком обернулся, в глазах его сверкнула ярость. Фокстерьер отскочил в сторону, прямо на проезжую часть, но прыгнуть обратно на тротуар уже не успел. Реми услышал, как взвизгнули тормоза, машина дважды подскочила на чем-то мягком и умчалась.

— Готов! Сам виноват! — сказал кто-то.

Тут же собралась небольшая толпа зевак: они, встав кругом, рассматривали что-то на дороге. Реми прислонился к столбику у какого-то крытого входа. Ему тоже хотелось бы взглянуть, но стало трудно дышать: шею будто сдавил туго завязанный галстук; ноги задрожали, как в тот первый день, когда он пошел сам. Голова на миг закружилась, все мысли разом исчезли, осталась лишь одна: домой, домой! Вновь оказаться дома, в тишине и покое, за узорчатыми решетками и крепкими засовами… Обессилев, нетвердо ступая на ватных ногах, Реми сделал несколько шагов.

— Такси!

— Вам плохо? — спросил таксист.

— Пустяки. Голова немного закружилась.

Ветерок бил в окошко такси и трепал светлую челку Реми. Дурнота постепенно прошла. Реми застыл неподвижно, уронив руки на сиденье, с полуоткрытым ртом… Могила не отыскалась… Собаку раздавили… Он уже не вполне отчетливо осознавал происходящее, но ощущал некую тайную связь между всеми событиями. Не надо, не надо было никуда ходить… Во рту все еще чувствовался отвратительный вкус спиртного. Реми медленно расстегнул ворот рубашки, уловил за окном свежее дыхание Сены. Здесь, возле реки, было прохладнее и как-то просторнее. Да, в деревне, в провинции ему будет лучше; надо отправляться туда как можно скорее и до самого отъезда постараться ни о чем не думать. Реми приподнялся на локте и увидел незнакомый город: за окном сновали прохожие, лентой тянулись лавки букинистов, мелькали парочки, кафе, в которых ровесники Реми о чем-то спорили — весь этот запретный мир, исчезающий словно сон; а чей-то голос все бормотал; «Сам виноват… Сам виноват…» Реми вытер вспотевшие ладони о брюки. И что это ему взбрело в голову? Подумаешь, какой-то пес. Такси затормозило; Реми, услышав, как колеса заскрипели на щебенке, побледнел и выглянул из окна… А вот и дом — большой, погруженный в тишину, с решетчатой оградой. Реми вернулся.

— Ну как, полегче? — спросил таксист.

— Да, спасибо, — буркнул Реми. — Сдачу оставьте себе… Как унизительно расплачиваться, считать мелочь. Реми пока не научился распоряжаться деньгами и не собирался учиться. Он вошел через дверку рядом с воротами — каждый вечер в девять ее запирала Клементина. Во дворе стоял дядин автомобиль, «ситроен», а рядом — большой бежевый «хочкис»: значит, отец уже дома.

В гараже работал Адриен; он поднял глаза, улыбнулся и показал Реми испачканные руки:

— Простите, господин Реми, что у меня такой вид… Ну что, хорошо прогулялись?

— Да, в общем… устал немного.

— Еще бы! С непривычки-то…

Юноша поневоле залюбовался Адриеном: широкие плечи, ладная фигура, как влитые сидят на нем спортивные брюки для верховой езды и краги. Сколько ему? Самое большее тридцать пять. Приятное, добродушное лицо простого человека, которому не нужно решать мучительные проблемы. Реми подошел поближе. Ему и в голову никогда не приходило, что у Адриена может быть какая-то своя жизнь. Ведь он всего-навсего шофер, приложение к машине, часть ее. С ним здоровались не глядя, с ним говорили думая о чем-то другом — так можно было бы говорить перед телефонным аппаратом. Вот она, фамильная спесь Вобрэ! Даже удивительно, что Раймонде удалось снискать их расположение. Реми хотел было сказать Адриену что-нибудь приятное, но не хватило духу оторваться от собственных забот. Как-нибудь потом! А сейчас надо как можно скорее разобраться в своих делах… И Реми отошел, сцепив руки за спиной и ссутулившись. Скажи ему кто, что так он похож на отца, Реми не на шутку рассердился бы. В передней он наткнулся на чемодан. Как? Уже пора ехать? Из гостиной показался дядя, он вытирал платком шею и тяжело дышал.

— А, вот и ты! — обратился он к Реми. — Поторапливайся… Мне надо всех вас отвезти.

— Куда?

— Как куда? В Мен-Ален. Много вещей не набирай — мне не очень-то хочется еле-еле тащиться туда.

— Дядя, вы, кажется, чем-то недовольны?

— Да все из-за твоего отца! Еще одна его дурацкая затея. А ведь я ему говорил, что не надо, все разложил по полочкам… Но мой уважаемый братец, похоже, предпочитает жить своим умом. Ну и прекрасно! Пусть ткнется мордой в стол, если ему так нравится. Но только, чур, без меня.

— А он не поедет с нами?

— Откуда я знаю? Господин Вобрэ изволит капризничать. Твой папенька, Реми, — редкий экземпляр. Он хотел было запретить мне съездить в Тулузу, на встречу с Ришаром, экспертом… Ты, конечно, пока не в курсе всех дел… Впрочем, стиль тебе понятен… А теперь пошевеливайся! Мое дело — доставить в имение всех домочадцев.

— А как же… отец?

— Ох, до чего ты мне надоел… Иди да спроси его сам.

— Да, но я же… я хотел бы на праздник Всех святых быть здесь, в Париже.

Дядя Робер нетерпеливо щелкнул пальцами и проворчал:

— Потом, потом. Вот вернемся из имения — тогда и сходишь на Пер-Лашез… Давай, собирайся, и поживее! Учти: после обеда отправляемся.

Реми поднялся в свою комнату, сел на кровать. На сей раз он почувствовал себя совершенно разбитым. Тем хуже — пусть-ка подождут его. Реми лег навзничь. Значит, все правда, и мама действительно похоронена на кладбище Пер-Лашез. Пусть так, но это еще не самое страшное. Случилось кое-что пострашнее, и намного. Кое-что чудовищное. Реми смежил веки, и перед глазами вновь встала улица…

— Реми?.. Можно к вам?

Как будто Раймонда не привыкла входить к нему без разрешения! Впрочем, она и так вошла. Реми слышал, как она приблизилась к кровати.

— Реми, мальчик мой, что с вами?.. Нам ведь скоро уезжать… Вставайте-ка, лентяй!

Но она тут же иначе, серьезнее и одновременно мягче, спросила:

— Реми, вам плохо? Вас так долго не было! Я уже начала беспокоиться… Ответьте же, что с вами?

Он отвернулся к стене и прошептал:

— Если вам так интересно… Я убил собаку… Ну, теперь вы довольны?

III.

Затылок дяди Робера был похож на двойной восковой валик, а в зеркальце заднего вида отражался его глаз — один, точно на картине футуриста, но необычайно подвижный: несколько секунд он следил за дорогой, а затем, полуприкрытый тяжелым веком, менял направление взгляда. Реми знал, на что косится этот глаз. Раймонда, вероятно, тоже знала, поскольку время от времени одергивала юбку. Реми откинулся на сиденье, попытался прогнать все мысли и подремать. Но почему Раймонда согласилась сесть впереди? Потому что дядя властно усадил ее подле себя? С другой стороны, она и сама нисколько не возражала… Эти бесстрастные, замкнутые лица — поди узнай, что за ними. Обман начинается уже с оболочки, с наружности, а там, внутри, — непонятная, недоступная сущность. Как все было просто тогда, раньше! В доме был Отец — не слишком веселый, но зато он приносил подарки, и на кровать Реми игрушки сыпались так, словно каждое утро было рождественским. А еще были Гувернантка, Старая Служанка и Шофер — и все обслуживали больного, все существовали только ради него. А что они делали, когда уходили из комнаты Реми? Долгое время он не задумывался над этим. Ему смутно казалось, что они просто исчезают подобно куклам-марионеткам, уложенным в коробку. Реми не желал мучиться из-за них, а ему была бы мучительна мысль о том, что Раймонда, Адриен или даже Клементина живут какой-то своей жизнью, личной, скрытой от его, Реми, глаз. И вот теперь он понял, что ошибался, что каждый из них обладает собственным миром, куда вход ему заказан. И он, Реми, оказался посторонним. Что толку, что он может ходить? В результате ему открылось, какие вокруг замкнутые, неприступные люди, чьи лица и глаза служат лишь прикрытием. К ним не пробиться! Реми вздохнул.

— Реми, тебе надо бы перекусить.

— Спасибо, не хочу.

Что за идиотская деревенская привычка есть в дороге! Уж не нарочно ли Клементина изводит его? И почему она вроде как и не замечает дядиных ухищрений? Почему?.. Эти «почему» липнут к Реми со всех сторон, словно летающие ранней осенью паутинки. И ни на один вопрос нет ответа. Почему погибла собака? Хорошо, пускай она сильно испугалась — так считает Раймонда, так считают здравомыслящие люди, которые боятся рассуждать дальше. Но чего так испугалась собака? Почему она отскочила на проезжую часть, точно ее толкнуло что-то невидимое? Впрочем, возражать реалистам бесполезно: до истины все равно никогда не добраться… Дорога бежала до самого горизонта, капот то и дело, точно водорез, срывал справа и слева накипь рыжеватой лесной поросли, со свистом рассекая мешанину веток. Реми нравилась такая лихость. Он нередко мечтал о том, чтобы стать роботом, чтобы умные механизмы защищали его тело и были бы его составной частью. Зачем нужны руки, ноги — эти слабые, некрасивые конечности, ведь они человеку только в тягость, только приковывают его к земле. Иногда Реми просил принести ему в комнату спортивные журналы и с недоумением рассматривал бегунов, пловцов, боксеров… На снимках их всегда окружали женщины: они протягивали спортсменам букеты и подставляли лица для поцелуев, а к ним склонялись потные рожи, готовые, казалось, укусить, разорвать на кусочки…

Реми посмотрел на Раймонду, на изящную ямочку на затылке и шею, где развевались на встречном ветру тончайшие, легче пуха, волоски. Перевел взгляд на дядю: его руки — большие, тяжелые пальцы с крупными ногтями — словно ласкали руль. Стрелка спидометра дрожала на отметке 110, поблескивая в странном фосфоресцирующем свете. Можно было подумать, что она показывала не скорость автомобиля, а энергию исходящих от дяди флюидов, его бьющую через край жизненную силу, волнение его горячей крови. Реми верил в невидимое излучение всего сущего, он ощущал его по-кошачьи тонким чутьем. Лежа в постели, парализованный, он улавливал дух дома: как грустят пустые комнаты на первом этаже, как опадают лепестки с цветов, стоявших в вазах в гостиной. Вечерами, когда было распахнуто окно во двор, Реми осторожно осваивался на почти величественном просторе проспекта, потихоньку продвигаясь вперед в тени деревьев… Замечал ли его кто-нибудь? Нет, его нельзя было увидеть, ведь он лежал дома, в постели; однако вопреки всему какая-то частица его оказывалась снаружи — а иначе откуда бы он узнал однажды, что в углу одного из гаражей находятся двое?.. Служанка семейства Ружьер… Немного погодя застучали, удаляясь, ее быстрые каблучки… Чуть дальше Реми обнаружил сад доктора Мартинона… ветер трепал занавеску… пахло мягкой, теплой землей и влажными листьями; у фонарей кружились майские жуки и мотыльки. А еще дальше… Реми мог бы, конечно, уйти и дальше, но он опасался порвать некую нить, невероятно тонкую и натянутую, что соединяла его уже дремавшее тело с двойником-невидимкой, предпринявшим вылазку в мир людей. И он возвращался, одним махом перескочив через стену. Реми был уверен: отцу недоставало энергии, как, впрочем, и воображения. В отличие от него Клементина была окружена каким-то слегка даже зловещим ореолом траура и горьких воспоминаний; в кухне или в столовой она, казалось, растворяется, точно капля туши в воде. С дядей все обстояло сложнее… Он буквально впитывал в себя окружающую жизнь. На него волей-неволей приходилось обращать внимание, и почти закономерно появлялось отвращение к его движениям, к его голосу, к тому, как он пыхтит или щелкает суставами пальцев, сжимая руки… Неужели он принадлежит к роду Вобрэ? Невероятно! А он к тому же любил повторять, состроив гримасу: «Я, как истинный Вобрэ…» — с одной-единственной целью: посмотреть, как брат опустит голову. Реми разглядывал широкую дядину спину, сильно придавившую слишком узкое для нее сиденье. А в зеркальце отражался все тот же тяжелый неподвижный взгляд, будто дядя чего-то остерегался, почуяв сзади угрозу… За окном мелькали города: Этамп… Орлеан… затем — Ламот-Беврон… И, насколько хватал глаз, простиралась область Солоны Раймонда дремала; Клементина чистила апельсин; Реми смотрел на дядю. Внезапно урчание мотора стихло, и машина, прижавшись к правой обочине, катила уже по инерции.

— Остановимся? — спросил Реми.

— Да, — ответил дядя Робер. — Я весь задеревенел.

Автомобиль остановился под деревьями, возле пустынного перекрестка. Дядя Робер первым вышел из машины, закурил сигару.

— Ну что, сынок, не хочешь ли размяться? — спросил он.

Реми в бешенстве хлопнул дверцей: он терпеть не мог подобной развязности. Дорога слева, вся в рытвинах, вела к небольшой рощице, над которой кружились вороны. Справа виднелся пруд; высокое светлое небо было полно неизъяснимой грусти. Реми, присоединившись к дяде, немного прошелся.

— Как самочувствие? — спросил дядя.

— Нормально… вполне.

— Да, растили бы тебя иначе — глядишь, давно бы уже ходил. А то носились с тобой как курица с яйцом: «А этого не хочешь? А то подать?» Можно подумать, им удовольствие доставляло делать из тебя беспомощного неумеху. Надо было мне тобой заняться… Да вот только папаша твой, сам знаешь… Вечно тянет, все делает наполовину. Совершенный идиотизм! Нужно просто верить в жизнь.

Дядя схватил Реми за локоть и сжал так, что стало больно.

— Ты должен верить в жизнь, понял?

Понизив голос, он отвел Реми подальше от машины.

— Между нами говоря, дружок, ты ведь немножечко прикидывался?

— Как это?

— Да так. Я не из тех, кто запросто принимает на веру что угодно. Если бы у тебя на самом деле парализовало ноги, то этот субъект с чудной фамилией… как бишь его?.. Безбожьен… так вот, он мог бы до второго пришествия тебя щекотать и руками водить, а результат был бы нулевой.

— На что вы намекаете?!

— Да ни на что! «Намекаете!» — опять эта театральность.

И дядя Робер внезапно издал легкий смешок.

— Как ты всегда любил, чтобы тебя баловали! Чтобы с тобой постоянно возились. А если вдруг рядом не оказывалось юбки, за которую можно уцепиться, то начиналось хныканье. Вот и получилось, что когда ты потерял мать… Да-да, знаю, ты скажешь, что заболел раньше, чем узнал… Вот чего я никак не могу понять.

Реми смотрел на перекресток, на пруд. Он и сам не мог этого понять. И целитель не мог. Видимо, никто этого так и не понял. Реми поднял глаза на дядю.

— Даю вам честное слово — я тогда действительно не мог ходить.

— Ладно, ладно — «честное слово». Я только хотел, чтобы ты знал: я не такой простак, как может показаться. Больше того — буду откровенен с тобой до конца, — у меня и насчет отца твоего есть кое-какие подозрения. Он ведь тоже, хоть с виду и незаметно, поддерживал в тебе болезнь. И это его чертовски устраивало; он этим ловко пользовался, чтобы затушить любой наш спор. Как только я хотел предложить что-то или потребовать счета, он тут же прикидывался подавленным, несчастным и отвечал: «Потом поговорим… У меня сейчас другим голова занята… Бедный малыш!.. Надо пригласить другого врача…» И мне оставалось лишь заткнуться, дабы не выглядеть бессердечным делягой… В результате мы все скоро по миру пойдем. Все, кроме меня, поскольку, смею заметить, я все же предпринял кое-какие меры предосторожности.

Реми почувствовал, что бледнеет. «Ненавижу его, ненавижу! До чего же он отвратителен! Ненавижу его!» Реми резко повернулся и заспешил к автомобилю.

Раймонда уже сидела на прежнем месте. Клементина ждала, стоя у открытой дверцы. Какое у нее морщинистое лицо, но глазки живые, внимательно следящие за всем и всеми. Клементина переводила взгляд с одного на другого, и взгляд этот был проницательный, насмешливый, чуть ли не веселый. Когда дядя Робер сел за руль, отчего заскрипели рессоры, Клементина скривила беззубый рот и затем последней проворно заняла свое место и высохшей рукой пощупала запястье Реми.

— Я же здоров, — проворчал Реми.

Однако приходилось признать, что дядя Робер отчасти прав. Реми всегда окружали юбки: мама, Клементина, Раймонда… Стоило ему кашлянуть, как на лоб тут же ложилась чья-то ладонь и чей-то голос шептал: «Тише, мальчик мой». С одной стороны, он властвовал над всеми, с другой — все властвовали над ним. Если начистоту, то ему в самом деле нравилось, когда его касались женские руки. Сколько раз он делал вид, что ему дурно, лишь бы услышать возле себя тихое шуршание платья и корсажа, нежный голос, который шепчет: «Мальчик мой!» Как было хорошо засыпать в молчаливом окружении этих лиц, полных любви и заботы. И, пожалуй, больше всего любви и заботы можно было видеть на лице Клементины. Оно склонялось над Реми всякий раз, когда он засыпал, просыпался или был в полудреме… Застывшее морщинистое лицо, какое-то отупевшее от любви. Но как только старушка чувствовала, что на нее смотрят, она вновь становилась колкой, резкой, деспотичной.

Реми закрыл глаза и отдался на волю машины, которая мерно укачивала его. Если честно, разве не был он сам отчасти виноват в своем параличе? Сложный вопрос. Ведь по-настоящему у него ноги не отнимались — просто он всегда был уверен, что ни стоять, ни ходить не может. Когда Реми пробовали поставить на ноги, то в голове у него начинался какой-то шум, все вокруг плыло, и он бессильно повисал на плечах тех, кто его поддерживал. Должно быть, вот так же, в полуобморочном состоянии, падали на руки палачей приговоренные к смерти. Все изменилось лишь после того, как на него взглянул этот здоровяк Безбожьен… «А что, если мне только захотеть, только захотеть и все вспомнить…» Его охватило странное чувство, словно ему стало страшно… страшно вспомнить. Он уже не решался посмотреть на свое прошлое, как не отважился бы один идти в темноте. Его мгновенно сковывало от ужаса и ощущения опасности… Горло сжималось, дыхание перехватывало. И все-таки — теперь он это прекрасно понимал — его всегда манило это неизвестное прошлое, похожее на бесконечный туннель. Никогда Реми не осмелится погрузиться в этот безмолвный жутковатый мир, полный бед.

Клементина, сочтя его спящим, накинула ему на ноги плед, который Реми яростно сбросил.

— Да оставьте же меня в покое, в конце концов! Ни минуты не дают побыть наедине с собой!

Реми попытался было восстановить прерванный ход мыслей, но ничего не получалось, и он в гневе вперил взгляд в дядин затылок. Один, совсем один! Впрочем, как и всегда. Его баловали, лелеяли, холили, точно редкого зверька. И никто ни разу не задался вопросом: а кто он, Реми? Чего он действительно хочет?

— За пять часов двадцать минут добрались, — сообщил дядя Робер. — Средняя скорость — восемьдесят в час.

Дядя сбросил газ, и Раймонда, похоже, смогла расслабиться. Она попудрилась и, обернувшись, улыбнулась Реми. Он понял: всю дорогу ей было страшно. У нее и сейчас еще были слегка осоловелые глаза, словно она приняла сильнодействующее лекарство. Она, наверное, не любительница быстрой езды и острых ощущений. Разглядывая ее профиль, Реми обратил внимание на начавший заплывать подбородок. «Ей надо бы есть поменьше». Однако на него посматривала Клементина, и Реми, отвернувшись, узнал за окном лес, окружавший имение. Машина ехала вдоль стены парка, ощетинившейся осколками стекла. Семейство Вобрэ чувствовало себя спокойно лишь под защитой решеток, стен, засовов. Может быть, хотелось скрыть от посторонних глаз немощность Реми? Но ведь от имения, окруженного громадным парком, до ближайших домов и так почти километр. К тому же там, в деревне, ни для кого не секрет, что Реми… А забавно было бы прогуляться в деревню. То-то все подивились бы на чудо!.. Клементина порылась в корзинке — в дороге корзинка служила ей сумочкой — и достала огромный ключ. Машина остановилась перед решетчатыми воротами, украшенными величественным литьем. За ними тянулась большая и очень темная аллея, лишь кое-где пробивались тонкие солнечные лучики. В конце аллеи серел фасад имения.

— Дай мне, — сказал Реми.

Он хотел сам открыть ворота. Однако петли заржавели, и Реми тщетно что было сил нажимал на створки. Из машины вышел дядя Робер.

— Ну-ка, цыпленок, посторонись.

Под его напором решетка поддалась, и дядя неторопливо вновь сел за руль.

— Я пойду пешком, — сказал Реми.

Машина уехала вперед, а Реми с величайшим удовольствием пошел следом по траве у обочины. Что бы там ни было, а приятно шагать вот так — ведь это впервые!.. По пути Реми сорвал и пожевал какой-то желтенький цветок, он даже не знал, что это за цветок. Впрочем, он не знал и как называются деревья вокруг и едва вспомнил бы, какие на них поют птицы. Со всех сторон его окружал густой молодой лес, и Реми чувствовал, как дышит жизнь в траве, в листве, в каждой букашке. Да он и сам походил на дикое растение, на которое подействовали таинственные силы. Возможно, придется оборвать эту связь, чтобы стать таким, как все, — обыкновенным человеком с трезвой головой и крепкими руками. Реми задумчиво посмотрел на свои длинные гибкие пальцы: бывало, перед грозой в них кололо так, словно кто-то вонзал тысячи иголок. И у мамы были такие же руки… Реми вздохнул, вспомнил, что он твердо решил осмотреть дом. Дядя Робер силился открыть входную дверь — должно быть, деревянные части разбухли. Дядя вошел первым, за ним — Раймонда. Реми увидел, как ему с верхней ступени крыльца помахала Клементина, но вот и она скрылась в доме, и вскоре на первом этаже распахнулись, ударившись о стены, решетчатые ставни. Что осталось в памяти Реми от прежней жизни здесь? Он помнил, как трепетала листва и стрекотали сороки, когда его коляску катили в первую появившуюся тень, где Реми, запрокинув голову, спал легким послеполуденным сном до той поры, пока косые солнечные лучи не пробьются сквозь листву и не коснутся его лица. Так однообразно проходили дни. По утрам Реми играл, лежа в постели. Как же не стыдиться теперь, что столько времени растрачено понапрасну! Днем Реми дремал, а Клементина, устроившись рядом с вязанием, отгоняла платком мух и ос. Вечером в комнате Реми растапливали жаркий камин, поскольку дом был сырой, и Раймонда приносила колоду карт. «Тогда я все равно что не жил», — подумал Реми.

Он поднялся по замшелым ступеням крыльца и вошел в холл. Узнал оленьи рога на стенах, плиточное покрытие в шахматную клетку, величественную лестницу из двух пролетов с каменными перилами, лестничную площадку второго этажа, нависающую над холлом, и, самое главное, узнал запах — этот запах подземелья, сырого дерева и перезрелых фруктов. Рядом послышались дядины шаги и восклицания Раймонды.

— Взгляните-ка! Стол весь заплесневел… Да и обои тоже… Вы только посмотрите!

Реми молча пересек холл и начал подниматься по лестнице. Перила оказались ледяными, подошвы Реми оставляли след в пыли. Над ним еще властвовала какая-то плотная тень, его охватило смешанное чувство тревоги, любопытства и заброшенности. Вот и второй этаж. Реми увидел три двери: первая вела в его комнату, а следующие две — в комнаты отца и мамы. По другую сторону лестничной площадки были комнаты дяди и Раймонды, а также комната для гостей, которая всегда пустовала. У семейства Вобрэ некому было гостить. Реми приблизился к перилам, возвышающимся над холлом. Внизу, под ним, прошла Клементина. Направившись к входной двери, она дважды позвала: «Реми… Реми…» Он смотрел вниз, на плитки: они слабо мерцали, точно вода в колодце. Слегка наклонясь, Реми разглядел свое отражение, и на плечи его навалилась мрачно-торжественная тишина. Он в испуге отпрянул. Какая пустота разверзлась перед ним! Реми показалось, что нечто подобное он уже испытывал… Да-да, совершенно точно… Он наклонился; что-то стучало в темноте — маятник стенных часов… Но нет, ему, должно быть, все это почудилось: никакого маятника нет и ничто не нарушает мрачную тишину дома. Надо обязательно раскрыть, распахнуть все настежь, впустить сюда воздух и свет, изгнать это запустение и тишину. Реми поспешил в свою комнату, распахнул ставни. На нижней ступеньке крыльца стояла Клементина — она подняла голову, помахала сухонькой рукой.

— Как ты меня напугал… Сейчас же спускайся… Комнатами я займусь позже.

Итак, все в порядке! Реми еще раз окинул взглядом свою комнату. И как это он раньше мог быть доволен такой убогой обстановкой: вздувшиеся обои, узкая маленькая кровать с непомерно большой красной периной, засиженное мухами зеркало, на потолке возле окна — большое желтоватое пятно. Воздух в комнате стоял холодный и какой-то липкий. Реми впервые подумал о том, что когда-нибудь он станет хозяином и сможет продать имение. Он вздохнул глубже, закурил сигарету и вышел из комнаты. Где-то внизу бранился дядя Робер.

— Ну конечно, что-то сломалось, — говорила Клементина.

— «Сломалось!» Помолчали бы лучше! Наверняка все дело в этом чертовом счетчике. Ну и системка, черт возьми! Братец, видите ли, экономит!

Реми пощелкал выключателем на лестничной площадке — лампы не зажигались. Ну и ладно! Реми проскользнул в мамину комнату, приотворил ставни. Сигарета дрожала у него в пальцах. Надо было бросить ее, а потом уже входить. Теперь же получилось, что он вроде как оскорбил память о покойной. Да и что сказали бы остальные, если бы заметили… Мама… Эти стены помнят ее живой… Реми медленно прошелся по комнате. С тех пор он ни разу сюда не заходил и мало-помалу забыл ее. Впрочем, ничего особо интересного здесь не было: кровать, шкаф, два кресла, секретер, каминные часы — и всюду пахнет плесенью; время от времени слышалось потрескивание — в сердцевине деревянных балок трудились черви. Черви… Реми провел рукой по лбу, откинул назад челку. Ему показалось, что он здесь всего-навсего гость, прохожий, посторонний. От мамы не осталось и следа. Ее комнату забросили. Вот так. Все кончено. Ждать больше нечего. Прошлому осталось только молчать.

Реми сел за секретер, за которым мама писала письма, откинул крышку. Медные шарниры разъедены и покрыты окисью. С обеих сторон выстроились друг над другом ящики — все пустые. Да и зачем было маме оставлять здесь что-то? Реми обнаружил лишь заржавленную ручку с пером и перочистку — полурасползшуюся на нитки суконку с неровными краями. Он приоткрыл средний ящик — в нем лежала какая-то картина, но ящик никак не выдвигался, и картина застряла на полпути. Реми пришлось вынуть все остальные ящики и постучать. Наконец он извлек картину и посмотрел на нее. В первый момент он ничего не мог понять. Перед ним был его собственный портрет, до невероятности похожий на оригинал: те же волосы, челка, синие, немного усталые глаза, впалые щеки, слегка опущенные уголки губ… Но затем он заметил серьги и положил картину — у него вдруг не стало сил держать ее на вытянутых руках. Внизу продолжали спорить о поломке, дядя бушевал и гремел инструментами. Реми робко опустил взгляд и вновь увидел перед собой подростка с серьгами в ушах. Это был портрет мамы. Теперь Реми вспомнил эти серьги: два золотых кольца на едва заметных цепочках. Какое непривычное сочетание — серьги и мальчишечье лицо! Реми поставил картину на камин, прислонив к зеркалу. Он увидел два своих лица, одно рядом с другим, легкая челка спадала на оба лба. Реми отступил назад, однако синие глаза на портрете по-прежнему смотрели на него; в полутьме они казались невероятно живыми, очень ласковыми и немного измученными, словно после долгой болезни. В правом нижнем углу виднелась подпись художника, совсем крошечная и тонкая, точно вырезанная кончиком кинжала… Откуда взялся этот портрет? И почему его так небрежно бросили в ящик, а после заперли дверь? И портрет на двенадцать лет оказался узником тьмы. Но за какие же грехи? Лицо, смотревшее на Реми, нисколько не походило на лицо освобожденной.

— Реми!

Это зовет Клементина. Никогда от них не дождешься хоть минуты покоя. Реми развел руками, глядя на портрет и как бы призывая его в свидетели. И синие глаза словно ожили в ответ, словно попытались выразить какой-то смутный призыв. Реми схватил портрет, сунул под мышку и крадучись вышел из комнаты.

— Реми!

Он на цыпочках пробрался к себе. Мама освобождена, но куда же ее спрятать? Ведь Клементина роется всюду… Может, пока на шкаф? Реми встал на стул, спрятал картину за выступ. Ему хотелось попросить прощения у покойной.

— Реми!

Клементина уже на лестничной площадке. Реми спрыгнул, отодвинул стул в сторону и сделал вид, что причесывается перед встроенным в шкаф зеркалом. На пороге появилась Клементина.

— Ты почему не отзывался?

Она с подозрением огляделась.

— Реми, я уже подогрела тебе молоко. Ступай вниз!

Реми пожал плечами, двинулся первым, старушка — за ним. Молоко. Укрепляющие средства. Капли. Витамины. Сколько можно, в самом деле?! Реми сошел вниз. Дядя Робер перестал шуметь, однако света по-прежнему не было. Значит, ужинать придется при свечах. А где Раймонда? В гостиной никого нет, в столовой — тоже. Дядя оказался на кухне: смеялся и разговаривал с Раймондой. Увидев племянника, он поспешно отошел от нее в сторону.

IV.

— Твой отец, конечно же, забыл предупредить поденщицу, — сказал дядя. — Даже дров нет, камин нечем топить! Деревня — это, конечно, мило, но кое о чем надо все-таки заранее позаботиться.

Дядя был в одной рубашке с засученными рукавами, лоб его вспотел. На столе стояла бутылка белого вина, бокал и термос.

— Сосочка с молочком — для тебя, сынок, — заметил дядя. — Хотя я на твоем месте предпочел бы этому термосу стаканчик вина.

Он, насвистывая, принес другой бокал и наполнил его до краев.

— За твое здоровье!

Реми протянул руку за бокалом, но тут вмешалась Раймонда:

— Нет, не смейте.

— Что? Это еще почему?

— Но ваш отец… запретил…

Реми поднял бокал и залпом осушил, назло смеющемуся дяде.

— Вы поступаете дурно, господин Вобрэ, — сказала Раймонда дяде. — Ведь вы прекрасно знаете, что ему пока нужно поберечься.

Дядя Робер расхохотался, да так, что ему пришлось сесть.

— Ну, ребята, с вами не соскучишься! — вскричал он. — Да, Реми, с такой предупредительной сиделкой держи ухо востро!

Дядя зашелся в приступе кашля, весь побагровел и дрожащей рукой вновь наполнил бокалы.

— Эй, чудо-мальчик, за твои, как говорится, успехи — в любви и вообще!

Он степенно выпил, поднялся и потрепал Раймонду по щечке:

— Не обижайся, маленькая.

И, показав на племянника большим пальцем, добавил:

— Заставьте-ка его немного потрудиться. Не все же его будут обслуживать.

— Если понравится, сам буду трудиться, — огрызнулся Реми. — А командовать мною нечего. Осточертело уже, что со мной обращаются так, будто я… будто я…

Реми в ярости схватил бутылку. Он и сам толком не знал, чего хотел: то ли пить, то ли шарахнуть бутылку о плиточный каменный пол.

— Ого, видели? Вот это молокосос! — потешался дядя.

Он извлек из кармана целую пригоршню сигар, не глядя взял одну и кухонным ножом отсек кончик так, что тот отскочил.

— Я б тебя научил жить, драгоценный отпрыск!.. — бормотал дядя, пытаясь найти спички.

Сплюнув табачные крошки, он направился к двери и распахнул ее. В светлом проеме он предстал огромным темным силуэтом, и этот силуэт на секунду задержался, сделав полуоборот. Реми наполнил бокал и вызывающим жестом поднес его к губам.

— Бедная малышка, — пробормотал дядя. — Ну и работенка же у вас!

Он спустился по ступенькам крыльца и, тяжело ступая, зашагал по гравию. Над порогом, извиваясь, медленно уходили вверх кольца дыма. На втором этаже хлопнули ставни, затем там послышались дробные шаги Клементины. Реми бесшумно поставил на стол свой бокал и посмотрел на Раймонду — она плакала. Реми не смел пошевелиться. У него болела голова.

— Раймонда, — выговорил он наконец, — мой дядя — ничтожество, и не надо обращать на него внимания… Отчего же вы плачете?.. Оттого, что дядя, уходя, сказал что-то о вас?

Раймонда отрицательно покачала головой.

— Тогда отчего же? Оттого, что он мне пожелал успехов в любви?.. От этого, да?.. Вам неприятно, что дядя подумал, будто…

Реми приблизился к молодой женщине, приобнял ее за плечи.

— А мне это нисколько не досадно, — продолжал он. — Представьте себе, Раймонда, что я… немножечко влюблен в вас, только представьте себе на минутку!.. Что ж тут дурного?

— Нет, — пробормотала Раймонда, отстраняясь, — не надо… Ваш отец рассердится, если узнает, что… Мне тогда придется уйти от вас.

— А вы не хотите уходить?

— Нет.

— Из-за меня?

Раймонда заколебалась, и у Реми болезненно сжались и застыли плечи и шея. Он следил за губами Раймонды и, догадавшись, что́ она собирается ответить, остановил жестом:

— Не надо, Раймонда… Я и так знаю.

Реми сделал несколько шагов, закрыл дверь носком ботинка. Затем машинально переставил бокалы. Ему было не по себе. Впервые он думал о ком-то другом. И так, стоя поодаль, Реми снова спросил Раймонду:

— А что, неужели так трудно найти другое место?.. Наверное, долго придется подыскивать?.. Просматривать объявления о найме на работу, да?

Но нет, судя по всему, дело не в этом. На лице Раймонды промелькнуло выражение какой-то грустноватой радости.

— Простите меня, — промолвил Реми. — Я не хотел вас обидеть, я только пытаюсь понять.

Он налил еще немного белого вина; Раймонда подалась вперед, намереваясь отнять у него бутылку, но Реми возразил:

— Оставьте. Мне так лучше думается. Помогает.

Он вдруг понял, что от них, семьи Вобрэ, Раймонда получает жалованье, точно так же как Адриен, Клементина или любой другой наемный работник — их Реми не знал, но иногда слышал, как их имена упоминаются в разговоре. В памяти всплыл голос отца, его характерные интонации: «В конце концов, я работаю ради твоего блага…» Все окружение Реми работает ради него, беспомощного инвалида, которому нужны экзотические фрукты, изысканные цветы, дорогие игрушки, роскошные книги.

— Я, наверное, тоже буду работать, как все, — пробормотал Реми.

— Вы?

— Да, я. Вас это удивляет? Я, по-вашему, не способен трудиться?

— Нет, почему же… Но…

— Думаю, невелика премудрость— заведовать каким-нибудь отделом или бумаги подписывать.

— Ну разумеется! Если под работой понимать такое времяпрепровождение!

— Я могу и физически трудиться, если захочу… А ведь мне ни разу не приходилось растапливать камин или плиту… Что ж, вот сейчас и попробуем. Ну-ка посторонитесь!

Реми снял с кухонной плиты крышки и кольца, схватил старую газету, яростно скомкал ее.

— Вы сущий ребенок, Реми!

Когда же она замолчит? Когда же они все замолчат? И когда они перестанут вмешиваться в его жизнь! Так, теперь нужно немного щепок. А потом — дров. Но их нет. В самом деле, ничего не подготовлено. И дядя Робер сейчас колет дрова. Он скоро вернется — то-то ему веселье будет. Тем хуже! А спички?.. Куда же подевались спички?

— Реми!

На пороге стояла Клементина; Реми выпрямился — руки у него были грязные, челка упала на глаза. Клементина медленно прошла по кухне.

— Это что же, теперь ты у нас плиту разжигаешь? Ну и дела!

Она подошла к юноше, подняла ему челку со лба, заглянула в мутные глаза, перевела взгляд на бутылку и бокалы.

— Иди прогуляйся. Тебе здесь нечего делать.

— Я тоже имею право…

— Иди проветрись.

Клементина, завладев его руками, вытерла их о подол своего фартука, а затем вытолкнула Реми во двор и захлопнула дверь. Вскоре он услыхал голоса обеих женщин — те спорили о молоке, о вине, о плите — обо всем. Из дровяного сарая доносились размеренные глухие удары: дядя Робер орудовал топором. Автомобиль с открытыми дверцами все еще стоял у крыльца. Все вокруг осветилось внезапно погрустневшим светом, и жизнь стала похожа на неудавшийся праздник. Реми спрашивал себя: где же его место, его настоящее место? Что он такое для Раймонды? Средство заработка… Все-таки тридцать тысяч франков в месяц. У нее это чуть было не вырвалось. Что ж тут такого? Разве зарабатывать — не естественно? А не вообразил ли он случайно, что кто-то готов полюбить его лишь потому, что его постигли какие-то… особые несчастья? И разве они бывают особенными? Разве его — его собственные — несчастья не были в какой-то мере добровольными?

Реми вошел в холл и вздрогнул, услышав бой часов под лестницей, — Клементина завела старый механизм. Она даже успела немного подмести, протереть тряпкой ступеньки. Реми поднялся по лестнице, прошел в туалетную комнату — она располагалась рядом с площадкой второго этажа. Там уже были приготовлены рукавички, на металлических реечках висели полотенца, на раковине лежало новое мыло. Клементина обо всем помнила, за всем следила, все проверяла. Реми мысленно принялся рисовать картину некоего дома, где царит беспорядок: одежда разбросана по стульям, всюду едкий запах подгоревшего молока, молодая женщина в пеньюаре, мурлыча, натягивает чулки… Реми вымыл руки, причесался, равнодушно глядя на свое отражение в зеркале. Вот и открылась истина. Много лет он верил в сказки. И даже сегодня ему взбрело в голову невесть что — из-за могилы и затем из-за раздавленной собаки. Сущая ерунда, а он уже вообразил, будто одного его взгляда было достаточно, чтобы погубить того фокстерьера. В каком-то смысле даже приятно ощущать себя обладателем губительной силы, чувствовать некое родство с ядовитыми деревьями, которые способны убивать на расстоянии. Например, с манцениллой — об этом дереве-убийце Реми читал жуткие истории в книгах о путешественниках. Но теперь с этим покончено. Кончилось детство. Никто его, Реми, не любит. И, может быть, вполне справедливо.

Реми выпил один за другим два стакана воды. Во рту у него пересохло, все казалось каким-то нереальным и искаженным, мысли расплывались, как рыбки за стеклом аквариума. За деревьями парка садилось солнце. Вот кто-то захлопнул дверцы автомобиля, затем на лестнице послышались чьи-то шаги. Реми вышел из туалетной комнаты и столкнулся с Раймондой — она несла чемодан.

— Дайте мне!

Войдя в ее комнату, Реми бросил чемодан на кровать.

— Раймонда, я должен перед вами извиниться. Я сейчас вел себя глупо. Я, может быть, скажу ерунду, но… я ревную. Меня просто бесит, когда дядя Робер смотрит на вас так, будто…

Раймонда достала из чемодана халат и разгладила его.

— Реми, неужели вы не понимаете, что дядя специально старается вас позлить? Могли бы и догадаться.

— По-вашему выходит, что дядя всего лишь хотел позлить меня и только ради этого так загорелся привезти сюда нас — и вас? В конце концов, мы могли бы совершенно спокойно приехать завтра утром с отцом. Но нет, дяде непременно надо было провести вечер здесь, с нами — и с вами.

— Реми, ну что вы пытаетесь в этом выискать?

— Просто удивительно! Раймонда, можно подумать, что вы вообще не видите в людях плохого.

Она надела халат: он застегивался сбоку, как у медсестер.

— Бедный мой Реми! Вам и в самом деле нравится мучить себя, выдумывать невесть что!

Раймонда потрепала его по белокурой голове и улыбнулась.

— Поверьте моему слову, ваш дядя не так уж опасен.

— Откуда вам знать? Или вы, может, перевидали немало мужчин и хорошо их изучили?

— Во-первых, не смейте разговаривать со мной в подобном тоне…

— Но Раймонда!.. Неужели вы не видите, что я несчастлив?

— Перестаньте! — вскричала она раздраженно. — Пойдемте-ка лучше накрывать на стол. Идемте, идемте!

— Раймонда, подождите… — умоляюще обратился к ней Реми. — Скажите, до службы у нас где вы были?

— Вы же прекрасно знаете, я вам уже тысячу раз рассказывала. Я жила в Англии… Реми, мне не нравится, как вы себя ведете. Последние несколько дней вы…

Раймонда взялась было за ручку двери, но Реми остановил ее, придержав за локоть, и прошептал:

— Поклянитесь мне сейчас же, что никто… я хотел сказать — не ухаживал за вами.

— Однако вы начинаете дерзить.

— Поклянитесь! Прошу вас, поклянитесь!

Она посмотрела ему прямо в лицо, и он увидел ее совсем близко, как никогда прежде не видел. В ее зрачках отражались выпуклые очертания окна и крошечное облачко. Реми показалось, что он сейчас упадет — прямо на это близкое лицо. Он закрыл глаза.

— Клянусь вам, Реми, — тихо сказала она.

— Спасибо… Постойте еще… немного.

Реми почувствовал, как она нежно гладит ему лоб — совсем как мама когда-то давно, — и оперся плечом о стенку.

— А теперь будьте умницей, — сказала Раймонда и взяла его за руку. — Идемте… Пойдемте вниз!

— Значит, вы остаетесь у нас?

— Так, по-моему, и разговоров даже не было о том, чтобы мне уйти.

— Но вы остаетесь… из-за меня?

— Конечно.

— Как-то вяло сказано. Скажите так, чтобы я поверил.

— Ну конечно! Так — верите?

Они оба рассмеялись; между ними внезапно возникло чудесное понимание. Она не лжет ему, не может лгать — он об этом обязательно догадался бы. И сейчас он точно знает: она не сердится, ей нравится такая дружеская близость. Раймонда вела его вниз. Реми подумал, что когда он достигнет совершеннолетия, ей будет двадцать девять, но тут же отогнал эту мысль и еще крепче сжал руку Раймонды.

— Ужинать придется при свечах, — заметила Раймонда. — Из поселка уже никого не вызвать — слишком поздно.

Они вошли в просторную столовую, Реми открыл дверцы буфета, а Раймонда тем временем стелила на стол скатерть.

— Реми, вы, по крайней мере, не утомились? — спросила она. — Не хватает мне еще нагоняй получить… Нет-нет, здесь нужна подставка для фаянсового блюда… Дайте-ка мне, так быстрее будет.

В кухне сбивали яйца для омлета, откупоривали бутылки. Клементина всегда ладила с дядей Робером. Ей не претили его резкость и грубоватые шутки. Дома, в Париже, в те дни, когда дядю приглашали отужинать, он непременно заглядывал на кухню: приподнимал крышки кастрюль, принюхивался к дымящемуся вареву, щелкал языком или же советовал: «Бабуля, не мешало бы немного уксуса добавить, а?».

И Клементина соглашалась. Иногда он приносил в портфеле бутылочку-другую хорошего бургундского вина. Дядя подмигивал Клементине: он знал, какая она чревоугодница. Стоило дяде посмотреть на кого-нибудь из-под тяжелых век, как он сразу же обнаруживал такое, в чем сам человек едва ли захотел бы признаться. Дядя понимающе хохотал так, что пристежной воротничок весь исчезал под подбородком. Возможно, когда-то он вот так же смеялся, глядя на маму.

Раймонда наполнила графины и бросила в стакан с водой таблетку.

— Чтобы лучше спалось, — объяснила она. — Вам тоже надо бы принять снотворное, Реми.

— К столу, дети мои! — вскричал дядя. — Я мою руки и иду.

Реми зажег свечи, вставил их в подсвечники, а Раймонда между тем нарезала хлеб, расставила по местам стулья.

«Сяду рядом с ней», — решил Реми.

Клементина внесла суп; все уселись за стол, включая дядю, который в одной руке держал две бутылки, а в другой — свой кожаный портфель.

— Уф, до чего же я вымотался… Что-то мне не очень нравится это похоронное освещение, не слишком-то с ним весело, и мигает то и дело… Нет, я суп не буду.

Он вынул из портфеля какие-то папки, раскрыл их перед своей тарелкой и принялся жевать большой кусок хлеба, энергично работая челюстями.

— Если бы мой многоуважаемый братец соблаговолил выслушать меня, — заворчал дядя, — то через каких-нибудь двое суток эти конкуренты из «Вьялатт» перестали бы существовать. А то додумался — купить грузовики у государственного управления! Вы представляете себе! Да они через сотню километров пробега даже по хорошим дорогам только на металлолом и годятся. Но братец принципиально никуда не ездит — он работает с планами, с отчетами, с прочими бумажками.

Дядя посмотрел в сторону кухни:

— Ну что, скоро будет этот омлет?

И раздраженно продолжал:

— С какой стати мы должны рыскать в поисках недоброкачественного товара? Пусть поселенцы и арендаторы сами все доставляют в доки. Тем более что в рабочей силе, кажется, нехватки нет.

— Вы всегда все критикуете, — заметил Реми. — А вот что вы сделали бы на месте моего отца?

Он почувствовал, что Раймонда делает ему какие-то знаки, но решил не обращать на них внимания. Он больше ни на кого не хотел обращать внимания.

— Слыхали? Я критикую, — сказал дядя. — Не успел я рта раскрыть, как оказывается, что я не прав. Ну что ж, зато теперь я всегда буду прав. Потому что я намереваюсь оставить фирму Вобрэ, мой мальчик. На сей раз я принял окончательное решение. С меня хватит — двадцать лет мною пользовались, моими руками жар загребали.

Дядя в сердцах плеснул себе в бокал вина; Клементина тем временем подавала омлет.

— Вашими руками… жар… Это уж вы хватили через край, — заметил Реми.

— Да что ты понимаешь, желторотый! — разозлился дядя. — Я зря не скажу. Кто еще, кроме меня, мог подать мысль выкупить товарные склады фирмы «Буасари» и создать объединение производителей «Интерколониаль»? Я в институтах не учился, и юрист из меня никакой, но зато я разбираюсь в людях. Чего вообще достиг бы твой отец, не будь рядом меня? Ведь это я предотвращал его ошибки, а он и дома-то не может ни с чем справиться. И что же я получил в ответ? Никто даже спасибо не сказал! Оказывается, ему, господину Вобрэ, все обязаны. Наша бедная мать и то была в его власти. А он такой серьезный, вальяжный! Главный человек в семье — куда там! Немало есть кое-каких фактиков, о которых ты, мальчишка, и понятия не имеешь. Но я могу тебя просветить на сей счет.

Реми побледнел; он пил, не сводя с дяди глаз, он решил держаться до последнего.

— Хотел бы я узнать эти фактики, — промолвил он. — Особенно в вашем изложении.

— Дерзишь… Клементина, что там дальше?.. Впрочем, нет. Давайте-ка сразу кофе.

Дядя кое-как запихнул бумаги в портфель, отодвинул тарелку. Молчавшая все это время Клементина внесла ветчину. Давно уже стемнело, и вокруг стола виднелись лишь три словно висящих в воздухе лица, а за ними на стенах шевелились большие тени. Дядя взял себе сигару.

— Я отделяюсь, — сказал он. — Понял, да? Я отделяюсь… Я лично займусь тем самым делом в Калифорнии, которым твой великий папочка пренебрег. Разумеется, я заберу свою долю капиталов объединения «Интерколониаль», о чем я уже давно предупреждал своего братца. Пусть выпутывается сам, а мне надоело изображать верного пса. Кроме того, я не сомневаюсь, мой дорогой Реми, что вскоре ты меня заменишь, и весьма успешно.

— Я в этом просто уверен, — сказал Реми.

Дядя Робер сжал кулаки, нижнее веко у него задергалось. Он закурил сигару.

— А вам, мадемуазель Луан, лучше бы поехать со мной. Мне понадобится секретарша там, в Калифорнии. И я вас уверяю: от такой перемены вы нисколько не прогадаете.

Из-под полузакрытых век дядя следил за Реми.

— Попутешествуем вместе… — добавил он. — Самолетом — Нью-Йорк… Лос-Анджелес… Эти названия вам ни о чем не говорят?

Клементина поставила перед дядей, в это время запустившим пальцы в сахарницу, полную чашку дымящегося кофе.

— Мой уважаемый племянник исцелился, и теперь вам уже не подобает состоять при нем сиделкой.

Он улыбнулся, выдохнул носом колечко дыма:

— Это было бы неприлично.

Реми швырнул вилку на стол и вскочил так резко, что разом затрепетало пламя всех свечей.

— Ложь! — процедил он, сжав зубы. — Все ложь! Никуда вы не собираетесь ехать. Просто хотите пустить пыль в глаза Раймонде. Хотите проверить, поедет она с вами или нет. Так? Но и здесь у вас осечка. Во-первых, вы ей ни капельки не нравитесь…

— Уж не сама ли она тебе об этом сказала?

— Именно сама!

Дядя выпил кофе, вытер платком усы и неторопливо поднялся.

— Я отправляюсь завтра, в семь утра, — сказал он, обращаясь к Раймонде. — Будьте к этому часу готовы ехать.

— Она никуда не поедет! — крикнул Реми.

— А вот и посмотрим.

Дядя Робер остановился перед племянником; большой палец он засунул под мышку, двумя другими держал сигару.

— Ты ведь меня, кажется, ненавидишь… О, да еще как! Такие, как ты, больше ни на что и не способны. Не будь я твоим дядей и имей ты пошире плечи — нетрудно себе представить, что бы ты со мной тогда сделал.

Дверь кухни внезапно распахнулась, и все посмотрели в ту сторону. На пороге стояла Клементина.

— Можно убирать со стола? — спросила она.

Дядя пожал плечами, смерил Реми взглядом с головы до ног.

— Дай-ка мне пройти… Спокойной ночи, Раймонда. Не забудь — в семь.

Он сверил свои ручные часы с большими стенными и начал тяжело подниматься по лестнице. Реми следил за ним. Юношу трясло — хотелось схватить подсвечник и со всего размаха… Черт бы побрал этого гнусного типа! Вот он добрался до лестничной площадки, подошел ближе к перилам — они ему едва-едва по пояс. Слегка толкнуть — и…

— Спокойной ночи! — помахал им дядя.

Затем хлопнула дверь его комнаты, и наверху послышался мерный скрип половиц и деревянной обшивки — от одной балки к другой.

— Ты же совсем ничего не ел, — прошептала Клементина.

Реми провел рукой по лицу, тряхнул головой, словно пытаясь прогнать боль от удара, и сказал:

— Да брось ты. Оставь мне графин и бокал.

Он не смел говорить громко. Раймонда успокоилась первой и вновь села. Реми попробовал закурить сигарету, но спички одна за другой ломались у него в руках.

— А ты свечку-то… свечку возьми, — посоветовала Клементина.

Она, пожалуй, единственная из всех сохранила хладнокровие. Собрав посуду на поднос, Клементина унесла ее на кухню. Реми придвинул к себе стул.

— Вы же никуда не поедете? — произнес он.

— Конечно нет, — ответила Раймонда.

Реми взял свечу, поднес ее ближе к лицу Раймонды.

— Реми, это еще зачем?

— А затем, чтобы знать наверняка. Солги вы сейчас — и я сразу заметил бы. Вы, конечно же, ни о чем не догадываетесь, но если бы вы уехали, то я, наверное…

Он поставил подсвечник на стол, резким движением ослабил узел галстука.

— Дайте мне какое-нибудь снотворное, — добавил он, — иначе я всю ночь не сомкну глаз.

Раймонда сама растворила ему таблетку в стакане воды. Реми выпил, немного расслабился и даже попытался улыбнуться.

— Не говорите ни о чем моему отцу — он и без того взбесится, когда узнает, что дядя Робер уходит из фирмы.

Тихо потрескивали свечи; ночь уже всюду вступила в свои права: за окнами, в коридорах, в пустых комнатах. Реми склонился к Раймонде.

— Слышали, что он тут говорил? Что мой отец будто бы и дома ни с чем не может справиться. А что это дядя имел в виду, а? Раймонда, вы же наверное кое-что слышите — тут слово, там слово…

— Нет, — возразила Раймонда и, подавив зевок, взялась за подсвечник. — Реми, вы утомились. А я все же отвечаю за вас.

— Ладно. Я пойду спать. Мною, наверное, до гробовой доски будут командовать: «Вставайте… Ложитесь спать… Кушайте…» Раймонда, неужели я настолько жалок?

— Ну вот, опять вы начинаете глупости говорить. Спокойной ночи!

— Раймонда, поцелуйте меня.

— Реми!

— Поцелуйте. Если хотите, чтобы я сегодня хорошо спал, то придется меня поцеловать, вот сюда.

И он ткнул себя пальцем в лоб, чуть выше переносицы.

— А после я вам кое-что скажу. Кое-что важное.

— Реми!

— Неужто вам не интересно?

— Хорошо, но обещайте, что сразу же уйдете в свою комнату.

— Обещаю.

— Ох, вы просто несносны, бедный мой Реми.

Она быстро поцеловала его и отскочила на несколько шагов, словно опасалась какой-нибудь дерзости с его стороны.

— Поцелуй довольно посредственный, — заметил Реми. — Вы смотрите на меня? А признайтесь, вы ведь согласились не ради меня, а ради себя — чтобы узнать… Ну так знайте: я только что пожелал своему дяде смерти — всей душой, изо всех сил, как тогда тому фокстерьеру… Ну вот и все, а теперь — спокойной ночи, Раймонда.

Реми взял первый попавшийся подсвечник и пошел вверх по лестнице; за ним, преломляясь на каждой ступени, следовала его тень. Его действительно охватила сонливость. Комната показалась огромной, чужой. Реми закрыл окно: он боялся летучих мышей. Разделся. Простыни были холодные, слегка влажные. Его начала бить дрожь, и он принялся растирать ноги. А вдруг завтра они ему откажут? Но нет — стоит лишь захотеть… Стоит лишь захотеть… Сон, точно туман, уже окутывал Реми. Юноша вспомнил о портрете, спрятанном на шкафу. Но у него совершенно нет причин бояться мамы. Напротив — она хранит его… На лестничной площадке скрипнули половицы — Раймонда прошла. Где-то далеко-далеко, на самом краю деревни, залаяла собака. «Я засыпаю, — подумалось ему. — Возможно, я был не прав». У Реми мелькнула мысль, что он, кажется, забыл запереть дверь на ключ, но уже не было сил пошевелиться — до того он изнемог. Ну и ладно. Впрочем, что особенного может случиться? Ничего, ровным счетом ничего.

Он уснул и видел сон, но, должно быть, совсем недолго; а затем внезапно очнулся, потому что его лба коснулась чья-то рука. Чей-то старческий голос еле слышно бормотал рядом. Холодная ладонь погладила его щеки, потрогала веки — проверяла, закрыты ли глаза. И все это происходило где-то далеко, все было так нежно… Руки любовно гладили его, завладевали его проясненным во сне лицом. Реми впал в забытье. Его несло течением меж каких-то черных берегов.

Он пришел в себя и услышал, как часы бьют семь. Перед ним был серый прямоугольник окна: две рамы, пересекаясь, образовывали меч. Реми вдруг резко поднялся на локте. Он знал… Никаких сомнений… Раймонда уехала.

V.

Реми поднялся, постоял в нерешительности. А если он наткнется на Клементину — что тогда сказать? A-а, к черту!.. Главное, есть за что бороться… против них всех. Он взялся за ручку двери и вдруг понял: да ведь он, можно сказать, борется за свою жизнь! Нет, не имела права Раймонда уехать и оставить его в плену у… У кого? У чего? Этого Реми не знал, но твердо верил теперь: он в заточении… Он рывком, чтобы не скрипнула, распахнул дверь. В полумраке смутно угадывались очертания стен, перил, лестницы, которая уходила вниз, словно под воду, на дно. Вот оно, заточение! Самое что ни на есть! Он — обитатель аквариума, аквариумная рыбка; подслеповатая, ленивая, окруженная незнакомыми силуэтами, которые скользят там, за стеклом, в недосягаемом для нее пространстве. Время от времени и аквариум, и воду меняли. Какие-то лица склонялись над ним, спящим; чьи-то глаза следили, как он кружит по своей стеклянной тюрьме. На миг он поверил, что Раймонда… но Раймонда тоже по ту сторону, как и остальные. Реми пересек лестничную площадку. В тишине холла мерно тикали часы; иногда доносился и другой, едва слышный мягкий стук: это маятник задевал за деревянный корпус. Кафельный пол внизу сверкал, словно водная гладь. Медленно, осторожно перегнувшись через перила, Реми заглянул в зияющую пустоту. Откуда эта, как будто привычная, осторожность движений? Когда-то он, кажется, уже наклонялся вот так же — но когда? Во сне? Или в детстве? И он уже знал, что там, прямо под собой, увидит темную, скрюченную фигуру…

Реми вцепился в перила, лицо его покрылось липким потом; он затаив дыхание смотрел вниз, на пугающие очертания распростертого на кафельном полу тела. Неужели одной злобной мысли достаточно, чтобы..? Он стал спускаться по лестнице. От ощущения собственного могущества перехватывало горло, подкашивались ноги. Он шел босиком, но уже не замечал, что пол холодный. Он увлекся страшной игрой, поглотившей его целиком. Остановившись около трупа, поверженного, словно опрокинутая фигура на шахматной доске, подумал: «Шах и мат». Ему еще не доводилось видеть покойников. Оказывается, ничего особенного. Дядя был в пижаме, в шлепанцах на босу ногу; он лежал животом вниз, правая рука согнута. И никакой крови. Вполне приличный покойник. Вполне прилично отправленный на тот свет. Реми опустился на колени: он вдруг и сам безжизненно обмяк, как распростертое рядом тело. Да, он терпеть не мог дядю — и не только из-за Раймонды. Но и из-за многого другого, чего словами так просто не объяснишь. Ну хотя бы из-за того, что дядя все скорбел о маме… И еще из-за других причин, более смутных и более глубоких сразу. Это была особая ненависть: словно дядя не сделал того, что мог сделать только он — вступивший, однако, в какой-то сговор со своим братом и годами смиренно ему подчинявшийся. Да Реми на его месте… Тут Реми пожал плечами: представить себя на месте дяди просто невозможно. А все-таки будь у него хоть половина дядиных сил, дядиной энергии… уж он бы тогда развернулся, уж он бы показал себя! Для чего? A-а, неважно, для чего! Главное — быть сильным.

«А я сильный, раз убил его», — подумал Реми. Нет, неправда это. Он и сам знал, что неправда, что он тешит себя мечтою: хочет отыграться, а может, просто воспрянуть духом. Да ну, в самом деле! Уж очень легко тогда все выходит, если стоит только…

Реми протянул руку, потрогал труп за плечо. И тут же отдернул, но потом снова протянул руку, дотронулся и заставил себя подержать ладонь на неподвижном плече: не так уж и страшно, оказывается. Дядя шел в темноте и, наткнувшись на низкие перила, упал вниз. Вот и все. И зачем выдумывать небылицы? Игра воображения, передергивание, притворство. Вот и болезнь — тоже притворство… И все-таки: неужели дядя просто-напросто не удержался и упал с площадки? А не похоже ли такое объяснение на типичное для их семьи Вобрэ, когда цель — затуманить истину?

Светало. Реми бесшумно поднялся с пола. Он вдруг почувствовал себя умудренным жизнью стариком. Вспомнились слова покойного: «Растили бы тебя иначе!.. Надо было мне тобой заняться!..» И хотя глаза Реми оставались сухими, его охватило отчаяние. Дядя умолк навсегда; дядя больше не заговорит. И Реми уже никогда не узнает что-то очень важное о себе. Смерть нагрянула в тот самый момент, когда начались перемены, словно чья-то рука предусмотрительно толкнула Дядю в темноте. «Чья-то, но не моя», — подумал Реми. Он стоял, уперев руки в бока, свесив голову на грудь, и смотрел на труп, пытаясь припомнить… Нет! Этой ночью Реми не вставал и не двигался, а крепко спал, даже снов не видел. Случай с собакой — совсем другое дело: тогда Реми сделал угрожающее движение, и она отскочила в сторону. Логическая связь налицо. Но какая связь между ссорой накануне и этим распростертым телом? Да разве можно всерьез поверить, что..? Больное воображение, и больше ничего. Раньше-то все было просто: стоило позвонить, как кто-нибудь приходил — либо Клементина, либо Раймонда. И малейшее желание мигом исполнялось. Казалось, иначе и быть не могло: о чем ни попросит, все сделают. Но всемогущая сила тех лет — его беспомощность. А теперь его воля бессильна. Раймонда его не любит. Отец всегда такой далекий, чужой, и даже мама… Он словно во второй раз ее лишился. «Я могу!» — обыкновенная знахарская штучка… Да, но как тогда объяснить дядину смерть?

Реми вскинул голову: наверху, в коридоре, послышались семенящие шаги Клементины. Попался. И удрать некуда. А зачем, собственно, удирать? Чего ему бояться старой прислуги? Опять это извечное дурацкое чувство провинившегося ребенка. Но в чем его вина? Реми сунул руки в карманы и направился через холл прямиком к Клементине: старушечья фигура застыла на середине лестницы.

— Реми! Неужто заболел?

«Заболел»! Вот так у них всегда. Чуть что, сразу «заболел».

— Просто встал, — буркнул Реми. — И обнаружил здесь нечто странное.

— Что такое?

— Иди сюда, увидишь.

Клементина поспешила вниз. Реми до боли вглядывался в бесшумно спускавшуюся темную фигуру: морщинистое лицо старушки казалось повисшей в воздухе маской.

— Вон там, — сказал Реми.

Клементина повернула голову и тихо охнула:

— Ох, батюшки!

— Упал он. Ночью. Когда точно — не знаю. Я ничего не слышал.

Старушка молитвенно сложила руки.

— В общем, несчастный случай, — добавил Реми.

— Несчастный случай, — повторила за ним Клементина. Она словно очнулась наконец и потянула его за локоть.

— Деточка моя!.. Ну иди, иди наверх, а то простудишься.

— Но надо же что-то предпринять.

— Сейчас позвоню нашему доктору, — пробормотала Клементина. — А потом и отцу твоему… Хотя он, поди, уже выехал.

Она с опаской приблизилась к трупу. Реми потянулся к его груди, но старушка перехватила его руку, отвела назад.

— Что ты, что ты!.. Пока из полиции не придут, ничего трогать нельзя…

— Из полиции? Ты что же, хочешь и полицию вызвать?

— Ну а как же! Я ведь знаю, что…

— И что же ты такое знаешь?

Вдруг Реми заметил, что старушка плачет. А может, она плакала с самого начала: но так, что лицо не кривилось и голос не дрожал. Слезы лились из покрасневших глаз, будто их выдавили. После маминой смерти Реми впервые видел, чтобы Клементина плакала.

— Тебе его жалко? — прошептал Реми.

Старушка окинула его каким-то отсутствующим, блуждающим взглядом и машинально вытерла руки о краешек фартука.

— Пойду разбужу Раймонду, — сказал Реми.

Клементина покачала головой. Челюсти ее мелко задвигались, как у грызуна. Казалось, она рассказывает сама себе какую-то старую побасенку о совершенно невероятных событиях. Но увидев, что Реми направился к телефону, Клементина встрепенулась:

— Ты что?! Ты что?! Тебе ли… тебе ли этим заниматься! Не вздумай!

— Я все-таки взрослый уже: сам позвоню. Так: у доктора Мюссеня номер один.

Клементина семенила следом, сопя и охая, а когда Реми снял трубку, повисла у него на руке.

— Отстань! — крикнул Реми. — В конце-то концов! Мне что, уже и позвонить нельзя?.. Алло!.. Дайте номер один… Да ты как будто боишься чего?.. Боишься, да? A-а! Ты решила, что… что его столкнули?.. Вот уж чушь!.. Алло!.. Доктор Мюссень?.. Из Мен-Алена звонят. Это я, Реми Вобрэ… Да… Хожу, вылечился… Ну, это целая история… Вы не могли бы приехать, прямо сейчас? Мой дядя упал сегодня ночью со второго этажа… Наверное, на перила наткнулся и потерял равновесие… Да, насмерть разбился… Что-что?

Старушка чуть было не выхватила трубку — Реми с трудом отвел ее руку.

— Алло! Плохо слышно… Да, спасибо… До скорой встречи.

— Что он сказал? — допытывалась Клементина.

— Сейчас примчится. На машине.

— Да нет. Он еще что-то сказал.

Как всполошилась! Как взбудоражилась! И как отчаянно вмешивается! Такой Клементину Реми видел впервые.

— Ну, честное слово… — начал он.

Старушка, словно вдруг оглохнув, внимательно смотрела ему в лицо, будто пыталась понять по губам.

— Знаю-знаю: он еще что-то сказал.

— Сказал еще: «Не везет вашей семье, да и только». Ну что, теперь довольна?

Клементина сморщилась еще сильнее и испуганно скукожилась под шалью, словно в словах доктора таилась какая-то угроза.

— Иди наверх, иди, — взмолилась она. — Реми, деточка моя, не пойму я: ты это или не ты. Тут такое… а ты вроде как рад. Отец ведь разъярится, когда узнает, что…

— А о чем это ты, интересно, собралась ему докладывать? Заладили: «отец» да «отец»… Отец будет очень даже доволен. Потому что никто ему больше слова поперек не скажет.

Клементина упрямо шагнула к телефону, схватила трубку и попросила соединить с полицией. Глаза ее беспрестанно бегали, и она вдруг заговорила почти шепотом, придав голосу необычайную таинственность.

— Посмей только хоть слово против Раймонды сказать… — начал Реми.

И осекся. О чем это он? Хотя догадаться нетрудно, если…

— Раймонда! Раймонда! — позвал он.

Но она не отвечала, и тогда Реми, поднявшись по лестнице, забарабанил в дверь ее комнаты.

— Раймонда!.. Откройте! Скорее! Ну пожалуйста!

В боку вдруг закололо так, что стало трудно дышать: он нажал пальцами на тело прямо через пижаму, стараясь унять невыносимую боль, и уткнулся головой в дверной косяк.

— Раймонда! Откройте! — умолял он.

Снизу доносился монотонный шепот Клементины: вот так же она читала газету, когда сидела на кухне. Только теперь у нее был слушатель на другом конце провода, и он все записывал в полицейский протокол. Дверь внезапно распахнулась.

— Что случилось?.. Вам плохо? Заболели?..

— Да нет же! Я абсолютно здоров, — вдруг разозлился Реми.

Они враждебно посмотрели друг на друга. Раймонда затянула узел на поясе халатика. Лицо у нее было опухшее, сонное, взгляд тусклый, губы бесцветные. Реми впервые видел Раймонду такой, прямо со сна, и ему почему-то стало жаль ее.

— В чем же дело? — спросила Раймонда.

— Вы сегодня ночью случайно ничего не слышали?

— Нет. После снотворного я всегда сплю крепко.

— Ладно, тогда идемте.

И он почти силой увлек ее к лестнице.

— Наклонитесь чуть-чуть.

Розовый, но не греющий солнечный луч наискось перерезал холл. Голос Клементины затих.

— Вон там, прямо под нами, — сказал Реми.

Он ожидал услышать крик, но Раймонда, схватившись за перила и подавшись вперед, словно ее толкнули, молчала — только руки задрожали.

— Насмерть разбился, — прошептал Реми. — Вроде бы несчастный случай — чего тут долго думать, а только… Случай ли?.. Вы точно ничего не слышали?

Раймонда медленно обернулась: глаза безумные, плечи трясутся, словно в приступе кашля. Реми обнял молодую женщину за талию и повел обратно в комнату. Он больше ничего не боялся. Последнее слово в некотором роде осталось за ним. И бой за свободу в некотором роде выигран. Конечно, победа еще не полная. Не окончательная. Все так перепуталось — чертовски трудно разобраться. Но одно теперь ясно: он разорвал замкнутый круг.

Нет, он не убивал дядю. Но во всей этой истории ему была предначертана своя роль — еще с тех пор, когда он был всего-навсего больным ребенком. И теперь он вступил в игру. Он запустил механизм событий, которые отныне будут надвигаться снежной лавиной. Он словно дал залп из ружья и слушает теперь раскаты своего выстрела.

Раймонда опустилась на неубранную постель. Два солнечных луча, пробившихся сквозь решетчатые ставни, ударили в бок старинного шкафа, заскользили по креслу с грудой одежды на нем, лизнули ободок графина с водой и добрались до лица Раймонды, наложив на него решетчатую тень.

— Полицейские будут нас расспрашивать, — начал Реми. — Так вот: о вчерашней ссоре упоминать ни к чему. Они же невесть что подумают… а я, поверьте мне, из комнаты ночью не выходил… Раймонда, вы верите мне? Да, я желал ему смерти. И, пожалуй, не сильно удручен случившимся. Но, клянусь, ничего такого не делал, и даже не пытался… Разве что подумал, будто у меня — дурной глаз…

Реми вымученно улыбнулся:

— Ну давайте, скажите: «Да, у тебя дурной глаз». Раймонда молча покачала головой.

— А что это вы на меня так смотрите? — спросил Реми. — Может, у меня что-нибудь интересное на лице?

Он подошел к туалетному столику, наклонился к зеркалу: челка, синие глаза, острый подбородок — мамин.

— Да, я похож на нее. Так ведь не больше, чем вчера или позавчера.

— Замолчите же! — взмолилась Раймонда.

На туалетном столике, рядом с несессером, лежала пачка «Балтос»; Реми взял сигарету и закурил, прищурив глаз от дыма, который обволок всю щеку.

— Да вы вроде боитесь меня? И чем же это я вас так напугал?.. Рассуждениями о своем дурном глазе, что ли?.. Думаете, со мной не все в порядке?

— Реми! Идите оденьтесь как следует! Простудитесь ведь.

— Вы наверняка думаете, что я опасен. Так или нет?

— Да нет же… нет… Вы все неправильно поняли.

— А вдруг я и впрямь опасен? — задумчиво произнес Реми. — И дядя мой, конечно же, так и решил, а он, по-моему, в таких делах кое-что смыслил.

Тут оба услышали шум: к крыльцу подкатила машина, хлопнула дверца.

— Уходите! — вскрикнула Раймонда.

— Смотрите же — ни слова о ссоре! Никому! Иначе… иначе возьму и скажу, что я ваш любовник. Вам это будет не очень-то приятно, верно?

— Реми, не смейте!

— С сегодняшнего дня я смею все. До скорой встречи!

Реми вышел в коридор. Снизу доносился хрипловатый голос доктора Мюссеня — возбужденный, громкий; так разговаривают люди простые, не привыкшие мудрить или впадать в мистику.

— А господину Вобрэ сообщили? — спросил Мюссень. — Какой удар его ожидает, какой удар!

Послышался шепот Клементины: говорила она долго, но о чем — не понять.

— Странное все-таки роковое совпадение, — ответил доктор.

Он вдруг понизил голос, словно Клементина попросила говорить потише, и теперь из их шушуканья вообще ничего не разобрать. Эта Клементина все превратит в государственную тайну. Реми надел домашние туфли, накинул на плечи халат и спустился в холл. Клементины уже не было. Мюссень сидел на корточках и пыхтя осматривал труп. Заметив тень Реми на полу, доктор вскинул голову.

— Вот это да!

И задумался, хотя рядом лежал мертвец. Похоже, доктора не интересовали ни болезни, ни смерти, ни, пожалуй, медицина вообще.

— Надо же — ходите!.. Глазам своим не верю!

«Мюссень-то, оказывается, ростом меньше меня», — подумал Реми и впервые обратил внимание, что руки у доктора пухлые, холеные; подбородок мясистый и сам он — дородный.

— Значит, мне правду сказали, что…

— Да, — сухо ответил Реми.

И чего все потешаются, когда речь заходит о целителе? Да что они вообще знают о скрытой истине жизни и таинственных силах, действующих за пределами видимого и осязаемого?.. Ну почему мир так устроен, что состоит сплошь из мюссеней и вобрэ?

— Сейчас посмотрим… — сказал доктор.

И его пухлые руки пробежались по бедрам и икрам Реми.

— Вообще я не против целительства, — заметил Мюссень, — Но обязательно под наблюдением врача. А в вашем случае, да с вашей наследственностью…

— Какой еще наследственностью? — пробурчал Реми.

— Ну как же — вы ведь неврастеничны и чувствительны к малейшим потрясениям…

Мюссень вдруг, словно досадуя, поспешно добавил:

— Заболтался я с вами, как будто ваш случай разбирать приехал. И совсем забыл о бедном дядюшке. Дело ясное — сердце у него не выдержало.

— А по-моему, он упал и разбился насмерть, — тут же возразил Реми.

Мюссень пожал плечами:

— Может, и так.

И он осторожно, чтобы не помять костюм, опустился на колени, перевернул труп. Лицо покойника распухло и застыло в страдальческой гримасе; вокруг носа и рта запеклась кровь. Реми глубоко вздохнул и сжал кулаки. Будь выше этого! Надо быть выше этого. И главное — не думать, что ему пришлось долго мучиться.

— А это еще что? — раздался голос доктора.

Мюссень вытащил придавленный животом трупа блестящий предмет и поднял поближе к свету. Это оказался сплющенный серебряный кубок.

— Наверное, дядя пить захотел, — предположил Реми.

— Значит, неважно себя чувствовал. И приступ случился прямо на лестнице: дядя пытался ухватиться за перила и… Такая уж это болезнь — грудная жаба: запросто врасплох застать может…

Мюссень попробовал разогнуть правую руку трупа, но безуспешно.

— Ярко выраженное окоченение… Крови почти нет… Смерть наступила несколько часов назад, причем не вследствие падения. Вскрытие, конечно, окончательно прояснит картину. Но я надеюсь, что вас постараются больше не беспокоить… Скажите, не показался ли вам дядя вчера немного уставшим?

— Скорее немного возбужденным.

— Может, у него были неприятности?

— По правде говоря… нет. По-моему, нет.

Мюссень поднялся, отряхнул брюки.

— При последнем осмотре у него было очень высокое давление. А проверялся он, заметьте, еще в прошлом году, после того как хорошо отдохнул. Я предупреждал, но он, конечно, отмахнулся. По сути, это случай естественной смерти: умер тихо-мирно, никому не доставляя хлопот…

Мюссень достал из кармана трубку и досадливым жестом засунул обратно.

— Рано или поздно все там будем, — заключил он, словно извиняясь, и направился в столовую, откручивая на ходу колпачок авторучки.

— Лично я могу прямо сейчас выдать свидетельство о смерти, — заявил доктор, усаживаясь за стол, на котором Клементина уже расставила кофейные чашки и бутылку коньяка. — Чем быстрее мы покончим с формальностями, тем лучше.

Клементина принесла кофе и, пока Мюссень писал, подозрительно поглядывала на Реми.

— И все-таки странно… — начал Реми.

— Умри он за рулем или при подписании деловых бумаг, это тоже показалось бы странным, как всякая внезапная смерть.

Мюссень размашисто расписался и налил себе кофе.

— Если я не дождусь господина Вобрэ, передайте ему, что я сделаю все необходимое, — тихо сказал доктор Клементине. — Вы меня поняли?.. Происшествие не получит огласки. Жуом, комиссар полиции, — мой знакомый. Он лишнего не сболтнет.

— А почему, собственно, надо скрывать, что мой дядя умер от приступа грудной жабы? — спросил Реми.

Мюссень побагровел, растерянно пожал плечами и, взяв бутылку с коньяком, произнес:

— Да никто и не собирается скрывать что бы то ни было. Но знаете, каков народ, особенно в деревнях. Начнет языки чесать да сплетничать. Уж лучше сразу пресечь всякие пересуды.

— Это какие такие пересуды, хотел бы я знать? — упорствовал Реми.

Мюссень несколькими торопливыми глотками допил кофе.

— Какие пересуды, спрашиваете? Известно, какие. Станут говорить, что…

Он вдруг вскочил, сложил вдвое справку и бросил на угол стола.

— Ничего не станут говорить, — продолжил доктор, — потому что я не допущу… Как зовут этого целителя — ну, который творит чудеса?

Мюссень с трогательной неуклюжестью пытался переменить тему.

— Безбожьен, — буркнул Реми.

— Да-а, вы теперь перед ним в неоплатном долгу. А уж господин Вобрэ, конечно, чрезвычайно рад.

— Да из него слова не вытянешь, — с горечью заметил Реми.

Мюссень смутился, потянулся за сахаром и машинально разгрыз кусочек.

— Вы не знаете, — чуть погодя снова заговорил доктор, — оставил ли ваш дядя завещание?

— Не знаю. А что?

— Нужно решать с погребением. Похоронят его, конечно, здесь. У вашего отца есть семейный склеп?

Реми вдруг вспомнил кладбище Пер-Лашез, узкую аллею, надгробие в виде греческого храма и надпись: «Огюст Пьянуа. Он был хорошим супругом и отцом. Вечно скорбим».

— А почему вы улыбаетесь? — спросил Мюссень.

— Кто? Я? Разве я улыбался? Извините… Просто кое-что вспомнил… Э-э, ну да, конечно, склеп есть… здесь. Мне так кажется.

— Наверное, я задал бестактный вопрос?

— Ну что вы! Нисколько. Скорее забавный.

— Забавный? — недоуменно взглянул на юношу Мюссень.

— Нет, я не то хотел сказать. Забавный — в смысле странный… Где, по-вашему, похоронена моя мать?

— Погодите! Что-то я не совсем понимаю…

В этот момент Клементина рывком распахнула окно и высунулась поглядеть:

— Там, внизу, полицейские. Их сразу в холл вести?

— Да! — громко сказал Мюссень. — Я к ним сейчас подойду.

Он повернулся к Реми:

— Я бы на вашем месте, мой друг, пошел отдохнуть, пока господин Вобрэ не приедет. Комиссар полиции будет сейчас составлять протокол, затем труп перенесут наверх, так что ваша помощь не потребуется. И чья бы то ни было еще. Я тут в доме все хорошо знаю и управлюсь сам.

— И все-таки, как по-вашему: могло это быть убийство? — спросил Реми.

— Ни в коем случае.

— А самоубийство?

— Да откуда такие мысли? Успокойтесь. Это тоже исключено. Совершенно исключено.

VI.

Этьен Вобрэ приехал в десять; Мюссень, должно быть, встретил его у имения, и сейчас они вместе входили в дом. Доктор, размахивая руками, что-то объяснял отцу, а Адриен ставил машину в гараж. Реми украдкой, сквозь решетчатые ставни, наблюдал за ними: Мюссень — толстенький, лысый, приветливый, деловитый; Вобрэ больше молчит, взгляд быстрый, в уголке рта залегла глубокая складка. Чем ближе подходил отец, тем дальше вдоль стены отступал Реми; ноги у него задрожали, как в день исцеления, когда им овладел ужас при мысли о том, что надо самостоятельно пройти по комнате. Ступая на цыпочках, Реми приблизился к двери и приоткрыл ее. Снизу, из холла, по всему дому раздавались голоса, и глухое эхо приглушенно повторяло каждое слово. Мюссень рассказывал, как упал дядя; слышался стук каблуков доктора о кафельный пол. Отец, наверное, расхаживает, заложив руки за спину, раздосадованный, недовольный столь некрасивой и заурядной кончиной члена семьи Вобрэ. Да еще этот сплющенный кубок — и вовсе неподобающе…

— Он умер сразу, не мучился, — заверил Мюссень.

Но отец, конечно, уже не слушал, что говорил доктор. Он, наверное, поглаживал подбородок, опустив голову, ссутулившись и постукивая носком ботинка об пол. Так он обычно, задумавшись, отключался от разговора, и собеседник вдруг понимал, что перед ним осталась лишь мрачная, безмолвная тень того, кто мыслями уже где-то далеко. А потом отец, спохватившись, бормотал из вежливости: «Да-да, я слушаю», — беспокойно поглядывая на собеседника и слегка кривя рот.

Реми притворил дверь и подошел к кровати, на которой в беспорядке лежала дядина одежда: Реми бросил ее сюда, когда Клементина с Раймондой принялись готовить комнату для покойного. Реми аккуратно сложил вещи на стуле. Голоса раздавались уже ближе: вероятно, отец и доктор поднимаются по лестнице. Реми поискал глазами, куда бы спрятать дядин портфель. Какой пухлый! Долго же в нем придется рыться… На шкаф — вот куда!.. И Реми положил его наверх, прямо на портрет.

Из коридора донесся скрип половиц, затем шаги затихли и стало слышно, как сморкается Клементина. «Надо идти, — мелькнуло в голове у Реми. — Сейчас, сейчас… Уже иду…» Но страх и растерянность оказались сильнее: Реми не двигался с места и весь дрожал. Так и не успел просмотреть бумаги в портфеле — а жаль. Может, теперь смело отстаивал бы свое, если бы нашел доказательства, что отец способен ошибаться, как и все. Да, вот теперь покойный дядя становится уже союзником. И как же он раньше не понимал, что они с дядей заодно… Реми оперся о кресло. Шаги, мелкие, приглушенные каучуковой подошвой, послышались где-то в стороне — и вдруг раздались на лестничной площадке, а затем и у двери. Снаружи повернули ручку.

Этьен Вобрэ всегда входил к сыну без стука.

— Здравствуй, мой мальчик! Доктор Мюссень мне все рассказал… Какое ужасное происшествие! А с тобой все в порядке?

Он принялся осматривать сына почти как врач, которого интересует не столько сам больной, сколько его болезнь. На отце был великолепный строгий костюм темно-синего цвета; Вобрэ-старший выиграл первую минуту встречи, и тон теперь задавал он. Держался он так, как подобает главе солидной фирмы. Отец поскреб ногтем рукав Реми там, где прилипли крошки штукатурки. Поскреб словно в укор; у отца все получалось как-то в укор сыну.

— Ты не слишком разволновался? — спросил Вобрэ.

— Нет… нет…

— А сейчас как себя чувствуешь? Тяжести в голове нет? В сон не клонит?

— Да нет же… В самом деле — нет.

— Может, Мюссеню осмотреть тебя?

— Да не надо. Я вполне здоров.

— Вот как!

И Вобрэ пощипал себя за ухо.

— По-моему, ты не горишь желанием оставаться здесь, — пробормотал он наконец. — Вот покончим с формальностями и сразу же уедем… Я вообще собираюсь продать имение. Нам от него только неприятности.

Как это похоже на Вобрэ! Смерть брата — «неприятность». А болезнь сына, должно быть, — «большая неприятность».

— Присядь. Я боюсь, что ты устанешь.

— Благодарю, но я не устал.

Тон Реми чем-то не понравился отцу, и тот насупился и пристальнее, с каким-то сдерживаемым раздражением, вгляделся в юношу.

— Садись, — повторил он. — Клементина мне только что рассказала, что у вас с дядей вышла маленькая стычка. Это что еще за история?

Реми горько улыбнулся:

— Клементина, как всегда, все про всех знает. Дядя заявил, что я плохо воспитан и не способен работать.

— Пожалуй, он был недалек от истины.

— Неправда, — возразил Реми, вставая. — Я могу работать.

— Поживем — увидим.

— Вы меня извините, отец, — произнес немного обиженный Реми как можно спокойнее. — Мне необходимо работать… Клементина не все вам сказала. Ведь дядя утверждал, что я разыгрывал из себя паралитика; а еще он намекал, что вы, возможно, вовсе не огорчены недугом сына, поскольку под этим предлогом вам легко уклоняться от кое-каких неприятных вопросов, связанных с делами фирмы.

— И ты поверил?

— Нет. Я больше никому не верю.

Ответ сына задел Вобрэ. Он взглянул на Реми подозрительно и согнутым указательным пальцем приподнял ему голову за подбородок.

— Что с тобой, мой мальчик? Я тебя не узнаю.

— Я хочу работать, — сказал Реми, чувствуя, что бледнеет. — Чтобы никто уже не говорил, будто я…

— Так вот что тебя гложет. Теперь ты и впрямь начнешь считать себя симулянтом Это у тебя уже навязчивая идея, насколько я заметил.

На лице его отразилось страдание.

— Навязчивая идея, — медленно повторил Вобрэ, отпустил подбородок Реми и прошелся по комнате.

— Вы с дядей, кажется, не слишком ладили, верно? — снова заговорил Реми.

Вобрэ опять взглянул на сына, с любопытством и беспокойством:

— Почему ты так решил?

— Да вот чувствуется иногда кое-что.

— Как же я оплошал вчера, отправив вас вместе… И о чем же он еще поведал?.. Ну же, Реми… Договаривай… Ты с некоторых пор стал какой-то замкнутый, скрытный, как и Робер… Не нравится мне это… Он, наверное, выплеснул все свои старые обиды на брата?.. Жаловался, что я его презираю, называл деспотом… Ну, что еще? Говори!

— Да ничего, ровным счетом ничего. Он мне даже…

Вобрэ схватил Реми за локоть и встряхнул.

— Я знаю, что он сказал. Так вот как он задумал отомстить. Черт побери!.. И как же я раньше не догадался.

— Не понимаю вас, отец.

Вобрэ опустился на кровать и медленно потер пальцами виски, словно хотел успокоить неутихающую головную боль.

— Оставим этот разговор! Что прошло, то прошло… Зачем возвращаться к тому, чего уже нет? А что касается намеков твоего дяди, то… будь добр, забудь о них. Дядя судил обо всем пристрастно и несправедливо. Ты же видишь, что он просто хотел настроить тебя против меня. И идею эту — работать — конечно же он тебе подал. Как будто тебе и впрямь понадобилось работать!.. Так что подумай хорошенько, мой мальчик. Ведь ты толком и не жил. Подумай, сколько интересного ждет тебя впереди: музеи, театры… Да мало ли всего на свете!

— А возить меня будет Адриен? А экскурсоводом будет Раймонда?..

— Ну разумеется.

Реми опустил голову: «Надо остановиться: ни в коем случае не дать родиться ненависти к отцу. Только не это!».

— Но я хочу работать, — сказал он.

— Зачем? Объясни наконец, зачем?! — вскипел Вобрэ.

— Чтобы быть свободным.

— Свободным? — переспросил Вобрэ, наморщив лоб.

Реми вскинул голову и посмотрел на отца. Как ему объяснить, что и дом в Мен-Алене, окруженный ощетинившейся оградой, и парижский особняк на проспекте Моцарта с его решетками и засовами, и общение, замкнувшееся на Адриене и Клементине, вся эта жизнь в клетке — прошлое? Как объяснить, что после ночного происшествия всему этому теперь конец, конец, конец!

— Разве тебе не хватает денег? — снова заговорил Вобрэ.

— Хватает.

— Так в чем дело?

— В том, что я хочу зарабатывать сам.

Лицо Вобрэ вдруг снова стало замкнутым, отчужденным. Он встал, отогнул обшлаг рукава и взглянул на часы.

— Мы вернемся к этому разговору чуть позже. Замечу, однако, что порой мне кажется, будто у тебя, мой мальчик, не все ладно с рассудком. Дядины вещи здесь?

Вобрэ накинул на согнутую руку брюки, жилет и пиджак, которые Реми сложил на стуле.

— Я что-то не вижу его портфеля.

— Наверное, в машине остался, — ответил Реми.

— Ну, пока… На твоем месте я бы прогулялся по парку.

И Вобрэ вышел — бесшумно, как и вошел; Реми затворил за ним дверь, повернул ключ, закрылся на щеколду и в полном изнеможении прислонился к косяку. Хотелось вытянуться на кровати и заснуть. Так всегда бывало после встреч с отцом: казалось, будто прошел медицинскую проверку, будто его всего осмотрели, обследовали, прозондировали, ощупали, — и он превращался в выжатый лимон, в скорлупу от выпитого яйца. Реми приблизился к шкафу, прислушиваясь к каждому звуку и стараясь не скрипеть половицами. Внезапно его пронзила невероятная мысль, от которой рука так и застыла в воздухе на полпути к портфелю. Ведь он — дядин наследник! Ну конечно! Иначе и быть не может. Оставлено же где-то завещание, и по этому завещанию все дядино имущество, несомненно, переходит к племяннику. То есть и портфель принадлежит ему, Реми, по праву. И не нужно никого бояться.

Реми положил портфель на кровать. Да, по праву, а что? Разве дядя так уж ненавидел своего племянника?.. Если разобраться беспристрастно… Конечно, бедняга бывал частенько зол — того и гляди набросится. Можно подумать, жизнь сыграла с ним не одну злую шутку. А вообще, сколько ни ройся в памяти, всерьез обижаться на дядю не за что. Ну повздорили накануне. Да разве теперь это важно? Раймонда права: дядя хотел его позлить, только и всего. Дядя всегда был задира, но добряк. Кто приносил все эти книги — иллюстрированные истории о путешествиях, приключенческие романы, рассказы о первопроходцах? Дядя. А как он стеснялся и смущенно пожимал плечами, вручая очередную книгу! Ведь он всем своим видом хотел показать: за такой пустяковый подарок благодарить не надо, и что там насочиняли, всерьез принимать тоже не надо… Реми медленно расстегнул пряжки, нажал на замок. Нет, он перед дядей ни в чем не виноват. Самой судьбой предназначено, чтобы в один прекрасный день портфель попал именно к нему, Реми, и чтобы Реми достал папки и разложил на покрывале… Все складывалось одно к одному. Все выстраивалось в логической последовательности, она-то и потребовала смерти одного ради свободы другого. А ведь Безбожьен уверял, что воля всесильна. Как же так, если гораздо лучше верить, что ход событий не изменить и, что бы ни случилось, он, Реми, не виноват.

Реми перелистал первую папку: письма из Лос-Анджелеса и Окленда, деловые бумаги, имена неизвестных ему людей и цифры; прикрепленные к письмам копии документов, перечни фруктов: апельсины, бананы, ананасы, грейпфруты, виноград, лимоны… И Реми вдруг впервые представил себе все эти золотистые фруктовые горы. И впервые мысленно увидел склады — как к ним непрерывно подъезжают и отъезжают грузовики, как поворачиваются стрелы подъемных кранов, как стоят на выходе из порта грузовые суда и настойчиво гудят: «Пропустите!» Ему даже почудились вкусные запахи фруктов. Вот бы подняться на суда, обозреть причалы, где снуют докеры, стать хозяином всех этих богатств!.. Какие все-таки серые, ничтожные людишки эти братья Вобрэ! Один, теперь покойный, вечно брюзжал и злился; другой, здравствующий, вечно носится со своими мелкими расчетами. Да, он, Реми, и впрямь еще не жил. Но заживет, и притом совсем по-другому. Подумаешь, фрукты! Да что там фрукты, когда есть металлы, лес, кожа — может, даже драгоценные камни! Листки задрожали в руках Реми. Казалось, дядя открыл ему Америку, рассказав о ней сухим языком цифр; казалось, он загодя готовил племянника к этому открытию, даря ему приключенческие книги.

Реми бегло просматривал одну папку за другой. Вот бы охватить одним взглядом все сразу. Между тем в записях замелькали знакомые имена — например, Борель. Дальше пошли счета, потом опять письма, сложенные в большую желтую папку. Последнее по времени письмо, засунутое в блокнот, чуть было не ускользнуло от взгляда Реми: он машинально выхватил глазами несколько слов — и вдруг, сам не зная почему, стал читать все.

Психиатрическая клиника. Доктора Вернуа. 44-бис, проспект Фоша. Фонтене-су-Буа, деп. Сена. 10 октября. Сударь! Ночь прошла неважно. Несчастная возбуждена. Она без конца говорит, иногда принимается плакать. Даже для меня, при всем моем опыте, это тяжелое зрелище. Врач уверяет, что болей у нее нет; но как знать, что происходит в ее воспаленном мозгу? Приезжайте как только сможете. Ведь в вашем присутствии она всегда успокаивается. Еще одного приступа допустить никак нельзя — он может оказаться роковым. О малейших переменах в состоянии пациентки я вас немедленно уведомлю. Преданная вам. Берта Вошель.

Листок вырван из больничного журнала. Почерк крупный, твердый… Реми аккуратно сложил все папки и сунул в портфель. Вот так штука! Вот так дядя Робер: слыл закоренелым холостяком и о семейной жизни всегда говорил в ужасных выражениях, а сам принимал участие в судьбе какой-то сумасшедшей. Не иначе как бывшей подруги. А ну их! Дядина личная жизнь племянника не касается. Реми открыл свой лежащий на полу чемодан, влез на стул и достал спрятанную за выступом шкафа картину. И перед ним вновь появилось мамино лицо: пристальный, даже чересчур пристальный взгляд синих глаз, казалось, был по-прежнему устремлен куда-то поверх плеча Реми, как будто оттуда приближалось что-то необыкновенное, чарующее. Реми почувствовал, как глаза его защипало от навернувшихся жгучих слез. Он опустился на колени, плашмя уложил картину на самое дно чемодана, а сверху разместил портфель. Затем покидал туда белье и швырнул чемодан к кровати, напротив изголовья. Все готово!

Он осторожно, без шума открыл дверь и спустился. Жалко ли расставаться с Мен-Аленом? Честно говоря, нет. Но он сердился на отца за то, что тот так безжалостно готов продать память о прошлом и прежнюю жизнь, где все было связано с мамой. Значит, придет кто-то чужой и начнет кромсать по живому: вырубит деревья-великаны, перекроит на свой лад и парк, и дом, и тогда для хрупкой маминой тени не будет больше места. И ей, гонимой отовсюду, останется лишь одно прибежище — загадочная заброшенная картина. Интересно, кто этот неизвестный художник? Опять вопрос без ответа. И такие вопросы без ответов в жизни Реми сплошь и рядом. Нет, надо в ближайшее время хорошенько припереть Клементину к стенке и заставить рассказать…

В кухне кто-то был; Реми узнал голос Франсуазы — той самой старухи Франсуазы, которая иногда приходила стирать им белье. Как, она еще жива? Бывают же такие крепкие старухи! Сколько же ей теперь? Лет восемьдесят? Или восемьдесят пять? Разговаривает очень громко: наверное, стала туга на ухо.

— Ох! И чего только не бывает на белом свете! — прокричала Франсуаза. — Это ж, ежели подумать, годков двенадцать пролетело… Нет, погоди-ка: неужто и впрямь столько? Ну да, как есть двенадцать. В тот год моя правнучка еще как раз к первому причастию ходила.

Клементина вынимала из огромной корзины овощи, всякую зелень, картофель. Франсуаза вообще пополняла запасы их провианта.

— Вы нам завтра яиц принесите. И масла, — пробормотала Клементина.

Старухи подошли поближе друг к другу. Реми увидел их в проеме полуоткрытой двери: Клементина что-то шептала на ухо Франсуазе. Какой-нибудь очередной секрет. Что-нибудь о покойном дяде или его брате. И, раздосадованный, Реми вышел на крыльцо.

— А я всегда говорила: в уме повредиться — хуже не бывает. Уж лучше помереть. Жалко мне, ох как жалко господина вашего горемычного!

Ишь как кумушки раскудахтались — как же, давно не виделись! Реми шагал под раскидистыми деревьями; его охватила досада и непонятное беспокойство. Франсуаза, конечно же, говорила о дяде — о ком же еще; и именно дядя получал письма, в которых ему сообщали какие-то новости. И все-таки… Нет, надо обязательно дождаться старуху и переговорить с ней. Реми закурил сигарету и сел на траву у обочины дороги. Что он хочет услышать? И откуда это внезапное желание разузнать все о дядюшке? Откуда эта жажда заступиться — как будто Реми обязан его защищать? Около гаража Адриен мыл «ситроен», поливая его из шланга; судя по вытянутым трубочкой губам, шофер что-то насвистывал. Счастливый, ему до всего этого и дела мало. Ага, вот и Франсуаза! Появилась наконец!

Увидев Реми, старуха едва не выронила корзину, а потом расплакалась и все разглядывала его: то издали, то совсем близко. И, конечно же, заговорила о чуде.

— Вот, голубушка, как видите — хожу. Вылечился… Ну что вы так уж… Ну-ну! Пойдемте — теперь я могу проводить вас до самой проезжей дороги… Успокойтесь же!

Но Франсуаза поминутно останавливалась и восхищенно-подозрительно качала головой: старуха была ошеломлена и не верила своим глазам.

— Ну и ну! — удивлялась она. — Ведь вас, почитай, еще тем летом в коляске возили… А нынче вон какой стали! Прямо совсем взрослый…

— Дайте-ка мне корзину.

— Значит, нынче совсем другое дело, — продолжала старуха. — Вы здесь еще побудете или как? Клементина-то сказала, что…

— Нет. После похорон сразу уедем. Все.

— Ну что ж, оно, может, и к лучшему. Потому как в этом доме, куда ни кинь, нет вам счастья.

— Да, я знаю, — вздохнул Реми. — Отец все рассказал.

— Как же это он? Неужто взял и… А что ж: вы ведь теперь взрослый. Это я по старой памяти никак не привыкну… Хотя вам и нынче от такого все равно, поди, тяжело. Я же понимаю, каково вам.

— Тяжело, — наугад согласился Реми. — Я был просто потрясен.

— Гляньте, — продолжала старуха, махнув рукой в сторону. — Вон там, за деревьями, прачечная виднеется. С тех пор никто туда ни ногой… Теперь там змей полно, а в те годы настоящий сад был… Я тогда у вас в доме жила… В тот день мне целую кучу белья перегладить надо было… Пошла я в прачечную… Открываю дверь… Боже ж ты мой! Я так и упала на колени… Крови кругом — до самого порога.

Реми стал бледным как полотно. Он поставил корзину в траву.

— И зачем я только все это рассказала, — спохватилась старуха. — Как будто кто за язык тянул. Да еще как на вас гляну — и вовсе спасу нет. Так и чудится, будто ее вижу. Она тогда на полу, возле печи, лежала… Бритву-то у отца вашего взяла.

— Франсуаза! — прошептал Реми.

— Да я понимаю, понимаю, чего уж там. Ведь и я все говорю себе: уж лучше бы бедняжка померла — тогда б и ей, и вам всем облегчение вышло. Вот иной раз и подумаешь: куда Господь смотрит? Такая молоденькая, пригожая, добрая — и взаперти сидит! Сердце разрывается, до чего жалко.

Реми вскинул руки, словно хотел загородиться, но старуху Франсуазу будто прорвало.

— Да вы не думайте, за ней хороший уход был. А в иные дни она всех узнавала, разговаривала… И не догадаться, что не в себе… Да вот только порой как забьется куда в угол или за кресло, так ни за что ее не выманишь оттуда. Но такая всегда смирная, покорная. Агнец Божий! А уж дядюшка ваш горемычный вовсю старался, чтобы ваш батюшка мог ее при себе оставить… Помнится, как-то вечером у них из-за этого большой спор вышел… Страсть как расшумелись тогда. Ну так оно и понятно: батюшка человек занятой… когда ему за хворой приглядывать, да еще такой-то вот… Она ведь, почитай, хуже малого дитяти стала… А тут еще и с вами беда… Знать, и впрямь судьба такая.

— Хватит! — взорвался Реми. — Довольно!.. Вы… Вы…

Он рванул воротник, судорожно глотая воздух. Старуха поспешно схватила корзину.

— Ох, и зачем я только… Не надо было вспоминать, да еще и…

— Уйдите! — крикнул Реми.

И, повернувшись, не разбирая дороги кинулся через молодой лес; ветки со свистом выпрямлялись за его спиной. Он убегал, словно зверь от погони, и когда выскочил прямо на прачечную, лицо его было в поту и крови, а из груди рвались хрипы. Он сжал кулаки и подошел к сарайчику: ставни наглухо закрыты, дверь заперта на ключ. Реми подергал створку двери — и тут что-то проскользнуло в траве, прямо под ногами. Но Реми уже ничего не боялся. Он схватился за прогнившие ставни, дернул на себя, и дощечки отлетели одна за другой. Изъеденные ржавчиной скобы поддались почти сразу. Затем Реми взял камень, разбил стекло, просунул руку и отвел щеколду. Перелезть через подоконник труда не составило, и вот Реми внутри: тесная комнатушка, потемневшие от копоти стены. Высокая труба, покрытая толстым слоем запекшейся сажи, блестела, словно обмазанная смолой. От дуновения ветерка зашевелились в печи сухие листья. Пахло сыростью, гнилью, тленом. Около замшелой раковины так и остались стоять лавки для корыт, на веревках застыли подернутые плесенью прищепки для белья. Реми посмотрел вниз: пол вымощен красноватой плиткой, во все стороны тянутся трещины. Здесь все и случилось… Он мысленно увидел портрет. Внезапно на Реми накатила волна страха. Почему мама пыталась..? Что за скрытые, мощные силы толкнули ее на это? Помешательство предположить проще всего. Перед его глазами со сверхъестественной ясностью снова предстал отскочивший на дорогу фокстерьер… дядя Робер, распростертый на сверкающем кафельном полу… А что, если мама..?

Реми опрометью бросился вон из прачечной, но ноги его подкосились и он почти сразу же остановился. «Сейчас упаду», — промелькнуло в голове. Ну и пусть. Пусть вернется неподвижность. Пусть навек забудутся эти страшные картины.

На тропинке послышались приближающиеся шаги.

— Реми!.. Ты где?.. Ре-ми-и!

Голос Клементины. Но Реми не отозвался.

VII.

— Фонтене-су-Буа, проспект Фоша, сорок четыре бис.

— Так там, на углу, вроде больница? — уточнил таксист.

— А мы и едем в больницу. Вы меня у входа подождете. Машина тронулась с места. Реми опустил стекло и глотнул свежего воздуха. Он позабыл и об осени, и о холодах, и о призрачности своего существования. Он позабыл, как хоронили дядю, как уезжали из Мен-Алена вчера вечером. Он думал только об одном: о загадочном лице на картине; сколько раз оно всплывало в памяти, затерявшееся среди детских воспоминаний, и вот теперь воскреснет наяву. Мама! Говорить с ней… Узнать ее!.. Узнать наконец, такая ли она, как о ней рассказывают. И не по собственной ли воле она стала затворницей после неудачной попытки самоубийства? Может, она тем самым хотела спасти окружающих от бед, причиняемых одним взглядом синих глаз? Мама, мама! Неужели я — твой сын, твое отражение — буду, как и ты, без вины виноват? Фокстерьер… это я его убил. А бедный дядюшка!.. Все решили: несчастный случай; но это не случайность, по крайней мере, несчастье произошло неспроста. Потому что в тот момент я люто ненавидел дядю. Ну а ты — тебе ведь точно так же мог кто-то опротиветь… Кто именно? Бабушка, например… Выходит, стоит мне сгоряча пожелать чьей-либо смерти — и беда нагрянет. Так, может, и мне попросить, чтобы меня упрятали куда-нибудь и скрывали от всех? Не как преступника, а как опасное существо, несущее зло… Мама!

Откинувшись на сиденье, Реми разглядывал незнакомый ему город: небо над Парижем все больше хмурилось, на улицах становилось все тише. Не попадись ему это письмо, уже никогда бы не отыскать маму. Значит, истина и впрямь так ужасна?.. Ведь если бы мама помешалась, то зачем было ее так упрятывать? И разве решились бы объявить ее умершей?.. Упрятали не только ее… Ведь и его пытались отгородить от мира неприступными стенами. Чтобы ему, Реми, было лучше, спокойнее — так его якобы оберегали… А как они все перепугались, когда он встал на ноги, начал ходить!.. Как поспешно опускал голову отец… Как быстро отводил взгляд… А Клементина всегда начеку, всегда в страхе… Если он и впрямь унаследовал от мамы этот ужасный дар, тогда все сразу становится ясно… Скорее бы разузнать!

Машина свернула на улицу, по обе стороны которой тянулись особняки с палисадниками. Больница среди них угадывалась еще издали; она была обнесена высокой стеной с раздвижными воротами. Шофер затормозил.

— Я недолго, — бросил Реми.

И медленно пошел ко входу. Высокие стены напомнили ему Мен-Ален — тюремные стены, за которыми прошло отгороженное от мира детство. Реми нажал кнопку звонка.

— Могу я видеть доктора Вернуа?

И вот Реми следует за дежурным. Вокруг — корпуса, между ними — лужайки. Когда-то и мама вот так же впервые шла здесь. Может, она выходила на прогулку и бродила как раз по этим дорожкам? А он в это время, будучи на положении больного, жил припеваючи: ни воспоминаний, ни забот… До чего же удобно потерять память!

Они поднимаются по лестнице, идут по коридору с натертым до блеска полом. Дежурный стучит в дверь и отходит в сторону. Реми ступает на порог кабинета, пахнущего воском. Еще не разглядев доктора и медсестру в прохладной полутьме, он угадывает удивление на их лицах.

— Реми Вобрэ, — тихо представляется он.

Доктор встает из-за стола: высокий, крупный, суровый; на щеках лежат синеватые, холодные тени. Он окидывает Реми пристальным взглядом профессионала, которому видно и внутреннее состояние человека — вот так же он, наверное, осматривает и маму.

— Но я ожидал увидеть другого господина Вобрэ — вашего отца. Это он вас прислал?

Реми мешкает с ответом, и доктор добавляет:

— Я звонил ему и, должно быть, не слишком мягко сообщил ужасную новость… Я очень сожалею.

Реми растерянно качает головой.

— Примите мои соболезнования, господин Вобрэ, — продолжает доктор. — Но для нее это даже лучше, уверяю вас… К тому же она нисколько не мучилась… Не правда ли, сестра?

— Да-да, — поспешно отвечает та тихим голосом. — Она скончалась, не приходя в сознание.

Только бы устоять на ногах! Только бы не заплакать и дослушать до конца! Ведь доктор вряд ли захочет тратить время на рассказы о ненужных подробностях. Напоследок Вернуа еще раз, по профессиональной привычке, пробегает взглядом по фигуре Реми, прикидывает пропорциональность размеров головы, рук и ладоней. Затем опять усаживается за стол, расспрашивает, продолжая делать пометки в отпечатанном тексте.

— Вы, конечно, хотели бы взглянуть на нее?

— Да.

— Мадемуазель Берта, проводите, пожалуйста, господина Вобрэ.

Реми идет по коридору рядом с Бертой. Ей лет пятьдесят, маленькая, круглая, плотно сбитая. Кого-то она напоминает: те же глаза, взгляд — ласкающий, успокаивающий, словно размягченный прошедшими перед ним человеческими страданиями. На Безбожьена — вот на кого она похожа.

— Вас зовут Берта Вошель? — тихо спрашивает Реми.

— Да… А откуда вы знаете?

— Среди дядиных бумаг я нашел ваше письмо. Последнее… О несчастном случае с дядей вам, вероятно, известно?

Медсестра кивает в ответ.

— Вы часто ему писали? — продолжает Реми.

— Раза два в месяц. А в последнее время и чаще. Вообще в зависимости от состояния пациентки… Нам сюда.

Они пересекают лужайку, идут вдоль большого двухэтажного здания с зарешеченными окнами, через которые видны палаты, а иногда и вдавившиеся в подушки неподвижные головы их обитателей.

— А моему отцу вы когда-нибудь писали?

— Нет. И даже ни разу его не видела. Как и доктор. Правда, мы здесь только шесть лет… До нас работал доктор Пеллисон; возможно, тогда ваш отец приходил… Хотя вряд ли. Он присылает чек — каждые три месяца. И все.

— А дядя бывал?

— Ему часто приходилось уезжать из Парижа, но он всегда навещал, если мог.

Вспомнив дядю Робера, медсестра улыбается. И уже более доверительно смотрит на Реми — на дядиного племянника.

— Когда он приезжал, его машина была битком набита всякими пакетами, подарками, цветами… Веселый был, все шутил с нами. После его посещений ваша бедная мать становилась тихой и спокойной.

— Она его узнавала?

— Нет, что вы! Она ведь была очень тяжело больна.

— А она… разговаривала? То есть, произносила хоть бессвязные фразы, слова?..

— Нет. Она вообще не говорила. И это молчание было, пожалуй, еще тягостнее. В сущности, особых хлопот она не доставляла… Не окажись вы в таком состоянии — ну, вы понимаете, о чем я, — так ее вполне можно было бы отправить домой.

Они огибают угол здания, углубляются в парк, где за живой изгородью из бересклета виднеются небольшие больничные строения, около которых снуют медсестры.

— Ну вот и пришли. Господин Вобрэ, вы когда-нибудь видели близко покойников?

— Да. Дядю.

— Мужайтесь, — вздыхает Берта и про себя добавляет: «Ведь она, бедняжка, так сильно изменилась!».

Медсестра распахивает двери одного из небольших корпусов, затем оборачивается.

— Ее пока оставили в той же комнате. Но из морга клиники уже делали запрос… Господин Вобрэ рискует опоздать.

Реми входит следом за Бертой. Вот он, удар судьбы! Прямо в сердце. Реми увидел ее сразу, но все смотрит и смотрит — жадно, не замечая ничего вокруг. Он вплотную приближается к железной кровати, хватается за спинку. Тело до того худое и плоское, что кажется, будто под простыней ничего нет. Выделяется только голова покойной на подушке: щеки обвислые, глаза невероятно запали, словно глазницы и вовсе пустые. Похожие лица ему случалось видеть в журналах — на фотографиях вернувшихся беженцев и узников. Реми полон холодного и немного высокомерного спокойствия. Рядом, молитвенно сложив ладони, стоит медсестра. Губы ее шевелятся. Она читает молитву. Нет, это… не мама. Волосы седые, жидкие. Выпуклый лоб безобразный, желтый, ставший уже сухим и безжизненным, словно выброшенная на морской берег кость. Помолиться? Но за кого?.. Глаза Реми, привыкнув к полутьме, которую так и не вытеснил горящий ночник, различают контуры предметов — убогие декорации жизни в заточении. На прикроватном столике что-то поблескивает: обручальное кольцо. Какая жалкая насмешка. И Реми вздрагивает, сдерживая рыдания. А чего он, собственно, ожидал? Зачем пришел сюда? Теперь Реми уже и сам не знает… Определенно лишь одно: он ничего не выяснил. Мама, как и прежде, далека и недосягаема. Разве что Клементина все объяснит, даже если она сама так и не поняла, что… Только захочет ли она рассказать?

Реми снова переводит взгляд на задеревеневшую голову, терзаемую кошмарами и, похоже, до сих пор от них не избавившуюся. На шее виден бледный вздутый шрам. Он наискосок пересекает горло и заканчивается тонкой, словно морщинка, линией под самой скулой. Реми трогает медсестру за рукав.

— Как вы думаете, — шепчет он, — отчего она помешалась: от физических или душевных мук?

— Я не совсем понимаю ваш вопрос, — отвечает Берта. — Ведь она сначала лишилась рассудка, и именно в этом состоянии, уже потом, попыталась…

— Все верно… Но не кажется ли вам, что ее что-то тяготило… как будто она боялась… навредить своим близким, навлечь на них беду?

— Нет, не замечала такого.

— Ну конечно нет! — поспешно соглашается Реми. — Я говорю глупости.

Берта тоже переводит взгляд на землистое лицо умершей. — Ей теперь покойно. Там, наверху, светло всем.

Медсестра крестится и добавляет тоном, каким привыкла отдавать распоряжения:

— Поцелуйте ее.

— Нет, — отказывается Реми.

Он отдергивает руку от железной спинки и слегка пятится. Нет. Это выше его сил. Конечно, он любит маму… но не эту, не мертвую. Та, которую он любит, всегда живая.

— Нет… Не надо, не просите.

Реми стремительно покидает комнату, моргая и откидывая со лба то и дело спадающую челку. Его догоняет Берта.

Сдерживая судорожные рыдания, Реми опирается на руку медсестры.

— Не щадите меня, пожалуйста, — шепчет он. — Скажите всю правду. Не может быть, чтобы она вообще не разговаривала.

— Повторяю вам: никогда. Больше того, стоило к ней подойти, и она — как бы это сказать — ладонями глаза прикроет, чтобы не видеть вас. То ли это был тик, то ли осмысленный жест — мы так и не выяснили. Похоже, она боялась всех, кроме вашего дяди.

Реми молчит. Спрашивать больше не о чем. Все ясно. Он понял. Даже в сильном помешательстве мама все еще помнила, что может принести несчастье. Никаких сомнений.

— Благодарю вас, мадемуазель… Не провожайте меня. Я легко найду дорогу сам.

Однако в этом Реми ошибся — он блуждает по дорожкам, пока садовник не выводит его к воротам. Реми, пошатываясь, идет к машине; голова его раскалывается от боли, словно по ней стучат молотками. Такси катит по мостовой в тусклом полуденном свете. Дома, наверное, заждались. Может быть, даже уже волнуются, что его так долго нет. Еще бы! Ведь и он своего рода опасный безумец, оставленный без присмотра и разгуливающий по городу с оружием — с этим даром, что страшнее всякого оружия…

И ничего подобного: отца, оказывается, и самого пока нет, а Раймонда, сославшись на усталость, к завтраку не спустилась. За накрытым столом сидит одна Клементина и вяжет. Она сразу же улавливает: что-то произошло.

— Реми, что с тобой? Заболел?

— Она умерла! — бросает Реми ей в лицо, словно оскорбление.

Старушка и юноша смотрят друг на друга: какая она сморщенная, какие выцветшие глаза за стеклами очков…

— Бедный мой мальчик, — вздыхает Клементина.

— Ну почему ты до сих пор молчала? Почему?! — кричит он, весь дрожа от ярости и отчаяния.

— Потому что ты все равно ничего бы не понял… Мы все думали, что так будет лучше.

— Вы меня обманывали… Но я знаю, чего вы боялись!

Вот когда она встревожилась: кладет вязание на покрытый скатертью стол, хватает Реми за запястье.

— Оставь меня, — требует Реми. — Мне надоели все эти ваши ухищрения. Все эти шушуканья… Весь этот заговор за моей спиной.

Ему нестерпимо хочется что-нибудь разбить. Еще немного — и он возненавидит Клементину. Прочь, в свою комнату. Он поднимается наверх, запирается на ключ. Он не желает никого видеть! Старушка последовала за ним: она что-то бормочет, стоя за дверью. Реми бросается на кровать, затыкает уши. Эти люди никак не могут понять, что лучше всего оставить его в покое. Взбудораженный разговором, Реми постепенно возвращается мыслями к источнику своих бед, пытаясь собрать воедино обрывки прошлого… Бабушка… Она умерла от воспаления легких… скоропостижно… Так, по крайней мере, было объявлено. Но где гарантии, что его не обманули? А затем, буквально следом, мама пыталась покончить с собой. Совпадение? Допустим. А случай с фокстерьером — тоже совпадение?.. И зачем он только пошел к этому Безбожьену! С той встречи все и началось.

На глаза его наворачиваются слезы ярости и бессилия. В дверь настойчиво стучит Клементина. Разозлившись, Реми встает и направляется через всю комнату, чтобы открыть, хватается за ручку… Стоп! Не надо впутывать Клементину. И речи не может быть о том, чтобы причинить ей зло. Реми старается хоть чуть-чуть успокоиться. Он проводит ладонью по лбу, заставляет себя дышать медленно и погасить усилием воли вспышку гнева, готового прорваться наружу. Реми отворяет дверь. На пороге — Клементина с подносом.

— Реми… Нельзя же так!.. Тебе надо поесть.

— Входи.

Он усаживается в кресло, пока она устанавливает поднос на низеньком столике. Старушка еще больше сморщилась, пожелтела, высохла. Есть ему совсем не хочется. Он берет цыплячью ножку и начинает грызть. Клементина, сложив руки на животе, смотрит, как он ест; губы ее шевелятся, повторяя движения губ Реми. Старушка завтракает как бы вместе с Реми — ей достаточно смотреть на него. Затем она наливает ему запить.

— Ну поешь еще, — просит Клементина. — Ведь это же я специально для тебя приготовила.

Реми подцепляет на кончик вилки кусочек белой мякоти, прихватив и желе.

— Ну как? Вкусно?

— Да… да, — ворчит Реми.

Однако от забот Клементины он смягчается. Злость проходит, грустно только, очень грустно.

— А мама… любила… моего отца? — вдруг спрашивает Реми.

Клементина сжимает ладони. Лучики морщин в уголках глаз шевелятся, словно ее ослепил яркий свет.

— Любила ли мама отца?.. Конечно любила.

— А он как к ней относился?

Старушка медленно пожимает плечами.

— Зачем тебе это?.. Дело прошлое, чего теперь говорить.

— Но я хочу знать. Как он к ней относился?

Старушка смотрит в пустоту, будто пытается разобраться в чем-то невероятно сложном, чего не понимает и до сих пор.

— Относился как положено.

— Только и всего?

— Понимаешь, с твоей бедной мамой не так-то и просто было ужиться… Она изводила себя невесть из-за чего… У нее была легкая неврастения.

— Как неврастения?

Клементина мешкает с ответом, поднимает с ковра крошку, кладет на поднос.

— Характер у нее был такой. Всегда из-за чего-то тревожилась… Ну и ты ей вдобавок хлопот доставлял. Она считала, что ты слабенький. Боялась за тебя… В общем, я точно не знаю.

— Ты чего-то недоговариваешь, Клементина.

Клементина опирается на спинку кровати.

— Да нет же… Ну что ты… Твой отец иной раз, конечно, терял терпение. По правде сказать, было из-за чего. Уж очень тебя избаловали… Ты — ну как бы это объяснить — встал между ними. Мама твоя, бедненькая, любила тебя очень сильно.

— Так ты всерьез думаешь, что отец меня ревновал?

— Да. Чуть-чуть. Он-то, наверное, хотел, чтобы больше внимания уделяли ему. Бывают такие мужчины. Он как ни придет домой, ты капризничать начинал. Ну, он, конечно, сердился. Не будь ты такой неженка, он бы тебя обязательно отправил в интернат… Покушай еще, мой мальчик… Возьми вот пирожные.

Реми отодвигает поднос. И усмехается.

— Значит, папа… не очень-то и гордился мною. Да?

— Да нет же, наоборот. Когда ты появился на свет, счастливее его тогдашнего я сроду никого не встречала. А вот потом, когда мало-помалу все пошло наперекосяк… Отец ни за что не хотел признать, что ты уродился весь в нее. Он утверждал, что ты — вылитый Вобрэ, с головы до пят.

— Значит, они ссорились?

— Иногда.

— И ссорились крепко, верно? А мама… в общем, я понял.

— Да ничего ты не понял, потому что тут и понимать нечего… Они жили не хуже других… Тебе вообще-то доктор разрешил курить?.. Не многовато ли ты куришь?

— Интересно жили! — продолжает Реми. — Так что в конце концов отец даже ни разу не навестил маму — ну, там, где она была. Можно подумать, он ее боялся.

Клементина берет поднос. Вид у нее недовольный.

— Что ты глупости-то говоришь!.. Ее — и боялся… Что значит «боялся»?

— Да, а почему же он тогда не приходил к ней?.. Ты что-то скрываешь от меня, верно?

— Не приходил, потому что занят был постоянно. Дела шли не блестяще, если хочешь знать всю правду. Уж бедный твой дядя мне порассказал. Твой отец годами в заботах. Его вечно гложет страх: как бы не разориться.

— А почему от меня все скрывали?

— Да разве ты изменил бы что-нибудь!

— Зато теперь я могу изменить все.

— Ты? Бедный мой Реми!

— Да, я. Потому что я получаю дядино наследство. И то, что собирался сделать в Соединенных Штатах дядя, могу сделать я — а почему бы и нет?.. Я уже не мальчик. Коммерческий опыт — дело наживное. А здесь мне уже осточертело!

Уехать — эта мысль приносит ему внезапное озарение и облегчение. Перед глазами встают небоскребы с бесчисленным множеством окон, пальмы вдоль проспектов и все остальные иллюстрации из журналов, которые он часто перелистывал у себя в кровати. Америка! Калифорния! Он станет бизнесменом и, как знать, вдруг да и поможет своему отцу. Да-да, он, тот самый больной, которому, быть может, порой желали смерти. Реми улыбается.

— Тебя я, конечно, заберу с собой.

Клементина грустно качает головой.

— Ну полно, — бормочет она. — Образумься. Не так все просто.

Но Реми, воодушевившись, направляется в библиотеку, достает атлас и разглядывает Атлантический океан и огромный американский материк, покрытый сетью автомагистралей и паутиной железных дорог. До Нью-Йорка — сутки. До Сан-Франциско — еще сутки. Приблизительно так… До мечты — рукой подать. И не будет больше кошмаров. Там, на другом конце земли, он станет другим человеком. «Я этого хочу». Надо только захотеть… Реми даже не заметил, как ушла Клементина. Он курит. И мечтает. И словно второй раз на свет рождается. Там, в Америке, есть дядины агенты, которые ему писали, служащие, сведущие в деле люди. Надо лишь добавить денег. Остальное мало-помалу приложится. Вот только бы Раймонда…

Реми срывается с места, на ходу швырнув атлас в кресло, мчится по коридору. Если ему загорелось что-то сделать, ни минуты ждать не будет. Реми стучит в дверь:

— Раймонда, это я, откройте!

Раймонда отворяет, и он сразу замечает: она плакала. Но сейчас ему не до мелких горестей молодой женщины.

— Раймонда!.. У меня грандиозная идея.

— Можно чуть позже? Я немного устала.

— Нет, нельзя. Это нужно сразу. Я быстро… Вы уже знаете… что мама… я-то в курсе. Только что был в клинике. Ну и глупцы же вы все — зачем от меня скрывали.

— Значит, отец вам рассказал о..?

— Как же! Я сам все разузнал… Представьте себе, могу действовать самостоятельно… и вот…

Реми придвигается к Раймонде, хватает ее за руки.

— Выслушайте меня, Раймонда… и запомните, что я больше не ребенок… Я получаю дядино наследство… И имею теперь право считаться юридически дееспособным — я об этом где-то читал и еще разузнаю поподробнее.

Реми умолкает, вдруг оробев.

— Так. И что же? — спрашивает Раймонда.

— А то, что я уезжаю… ну, туда — в Калифорнию.

— Вы?

— Именно, я. Потому что если я останусь здесь, то будут еще несчастья… А там…

Раймонда бросает на него тревожный взгляд, и Реми раздраженно откидывает назад челку.

— Там, — продолжает Реми, — я окончательно поправлюсь.

— А как вы собираетесь жить один в незнакомой стране?

— Ну почему же один… С вами.

Реми краснеет, отпускает руки Раймонды, чтобы она не почувствовала, как дрожат его собственные. Сейчас у него непременно должен быть решительный вид сильного, уверенного в себе человека.

— Раймонда… мой дядя — там, в Мен-Алене, — предложил вам… Помните?.. И я прошу вас о том же. Вы мне все равно нужны.

Реми прячет в карманы кулаки, делает круг по комнате, мимоходом пнув пуфик.

— Раймонда! Давайте поставим точки над «i». Я вас люблю. То есть я не предлагаю вам руку и сердце — сейчас не время, — а говорю то, что есть. Хотя, в конечном счете, ничего неуместного здесь нет. Да, я вас люблю, вот и все. Но я решил уехать, порвать с печальным прошлым… Вы помогли мне стать мужчиной… Так помогайте же до конца.

— Реми, вы, должно быть, шутите?

— Уверяю вас, мне не до шуток. С сегодняшнего утра все пойдет по-другому; поймите же!

— А как же… ваш отец?

— Отец!.. Уж от чего — от чего, а от моего отъезда он сон не потеряет… И потом, там я буду для него полезен… Ну что, вы согласны? Или нет?

Раймонда медленно опускается на краешек стула, не сводя глаз с Реми. На этот раз она отвечает без колебаний:

— Нет, — шепчет она. Нет… Это невозможно. Нельзя, Реми… На меня вы рассчитывать не должны.

— А на кого же еще? — вскипает Реми. — Вы столько лет находитесь рядом со мной. Все, что было хорошего в моей жизни, исходит от вас. В этом доме вы — единственная живая душа; вы одна умеете смеяться, любить.

Раймонда упрямо качает головой.

— Отказываетесь?.. Ну отвечайте же!.. Вы что, боитесь меня?.. Боитесь, да?.. Но вы ведь прекрасно знаете, что уж вам-то моя ненависть вовеки не грозит.

Реми замолкает, пораженный внезапной догадкой. Поразмыслив, он продолжает, опустившись перед Раймондой на колени:

— Ну будьте же со мной откровенны! Скажите, вы совершенно уверены, что не можете уехать?

— Да.

— У вас здесь есть любимый?

Движением многоопытного, все понимающего мужчины Реми поднимает ей подбородок и пристально всматривается в непроницаемое, застывшее лицо.

— Все ясно. Есть.

Ноздри его вздрагивают. Реми поднимается с колен.

— Как я раньше не догадался. Хотя, Раймонда, подождите. Кое-что остается непонятно: вы ведь никуда не ходите… Даже вечерами… Где же скрывается ваш любовник?

И сам мгновенно понимает все.

— Он живет в этом доме… Кто же? Надеюсь, не Адриен? Раймонда начинает плакать, вскинув полусогнутую руку, словно пытается защититься от удара. Но Реми не отваживается на следующий шаг: в новую пучину, которую, оказывается, уготовил ему злой рок. И тело, и мысль его замирают на месте, а во рту появляется привкус горечи.

— Мой отец?

Рука Раймонды падает. Реми молчит — слов не надо. Сколько же длится эта связь? Наверняка с того самого дня, когда Раймонда поступила на службу в их дом. Так вот почему ссорились братья; вот почему дядя так грубо обращался с молодой женщиной; вот почему молчала Клементина, стараясь подавить свое недовольство: она догадывалась…

— Простите меня, — бормочет Реми.

Он пятится к двери. Но уйти сразу не хватает духу. Он бросает последний взгляд на Раймонду. Он на нее не в обиде. Ведь она — жертва обстоятельств. Как и он.

— Прощайте, Раймонда.

Реми толкает дверь. Колени его дрожат. Он спускается в столовую; хочет выпить чего-нибудь крепкого, как в тот день, когда он вышел за ворота кладбища. Но коньяк не помогает согреться. Реми кипит от ярости, и в то же время его бьет озноб. Он страшится будущего. Он уже не хочет ехать, но какая-то злая сила внутри словно толкает его вперед. Он направляется в кухню, где Клементина мелет кофе.

— Скажи отцу, когда вернется, что мне нужно с ним поговорить.

VIII.

— Не скрою, я несколько обеспокоен его теперешним состоянием, — заявляет врач. — Эта возбужденность… Это упорное нежелание видеться с вами… Странный юноша!.. Возможно, он начитался чего-нибудь о дурном глазе? И кто только подал ему эту идею?

— Он же еще ребенок, — замечает Вобрэ.

— Никак не могу с вами согласиться. Он сильно изменился, повзрослел. Потому-то подобная навязчивая идея для него далеко не безобидна.

— Чего вы опасаетесь?

— Конкретно — не знаю. Но я бы посоветовал постоянно за ним присматривать… Особенно когда он окрепнет и будет отлучаться из дома. Стоит обратиться к психиатру. Специалисты без труда выявят причину его беспокойства… На мой взгляд, некогда ваш сын, очевидно, испытал большое потрясение; он, несомненно, увидел что-то такое, что повергло его в ужас. Отсюда все и началось.

— Ну уж это слишком, — буркнул Вобрэ. — К тому же мысли о дурном глазе появились недавно… Нет, доктор. Скажите лучше, что Реми меня не любит и никогда не любил и готов при малейшей возможности отравить мне жизнь. Он знает, что у меня сейчас масса проблем, и, представьте себе, вот уже неделю нарочно терзает меня… Как будто не ясно, что я не соглашусь с этим его нелепым решением уехать…

— Но не исключено, что именно оно и есть лучшее. Извините за откровенность, но вашему сыну вредно находиться в этом доме. Ему здесь слишком многое напоминает о прошлом, что, судя по всему, мучительно для него. Я почти уверен, что он избавится от этих комплексов, если полностью, разом переменит свою жизнь. И при условии, что он отправится не один — да-да, непременно… А что, его гувернантка, мадемуазель Луан: не могла бы она сопровождать?..

— Никоим образом, — сухо отрезал Вобрэ.

Врач отворил дверь холла.

— Так или иначе, что-то решать вам придется, — заключил он. — Нельзя же оставить его в таком состоянии. Положим, сын мучает вас, но не забывайте: он сам мучается. У меня сложилось впечатление, что мы наблюдаем типичный случай. Еще полгода назад я не был бы столь категоричен; однако, как показал процесс выздоровления, и сам паралич, и все прочие хвори, и даже расстройство памяти имеют психическое происхождение. Это очевидно! А потому, коль скоро вы не желаете его отпустить, последуйте моему совету. Всего несколько сеансов — и он откроет психоаналитику то, что подавил в себе. То есть правду! Понимаете? Ничего такого в этом нет. Молодой человек вправе узнать истину…

Врач ушел; Вобрэ медленно закрыл за ним дверь, затем вытер ладони платком из нагрудного кармана. Истину! Легко сказать… Он направился по коридору в свой кабинет, окинув рассеянным взглядом ряды книг, заваленный папками рабочий стол. В ушах все еще звучали слова врача: «Всего несколько сеансов — и он откроет психоаналитику»… Всего несколько сеансов!.. Столько лет бороться — и вот к чему прийти. Он упал в кресло, отодвинул в сторону разноцветную гору папок. Чего ради работать дальше, если нечем больше защищаться? Потеря брата ускорила крах. А теперь еще Реми… Вобрэ выдвинул ящик. Под пачкой писем, блокнотов, старых конвертов, которые он хранил из-за редких штемпелей, он нащупал рукоятку пистолета. В крайнем случае можно и… Нет! Даже этого, последнего, средства ему не дано. Если он уйдет из жизни, то мальчик уверует в безотказное действие своей силы. И тогда ему вовек не исцелиться.

Вобрэ потер ладонями глаза. Он и сам не знал, чего хочет. Желает ли он, чтобы Реми избавился от призраков прошлого? Но если к сыну возвратится память, то останется лишь один выход: застрелиться… Как ни крути, положение безвыходное: Реми пропал.

В дверь постучали. Вобрэ задвинул ящик.

— Войдите!.. Клементина? Что вам нужно? Я занят.

Старуха засеменила к письменному столу. Как она похожа на злую колдунью, которая изготовилась совершить свое черное дело! Подбородок ее задрожал, она то сцепляла, то расцепляла узловатые пальцы.

— Ну, я жду!.. Мне некогда.

— Я слышала, что сказал врач, — пробормотала Клементина.

— Вы, оказывается, подслушиваете под дверью?

— Иногда.

— Мне это не очень нравится.

— Мне тоже, господин Вобрэ… Но, скажите: неужели вы поведете мальчика к психиатру?

— Позвольте, но вам-то что?

Старуха покачала головой. Вобрэ понял: экономка приняла какое-то решение раз и навсегда, ее ничем не запугать. Тогда он уже мягче спросил:

— Что произошло?.. Объясните толком.

Старуха подошла поближе и вцепилась в край стола, словно боялась упасть.

— Мальчику нельзя идти к другому врачу, — проговорила она. — И вы сами знаете, что такое никак невозможно.

— Но почему?.. А если это единственное средство вылечить его?

Вобрэ недоуменно вглядывался в дряблое старческое лицо, в серые глаза, подернутые дрожащей слезой.

— Не понимаю вас, Клементина.

— Да нет же, понимаете… Мальчику нельзя вспоминать, что он увидел в прачечной в Мен-Алене.

— Что-о?

— Коли он узнает, что его бедная мать вовсе не собиралась наложить на себя руки и что бритву над ней занес другой…

— Замолчите!

У Вобрэ вдруг перехватило дыхание. Он отодвинулся вместе с креслом. Покрывшиеся потом ладони прилипли к подлокотникам. А Клементина продолжала — тихим, надтреснутым голосом:

— Она, бедненькая, тогда еще в уме не повредилась; это уж только потом, когда…

— Ложь.

— Я молчала двенадцать лет. И коли теперь заговорила, то не затем, чтобы просто досадить вам.

Вобрэ поднялся. Как бы ему хотелось закричать, пригрозить старухе, чтобы не слышать этот тихий скрипучий голос, — но он вдруг онемел.

— Вы прекрасно знаете, что я говорю правду. Реми видел все своими глазами… И рассказал мне: он тогда зашелся плачем, а потом потерял сознание… А когда пришел в себя, то ничего не помнил и не мог двигаться.

— Довольно! — крикнул Вобрэ. — Довольно!.. Хватит.

Но Клементина словно не слышала его.

— Реми играл во что-то и забежал в прачечную, чтобы спрятаться. А после, когда бросился наружу, вы его и заметили. С тех пор вы живете в вечном страхе — собственного сына боитесь… Потому-то и ведете себя так.

Вобрэ обошел стол и встал перед старой служанкой.

— Почему же вы, Клементина, остались у меня после всего?

— Ради него… и ради нее тоже. И, как видите, правильно сделала… Вы, конечно, отпустите мальчика — иначе его не спасти.

— Так это вы надоумили его на эту глупость — уехать?

— Нет… Ведь если он уедет, я его больше не увижу.

Служанка отвечала покорно, но с достоинством, и Вобрэ смотрел на нее с изумлением.

— Если он уедет, а я не смогу больше распоряжаться финансами брата, то мои конкуренты… Вы же понятия ни о чем не имеете. Ведь мне тогда придется все распродать и неизвестно чем заниматься.

— Ну не держать же его взаперти…

— Да какое там «взаперти»! — взорвался вдруг Вобрэ.

— И то верно. Ходит он сам — спасибо целителю… Знай вы заранее, что Безбожьен поставит мальчика на ноги, так уж точно поостереглись бы допускать его до Реми.

— Послушайте, Клементина… Не смейте…

— Я уйду отсюда, как только мальчик уедет… но сначала он должен уехать… Там он заживет как все… Он начнет новую жизнь.

Клементина диктовала свои условия все тем же тихим, дрожащим голосом, и Вобрэ сдался. Он присел на краешек кресла, бессильно опустив руки.

— У меня есть оправдание, Клементина.

— Это меня не касается.

— Поверьте, я тоже желаю мальчику добра… Буду откровенен… Я помышлял о самоубийстве… Вот уже двенадцать лет как я сам себе опостылел… Я больше не могу так…

— Если вы умрете, — спокойно заметила Клементина, — мальчик решит, что он вас убил. Раз вы желаете ему добра, то вам никак нельзя…

— Да-да. Понимаю.

— Пусть едет, — продолжала Клементина. — Другого выхода нет.

— А если я соглашусь, вы…

— Дело не во мне.

Вобрэ потер руки, пробежал взглядом по замысловатым узорам на ковре.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пусть едет… Я этим займусь. Однако прежде… позвольте сказать вам, что…

Он не находил нужных слов. Ему хотелось объяснить, как так случилось, что в один прекрасный день он поднял на жену руку… потому что она упорно не замечала, что он несчастлив с ней… потому что отняла у него сына… потому что прикидывалась страдалицей и изводила его забавы ради… потому что была препятствием на пути его честолюбивых замыслов… Но теперь все представлялось так смутно; и он так жестоко поплатился! А ведь это только начало…

— Впрочем, нет, ничего, — передумал он. — А теперь оставьте меня. Даю вам слово: он поедет.

В комнате стояли чемоданы из свиной кожи, набитые бельем и верхней одеждой. Дверцы шкафа остались распахнутыми. Из комода выдвинуты все ящики. На столе и на кровати свалены в груду географические карты и рекламные проспекты. Реми прохаживался среди этого хаоса и все заглядывал в расписание авиарейсов, которое выучил наизусть. Он уже жалел, что решил лететь самолетом, — плыть пароходом было бы, наверное, лучше. Иногда он садился на пол по-турецки и курил. Так ли он жаждет уехать? Вокруг будут чужие лица — от этой пугающей мысли на лбу временами выступала испарина. И тогда хотелось распластаться на полу и приковать себя к этой комнате, где он чувствовал себя в полной безопасности. В такие мгновения панического страха он начинал любить и отца, и всех остальных. И следом жизнь, ее соки постепенно просыпались и начинали бродить в руках, в ногах, в уставшей от бесчисленных идей голове. Он разглядывал рекламные открытки авиакомпании «Эр Франс», вытянутые хищные силуэты лайнеров «Констеллейшн» и мысленно переносился за океан: ярко-желтые такси доставляют его из одного роскошного отеля в другой; он жует резинку, улыбается перед фотокамерами репортеров…

В дверь постучали. Он открыл глаза и увидел Клементину с подносом в руках.

— Разумеется, ты ко мне потом приедешь, — сказал он ей как-то вечером. — Сначала я разведаю, как там и что.

— Куда я, старая, гожусь.

— Ничего, я все устрою: поселимся в маленьком коттедже… Увидишь, как будет здорово! Кругом автоматика. И уставать не от чего. А кухня! Нажал на кнопку — и все готово.

Он описал Клементине, как она полетит в Америку, каким будет путешествие, рассказал обо всем, что они там увидят, но старушка еле слышно повторяла надтреснутым голосом:

— Ты шутишь, мой мальчик.

Прислали заграничный паспорт — Реми готов был разорвать его. Ну не глупость ли — покинуть родной дом. Ведь там, в Америке, никто не будет любить его. Там в нем увидят неумелого и навязчивого чужака. Наконец, сумеет ли он язык выучить? Его мучили сомнения. Он беспрестанно курил — даже пальцы пожелтели — и ненавидел себя за малодушие. Отца он больше не винил. Он упрекал во всем себя. Он — никчемное, несчастное создание, и там, в Америке, цепочка его бед потянется дальше… Он выходил из дома, бродил по улицам, пропускал рюмку спиртного в первом попавшемся кафе и возвращался домой как можно позднее, избегая встречи с Раймондой. Никто его не корил, даже Клементина. Вобрэ редко бывал дома, они почти не виделись и ограничивались скупыми «здравствуй» и «пока». Когда уныние Реми схлынуло, могучие волны надежды снова подбросили его вверх, и его обуяла жажда расточительства. Он покупал дорожные костюмы и галстуки; перетряхнул чемоданы, вновь ощущая лихорадочную отвагу, которая наполнила его опьяняющим чувством свободы и избытка сил. Почтальон приносил конверты с трехцветной каймой и наклейкой «авиапочта».

День отъезда был назначен уже даже без ведома Реми, и он с затаенным ужасом думал о последствиях своего шага, который сделал не столько после взвешенного решения, сколько из прихоти. Из банка прислали доллары. Транспортное агентство забронировало ему место на трансатлантическом лайнере. Дни шли, а он все раздумывал среди разбросанного всюду багажа. Клементина почти все время молчала. Вид у нее был жалкий, она вся высохла; Реми хотелось обнять ее и сказать: «Я остаюсь». Но отступать было поздно. Жизнь подталкивала его вперед. Через пять дней… Через четыре… Он был охвачен страхом, словно животное, которое гонят на бойню, и в то же время, ощущая пустоту внутри, отчаянно отдался во власть судьбы. Через три дня… Послезавтра… Погода стояла пасмурная. Опадали последние листья. Реми посматривал на небо. Через неделю он будет на другой стороне земного шара. И тогда ему придется начинать взрослую жизнь, действовать самому. И никого не будет рядом, чтобы помочь. Хочет ли он этого? Нет, не хочет… Да и не справится… Он вдруг стал задыхаться, словно ему не хватало воздуха. В приступе ярости он застегнул все чемоданы. Мамин портрет спрятан между пиджаками. Все готово… Итак, завтра!..

Последний день он провел у себя, по-прежнему раздираемый между «да» и «нет». Можно, в крайнем случае, «опоздать» на самолет, но это ничего не решает: он волен перенести отъезд. Ведь он уезжает по собственному желанию. «По собственному желанию, по моему», — твердил себе Реми, но нервы его были натянуты до предела: он даже остановил каминные часы, которые совершенно измучили его своим размеренным тиканьем. Ближе к вечеру он растянулся во весь рост на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и замер. Последние часы, разделявшие его прошлое и будущее, прошли в каком-то тумане. И, вдруг почувствовав, что момент настал, он сказал себе вполголоса:

— Пора.

Отец ждал Реми в столовой; лицо у него стало землистого цвета, как после долгой болезни.

— Хочешь, провожу тебя до Орли? — спросил он.

— Нет… Поедет только Клементина, я ей обещал.

— Держи нас в курсе дел.

— Ну разумеется!

Воцарившееся молчание ледяным потоком разделило их: отныне отец и сын оказались на разных берегах. Реми залпом выпил свой кофе.

— А где Раймонда? — спросил он.

— Сейчас придет.

И она действительно пришла. Глаза у нее были красные.

— До свидания! — протянул ей руку Реми. — Спасибо… за все.

Раймонда опустила голову. Она была не в силах говорить. Адриен вынес к машине вещи и теперь укладывал в багажник.

— Реми… — пробормотал Вобрэ. — Мне бы не хотелось, чтобы у тебя остались чересчур мрачные воспоминания…

— Ну что ты, папа… Я был здесь вполне счастлив.

— Жизнь — штука не простая, — вздохнул Вобрэ.

Оба замолчали, затем Вобрэ взглянул на часы.

— Ну что ж, — сказал он. — Пора… Клементина ждет в машине. Удачи тебе, Реми.

Отец и сын обнялись и расцеловались. Раймонда теребила и комкала носовой платок.

— Погода тебе на руку, — добавил Вобрэ. — Метеосводка хорошая.

Они вместе пересекли холл, прошли по оранжереи до самой машины. Вобрэ открыл дверцу, и Реми проскользнул на сидение рядом с Клементиной. Ему казалось, будто это сон, будто он движется в каком-то тумане. «Хочкис» выехал на улицу… и вот уже позади остался и дом, и темное окно комнаты, в которой он столько лет жил как растение… Реми нащупал руку Клементины.

— Ну-ну, мальчик мой, — прошептала старушка. — Полно!

Но он никак не мог собраться с духом, овладеть собой. И не по своей вине: он слишком долго пробыл в одиночестве, отрезанный от мира… И не Америки он теперь страшился, нет. Скорее, самолета… Ведь он не знал толком, как там, внутри, все устроено и что нужно делать. Как, например, спать — в одежде? Остальные пассажиры, люди бывалые, конечно, сразу заметят, какой он нескладный. А вдруг при взлете ему станет плохо? «Хоть бы мне умереть, — подумал Реми. — Прямо сразу. В один миг!» И почти тут же стал думать о другом, испугавшись, что мольба его будет услышана. Он с неистовой силой снова захотел жить. Как все это чертовски сложно. Клементина держала его руку, и оттого к нему постепенно вернулись спокойствие и смелость.

— Ты обязательно приедешь, — пообещал он.

— Ну конечно, обязательно.

Машина остановилась перед аэровокзалом, и тревога вновь завладела Реми — так мокрое белье липнет к телу.

— Я пойду вперед, отнесу чемоданы, — сказал Адриен.

— Да, хорошо, я догоню вас.

Клементина вела Реми под руку. Они не спеша прошли через просторный, ослепительно ярко освещенный зал. Сквозь стеклянные стены виднелись поблескивавшие на бетонных площадках огромные стальные птицы. Осветительные огни аэродрома мерцали в темноте по всему краю поля. Шум мешал разговаривать; впрочем, им и нечего сказать друг другу. Из громкоговорителя потоком неслись объявления, гулким эхом прокатываясь по залу. Клементина и Реми прошли через выход на поле и последовали за остальными пассажирами. «Констеллейшн» на спаренных шасси высился совсем рядом. Вернулся Адриен.

— Ну что ж, господин Вобрэ, желаю вам счастливого пути.

— Спасибо.

— Мальчик мой… — пробормотала Клементина.

Реми наклонился к старушке, обнял: она была сухонькая, тоньше девочки; глубокие морщины на ее лице наполнились слезинками.

— Ну что ты, ведь ненадолго расстаемся, — сказал Реми.

У него перехватило горло от тоски. «Умереть… Не дожить до конца этой нелепой истории!».

— Прошу на посадку! — объявил стюард.

Люди столпились у трапа. Репортеры нацеливались фотоаппаратами. Реми в последний раз сжал руки Клементины:

— Я сразу дам телеграмму из Нью-Йорка.

Клементина пыталась что-то сказать, но он не расслышал. Толпа оттеснила его к трапу; он поднялся по ступенькам следом за молодой женщиной, которая прижимала к груди футляр со скрипкой и пышный букет. Раздались восторженные рукоплескания. Поток пассажиров увлек Реми за собой в салон; ему показали его кресло. Загудели двигатели, всюду царило возбуждение. Потерянность, отчаяние и вместе с тем опьяняющий азарт рискованной игры переполняли Реми. Провожающие на взлетном поле стояли тесным кругом и что-то кричали: рты их были открыты, как в немом фильме. Самолет вздрогнул, и земля медленно поплыла назад. Реми пытался еще раз увидеть край поля. Люди все уменьшались и удалялись. Там, почти у горизонта, виднелись два крошечных силуэта: может, один из них — Клементина? Реми со вздохом повернулся к соседу и поинтересовался:

— Почему столько провожающих?

Тот взглянул на юношу с удивлением:

— Так ведь это же поклонники Марселя Сердана и Жинетты Неве!

Самолет поднялся в воздух. И вскоре огни земли скрылись под облаками[5].