I.

«Не может быть! — думает Реми. — Этого просто не может быть!» И тем не менее он знает, что ходил — вчера чуть больше, чем в предыдущие дни. Правда, ему помогали, он мог опереться на чьи-то плечи, его подбадривали, вели. Ему же оставалось лишь повиноваться. А вот сегодня все иначе…

Реми приподнимает одеяло, смотрит на неподвижные, струнами вытянувшиеся ноги и очень осторожно пробует пошевелить ими. «Получается, но встать и пойти, наверное, не получится». Реми отбрасывает простыни и, свесив ноги, садится на краю кровати. Задравшаяся пижама обнажает две белые, дряблые, безволосые икры, и Реми со злостью твердит:

— Не получится, не получится встать и пойти!

Он опирается на прикроватный столик и встает. Какое странное ощущение — стоишь, а никто тебя не поддерживает! Теперь нужно переступить, двинуть вперед ногу — но какую? «Любую, это значения не имеет», — так говорил целитель. Но Реми все же раздумывает и уже не смеет двигаться дальше: он весь напряжен, скован, еще немного — и он закачается, рухнет на пол и разобьет лицо. Его прошибает пот; из груди вырывается стон. Ну почему, почему все хотят заставить его ходить? Он шарит у себя за спиной, стараясь нащупать шнурок звонка, и яростно, изо всех сил дергает. Колокольчик звякает, и, должно быть, поднимается трезвон на весь первый этаж. Сейчас придет Раймонда и поможет снова улечься. Принесет завтрак, а после умоет и причешет его…

— Раймонда!

Реми кричит, точно проснувшись от ночного кошмара и еще не опомнившись от страха. Внезапно его охватывает гнев: никто его больше не любит! Его презирают, потому что он — немощный калека! Его никто… Реми делает шаг вперед. Шагнул! Шагнул! Он отрывает руку от прикроватного столика и стоит совсем один, держит равновесие и не падает. Ноги слегка дрожат, в коленях ужасная слабость, но Реми стоит. Затем подтягивает другую ногу и снова ступает. «Ни о чем не думайте. Идите и не задумывайтесь как и что», — так, кажется, говорил целитель? Реми постепенно отходит все дальше от кровати. Гнев исчез, страх тоже. Реми направляется к окну — как же оно далеко! — но стопы уже гибко пружинят, и он твердо и уверенно стоит на паркетном полу. Свободен! Он больше ни от кого не зависит! И уже не нужно никого просить («Прямо как дитя малое», — говорила Раймонда) открыть окно, подать книгу или сигарету. Он ходит сам!

— Я хожу, хожу! — говорит Реми, проходя мимо зеркального шкафа.

Он улыбается своему отражению, отбрасывает назад светлую челку, закрывающую левый глаз. У Реми узкое, как у девушки, лицо, большой выпуклый лоб и огромные глаза, до того усталые, что кажется, будто они подкрашены. Как интересно ходить — Реми словно разом вырос и теперь он вровень с верхней полкой этажерки, на которую Раймонда ставит книги. Реми останавливается. Он и не подозревал, что окажется таким высоким. И таким худым. Пижама болтается точно на вешалке, будто под ней и нет никакого тела. «Папа в восемнадцать лет был, наверное, раза в четыре толще», — думает Реми. А уж дядя Робер… Впрочем, дядя Робер и на человека-то мало похож — настоящий дикарь: то кричит, то бранится, то хохочет, то ворчит. Можно себе представить его лицо, когда он узнает, что племянника вылечил какой-то шарлатан, гипнотизер, который сначала крестится, а затем дует на больного и делает пассы руками. Ведь у дяди своя религия — Наука! Реми продвигается еще на несколько шагов, но нужно перевести дух, восстановить силы: он хватается за оконную раму и немного наклоняется вперед, давая отдых ногам. Нынче утром все по-другому, все будто сияет: обнаженные платаны на проспекте Моцарта четко вырисовываются на фоне неба, во дворе гоняются друг за другом воробьи — то купаются в пыли, то вдруг разом шумной стайкой вспархивают на крышу оранжереи… Оранжерея! Реми считает по пальцам: вот уже девять лет, как он там не был. Врач — настоящий медик, которого пригласил дядя, — посчитал, что тяжелый влажный воздух этого помещения вреден для больного. Просто ему чем-то не нравилась оранжерея, как, впрочем, и дяде. Возможно даже, что именно дядя подал ему эту мысль: ведь оранжерею, такую необычную — тропические растения, лианы, фонтанчики, скамейки, затерявшиеся среди причудливой листвы, — построили так, как хотела мама… Реми еще крепче опирается на раму; челка покачивается перед полузакрытыми глазами. Он пытается представить себе мать, но может вспомнить лишь смутный силуэт, затерявшийся где-то среди теней прошлого. Все, что было до того несчастного случая, мало-помалу стирается из памяти. И все же Реми припоминает, что мама каждый день водила его в оранжерею. Да, на ней было белое платье с корсажем и кружевным воротником. Платье так и стоит перед глазами, но каково же лицо над этим воротником? Реми изо всех сил старается вспомнить, но тщетно… Он знает, что мать была блондинка, с таким же, как у него, выпуклым лбом… Ему видится хрупкая, изящная молодая женщина, но это лишь призрак, созданный фантазией, бесплотный и безжизненный. Как давно все это было! К тому же теперь прошлое уже ничего не значит. Воспоминания хороши для тех, кто обречен на неподвижность, кто прикован к постели или инвалидной коляске… А ведь его коляска, должно быть, стоит сейчас где-нибудь в гараже. Реми воспринимал ее без ненависти. Когда он, зябко съежившись под пледом, катил в ней по улице, люди оборачивались, смотрели ему вслед, и Реми ловил на себе полные сочувствия взгляды. Раймонда всегда старалась толкать коляску вперед как можно мягче — и у нее это прекрасно получалось! Неужто и в самом деле с прошлым теперь покончено? И больше не придется жалеть о том времени, когда… Реми оборачивается, оглядывает комнату: шнурок колокольчика у изголовья кровати, на кресле разложен костюм — его еще с вечера приготовила Клементина.

«Ходить самому — лучше!» — решает Реми и направляется к креслу. Все сомнения исчезли, как исчезла неподвижность коленей и стоп. Реми надевает брюки с безукоризненной складкой и долго смотрится в зеркало. Будут ли на него по-прежнему обращать внимание? Догадается ли кто-нибудь, что он не такой, как все?.. А какой отличный костюм! Интересно, кто его выбирал — может, Раймонда? Выходит, она признала, что он уже не ребенок, что он стал мужчиной, взрослым и полноправным человеком… Залившись легким румянцем, Реми быстро одевается, повязывает галстук в полоску, надевает прочные ботинки на каучуковой подошве. Он хочет скорее выйти на улицу, идти как всякий прохожий, разглядывать женщин и автомобили. Он свободен! На сей раз лицо его краснеет по-настоящему. Свободен, свободен… Теперь он не потерпит, чтобы с ним обращались как с немощным. Рядом с креслом Клементина оставила трость с резиновым наконечником внизу, и Реми вдруг хочется схватить эту трость и швырнуть во двор. В карман пиджака он кладет портсигар, зажигалку и бумажник. Да, надо бы и денег себе попросить… Реми удивляется: как же он мог так долго оставаться просто вещью, неодушевленным предметом, который передвигают с места на место? Он открывает дверь, пересекает лестничную площадку и останавливается у верхней ступени. У него слегка кружится голова, он боится спускаться. Получится ли сгибать колени и идти вниз? А если он потеряет равновесие?.. Реми закрывает глаза и на какое-то мгновение жалеет, что ушел из своей комнаты, где руки сами собой могли найти опору. Надо было взять трость! Все равно он просто жалкий мальчишка, слабый и беспомощный… Сердце его гулко стучит. Да чем они там внизу все заняты? Неужели никто не поможет? Где же отец, почему его нет рядом? Нет ничего проще, чем просунуть голову в приоткрытую дверь, спросить у своего прикованного к постели сына: «Все в порядке, малыш?.. Тебе ничего не нужно?..» — и вздохнуть, тихо затворяя дверь. А если вернуться в свою комнату? И сделать вид, что ходить никак не получается? Но нет, так будет не по совести. Реми прекрасно знает, что должен в одиночку пройти через это испытание. Ведь его специально оставили одного. Теперь пора проявить решимость и волю настоящего мужчины. Стиснув зубы, Реми берется за перила и пробует спуститься на одну ступеньку. Пустота влечет вперед, и красная ковровая дорожка, наклонно, каскадом сбегающая вниз до самого холла, притягивает его.

Вторая ступенька… Третья… По сути, ничего страшного — страх рождается и живет только в мыслях. Реми сам его выдумал — пощекотать себе нервы, попугать самого себя. Целителю надо было бы подержать руки и над головой Реми, надо лбом и висками, чтобы исчезли все эти мучительные страхи. Еще немного… Вот так! Реми приосанившись идет в столовую, не испытывая ни малейших неприятных ощущений. Он ступает до того бесшумно, что, когда появляется в столовой, старая Клементина даже не слышит его шагов. Она что-то штопает и шевелит при этом губами, будто читает молитву.

— Доброе утро! — говорит Реми.

Клементина вскрикивает, встает, роняет ножницы, и те втыкаются в паркетный пол. Реми подходит ближе, держа руки в карманах. До чего же она маленькая, вся сморщенная, узловатая, за очками в металлической оправе слезятся старческие глаза. Реми галантно наклоняется и поднимает ножницы, при этом нарочно стараясь не опираться на стол. Клементина, судорожно сжав руки, смотрит на Реми с благоговейным ужасом.

— Что ж ты так! — говорит Реми. — Могла бы прийти да помочь мне.

— Но твой отец запретил…

— Да, с него, пожалуй, станется.

— И врач сказал, что ты должен сам, один встать на ноги.

— Какой врач?.. Целитель что ли?

— Да. Ты, оказывается, давно уже мог бы ходить, просто страх не давал тебе настроиться и пойти.

— Кто это тебе сказал?

— Твой отец.

— Короче, меня парализовало потому, что я сам того захотел, так что ли?

Разозлившись, Реми пожимает плечами. Завтрак его готов, серебряный кофейник шумит на электрической плитке. Реми наливает себе кофе. Старая служанка все еще смотрит на него.

— Да сядь же ты, — ворчит он. — А где Раймонда?

Клементина вновь берется за штопку, опускает глаза и бормочет:

— Я за ней не присматриваю. Когда ей нужно, тогда и уходит и не говорит куда.

Реми маленькими глотками пьет кофе. Он несчастен: ведь в нормальной, хорошей семье в такой день все остались бы дома и окружили заботой чудесно исцелившегося. А здесь… Даже Раймонда бросила его. Куда теперь идти? Зачем? Реми, прищурив глаз, закуривает сигарету.

— А что ты так на меня смотришь, Клементина?

Она вздрагивает, поднимает очки на лоб и вытирает веки.

— Как ты теперь похож на мать!

Бедная старушка, видно, уже спятила! Реми выходит во двор, бесцельно бродит перед пустым гаражом. В глубине его Адриен поставил маленькую черную инвалидную коляску с ручным приводом. Надо будет отдать кому-нибудь эту коляску. Надо порвать со своим неотвязным прошлым. Попытаться жить как все нормальные люди, стать счастливым, беззаботным, жизнерадостным юношей. Реми останавливается у оранжереи, приникает лицом к стеклу. Бедная мама! Если б она могла видеть этот кусочек девственного леса! Значит, здесь больше никто не бывает? Заброшенные пальмы кажутся больными; в маленьком бассейне гниют листья; папоротники чудовищно разрослись, заполнили собой все и превратились в сплошные заросли. В этот дикий сад Реми не смеет войти. Как будто здесь мамина могила! Вот что надо было поддерживать в хорошем состоянии — эту оранжерею, где мама так любила уединяться. К ней на могилу уже давно никто не ходит. А между тем близится праздник Всех святых. Реми вспоминает, как они в последний раз ходили на кладбище Пер-Лашез: он был тогда совсем малышом, и Адриен нес его на руках. Раймонда в ту пору у них еще не служила… Все остановились около одной из аллей, и кто-то сказал: «Вот здесь!» Реми швырнул букет на какую-то гранитную плиту, а после, в машине, долго-долго плакал, пока не заснул. С тех пор он ни разу там не был: врач запретил. А какой врач — и не вспомнить, столько их перебывало! Но уж теперь никто не помешает Реми пойти на кладбище. Вдруг мама каким-то таинственным образом узнает, что ее сын ходит, что он стоит здесь, возле нее? О кладбище, конечно, никому говорить не надо. Никому, даже Раймонде. Есть такое, что их не касается, во что они больше никогда вмешиваться не будут. С сегодняшнего дня Реми выходит из-под их опеки. У него теперь есть своя, личная, жизнь.

Реми оборачивается на скрип калитки — Раймонда! Как и Клементина, она тихо вскрикивает при виде Реми, стоящего возле оранжереи. Раймонда застывает как вкопанная, и тогда он сам направляется к ней. Обоим неловко: неужели такая утонченная, изящная молодая женщина была… Ведь еще вчера она помогала ему сесть в кровати, а иногда и кормила… Реми боязливо протягивает к ней руку; ему хочется попросить у нее прощения.

Раймонда смотрит на него так же, как только что смотрела Клементина, затем машинально подает затянутую в перчатку руку и произносит:

— Реми, я вас даже не узнала. Неужели вам удалось…

— Да. И притом запросто.

— Я очень, очень рада.

Она чуть отступает, чтобы получше разглядеть его.

— Как вы изменились, мой мальчик!

— Я больше не мальчик.

Она внезапно смеется:

— Для меня вы всегда будете мальчиком…

Но он резко обрывает ее:

— Нет, ни для кого… а для вас — тем более.

Он заливается краской и, смущаясь, неуклюже берет Раймонду за руку:

— Простите… Я сам не знаю, что со мной… Мне совестно, что я причинил вам так много неприятных минут. Кажется, я был несносным больным?

— Но теперь это все в прошлом, — отвечает Раймонда.

— Будем надеяться… Можно вас спросить кое о чем?

Реми открывает дверь оранжереи и пропускает молодую женщину вперед. Тяжелый воздух пропитан запахом увядания и влажной зелени. Они медленно бредут по центральной аллее, на лица ложатся зеленоватые отблески.

— А кому пришла в голову эта затея с целителем? — спрашивает Реми.

— Мне. Я и раньше никогда не доверяла традиционной медицине, а поскольку врачи считали ваш случай безнадежным, то мы ничем не рисковали, попробовав…

— Да, но я сейчас не об этом. Скажите, Раймонда, вы действительно считали, что я сам не хочу ходить?

Раймонда останавливается под одним из деревьев, в задумчивости берется за нижнюю ветку и подводит ее к лицу.

— Нет, я так не считала, — поразмыслив, отвечает она. — Однако вспомните, каким ударом была для вас смерть матери…

— Другим детям тоже случается терять мать, но не у всех же от этого отнимаются ноги.

— Мой бедный Реми! Ведь у вас были парализованы не ноги, а сознание, воля, память. И вы спрятались в болезнь, в свой паралич.

— Прямо хоть роман пиши!

— Да нет же! Просто ваш целитель, господин Безбожьен, все нам объяснил. И он говорит, что теперь вы очень быстро пойдете на поправку.

— Что ж, получается, что я еще не вполне поправился?

— Ну почему же? Как видите, вы уже почти в норме; еще несколько сеансов — и вы сможете заниматься спортом, плавать и все что угодно. Теперь все зависит от вас, от ваших усилий. Целитель сказал нам: «Если он любит жизнь, то я за него ручаюсь». Так и сказал.

— Сказать легко, — бормочет Реми. — А вы сами-то верите в его способности?

— Ну конечно верю! Да и вот же доказательство!

— А отец? Он-то хоть доволен?

— Реми! Ну почему вы всегда так нехорошо говорите о своем отце? Если б вы его видели тогда… Он до того разволновался, что даже не сумел как следует поблагодарить целителя.

— А нынче утром до того разволновался, что даже не зашел ко мне узнать, как мне спалось. А вы, Раймонда? Вы ведь тоже…

Но она останавливает его, закрыв ему рот надушенной ладонью.

— Замолчите, Реми! Иначе вы наговорите глупостей… Нам так велели. Мы должны были оставить вас одного. Необходимо было проверить…

— Да, но если бы я знал…

— Ну и что? Что бы вы сделали— может, остались бы лежать и дальше, лишь бы досадить нам? Вот видите, Реми, какой вы!

Опустив голову, он пинает ногой гальку — то один, то другой камешек. Краешком пальмового листа Раймонда щекочет юноше ухо:

— Ну улыбнитесь же, дружок! Неужели вы не чувствуете себя счастливым?

— Да, конечно, я счастлив, — ворчит Реми. — Я счастлив, счастлив… Если без конца повторять, то на самом деле станешь счастливым, так что ли?

— Что с вами происходит, Реми?

Он отворачивает лицо, пряча от Раймонды глаза. Он все-таки уже взрослый, и ему не пристало плакать.

— Вы поступаете дурно, Реми, — продолжает она. — Я ведь всего-навсего пошла купить вам в подарок книгу. Вот, взгляните: «Чудеса, творимые волей». Здесь приводится масса любопытных фактов. Автор даже считает, что, концентрируя психическую энергию, можно воздействовать на людей, животных и даже на предметы.

— Спасибо за подарок, — благодарит Реми. — Однако теперь всем этим забавам, наверное, настал конец. Отец, видимо, пожелает, чтобы я занялся серьезным делом.

— Ваш отец не настолько жесток. Я даже вам кое о чем поведаю, если, конечно, вы не выдадите меня — обещаете?

— Да, разумеется… Хотя сразу могу сказать, что это меня не интересует.

— Ну хорошо… Так вот: ваш отец собирается отправить вас в имение в Мен-Ален.

— Я смотрю, он держит вас в курсе всех своих дел.

— Реми, мой мальчик, вы говорите глупости.

Они молча смотрят друг на друга. Реми вынимает платок, вытирает краешек скамейки и садится.

— Все вертят мною как хотят, — с горечью произносит он. — Никто даже не спросит: а хочу ли я уезжать из Парижа? И без конца какие-то заговоры за моей спиной. То с этим целителем… Завтра придумаете еще что-нибудь… А может, я хочу остаться здесь, понятно?

— Ну, если вы так все воспринимаете…

И Раймонда делает движение, словно собирается уйти.

— Раймонда!.. Раймонда… Постойте… Подождите, пожалуйста… Мне нехорошо, я устал. Помогите…

С какой готовностью она повиновалась! Как сразу встревожилась! Реми тяжело поднимается, опираясь на ее руку.

— Голова немного закружилась, — шепчет он. — Ничего страшного… Просто я еще не вполне окреп… А если я соглашусь ехать, вы тоже поедете?

— Конечно, конечно поеду! Реми, вам не следовало так долго стоять.

Он тихо смеется и отпускает руку Раймонды:

— Я просто разыграл вас. На самом деле я нисколько не устал… Не сердитесь… Подождите, Раймонда… Вы что, опасаетесь, что нас увидят здесь вдвоем?

— Да что вы такое говорите? Нет, Реми, решительно, нынче утром с вами творится что-то неладное, мальчик мой…

— Хватит вам, что вы заладили: «Мальчик мой, мальчик мой…» Скажите честно — будь я здоров, вы бы и не взглянули на меня, так ведь? Я же для вас всего-навсего мальчишка — вы сами, Раймонда, только что об этом сказали. Вас просто наняли, приставили к мальчишке: немного заниматься с ним и самое главное — присматривать. А вечером вы идете к отцу: доложить, отчитаться за день. Что, разве неправда?

— Реми, вы сильно обижаете меня.

Реми умолкает на минуту и стоит, засунув вспотевшие руки в карманы; затем, жалко улыбаясь, продолжает:

— Подумайте сами, Раймонда, разве это достойное занятие — день-деньской дежурить у постели какого-то мальчишки и коротать вечера в обществе хозяина дома, который смахивает на служащего похоронного бюро, и постоянно брюзжащей старухи-служанки. О дяде я уже не говорю… На вашем месте я бы ушел отсюда…

— Да это же… настоящая истерика. — Раймонда возмущена. — А ну-ка идемте!.. Идемте же!.. Дайте руку… И никогда больше так не говорите. Вас послушать — так вы прямо-таки несчастнейший человек, честное слово… Ошибаетесь, Реми, никаких особых докладов вашему отцу я не делаю.

— Правда?

— Правда.

— Ну, раз так… — Реми наклоняется и слегка касается губами щеки молодой женщины.

— Реми!

— А что такого?.. Никто же не видит… А если вы начнете сейчас ругать меня, то мне наверняка станет плохо и вам придется позвать Клементину.

Рассердится Раймонда или нет? Она часто дышит, смотрит в сторону двора. Глаза ее сверкают, она лихорадочно облизывает губы, нащупывая ручку двери.

— Ну, если это не зайдет слишком далеко… — говорит она наконец.

Выиграл! И Реми впервые смеется от души:

— Раймонда, послушайте… Я просто хотел поблагодарить вас… за целителя. Только и всего. Честное слово. Вы не станете меня бранить?

Раймонда отпускает ручку двери и после некоторого колебания приближается к Реми.

— Вы делаетесь все несноснее, — вздыхает она. — Пожалуй, нам лучше вернуться в дом.

Несколько ступеней связывает оранжерею с расположенной в полуподвале котельной, из которой другая лестница ведет в холл. Реми берет Раймонду под руку, они проходят в дом и сразу направляются в гостиную. Там Раймонда кладет на стол несколько учебников.

— А стоит ли заниматься? — спрашивает Реми. — Уже полдень, сейчас отец приедет… А эта математика, сами знаете… с моей-то памятью… Вы целителю что-нибудь говорили о моей памяти? Я же ничего не запоминаю, так получается — честное слово, я не виноват… Я обязательно к нему схожу: у меня полно сокровенных мыслей, и хотелось бы с ним поделиться.

— Да, но ваш отец…

— Опять отец! — вскипает Реми, — Ну конечно, он меня любит и жертвует для меня всем; и между прочим, ему есть чем жертвовать. Но что ж я теперь — навеки в его власти, что ли?

— Замолчите!.. Вдруг Клементина услышит…

— И пусть слышит! Пусть даже передаст ему…

Ворота со скрипом открываются, и во двор неслышно въезжает длинный бежевый «хочкис». Реми успевает увидеть кусочек улицы: там в слабых солнечных лучах бесшумно снуют автомобили. Адриен выходит из машины, закрывает тяжелые створки ворот и запирает их на засов. Можно подумать, что средь бела дня сюда полезут воры!

— Я оставлю вас, — извиняется Раймонда.

Но Реми не слышит, как она уходит; он смотрит в окно: отец помогает дяде Роберу вылезти из машины. Они, как всегда, о чем-то спорят; кажется, они вообще спорят дни напролет. Дядя, конечно же, при портфеле и, едва выбравшись из машины, стучит по портфелю ладонью — судя по всему, что-то доказывает, ведь там все его доказательства: цифры и расчеты. Ничему другому он не верит. Даже за обедом продолжатся бесконечные подсчеты — дядя достанет записную книжку, ручку, отодвинет в сторону тарелки и бокалы и начнет доказывать, что… Реми встает. Да ну их всех к черту! Надо удрать, сменить обстановку! Но чего ради остается в этом доме Раймонда? В конце концов, ей всего двадцать шесть и вокруг предостаточно семей, где всегда понадобится гувернантка, да еще умеющая ухаживать за больными… В передней слышен густой, с придыханием, дядин голос. Дяде вечно приходится догонять брата, а тот любит ходить быстро, широким шагом. В глубине души братья слегка недолюбливают друг друга. Реми закуривает сигарету и, приосанившись, опирается на камин, поскольку еще ощущает себя слабым и уязвимым. Но внимание — они уже на пороге.

— Здравствуйте, дядюшка! Ну как нынче ваши дела?

До чего у дяди смешной вид: пышные усы как у овернца, пухлые мертвенно-бледные щеки подрагивают в такт шагам. Он останавливается перед Реми и, чуть наклонив голову, недоверчиво смотрит на него:

— Ну-ка пройдись!.. Посмотрим…

Реми небрежно прохаживается, резким движением отбрасывает со лба челку, наблюдает за отцом: тот немного бледен, на лице — то же выражение благоговейного ужаса, что и у Клементины.

— Да… потрясающе! — изумляется дядя. — И ты совсем ничего не ощущаешь? Тебе нисколько не трудно? Пройдись-ка до окна, мы еще на тебя посмотрим.

Нахмурив брови, дядя будто бы силится разгадать, нет ли тут какого-то фокуса. Он вытирает платком лысину и строго смотрит на брата:

— Как он этого добился?

— Делал пассы… руками… вдоль всей ноги.

— А никакими лучами не воздействовал?

— Нет. Минут через пять просто сказал: «Все. Можете ходить».

— Предположим. Ну а… эффект будет устойчивый?

— Он говорит, что да.

— Ну вот! Тоже мне: «Говорит, что да»! «Говорит»! Ладно, хорошо… Если ты доверяешь таким людям… А какие лекарства он прописал?

— Никаких. Побольше двигаться, бывать на свежем воздухе. Вот я и хочу отправить Реми в имение: там он сможет гулять в парке.

— А ты не боишься, что там… — Но, спохватившись, дядя умолкает и тут же продолжает с наигранной веселостью — Ну что ж! Все чудесно, все чудесно! Может, и мне сходить к этому вашему целителю, посоветоваться насчет астмы?

Он хохочет и подмигивает брату:

— Увы, но я немножко из другого теста, со мной чудесного исцеления не получится: я же в эти штуки не верю… А он дорого взял?

— Он вообще денег не берет; говорит — не имеет права наживаться на том, что дано ему природой.

— Э-э, да он еще и чокнутый! — замечает дядя и, пораженный внезапной мыслью, добавляет, понизив голос: — А ты, надеюсь, не вздумал ему рассказать о..? Как знать?..

— Прошу тебя, Робер, перестань.

— Ну хорошо, хорошо… Не буду… Что ж, дети мои, очень рад за вас! Послушай, Этьен, это надо спрыснуть, а?

Не дожидаясь ответа, дядя скрывается в столовой, и оттуда вскоре раздается звон бокалов. Реми подходит ближе к отцу — теперь они почти одного роста. Отец держится натянуто, у него какой-то отсутствующий вид. У Реми возникает глупое желание по-мужски крепко пожать отцу руку, задержать ее в своих ладонях, чтобы исчезло то невидимое препятствие, которое разделяет отца и сына сильнее всяких стен.

— Папа…

— Что?

Но Реми уже не смеет. Он будто деревенеет и отворачивается.

Возвращается дядя, он несет поднос с бокалами:

— Черт побери, Реми! Ты ведь теперь у нас мужчина, так что давай открывай бутылку! Этот кудесник, кажется, не запретил тебе выпивать? Ну, будем… за ваше здоровье… Бедный мой Этьен, пусть у тебя хоть здесь все образуется.

— Значит, решено? Ты нас покидаешь? — тихо спрашивает Этьен Вобрэ.

— Да никого я не покидаю. Я просто забираю свою долю — предприятие в Калифорнии. Только и всего… Я уж тебе сколько раз повторял, что ты мало-помалу разоряешься. У меня есть докладная записка Бореля. Цифры — это цифры, с ними не поспоришь.

Дядя начинает рыться в портфеле, Реми отходит к окну и смотрит во двор: вокруг машины суетится Адриен с засученными рукавами, Раймонда что-то говорит ему, показывая на руль, и оба смеются. Реми пытается уловить хоть слово, но дядин голос заглушает все.