II.

Шарлатан! Да нет, он скорее похож на мелкого чиновника. Одет не слишком опрятно, к жилету прилипли табачные крошки. От одного кармашка к другому тянется массивная цепочка белого металла. Лицо простолюдина; на левой щеке — большое пятно от ожога, точно по ней прошлись утюгом. Близорукие глаза слезятся и слегка косят, когда он снимает пенсне и вытирает его о рукав. Большие, с крупными ладонями и мясистыми пальцами руки он скрещивает на животе, будто поддерживая его. Но, несмотря ни на что, хочется рассказать ему все сразу — и плохие, и хорошие мысли, — ибо кажется, что он много знает о жизни, на себе испытал превратности судьбы, невзгоды и неудачи. На его рабочем столе чего только нет: какие-то книжки, видавшая виды пишущая машинка, деревянное распятие, похоже, вырезанное ножом, курительные трубки, а на стопке блокнотов — целлулоидная кукла. Он слушает Реми, раскачиваясь вместе со стулом, а Реми, продолжая говорить, задается вопросом: может быть, этот человек перед ним — необыкновенно умный? И как к нему обращаться — просто «господин» или «доктор»?

— И давно вы сирота?

Реми вздрогнул:

— А разве отец вам ничего не говорил?

— Вы все равно расскажите!

— Ну, я, можно сказать, уже довольно давно потерял мать… Она умерла в мае тридцать седьмого года. И как раз с тех пор я…

— Подождите! Подождите! Вам ведь не сразу об этом сказали.

— Конечно, не сразу! Я был в таком состоянии, что решили подождать. Сначала мне объявили, что она уехала куда-то далеко.

— Иначе говоря, ваша… болезнь наступила еще до того, как вам сообщили страшное известие. Еще ничего не зная, вы уже были нездоровы; допустим, горе и печаль лишь еще более ухудшили ваше состояние, и тогда получается, что смерть матери никак не связана с подкосившим вас заболеванием.

— Я даже не знаю. Знаю только, что все это случилось приблизительно в одно и то же время… Неужели отец вам ничего не рассказывал?

— Он сказал, что вас нашли без сознания в парке вашего имения, в Мен-Алене; вы ведь помните, что произошло непосредственно перед вашим обмороком?

— Абсолютно ничего. Я не раз пытался понять… Должно быть, я играл во что-то, бегал и мог на что-нибудь наткнуться.

— Однако, судя по всему, вы ни обо что не ударялись и вас никто не ударил… Может быть, у вас сохранилось хоть какое-нибудь, пусть даже смутное, воспоминание о том, что вы в последний раз видели в тот день?

Реми пожал плечами:

— Все это было так давно… Помню, что я очень долго, несколько недель, лежал съежившись.

— В позе зародыша в утробе?

— Да, возможно.

— А прежде у вас не было провалов в памяти?

— Трудно сказать — я был совсем еще ребенок.

— Вы умеете читать, считать?

— Да, немного.

— А что вас беспокоит больше всего?

— Я постоянно все забываю. Вот, например, мадемуазель Луан — она занимается со мной — объясняет, как решать какую-нибудь задачу, но назавтра я уже не могу ее решить. Бывает, даже не могу вспомнить, что мне объясняли накануне.

— Что вам труднее всего дается?

— Арифметика.

— У вашего отца высшее образование?

— Да, он закончил Центральную школу гражданских инженеров здесь, в Париже. Он уверен, что у меня, как и у него, должны быть хорошие способности к математике. Он хочет, чтобы я во всем походил на него.

— Так, теперь расслабьтесь, господин Вобрэ.

Целитель поднялся, встал позади Реми и положил руку ему на голову. В соседней комнате шумно играли дети; вот что-то прокатилось: возможно, заводная лошадка? Рука целителя осторожно касалась головы Реми.

— Расслабьтесь… вот так… Ни о чем больше не тревожьтесь. Отныне вы похожи на всех своих сверстников. Вас ведь, кажется, восемнадцать?

— Да.

— А если вам немного попутешествовать? Чем занимается ваш отец?

— Импортом цитрусовых; у него солидное предприятие в Алжире.

— Замечательно! Вот и попросите его отправить вас в Алжир месяца на два, на три… Или вы боитесь, что он не согласится?.. Он вообще строгий?

Реми почувствовал, что заливается краской.

— Дело не в этом… — невнятно забормотал он. — Просто у меня все равно не получится… стать как все… За меня всегда все делали, буквально все…

Целитель расхохотался заразительным раскатистым хохотом и, по-прежнему стоя позади Реми, положил ему на плечо руку.

— Боитесь, не хватит энергии? Не бойтесь ничего. Постарайтесь только захотеть… сильно-сильно. Повторяйте самому себе: «Я могу! Могу!» Поверьте моему слову: воля всесильна. Самое главное — захотеть. К тому же я вам помогу: я буду думать о вас.

— А как же… если я уеду?

— Это неважно. Для духа не существует расстояний.

Как странно слышать такое из уст крупного, грубоватого мужчины, от которого пахнет табаком, не слишком свежим бельем и на руках которого обильно растут рыжие волосы. Он вновь сел за стол, поиграл с распятием и установил его, наконец, на пишущей машинке.

— У вас типичный случай. Но не пытайтесь разгадать его. Вы слишком сосредоточены на себе. Как вы все похожи… Ну что ж, если вдруг потеряете веру, если вернутся прежние мучения и тревоги, то приходите ко мне… Приходите — побеседуем… И тогда увидите… Успокоение само найдет вас — это я обещаю.

Дверь распахнулась, и в кабинет вбежал ребенок.

— Франсуа, будь умницей, — сказал ему целитель. — На вот, возьми свою куклу… И играйте там потише, хорошо?

Он походя ущипнул малыша за ухо, улыбнулся Реми и промолвил:

— Вам надо попутешествовать, хоть немного… Так будет лучше… И не только для вас.

Реми поднялся, и целитель на прощание пожал ему руку. Чем ответить? Предложить деньги, поблагодарить? Но Реми все же ушел просто так, молча.

В приемной ожидали своей очереди люди — они заполнили весь коридор чуть ли не до самой лестницы. Зрелище было не из приятных: множество пациентов полушепотом обсуждают свои болезни. Кое на ком были повязки, и Реми, спускаясь по лестнице черного хода, поймал себя на том, что терпеть не может толпу, сборище, прикосновение чужих тел. Хотелось поскорее остаться одному: он был разочарован. Этот здоровяк так ничего и не понял. «Попутешествуйте!» Чего ради? Чтобы приехать и увидеть товарные склады фирмы «Вобрэ»? Этих совершенно незнакомых людей, которые будут качать головами и приговаривать: «A-а! Так вы — сын хозяина!».

Реми медленно брел по краю тротуара; получится ли поймать такси? Солнце приятно грело плечи, и идти было тоже приятно, но все-таки раньше он представлял себе это иначе… Еще ребенком, в инвалидной коляске, он ощущал себя и сильнее, и увереннее. К примеру, прохожие невольно оборачивались на него или уступали дорогу; вспомнилась одна девчушка: во время прогулки в парке Ранлаг она подбежала к нему и подарила букетик фиалок.

Реми поднял руку, но, увы, слишком поздно: такси проскочило мимо. Что ж, это еще один знак. Однако не ехать же на метро, тем более что он даже не знает, как это делается. И Париж, и все остальное он знал только по картинкам в журналах, и все эти картинки совершенно перемешались у него в голове. Чего он только не видел: дома, теплоходы, китайские и африканские пейзажи, а еще — фотографии Елисейского дворца, площадь перед Гранд-Опера в вечер гала-представления; однако прохладные и тускло освещенные маленькие кафе, антикварные магазинчики, мясные лавки с горами туш в витринах — все это было непривычно, непонятно и почему-то слегка пугало. Шум, движение, калейдоскоп запахов — от всего этого Реми растерялся, точно преследуемый зверь, оказавшийся вдали от своей норы.

— Эй!

Наконец-то, скрипнув тормозами, остановилось такси: старенький желтоватый «рено» с какими-то сомнительными сидениями. Реми поколебался: стоит ли ехать?.. Все-таки очень далеко!.. Удастся ли там купить цветы? Да еще и у машины такой жалкий вид!.. Но таксист уже открыл дверцу. Что ж, так и быть!

— На кладбище Пер-Лашез, пожалуйста. К главному входу.

На сей раз удалось: Реми в конце концов отважился. Третий день он ходил вокруг стоянок, не решаясь взять такси. С другой стороны, на эту встречу с царством мертвых не было особой нужды спешить. Реми и сам толком не знал, хочется ему ехать на кладбище или нет. Ну что такое могила — в сущности, ничего. А смерть… Клементина считала, что все умершие продолжают где-то жить. Молиться Реми научился еще ребенком, но потом он все молитвы, конечно же, забыл, как и все остальное. У него никогда не возникало желания помолиться за упокой души мамы, хотя он думал о ней с нежностью — ведь она неотделима от его детства, она из той, прежней жизни. Реми вдруг пришло в голову, что теперь ничто в доме не напоминает о тех временах. Мамины платья, мамины вещи — ведь были же у нее украшения, безделушки — куда это все подевалось? Наверное, все, что имело отношение к ней, отправили подальше, в имение в Мен-Ален. А интересно было бы побродить там по комнатам второго этажа, немного покопаться в каждой из них. Вот еще один дом, в котором Реми жил, совсем его не зная.

Такси ехало по длинной заполненной машинами улице, и у Реми появилось ощущение, будто он путешествует по какой-то чужой стране. А случись что — как найти дорогу обратно, на проспект Моцарта? «Я могу!» — вспомнилось ему. Но если это всего лишь слова? Нечто вроде талисмана? Однако целитель, похоже, был необычайно уверен в себе, в своих силах.

Такси сделало поворот и остановилось: кладбище Пер-Лашез. И почему это воображение Реми рисовало мрачную, неприветливую картину? На самом деле он увидел открытые чугунные ворота, газоны, хризантемы вдоль дорожек, и всюду чувствовалось присутствие города, его дыхание, всюду проникал чуть приглушенный шум его жизни. «Я могу!» — вновь сказал себе Реми. Он расплатился с таксистом, пересек улицу и вошел в темноватый, тесный цветочный магазинчик — приземистый, с черепичной кровлей, он напоминал маленький деревянный домик. Реми купил букет гвоздик, но, выйдя из магазинчика, пожалел об этом: с букетом у него, должно быть, дурацкий вид, как у жениха. Однако никто не обращал на него никакого внимания. Какой-то человек сгребал в кучу опавшие листья. Реми вошел на территорию кладбища, пытаясь оживить свои детские впечатления. Вот эта аллея — ровная, похожая на дорогу… Нет, все-таки не получается вспомнить, та или не та. Что же теперь делать? Реми растерянно стоял с букетом в руках, точно гость, безнадежно опоздавший на званый вечер. Из какого-то здания вышла дама в черном, и Реми прочел надпись на табличке у входа: «Похоронное бюро». Здесь наверняка кто-нибудь поможет. Реми толкнул дверь, вошел и спросил, напустив на себя суровость и деловитость:

— Скажите, пожалуйста, где находится семейное погребение Окто?

Служащий взглянул на гвоздики и перевел взгляд на Реми: — Вас интересует местонахождение могилы?

— Да, конечно, — нервно ответил Реми.

— Как точно пишется фамилия?

— Начинается на «о», дальше — «к», «т»…

— Достаточно, достаточно… Сейчас посмотрим…

Служащий порылся в регистрационных журналах, раскрыл толстую книгу учета и принялся водить пальцем по страницам:

— Так, на «о» — Оброн… Олер… А, вот, нашел: Окто Луиза-Анжела… седьмой участок, могила номер…

Он поднялся и, протянув руку к окну, сказал:

— До нее дойти очень просто, вот смотрите: видите вон ту аллею… нет, не главную, а вот эту, что прямо перед нами? Пойдете по ней до Узкой аллеи — она будет справа. И там сразу, с левой стороны, будет могила, пятая по счету.

— Спасибо, — пробормотал Реми. — Но… простите, вы, кажется, сказали: «Окто Луиза-Анжела»?

Служащий склонился над книгой и подчеркнул ногтем фамилию:

— Именно так: Окто Луиза-Анжела… Что, неверно?

— Нет-нет, все верно, это моя бабушка… А… дальше?

— В каком смысле?

— Ну, дальше там стоит еще какое-нибудь имя?

— Нет, после этого захоронений не было. А еще дальше — уже совсем другое семейное погребение: Отман.

— Вы, наверное, ошибаетесь. Там обязательно должно быть еще одно имя: Вобрэ. Женевьева Вобрэ… Она была похоронена несколько дней спустя, в той же могиле… Тридцатого мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Служащий терпеливо перечел записи и извинился:

— Увы, ничего нет… До этого есть Окто Эжен-Эмиль…

— Правильно, это дедушка… Но как же так? Да нет, наверняка по ошибке или по забывчивости не внесли…

Реми положил букет и перчатки на стойку и, обойдя стол, прочел сам: «Окто Луиза-Анжела»…

— Мы можем легко проверить, — заметил служащий. — Надо просто посмотреть журнал регистрации дат.

— Будьте так любезны.

— Какое число вы назвали?

— Тридцатое мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Служащий положил на книгу с именами огромный том и начал его листать. Реми судорожно сплетал и расплетал пальцы; дрожащим голосом он добавил:

— Госпожа Вобрэ Женевьева-Мари, урожденная Окто.

— Нет, ничего нет, — сказал служащий. — Взгляните сами!.. Вот, тридцатого мая такого имени нет. Может быть, у вас есть другое семейное погребение?

— Есть, возле Шатору, в Мен-Алене.

— Ну тогда все ясно: вы просто перепутали.

— Я не мог ничего перепутать. Там, в провинции, похоронены родственники по отцовской линии. А моя мать покоится здесь — это совершенно точно.

— А вы присутствовали на похоронах?

— Нет, я тогда болел, но позже был на могиле.

— Даже не знаю, что и сказать. Все записи вы своими глазами видели… Так вы все же пойдете?.. Не забудьте: справа будет Узкая аллея… А перчатки-то ваши? Возьмите…

Реми шел по аллее, среди могил. То тут, то там у надгробных плит он видел людей. Везучие! Им есть куда прийти и поклониться праху своих близких. А куда идти ему?.. И все-таки он был уверен — его привозили именно на это кладбище. Да и с какой стати похоронили бы мать где-нибудь еще? Однако регистрационные книги… Это серьезные документы, и с ними приходится считаться. Справа открылся поворот на Узкую аллею. Реми миновал одну за другой могилы; пятая — так, кажется, сказал служащий? Вот и она: скромная плита с полу стершейся надписью «Погребение Окто». Слезы застлали Реми глаза. Кто на самом деле лежит под этой плитой? У кого спросить? Ведь все, все лгали ему. И почему именно сегодня так по-праздничному ярко светит солнце? Будь сегодня такой же пасмурный день, как тогда, много лет назад, Реми, возможно, узнал бы могилу и вспомнил бы какую-нибудь врезавшуюся в память, но затем забытую деталь. Однако это облупившееся надгробие, на котором плясала тень кипариса, ни о чем ему не напоминало. Никакой зацепки не давали и фамилии на соседних плитах: Грелло… Альдбер… Жуссом… Реми огляделся: где же, на какой могиле, на каком кладбище оставить ему свой сыновний букет? Слезы катились по его щекам, и не было сил пошевелиться. Зачем стремиться к чему-то, если судьба все равно без конца зло смеется над ним? В какой-то миг благодаря целителю он обрел веру… но исцеленные ноги привели его сюда, и теперь он стоит перед этой странной плитой. Другой на его месте, конечно же, нашел бы могилу своей матери, а он… Нет, видно, он обречен на несчастья, возникающие из ничего, на нелепую жизнь, на редкостные испытания. И бесполезно защищаться от такой судьбы!

Кто-то показался в аллее, и Реми повернул обратно. Никто, никто ничего ему не объяснит. Раймонда? Но она служит в доме всего пять лет. Клементина?.. Вечно сварливая, вечно никому не верит, мнительная сверх всякой меры, способная услышать упрек или насмешку в самых безобидных словах. Дядя Робер? Но он только посмеется и отделается шуточками. Ни для кого в семье мама уже ничего не значит; о ней давно уже забыли. Реми подумал об отце — тот ведь до сих пор носит траур. Но что ему сказать? О чем спросить? Да и любил ли он вообще маму? Реми почувствовал всю чудовищность такого вопроса, и все же… Отец — холодный, педантичный, неразговорчивый человек, способен ли он любить хоть кого-нибудь? Он редко вспоминал о смерти мамы, а если и вспоминал, то всегда говорил: «Твоя несчастная мать», — и никогда не называл ее по имени. Однако голос у него при этом менялся и как-то дрожал от горя. Реми остановился. От горя ли? Ведь это всего лишь предположение. Хотя отец, по крайней мере, не был равнодушен, скорее сожалел о чем-то, словно мама умерла, а он не успел с ней помириться после какой-то серьезной ссоры… Адриен, конечно, тоже ничего не скажет — он хорошо вышколен и не станет болтать о семейных тайнах своих хозяев. Все ясно. Реми остался один. Осиротел вторично. «Это мой крест, — горько сказал он сам себе. — Это моя доля. И она в пределах моих сил. Я могу выдержать. Я могу». Реми почувствовал, как в нем вскипает глухая ненависть ко всему живому, радостному, благополучному. Опустив взгляд, он заметил, что все еще держит в руках букет, который забыл положить на могилу. Реми швырнул его к подножию какого-то помпезного надгробия в виде храма, на цоколе которого золотыми буквами было написано:

Огюст Пьянуа. 1875–1935. Кавалер ордена Почетного легиона. Удостоен Знака отличия по Народному просвещению. Он был хорошим супругом и отцом. Вечно скорбим.

Реми хотел бы, чтобы его букет бомбой взорвался на этом кладбище, чтобы взлетели на воздух кресты, гробы, останки, регистрационные книги, покой и безмолвие. Он уходил прочь, прижав руки к груди: ему было трудно дышать. Все тот же служащий, прощаясь, отсалютовал ему, приставив два пальца к козырьку кепи. Возможно, он был не слишком серьезен, но Реми и так никто не принимал всерьез. Реми узнал улицу, по которой совсем недавно ехало в гору его такси, это улица Рокетт — так гласила табличка на стене дома. Окутанная голубоватой дымкой, улица сбегала вниз, к водовороту людей, звуков, автомобилей — к водовороту жизни, — и Реми вновь остановился. Рядом, за столиком маленького кафе, что-то обсуждали два работника похоронного бюро. Реми вошел в кафе, облокотился на стойку и крикнул:

— Один коньяк!

Никто не удивился его заказу, отчего Реми почувствовал смутное облегчение. Те двое, потягивая белое вино, говорили о предстоящей забастовке. Коньяк оказался терпким, обжигал горло, и Реми вспомнил историю о халифе, который тайно, никем не узнанный, уходил по ночам из дворца и развлекался в самых сомнительных заведениях. Неужели и ему, Реми, надо ходить на кладбище скрываясь от всех, по ночам? В нем опять зашевелился гнев; Реми бросил на стойку банкноту и, оставив недопитый коньяк, вновь очутился на улице, а в голове его по-прежнему вертелся все тот же проклятый вопрос: «Что было со мной тогда, когда умерла мама?» И по-прежнему он не мог ничего вспомнить. Да, он тогда заболел; ему сказали, что мама уехала, а немного погодя сказали, что она больше не вернется, потому что умерла, но умирать совсем не больно и не страшно — просто надолго-надолго засыпаешь. Все умирают, даже маленькие дети, когда они вырастают и становятся большими и старенькими, как бабушка. Бабушка тоже надолго уснула, за несколько дней до мамы. И теперь они обе на небе и смотрят оттуда на своего маленького Реми. Так Клементина утешала Реми, а сама при этом плакала. Реми становилось страшно, и сколько раз ночами — как такое забудешь? — он внезапно просыпался, ибо в соседней комнате ему слышались мамины шаги. Только потом Клементина объяснила ему, что мама скончалась от смертельного приступа аппендицита… Тем не менее целитель прав. Не из-за маминой смерти Реми обезножел. Но тогда из-за чего? Из-за чего же? Плохая наследственность? Но у них в роду все были крепки духом и телом… А может, родственники с маминой стороны? Ведь, в сущности, Реми о них почти ничего не знает… Ему ничего не известно о бабушке и дедушке по материнской линии… Да он и о маме ничего толком не знает… ничего!

Реми брел по узкому тротуару, забитому выставленными прямо на улице товарами. У него вызывал отвращение этот перенаселенный квартал, где из каждой двери прохожего обдает одним и тем же запахом нищеты. Но почему, почему он заболел?.. Если не от тоски и горя, то от чего?.. Отец частенько говорил ему: «Бедный мой Реми, ты рассуждаешь как ребенок!» Что ж, теперь Реми рассуждает как взрослый. Паралич не мог возникнуть из ничего, просто так, без причины. Конечно, легче всего считать, что Реми лишь симулировал болезнь. Но здесь должна быть другая причина — какая же? Привязавшаяся к нему шавка обнюхивала ботинки, и Реми отпихнул ее ногой. По всей вероятности, маму похоронили не на кладбище Пер-Лашез, а где-нибудь еще. Но почему? Ведь семейное погребение Окто находится именно на этом кладбище! Может быть, потому, что перед смертью мама завещала похоронить себя в той могиле, куда когда-нибудь сойдет и ее муж? Вполне возможно…

— А ну пошел вон!

Фокстерьер, ворча, приотстал, однако Реми почти сразу же почувствовал, как пес следует за ним по пятам. Реми попытался сдержать ярость: глупо ведь злиться из-за такого пустяка! Конечно, после стольких лет болезни он стал раздражительным, но теперь-то он выздоровел, сомнений нет… Итак, маму похоронили где-то еще, однако в разговорах с Реми все по-прежнему упоминают именно Пер-Лашез — видимо, хотят избежать тягостных и ненужных объяснений. Вот правдоподобное объяснение этого обмана. Реми сжал кулаки, ему захотелось схватить палку, камень — что-нибудь — и прибить проклятую собаку. Он рывком обернулся, в глазах его сверкнула ярость. Фокстерьер отскочил в сторону, прямо на проезжую часть, но прыгнуть обратно на тротуар уже не успел. Реми услышал, как взвизгнули тормоза, машина дважды подскочила на чем-то мягком и умчалась.

— Готов! Сам виноват! — сказал кто-то.

Тут же собралась небольшая толпа зевак: они, встав кругом, рассматривали что-то на дороге. Реми прислонился к столбику у какого-то крытого входа. Ему тоже хотелось бы взглянуть, но стало трудно дышать: шею будто сдавил туго завязанный галстук; ноги задрожали, как в тот первый день, когда он пошел сам. Голова на миг закружилась, все мысли разом исчезли, осталась лишь одна: домой, домой! Вновь оказаться дома, в тишине и покое, за узорчатыми решетками и крепкими засовами… Обессилев, нетвердо ступая на ватных ногах, Реми сделал несколько шагов.

— Такси!

— Вам плохо? — спросил таксист.

— Пустяки. Голова немного закружилась.

Ветерок бил в окошко такси и трепал светлую челку Реми. Дурнота постепенно прошла. Реми застыл неподвижно, уронив руки на сиденье, с полуоткрытым ртом… Могила не отыскалась… Собаку раздавили… Он уже не вполне отчетливо осознавал происходящее, но ощущал некую тайную связь между всеми событиями. Не надо, не надо было никуда ходить… Во рту все еще чувствовался отвратительный вкус спиртного. Реми медленно расстегнул ворот рубашки, уловил за окном свежее дыхание Сены. Здесь, возле реки, было прохладнее и как-то просторнее. Да, в деревне, в провинции ему будет лучше; надо отправляться туда как можно скорее и до самого отъезда постараться ни о чем не думать. Реми приподнялся на локте и увидел незнакомый город: за окном сновали прохожие, лентой тянулись лавки букинистов, мелькали парочки, кафе, в которых ровесники Реми о чем-то спорили — весь этот запретный мир, исчезающий словно сон; а чей-то голос все бормотал; «Сам виноват… Сам виноват…» Реми вытер вспотевшие ладони о брюки. И что это ему взбрело в голову? Подумаешь, какой-то пес. Такси затормозило; Реми, услышав, как колеса заскрипели на щебенке, побледнел и выглянул из окна… А вот и дом — большой, погруженный в тишину, с решетчатой оградой. Реми вернулся.

— Ну как, полегче? — спросил таксист.

— Да, спасибо, — буркнул Реми. — Сдачу оставьте себе… Как унизительно расплачиваться, считать мелочь. Реми пока не научился распоряжаться деньгами и не собирался учиться. Он вошел через дверку рядом с воротами — каждый вечер в девять ее запирала Клементина. Во дворе стоял дядин автомобиль, «ситроен», а рядом — большой бежевый «хочкис»: значит, отец уже дома.

В гараже работал Адриен; он поднял глаза, улыбнулся и показал Реми испачканные руки:

— Простите, господин Реми, что у меня такой вид… Ну что, хорошо прогулялись?

— Да, в общем… устал немного.

— Еще бы! С непривычки-то…

Юноша поневоле залюбовался Адриеном: широкие плечи, ладная фигура, как влитые сидят на нем спортивные брюки для верховой езды и краги. Сколько ему? Самое большее тридцать пять. Приятное, добродушное лицо простого человека, которому не нужно решать мучительные проблемы. Реми подошел поближе. Ему и в голову никогда не приходило, что у Адриена может быть какая-то своя жизнь. Ведь он всего-навсего шофер, приложение к машине, часть ее. С ним здоровались не глядя, с ним говорили думая о чем-то другом — так можно было бы говорить перед телефонным аппаратом. Вот она, фамильная спесь Вобрэ! Даже удивительно, что Раймонде удалось снискать их расположение. Реми хотел было сказать Адриену что-нибудь приятное, но не хватило духу оторваться от собственных забот. Как-нибудь потом! А сейчас надо как можно скорее разобраться в своих делах… И Реми отошел, сцепив руки за спиной и ссутулившись. Скажи ему кто, что так он похож на отца, Реми не на шутку рассердился бы. В передней он наткнулся на чемодан. Как? Уже пора ехать? Из гостиной показался дядя, он вытирал платком шею и тяжело дышал.

— А, вот и ты! — обратился он к Реми. — Поторапливайся… Мне надо всех вас отвезти.

— Куда?

— Как куда? В Мен-Ален. Много вещей не набирай — мне не очень-то хочется еле-еле тащиться туда.

— Дядя, вы, кажется, чем-то недовольны?

— Да все из-за твоего отца! Еще одна его дурацкая затея. А ведь я ему говорил, что не надо, все разложил по полочкам… Но мой уважаемый братец, похоже, предпочитает жить своим умом. Ну и прекрасно! Пусть ткнется мордой в стол, если ему так нравится. Но только, чур, без меня.

— А он не поедет с нами?

— Откуда я знаю? Господин Вобрэ изволит капризничать. Твой папенька, Реми, — редкий экземпляр. Он хотел было запретить мне съездить в Тулузу, на встречу с Ришаром, экспертом… Ты, конечно, пока не в курсе всех дел… Впрочем, стиль тебе понятен… А теперь пошевеливайся! Мое дело — доставить в имение всех домочадцев.

— А как же… отец?

— Ох, до чего ты мне надоел… Иди да спроси его сам.

— Да, но я же… я хотел бы на праздник Всех святых быть здесь, в Париже.

Дядя Робер нетерпеливо щелкнул пальцами и проворчал:

— Потом, потом. Вот вернемся из имения — тогда и сходишь на Пер-Лашез… Давай, собирайся, и поживее! Учти: после обеда отправляемся.

Реми поднялся в свою комнату, сел на кровать. На сей раз он почувствовал себя совершенно разбитым. Тем хуже — пусть-ка подождут его. Реми лег навзничь. Значит, все правда, и мама действительно похоронена на кладбище Пер-Лашез. Пусть так, но это еще не самое страшное. Случилось кое-что пострашнее, и намного. Кое-что чудовищное. Реми смежил веки, и перед глазами вновь встала улица…

— Реми?.. Можно к вам?

Как будто Раймонда не привыкла входить к нему без разрешения! Впрочем, она и так вошла. Реми слышал, как она приблизилась к кровати.

— Реми, мальчик мой, что с вами?.. Нам ведь скоро уезжать… Вставайте-ка, лентяй!

Но она тут же иначе, серьезнее и одновременно мягче, спросила:

— Реми, вам плохо? Вас так долго не было! Я уже начала беспокоиться… Ответьте же, что с вами?

Он отвернулся к стене и прошептал:

— Если вам так интересно… Я убил собаку… Ну, теперь вы довольны?