IV.

— Твой отец, конечно же, забыл предупредить поденщицу, — сказал дядя. — Даже дров нет, камин нечем топить! Деревня — это, конечно, мило, но кое о чем надо все-таки заранее позаботиться.

Дядя был в одной рубашке с засученными рукавами, лоб его вспотел. На столе стояла бутылка белого вина, бокал и термос.

— Сосочка с молочком — для тебя, сынок, — заметил дядя. — Хотя я на твоем месте предпочел бы этому термосу стаканчик вина.

Он, насвистывая, принес другой бокал и наполнил его до краев.

— За твое здоровье!

Реми протянул руку за бокалом, но тут вмешалась Раймонда:

— Нет, не смейте.

— Что? Это еще почему?

— Но ваш отец… запретил…

Реми поднял бокал и залпом осушил, назло смеющемуся дяде.

— Вы поступаете дурно, господин Вобрэ, — сказала Раймонда дяде. — Ведь вы прекрасно знаете, что ему пока нужно поберечься.

Дядя Робер расхохотался, да так, что ему пришлось сесть.

— Ну, ребята, с вами не соскучишься! — вскричал он. — Да, Реми, с такой предупредительной сиделкой держи ухо востро!

Дядя зашелся в приступе кашля, весь побагровел и дрожащей рукой вновь наполнил бокалы.

— Эй, чудо-мальчик, за твои, как говорится, успехи — в любви и вообще!

Он степенно выпил, поднялся и потрепал Раймонду по щечке:

— Не обижайся, маленькая.

И, показав на племянника большим пальцем, добавил:

— Заставьте-ка его немного потрудиться. Не все же его будут обслуживать.

— Если понравится, сам буду трудиться, — огрызнулся Реми. — А командовать мною нечего. Осточертело уже, что со мной обращаются так, будто я… будто я…

Реми в ярости схватил бутылку. Он и сам толком не знал, чего хотел: то ли пить, то ли шарахнуть бутылку о плиточный каменный пол.

— Ого, видели? Вот это молокосос! — потешался дядя.

Он извлек из кармана целую пригоршню сигар, не глядя взял одну и кухонным ножом отсек кончик так, что тот отскочил.

— Я б тебя научил жить, драгоценный отпрыск!.. — бормотал дядя, пытаясь найти спички.

Сплюнув табачные крошки, он направился к двери и распахнул ее. В светлом проеме он предстал огромным темным силуэтом, и этот силуэт на секунду задержался, сделав полуоборот. Реми наполнил бокал и вызывающим жестом поднес его к губам.

— Бедная малышка, — пробормотал дядя. — Ну и работенка же у вас!

Он спустился по ступенькам крыльца и, тяжело ступая, зашагал по гравию. Над порогом, извиваясь, медленно уходили вверх кольца дыма. На втором этаже хлопнули ставни, затем там послышались дробные шаги Клементины. Реми бесшумно поставил на стол свой бокал и посмотрел на Раймонду — она плакала. Реми не смел пошевелиться. У него болела голова.

— Раймонда, — выговорил он наконец, — мой дядя — ничтожество, и не надо обращать на него внимания… Отчего же вы плачете?.. Оттого, что дядя, уходя, сказал что-то о вас?

Раймонда отрицательно покачала головой.

— Тогда отчего же? Оттого, что он мне пожелал успехов в любви?.. От этого, да?.. Вам неприятно, что дядя подумал, будто…

Реми приблизился к молодой женщине, приобнял ее за плечи.

— А мне это нисколько не досадно, — продолжал он. — Представьте себе, Раймонда, что я… немножечко влюблен в вас, только представьте себе на минутку!.. Что ж тут дурного?

— Нет, — пробормотала Раймонда, отстраняясь, — не надо… Ваш отец рассердится, если узнает, что… Мне тогда придется уйти от вас.

— А вы не хотите уходить?

— Нет.

— Из-за меня?

Раймонда заколебалась, и у Реми болезненно сжались и застыли плечи и шея. Он следил за губами Раймонды и, догадавшись, что́ она собирается ответить, остановил жестом:

— Не надо, Раймонда… Я и так знаю.

Реми сделал несколько шагов, закрыл дверь носком ботинка. Затем машинально переставил бокалы. Ему было не по себе. Впервые он думал о ком-то другом. И так, стоя поодаль, Реми снова спросил Раймонду:

— А что, неужели так трудно найти другое место?.. Наверное, долго придется подыскивать?.. Просматривать объявления о найме на работу, да?

Но нет, судя по всему, дело не в этом. На лице Раймонды промелькнуло выражение какой-то грустноватой радости.

— Простите меня, — промолвил Реми. — Я не хотел вас обидеть, я только пытаюсь понять.

Он налил еще немного белого вина; Раймонда подалась вперед, намереваясь отнять у него бутылку, но Реми возразил:

— Оставьте. Мне так лучше думается. Помогает.

Он вдруг понял, что от них, семьи Вобрэ, Раймонда получает жалованье, точно так же как Адриен, Клементина или любой другой наемный работник — их Реми не знал, но иногда слышал, как их имена упоминаются в разговоре. В памяти всплыл голос отца, его характерные интонации: «В конце концов, я работаю ради твоего блага…» Все окружение Реми работает ради него, беспомощного инвалида, которому нужны экзотические фрукты, изысканные цветы, дорогие игрушки, роскошные книги.

— Я, наверное, тоже буду работать, как все, — пробормотал Реми.

— Вы?

— Да, я. Вас это удивляет? Я, по-вашему, не способен трудиться?

— Нет, почему же… Но…

— Думаю, невелика премудрость— заведовать каким-нибудь отделом или бумаги подписывать.

— Ну разумеется! Если под работой понимать такое времяпрепровождение!

— Я могу и физически трудиться, если захочу… А ведь мне ни разу не приходилось растапливать камин или плиту… Что ж, вот сейчас и попробуем. Ну-ка посторонитесь!

Реми снял с кухонной плиты крышки и кольца, схватил старую газету, яростно скомкал ее.

— Вы сущий ребенок, Реми!

Когда же она замолчит? Когда же они все замолчат? И когда они перестанут вмешиваться в его жизнь! Так, теперь нужно немного щепок. А потом — дров. Но их нет. В самом деле, ничего не подготовлено. И дядя Робер сейчас колет дрова. Он скоро вернется — то-то ему веселье будет. Тем хуже! А спички?.. Куда же подевались спички?

— Реми!

На пороге стояла Клементина; Реми выпрямился — руки у него были грязные, челка упала на глаза. Клементина медленно прошла по кухне.

— Это что же, теперь ты у нас плиту разжигаешь? Ну и дела!

Она подошла к юноше, подняла ему челку со лба, заглянула в мутные глаза, перевела взгляд на бутылку и бокалы.

— Иди прогуляйся. Тебе здесь нечего делать.

— Я тоже имею право…

— Иди проветрись.

Клементина, завладев его руками, вытерла их о подол своего фартука, а затем вытолкнула Реми во двор и захлопнула дверь. Вскоре он услыхал голоса обеих женщин — те спорили о молоке, о вине, о плите — обо всем. Из дровяного сарая доносились размеренные глухие удары: дядя Робер орудовал топором. Автомобиль с открытыми дверцами все еще стоял у крыльца. Все вокруг осветилось внезапно погрустневшим светом, и жизнь стала похожа на неудавшийся праздник. Реми спрашивал себя: где же его место, его настоящее место? Что он такое для Раймонды? Средство заработка… Все-таки тридцать тысяч франков в месяц. У нее это чуть было не вырвалось. Что ж тут такого? Разве зарабатывать — не естественно? А не вообразил ли он случайно, что кто-то готов полюбить его лишь потому, что его постигли какие-то… особые несчастья? И разве они бывают особенными? Разве его — его собственные — несчастья не были в какой-то мере добровольными?

Реми вошел в холл и вздрогнул, услышав бой часов под лестницей, — Клементина завела старый механизм. Она даже успела немного подмести, протереть тряпкой ступеньки. Реми поднялся по лестнице, прошел в туалетную комнату — она располагалась рядом с площадкой второго этажа. Там уже были приготовлены рукавички, на металлических реечках висели полотенца, на раковине лежало новое мыло. Клементина обо всем помнила, за всем следила, все проверяла. Реми мысленно принялся рисовать картину некоего дома, где царит беспорядок: одежда разбросана по стульям, всюду едкий запах подгоревшего молока, молодая женщина в пеньюаре, мурлыча, натягивает чулки… Реми вымыл руки, причесался, равнодушно глядя на свое отражение в зеркале. Вот и открылась истина. Много лет он верил в сказки. И даже сегодня ему взбрело в голову невесть что — из-за могилы и затем из-за раздавленной собаки. Сущая ерунда, а он уже вообразил, будто одного его взгляда было достаточно, чтобы погубить того фокстерьера. В каком-то смысле даже приятно ощущать себя обладателем губительной силы, чувствовать некое родство с ядовитыми деревьями, которые способны убивать на расстоянии. Например, с манцениллой — об этом дереве-убийце Реми читал жуткие истории в книгах о путешественниках. Но теперь с этим покончено. Кончилось детство. Никто его, Реми, не любит. И, может быть, вполне справедливо.

Реми выпил один за другим два стакана воды. Во рту у него пересохло, все казалось каким-то нереальным и искаженным, мысли расплывались, как рыбки за стеклом аквариума. За деревьями парка садилось солнце. Вот кто-то захлопнул дверцы автомобиля, затем на лестнице послышались чьи-то шаги. Реми вышел из туалетной комнаты и столкнулся с Раймондой — она несла чемодан.

— Дайте мне!

Войдя в ее комнату, Реми бросил чемодан на кровать.

— Раймонда, я должен перед вами извиниться. Я сейчас вел себя глупо. Я, может быть, скажу ерунду, но… я ревную. Меня просто бесит, когда дядя Робер смотрит на вас так, будто…

Раймонда достала из чемодана халат и разгладила его.

— Реми, неужели вы не понимаете, что дядя специально старается вас позлить? Могли бы и догадаться.

— По-вашему выходит, что дядя всего лишь хотел позлить меня и только ради этого так загорелся привезти сюда нас — и вас? В конце концов, мы могли бы совершенно спокойно приехать завтра утром с отцом. Но нет, дяде непременно надо было провести вечер здесь, с нами — и с вами.

— Реми, ну что вы пытаетесь в этом выискать?

— Просто удивительно! Раймонда, можно подумать, что вы вообще не видите в людях плохого.

Она надела халат: он застегивался сбоку, как у медсестер.

— Бедный мой Реми! Вам и в самом деле нравится мучить себя, выдумывать невесть что!

Раймонда потрепала его по белокурой голове и улыбнулась.

— Поверьте моему слову, ваш дядя не так уж опасен.

— Откуда вам знать? Или вы, может, перевидали немало мужчин и хорошо их изучили?

— Во-первых, не смейте разговаривать со мной в подобном тоне…

— Но Раймонда!.. Неужели вы не видите, что я несчастлив?

— Перестаньте! — вскричала она раздраженно. — Пойдемте-ка лучше накрывать на стол. Идемте, идемте!

— Раймонда, подождите… — умоляюще обратился к ней Реми. — Скажите, до службы у нас где вы были?

— Вы же прекрасно знаете, я вам уже тысячу раз рассказывала. Я жила в Англии… Реми, мне не нравится, как вы себя ведете. Последние несколько дней вы…

Раймонда взялась было за ручку двери, но Реми остановил ее, придержав за локоть, и прошептал:

— Поклянитесь мне сейчас же, что никто… я хотел сказать — не ухаживал за вами.

— Однако вы начинаете дерзить.

— Поклянитесь! Прошу вас, поклянитесь!

Она посмотрела ему прямо в лицо, и он увидел ее совсем близко, как никогда прежде не видел. В ее зрачках отражались выпуклые очертания окна и крошечное облачко. Реми показалось, что он сейчас упадет — прямо на это близкое лицо. Он закрыл глаза.

— Клянусь вам, Реми, — тихо сказала она.

— Спасибо… Постойте еще… немного.

Реми почувствовал, как она нежно гладит ему лоб — совсем как мама когда-то давно, — и оперся плечом о стенку.

— А теперь будьте умницей, — сказала Раймонда и взяла его за руку. — Идемте… Пойдемте вниз!

— Значит, вы остаетесь у нас?

— Так, по-моему, и разговоров даже не было о том, чтобы мне уйти.

— Но вы остаетесь… из-за меня?

— Конечно.

— Как-то вяло сказано. Скажите так, чтобы я поверил.

— Ну конечно! Так — верите?

Они оба рассмеялись; между ними внезапно возникло чудесное понимание. Она не лжет ему, не может лгать — он об этом обязательно догадался бы. И сейчас он точно знает: она не сердится, ей нравится такая дружеская близость. Раймонда вела его вниз. Реми подумал, что когда он достигнет совершеннолетия, ей будет двадцать девять, но тут же отогнал эту мысль и еще крепче сжал руку Раймонды.

— Ужинать придется при свечах, — заметила Раймонда. — Из поселка уже никого не вызвать — слишком поздно.

Они вошли в просторную столовую, Реми открыл дверцы буфета, а Раймонда тем временем стелила на стол скатерть.

— Реми, вы, по крайней мере, не утомились? — спросила она. — Не хватает мне еще нагоняй получить… Нет-нет, здесь нужна подставка для фаянсового блюда… Дайте-ка мне, так быстрее будет.

В кухне сбивали яйца для омлета, откупоривали бутылки. Клементина всегда ладила с дядей Робером. Ей не претили его резкость и грубоватые шутки. Дома, в Париже, в те дни, когда дядю приглашали отужинать, он непременно заглядывал на кухню: приподнимал крышки кастрюль, принюхивался к дымящемуся вареву, щелкал языком или же советовал: «Бабуля, не мешало бы немного уксуса добавить, а?».

И Клементина соглашалась. Иногда он приносил в портфеле бутылочку-другую хорошего бургундского вина. Дядя подмигивал Клементине: он знал, какая она чревоугодница. Стоило дяде посмотреть на кого-нибудь из-под тяжелых век, как он сразу же обнаруживал такое, в чем сам человек едва ли захотел бы признаться. Дядя понимающе хохотал так, что пристежной воротничок весь исчезал под подбородком. Возможно, когда-то он вот так же смеялся, глядя на маму.

Раймонда наполнила графины и бросила в стакан с водой таблетку.

— Чтобы лучше спалось, — объяснила она. — Вам тоже надо бы принять снотворное, Реми.

— К столу, дети мои! — вскричал дядя. — Я мою руки и иду.

Реми зажег свечи, вставил их в подсвечники, а Раймонда между тем нарезала хлеб, расставила по местам стулья.

«Сяду рядом с ней», — решил Реми.

Клементина внесла суп; все уселись за стол, включая дядю, который в одной руке держал две бутылки, а в другой — свой кожаный портфель.

— Уф, до чего же я вымотался… Что-то мне не очень нравится это похоронное освещение, не слишком-то с ним весело, и мигает то и дело… Нет, я суп не буду.

Он вынул из портфеля какие-то папки, раскрыл их перед своей тарелкой и принялся жевать большой кусок хлеба, энергично работая челюстями.

— Если бы мой многоуважаемый братец соблаговолил выслушать меня, — заворчал дядя, — то через каких-нибудь двое суток эти конкуренты из «Вьялатт» перестали бы существовать. А то додумался — купить грузовики у государственного управления! Вы представляете себе! Да они через сотню километров пробега даже по хорошим дорогам только на металлолом и годятся. Но братец принципиально никуда не ездит — он работает с планами, с отчетами, с прочими бумажками.

Дядя посмотрел в сторону кухни:

— Ну что, скоро будет этот омлет?

И раздраженно продолжал:

— С какой стати мы должны рыскать в поисках недоброкачественного товара? Пусть поселенцы и арендаторы сами все доставляют в доки. Тем более что в рабочей силе, кажется, нехватки нет.

— Вы всегда все критикуете, — заметил Реми. — А вот что вы сделали бы на месте моего отца?

Он почувствовал, что Раймонда делает ему какие-то знаки, но решил не обращать на них внимания. Он больше ни на кого не хотел обращать внимания.

— Слыхали? Я критикую, — сказал дядя. — Не успел я рта раскрыть, как оказывается, что я не прав. Ну что ж, зато теперь я всегда буду прав. Потому что я намереваюсь оставить фирму Вобрэ, мой мальчик. На сей раз я принял окончательное решение. С меня хватит — двадцать лет мною пользовались, моими руками жар загребали.

Дядя в сердцах плеснул себе в бокал вина; Клементина тем временем подавала омлет.

— Вашими руками… жар… Это уж вы хватили через край, — заметил Реми.

— Да что ты понимаешь, желторотый! — разозлился дядя. — Я зря не скажу. Кто еще, кроме меня, мог подать мысль выкупить товарные склады фирмы «Буасари» и создать объединение производителей «Интерколониаль»? Я в институтах не учился, и юрист из меня никакой, но зато я разбираюсь в людях. Чего вообще достиг бы твой отец, не будь рядом меня? Ведь это я предотвращал его ошибки, а он и дома-то не может ни с чем справиться. И что же я получил в ответ? Никто даже спасибо не сказал! Оказывается, ему, господину Вобрэ, все обязаны. Наша бедная мать и то была в его власти. А он такой серьезный, вальяжный! Главный человек в семье — куда там! Немало есть кое-каких фактиков, о которых ты, мальчишка, и понятия не имеешь. Но я могу тебя просветить на сей счет.

Реми побледнел; он пил, не сводя с дяди глаз, он решил держаться до последнего.

— Хотел бы я узнать эти фактики, — промолвил он. — Особенно в вашем изложении.

— Дерзишь… Клементина, что там дальше?.. Впрочем, нет. Давайте-ка сразу кофе.

Дядя кое-как запихнул бумаги в портфель, отодвинул тарелку. Молчавшая все это время Клементина внесла ветчину. Давно уже стемнело, и вокруг стола виднелись лишь три словно висящих в воздухе лица, а за ними на стенах шевелились большие тени. Дядя взял себе сигару.

— Я отделяюсь, — сказал он. — Понял, да? Я отделяюсь… Я лично займусь тем самым делом в Калифорнии, которым твой великий папочка пренебрег. Разумеется, я заберу свою долю капиталов объединения «Интерколониаль», о чем я уже давно предупреждал своего братца. Пусть выпутывается сам, а мне надоело изображать верного пса. Кроме того, я не сомневаюсь, мой дорогой Реми, что вскоре ты меня заменишь, и весьма успешно.

— Я в этом просто уверен, — сказал Реми.

Дядя Робер сжал кулаки, нижнее веко у него задергалось. Он закурил сигару.

— А вам, мадемуазель Луан, лучше бы поехать со мной. Мне понадобится секретарша там, в Калифорнии. И я вас уверяю: от такой перемены вы нисколько не прогадаете.

Из-под полузакрытых век дядя следил за Реми.

— Попутешествуем вместе… — добавил он. — Самолетом — Нью-Йорк… Лос-Анджелес… Эти названия вам ни о чем не говорят?

Клементина поставила перед дядей, в это время запустившим пальцы в сахарницу, полную чашку дымящегося кофе.

— Мой уважаемый племянник исцелился, и теперь вам уже не подобает состоять при нем сиделкой.

Он улыбнулся, выдохнул носом колечко дыма:

— Это было бы неприлично.

Реми швырнул вилку на стол и вскочил так резко, что разом затрепетало пламя всех свечей.

— Ложь! — процедил он, сжав зубы. — Все ложь! Никуда вы не собираетесь ехать. Просто хотите пустить пыль в глаза Раймонде. Хотите проверить, поедет она с вами или нет. Так? Но и здесь у вас осечка. Во-первых, вы ей ни капельки не нравитесь…

— Уж не сама ли она тебе об этом сказала?

— Именно сама!

Дядя выпил кофе, вытер платком усы и неторопливо поднялся.

— Я отправляюсь завтра, в семь утра, — сказал он, обращаясь к Раймонде. — Будьте к этому часу готовы ехать.

— Она никуда не поедет! — крикнул Реми.

— А вот и посмотрим.

Дядя Робер остановился перед племянником; большой палец он засунул под мышку, двумя другими держал сигару.

— Ты ведь меня, кажется, ненавидишь… О, да еще как! Такие, как ты, больше ни на что и не способны. Не будь я твоим дядей и имей ты пошире плечи — нетрудно себе представить, что бы ты со мной тогда сделал.

Дверь кухни внезапно распахнулась, и все посмотрели в ту сторону. На пороге стояла Клементина.

— Можно убирать со стола? — спросила она.

Дядя пожал плечами, смерил Реми взглядом с головы до ног.

— Дай-ка мне пройти… Спокойной ночи, Раймонда. Не забудь — в семь.

Он сверил свои ручные часы с большими стенными и начал тяжело подниматься по лестнице. Реми следил за ним. Юношу трясло — хотелось схватить подсвечник и со всего размаха… Черт бы побрал этого гнусного типа! Вот он добрался до лестничной площадки, подошел ближе к перилам — они ему едва-едва по пояс. Слегка толкнуть — и…

— Спокойной ночи! — помахал им дядя.

Затем хлопнула дверь его комнаты, и наверху послышался мерный скрип половиц и деревянной обшивки — от одной балки к другой.

— Ты же совсем ничего не ел, — прошептала Клементина.

Реми провел рукой по лицу, тряхнул головой, словно пытаясь прогнать боль от удара, и сказал:

— Да брось ты. Оставь мне графин и бокал.

Он не смел говорить громко. Раймонда успокоилась первой и вновь села. Реми попробовал закурить сигарету, но спички одна за другой ломались у него в руках.

— А ты свечку-то… свечку возьми, — посоветовала Клементина.

Она, пожалуй, единственная из всех сохранила хладнокровие. Собрав посуду на поднос, Клементина унесла ее на кухню. Реми придвинул к себе стул.

— Вы же никуда не поедете? — произнес он.

— Конечно нет, — ответила Раймонда.

Реми взял свечу, поднес ее ближе к лицу Раймонды.

— Реми, это еще зачем?

— А затем, чтобы знать наверняка. Солги вы сейчас — и я сразу заметил бы. Вы, конечно же, ни о чем не догадываетесь, но если бы вы уехали, то я, наверное…

Он поставил подсвечник на стол, резким движением ослабил узел галстука.

— Дайте мне какое-нибудь снотворное, — добавил он, — иначе я всю ночь не сомкну глаз.

Раймонда сама растворила ему таблетку в стакане воды. Реми выпил, немного расслабился и даже попытался улыбнуться.

— Не говорите ни о чем моему отцу — он и без того взбесится, когда узнает, что дядя Робер уходит из фирмы.

Тихо потрескивали свечи; ночь уже всюду вступила в свои права: за окнами, в коридорах, в пустых комнатах. Реми склонился к Раймонде.

— Слышали, что он тут говорил? Что мой отец будто бы и дома ни с чем не может справиться. А что это дядя имел в виду, а? Раймонда, вы же наверное кое-что слышите — тут слово, там слово…

— Нет, — возразила Раймонда и, подавив зевок, взялась за подсвечник. — Реми, вы утомились. А я все же отвечаю за вас.

— Ладно. Я пойду спать. Мною, наверное, до гробовой доски будут командовать: «Вставайте… Ложитесь спать… Кушайте…» Раймонда, неужели я настолько жалок?

— Ну вот, опять вы начинаете глупости говорить. Спокойной ночи!

— Раймонда, поцелуйте меня.

— Реми!

— Поцелуйте. Если хотите, чтобы я сегодня хорошо спал, то придется меня поцеловать, вот сюда.

И он ткнул себя пальцем в лоб, чуть выше переносицы.

— А после я вам кое-что скажу. Кое-что важное.

— Реми!

— Неужто вам не интересно?

— Хорошо, но обещайте, что сразу же уйдете в свою комнату.

— Обещаю.

— Ох, вы просто несносны, бедный мой Реми.

Она быстро поцеловала его и отскочила на несколько шагов, словно опасалась какой-нибудь дерзости с его стороны.

— Поцелуй довольно посредственный, — заметил Реми. — Вы смотрите на меня? А признайтесь, вы ведь согласились не ради меня, а ради себя — чтобы узнать… Ну так знайте: я только что пожелал своему дяде смерти — всей душой, изо всех сил, как тогда тому фокстерьеру… Ну вот и все, а теперь — спокойной ночи, Раймонда.

Реми взял первый попавшийся подсвечник и пошел вверх по лестнице; за ним, преломляясь на каждой ступени, следовала его тень. Его действительно охватила сонливость. Комната показалась огромной, чужой. Реми закрыл окно: он боялся летучих мышей. Разделся. Простыни были холодные, слегка влажные. Его начала бить дрожь, и он принялся растирать ноги. А вдруг завтра они ему откажут? Но нет — стоит лишь захотеть… Стоит лишь захотеть… Сон, точно туман, уже окутывал Реми. Юноша вспомнил о портрете, спрятанном на шкафу. Но у него совершенно нет причин бояться мамы. Напротив — она хранит его… На лестничной площадке скрипнули половицы — Раймонда прошла. Где-то далеко-далеко, на самом краю деревни, залаяла собака. «Я засыпаю, — подумалось ему. — Возможно, я был не прав». У Реми мелькнула мысль, что он, кажется, забыл запереть дверь на ключ, но уже не было сил пошевелиться — до того он изнемог. Ну и ладно. Впрочем, что особенного может случиться? Ничего, ровным счетом ничего.

Он уснул и видел сон, но, должно быть, совсем недолго; а затем внезапно очнулся, потому что его лба коснулась чья-то рука. Чей-то старческий голос еле слышно бормотал рядом. Холодная ладонь погладила его щеки, потрогала веки — проверяла, закрыты ли глаза. И все это происходило где-то далеко, все было так нежно… Руки любовно гладили его, завладевали его проясненным во сне лицом. Реми впал в забытье. Его несло течением меж каких-то черных берегов.

Он пришел в себя и услышал, как часы бьют семь. Перед ним был серый прямоугольник окна: две рамы, пересекаясь, образовывали меч. Реми вдруг резко поднялся на локте. Он знал… Никаких сомнений… Раймонда уехала.