V.

Реми поднялся, постоял в нерешительности. А если он наткнется на Клементину — что тогда сказать? A-а, к черту!.. Главное, есть за что бороться… против них всех. Он взялся за ручку двери и вдруг понял: да ведь он, можно сказать, борется за свою жизнь! Нет, не имела права Раймонда уехать и оставить его в плену у… У кого? У чего? Этого Реми не знал, но твердо верил теперь: он в заточении… Он рывком, чтобы не скрипнула, распахнул дверь. В полумраке смутно угадывались очертания стен, перил, лестницы, которая уходила вниз, словно под воду, на дно. Вот оно, заточение! Самое что ни на есть! Он — обитатель аквариума, аквариумная рыбка; подслеповатая, ленивая, окруженная незнакомыми силуэтами, которые скользят там, за стеклом, в недосягаемом для нее пространстве. Время от времени и аквариум, и воду меняли. Какие-то лица склонялись над ним, спящим; чьи-то глаза следили, как он кружит по своей стеклянной тюрьме. На миг он поверил, что Раймонда… но Раймонда тоже по ту сторону, как и остальные. Реми пересек лестничную площадку. В тишине холла мерно тикали часы; иногда доносился и другой, едва слышный мягкий стук: это маятник задевал за деревянный корпус. Кафельный пол внизу сверкал, словно водная гладь. Медленно, осторожно перегнувшись через перила, Реми заглянул в зияющую пустоту. Откуда эта, как будто привычная, осторожность движений? Когда-то он, кажется, уже наклонялся вот так же — но когда? Во сне? Или в детстве? И он уже знал, что там, прямо под собой, увидит темную, скрюченную фигуру…

Реми вцепился в перила, лицо его покрылось липким потом; он затаив дыхание смотрел вниз, на пугающие очертания распростертого на кафельном полу тела. Неужели одной злобной мысли достаточно, чтобы..? Он стал спускаться по лестнице. От ощущения собственного могущества перехватывало горло, подкашивались ноги. Он шел босиком, но уже не замечал, что пол холодный. Он увлекся страшной игрой, поглотившей его целиком. Остановившись около трупа, поверженного, словно опрокинутая фигура на шахматной доске, подумал: «Шах и мат». Ему еще не доводилось видеть покойников. Оказывается, ничего особенного. Дядя был в пижаме, в шлепанцах на босу ногу; он лежал животом вниз, правая рука согнута. И никакой крови. Вполне приличный покойник. Вполне прилично отправленный на тот свет. Реми опустился на колени: он вдруг и сам безжизненно обмяк, как распростертое рядом тело. Да, он терпеть не мог дядю — и не только из-за Раймонды. Но и из-за многого другого, чего словами так просто не объяснишь. Ну хотя бы из-за того, что дядя все скорбел о маме… И еще из-за других причин, более смутных и более глубоких сразу. Это была особая ненависть: словно дядя не сделал того, что мог сделать только он — вступивший, однако, в какой-то сговор со своим братом и годами смиренно ему подчинявшийся. Да Реми на его месте… Тут Реми пожал плечами: представить себя на месте дяди просто невозможно. А все-таки будь у него хоть половина дядиных сил, дядиной энергии… уж он бы тогда развернулся, уж он бы показал себя! Для чего? A-а, неважно, для чего! Главное — быть сильным.

«А я сильный, раз убил его», — подумал Реми. Нет, неправда это. Он и сам знал, что неправда, что он тешит себя мечтою: хочет отыграться, а может, просто воспрянуть духом. Да ну, в самом деле! Уж очень легко тогда все выходит, если стоит только…

Реми протянул руку, потрогал труп за плечо. И тут же отдернул, но потом снова протянул руку, дотронулся и заставил себя подержать ладонь на неподвижном плече: не так уж и страшно, оказывается. Дядя шел в темноте и, наткнувшись на низкие перила, упал вниз. Вот и все. И зачем выдумывать небылицы? Игра воображения, передергивание, притворство. Вот и болезнь — тоже притворство… И все-таки: неужели дядя просто-напросто не удержался и упал с площадки? А не похоже ли такое объяснение на типичное для их семьи Вобрэ, когда цель — затуманить истину?

Светало. Реми бесшумно поднялся с пола. Он вдруг почувствовал себя умудренным жизнью стариком. Вспомнились слова покойного: «Растили бы тебя иначе!.. Надо было мне тобой заняться!..» И хотя глаза Реми оставались сухими, его охватило отчаяние. Дядя умолк навсегда; дядя больше не заговорит. И Реми уже никогда не узнает что-то очень важное о себе. Смерть нагрянула в тот самый момент, когда начались перемены, словно чья-то рука предусмотрительно толкнула Дядю в темноте. «Чья-то, но не моя», — подумал Реми. Он стоял, уперев руки в бока, свесив голову на грудь, и смотрел на труп, пытаясь припомнить… Нет! Этой ночью Реми не вставал и не двигался, а крепко спал, даже снов не видел. Случай с собакой — совсем другое дело: тогда Реми сделал угрожающее движение, и она отскочила в сторону. Логическая связь налицо. Но какая связь между ссорой накануне и этим распростертым телом? Да разве можно всерьез поверить, что..? Больное воображение, и больше ничего. Раньше-то все было просто: стоило позвонить, как кто-нибудь приходил — либо Клементина, либо Раймонда. И малейшее желание мигом исполнялось. Казалось, иначе и быть не могло: о чем ни попросит, все сделают. Но всемогущая сила тех лет — его беспомощность. А теперь его воля бессильна. Раймонда его не любит. Отец всегда такой далекий, чужой, и даже мама… Он словно во второй раз ее лишился. «Я могу!» — обыкновенная знахарская штучка… Да, но как тогда объяснить дядину смерть?

Реми вскинул голову: наверху, в коридоре, послышались семенящие шаги Клементины. Попался. И удрать некуда. А зачем, собственно, удирать? Чего ему бояться старой прислуги? Опять это извечное дурацкое чувство провинившегося ребенка. Но в чем его вина? Реми сунул руки в карманы и направился через холл прямиком к Клементине: старушечья фигура застыла на середине лестницы.

— Реми! Неужто заболел?

«Заболел»! Вот так у них всегда. Чуть что, сразу «заболел».

— Просто встал, — буркнул Реми. — И обнаружил здесь нечто странное.

— Что такое?

— Иди сюда, увидишь.

Клементина поспешила вниз. Реми до боли вглядывался в бесшумно спускавшуюся темную фигуру: морщинистое лицо старушки казалось повисшей в воздухе маской.

— Вон там, — сказал Реми.

Клементина повернула голову и тихо охнула:

— Ох, батюшки!

— Упал он. Ночью. Когда точно — не знаю. Я ничего не слышал.

Старушка молитвенно сложила руки.

— В общем, несчастный случай, — добавил Реми.

— Несчастный случай, — повторила за ним Клементина. Она словно очнулась наконец и потянула его за локоть.

— Деточка моя!.. Ну иди, иди наверх, а то простудишься.

— Но надо же что-то предпринять.

— Сейчас позвоню нашему доктору, — пробормотала Клементина. — А потом и отцу твоему… Хотя он, поди, уже выехал.

Она с опаской приблизилась к трупу. Реми потянулся к его груди, но старушка перехватила его руку, отвела назад.

— Что ты, что ты!.. Пока из полиции не придут, ничего трогать нельзя…

— Из полиции? Ты что же, хочешь и полицию вызвать?

— Ну а как же! Я ведь знаю, что…

— И что же ты такое знаешь?

Вдруг Реми заметил, что старушка плачет. А может, она плакала с самого начала: но так, что лицо не кривилось и голос не дрожал. Слезы лились из покрасневших глаз, будто их выдавили. После маминой смерти Реми впервые видел, чтобы Клементина плакала.

— Тебе его жалко? — прошептал Реми.

Старушка окинула его каким-то отсутствующим, блуждающим взглядом и машинально вытерла руки о краешек фартука.

— Пойду разбужу Раймонду, — сказал Реми.

Клементина покачала головой. Челюсти ее мелко задвигались, как у грызуна. Казалось, она рассказывает сама себе какую-то старую побасенку о совершенно невероятных событиях. Но увидев, что Реми направился к телефону, Клементина встрепенулась:

— Ты что?! Ты что?! Тебе ли… тебе ли этим заниматься! Не вздумай!

— Я все-таки взрослый уже: сам позвоню. Так: у доктора Мюссеня номер один.

Клементина семенила следом, сопя и охая, а когда Реми снял трубку, повисла у него на руке.

— Отстань! — крикнул Реми. — В конце-то концов! Мне что, уже и позвонить нельзя?.. Алло!.. Дайте номер один… Да ты как будто боишься чего?.. Боишься, да? A-а! Ты решила, что… что его столкнули?.. Вот уж чушь!.. Алло!.. Доктор Мюссень?.. Из Мен-Алена звонят. Это я, Реми Вобрэ… Да… Хожу, вылечился… Ну, это целая история… Вы не могли бы приехать, прямо сейчас? Мой дядя упал сегодня ночью со второго этажа… Наверное, на перила наткнулся и потерял равновесие… Да, насмерть разбился… Что-что?

Старушка чуть было не выхватила трубку — Реми с трудом отвел ее руку.

— Алло! Плохо слышно… Да, спасибо… До скорой встречи.

— Что он сказал? — допытывалась Клементина.

— Сейчас примчится. На машине.

— Да нет. Он еще что-то сказал.

Как всполошилась! Как взбудоражилась! И как отчаянно вмешивается! Такой Клементину Реми видел впервые.

— Ну, честное слово… — начал он.

Старушка, словно вдруг оглохнув, внимательно смотрела ему в лицо, будто пыталась понять по губам.

— Знаю-знаю: он еще что-то сказал.

— Сказал еще: «Не везет вашей семье, да и только». Ну что, теперь довольна?

Клементина сморщилась еще сильнее и испуганно скукожилась под шалью, словно в словах доктора таилась какая-то угроза.

— Иди наверх, иди, — взмолилась она. — Реми, деточка моя, не пойму я: ты это или не ты. Тут такое… а ты вроде как рад. Отец ведь разъярится, когда узнает, что…

— А о чем это ты, интересно, собралась ему докладывать? Заладили: «отец» да «отец»… Отец будет очень даже доволен. Потому что никто ему больше слова поперек не скажет.

Клементина упрямо шагнула к телефону, схватила трубку и попросила соединить с полицией. Глаза ее беспрестанно бегали, и она вдруг заговорила почти шепотом, придав голосу необычайную таинственность.

— Посмей только хоть слово против Раймонды сказать… — начал Реми.

И осекся. О чем это он? Хотя догадаться нетрудно, если…

— Раймонда! Раймонда! — позвал он.

Но она не отвечала, и тогда Реми, поднявшись по лестнице, забарабанил в дверь ее комнаты.

— Раймонда!.. Откройте! Скорее! Ну пожалуйста!

В боку вдруг закололо так, что стало трудно дышать: он нажал пальцами на тело прямо через пижаму, стараясь унять невыносимую боль, и уткнулся головой в дверной косяк.

— Раймонда! Откройте! — умолял он.

Снизу доносился монотонный шепот Клементины: вот так же она читала газету, когда сидела на кухне. Только теперь у нее был слушатель на другом конце провода, и он все записывал в полицейский протокол. Дверь внезапно распахнулась.

— Что случилось?.. Вам плохо? Заболели?..

— Да нет же! Я абсолютно здоров, — вдруг разозлился Реми.

Они враждебно посмотрели друг на друга. Раймонда затянула узел на поясе халатика. Лицо у нее было опухшее, сонное, взгляд тусклый, губы бесцветные. Реми впервые видел Раймонду такой, прямо со сна, и ему почему-то стало жаль ее.

— В чем же дело? — спросила Раймонда.

— Вы сегодня ночью случайно ничего не слышали?

— Нет. После снотворного я всегда сплю крепко.

— Ладно, тогда идемте.

И он почти силой увлек ее к лестнице.

— Наклонитесь чуть-чуть.

Розовый, но не греющий солнечный луч наискось перерезал холл. Голос Клементины затих.

— Вон там, прямо под нами, — сказал Реми.

Он ожидал услышать крик, но Раймонда, схватившись за перила и подавшись вперед, словно ее толкнули, молчала — только руки задрожали.

— Насмерть разбился, — прошептал Реми. — Вроде бы несчастный случай — чего тут долго думать, а только… Случай ли?.. Вы точно ничего не слышали?

Раймонда медленно обернулась: глаза безумные, плечи трясутся, словно в приступе кашля. Реми обнял молодую женщину за талию и повел обратно в комнату. Он больше ничего не боялся. Последнее слово в некотором роде осталось за ним. И бой за свободу в некотором роде выигран. Конечно, победа еще не полная. Не окончательная. Все так перепуталось — чертовски трудно разобраться. Но одно теперь ясно: он разорвал замкнутый круг.

Нет, он не убивал дядю. Но во всей этой истории ему была предначертана своя роль — еще с тех пор, когда он был всего-навсего больным ребенком. И теперь он вступил в игру. Он запустил механизм событий, которые отныне будут надвигаться снежной лавиной. Он словно дал залп из ружья и слушает теперь раскаты своего выстрела.

Раймонда опустилась на неубранную постель. Два солнечных луча, пробившихся сквозь решетчатые ставни, ударили в бок старинного шкафа, заскользили по креслу с грудой одежды на нем, лизнули ободок графина с водой и добрались до лица Раймонды, наложив на него решетчатую тень.

— Полицейские будут нас расспрашивать, — начал Реми. — Так вот: о вчерашней ссоре упоминать ни к чему. Они же невесть что подумают… а я, поверьте мне, из комнаты ночью не выходил… Раймонда, вы верите мне? Да, я желал ему смерти. И, пожалуй, не сильно удручен случившимся. Но, клянусь, ничего такого не делал, и даже не пытался… Разве что подумал, будто у меня — дурной глаз…

Реми вымученно улыбнулся:

— Ну давайте, скажите: «Да, у тебя дурной глаз». Раймонда молча покачала головой.

— А что это вы на меня так смотрите? — спросил Реми. — Может, у меня что-нибудь интересное на лице?

Он подошел к туалетному столику, наклонился к зеркалу: челка, синие глаза, острый подбородок — мамин.

— Да, я похож на нее. Так ведь не больше, чем вчера или позавчера.

— Замолчите же! — взмолилась Раймонда.

На туалетном столике, рядом с несессером, лежала пачка «Балтос»; Реми взял сигарету и закурил, прищурив глаз от дыма, который обволок всю щеку.

— Да вы вроде боитесь меня? И чем же это я вас так напугал?.. Рассуждениями о своем дурном глазе, что ли?.. Думаете, со мной не все в порядке?

— Реми! Идите оденьтесь как следует! Простудитесь ведь.

— Вы наверняка думаете, что я опасен. Так или нет?

— Да нет же… нет… Вы все неправильно поняли.

— А вдруг я и впрямь опасен? — задумчиво произнес Реми. — И дядя мой, конечно же, так и решил, а он, по-моему, в таких делах кое-что смыслил.

Тут оба услышали шум: к крыльцу подкатила машина, хлопнула дверца.

— Уходите! — вскрикнула Раймонда.

— Смотрите же — ни слова о ссоре! Никому! Иначе… иначе возьму и скажу, что я ваш любовник. Вам это будет не очень-то приятно, верно?

— Реми, не смейте!

— С сегодняшнего дня я смею все. До скорой встречи!

Реми вышел в коридор. Снизу доносился хрипловатый голос доктора Мюссеня — возбужденный, громкий; так разговаривают люди простые, не привыкшие мудрить или впадать в мистику.

— А господину Вобрэ сообщили? — спросил Мюссень. — Какой удар его ожидает, какой удар!

Послышался шепот Клементины: говорила она долго, но о чем — не понять.

— Странное все-таки роковое совпадение, — ответил доктор.

Он вдруг понизил голос, словно Клементина попросила говорить потише, и теперь из их шушуканья вообще ничего не разобрать. Эта Клементина все превратит в государственную тайну. Реми надел домашние туфли, накинул на плечи халат и спустился в холл. Клементины уже не было. Мюссень сидел на корточках и пыхтя осматривал труп. Заметив тень Реми на полу, доктор вскинул голову.

— Вот это да!

И задумался, хотя рядом лежал мертвец. Похоже, доктора не интересовали ни болезни, ни смерти, ни, пожалуй, медицина вообще.

— Надо же — ходите!.. Глазам своим не верю!

«Мюссень-то, оказывается, ростом меньше меня», — подумал Реми и впервые обратил внимание, что руки у доктора пухлые, холеные; подбородок мясистый и сам он — дородный.

— Значит, мне правду сказали, что…

— Да, — сухо ответил Реми.

И чего все потешаются, когда речь заходит о целителе? Да что они вообще знают о скрытой истине жизни и таинственных силах, действующих за пределами видимого и осязаемого?.. Ну почему мир так устроен, что состоит сплошь из мюссеней и вобрэ?

— Сейчас посмотрим… — сказал доктор.

И его пухлые руки пробежались по бедрам и икрам Реми.

— Вообще я не против целительства, — заметил Мюссень, — Но обязательно под наблюдением врача. А в вашем случае, да с вашей наследственностью…

— Какой еще наследственностью? — пробурчал Реми.

— Ну как же — вы ведь неврастеничны и чувствительны к малейшим потрясениям…

Мюссень вдруг, словно досадуя, поспешно добавил:

— Заболтался я с вами, как будто ваш случай разбирать приехал. И совсем забыл о бедном дядюшке. Дело ясное — сердце у него не выдержало.

— А по-моему, он упал и разбился насмерть, — тут же возразил Реми.

Мюссень пожал плечами:

— Может, и так.

И он осторожно, чтобы не помять костюм, опустился на колени, перевернул труп. Лицо покойника распухло и застыло в страдальческой гримасе; вокруг носа и рта запеклась кровь. Реми глубоко вздохнул и сжал кулаки. Будь выше этого! Надо быть выше этого. И главное — не думать, что ему пришлось долго мучиться.

— А это еще что? — раздался голос доктора.

Мюссень вытащил придавленный животом трупа блестящий предмет и поднял поближе к свету. Это оказался сплющенный серебряный кубок.

— Наверное, дядя пить захотел, — предположил Реми.

— Значит, неважно себя чувствовал. И приступ случился прямо на лестнице: дядя пытался ухватиться за перила и… Такая уж это болезнь — грудная жаба: запросто врасплох застать может…

Мюссень попробовал разогнуть правую руку трупа, но безуспешно.

— Ярко выраженное окоченение… Крови почти нет… Смерть наступила несколько часов назад, причем не вследствие падения. Вскрытие, конечно, окончательно прояснит картину. Но я надеюсь, что вас постараются больше не беспокоить… Скажите, не показался ли вам дядя вчера немного уставшим?

— Скорее немного возбужденным.

— Может, у него были неприятности?

— По правде говоря… нет. По-моему, нет.

Мюссень поднялся, отряхнул брюки.

— При последнем осмотре у него было очень высокое давление. А проверялся он, заметьте, еще в прошлом году, после того как хорошо отдохнул. Я предупреждал, но он, конечно, отмахнулся. По сути, это случай естественной смерти: умер тихо-мирно, никому не доставляя хлопот…

Мюссень достал из кармана трубку и досадливым жестом засунул обратно.

— Рано или поздно все там будем, — заключил он, словно извиняясь, и направился в столовую, откручивая на ходу колпачок авторучки.

— Лично я могу прямо сейчас выдать свидетельство о смерти, — заявил доктор, усаживаясь за стол, на котором Клементина уже расставила кофейные чашки и бутылку коньяка. — Чем быстрее мы покончим с формальностями, тем лучше.

Клементина принесла кофе и, пока Мюссень писал, подозрительно поглядывала на Реми.

— И все-таки странно… — начал Реми.

— Умри он за рулем или при подписании деловых бумаг, это тоже показалось бы странным, как всякая внезапная смерть.

Мюссень размашисто расписался и налил себе кофе.

— Если я не дождусь господина Вобрэ, передайте ему, что я сделаю все необходимое, — тихо сказал доктор Клементине. — Вы меня поняли?.. Происшествие не получит огласки. Жуом, комиссар полиции, — мой знакомый. Он лишнего не сболтнет.

— А почему, собственно, надо скрывать, что мой дядя умер от приступа грудной жабы? — спросил Реми.

Мюссень побагровел, растерянно пожал плечами и, взяв бутылку с коньяком, произнес:

— Да никто и не собирается скрывать что бы то ни было. Но знаете, каков народ, особенно в деревнях. Начнет языки чесать да сплетничать. Уж лучше сразу пресечь всякие пересуды.

— Это какие такие пересуды, хотел бы я знать? — упорствовал Реми.

Мюссень несколькими торопливыми глотками допил кофе.

— Какие пересуды, спрашиваете? Известно, какие. Станут говорить, что…

Он вдруг вскочил, сложил вдвое справку и бросил на угол стола.

— Ничего не станут говорить, — продолжил доктор, — потому что я не допущу… Как зовут этого целителя — ну, который творит чудеса?

Мюссень с трогательной неуклюжестью пытался переменить тему.

— Безбожьен, — буркнул Реми.

— Да-а, вы теперь перед ним в неоплатном долгу. А уж господин Вобрэ, конечно, чрезвычайно рад.

— Да из него слова не вытянешь, — с горечью заметил Реми.

Мюссень смутился, потянулся за сахаром и машинально разгрыз кусочек.

— Вы не знаете, — чуть погодя снова заговорил доктор, — оставил ли ваш дядя завещание?

— Не знаю. А что?

— Нужно решать с погребением. Похоронят его, конечно, здесь. У вашего отца есть семейный склеп?

Реми вдруг вспомнил кладбище Пер-Лашез, узкую аллею, надгробие в виде греческого храма и надпись: «Огюст Пьянуа. Он был хорошим супругом и отцом. Вечно скорбим».

— А почему вы улыбаетесь? — спросил Мюссень.

— Кто? Я? Разве я улыбался? Извините… Просто кое-что вспомнил… Э-э, ну да, конечно, склеп есть… здесь. Мне так кажется.

— Наверное, я задал бестактный вопрос?

— Ну что вы! Нисколько. Скорее забавный.

— Забавный? — недоуменно взглянул на юношу Мюссень.

— Нет, я не то хотел сказать. Забавный — в смысле странный… Где, по-вашему, похоронена моя мать?

— Погодите! Что-то я не совсем понимаю…

В этот момент Клементина рывком распахнула окно и высунулась поглядеть:

— Там, внизу, полицейские. Их сразу в холл вести?

— Да! — громко сказал Мюссень. — Я к ним сейчас подойду.

Он повернулся к Реми:

— Я бы на вашем месте, мой друг, пошел отдохнуть, пока господин Вобрэ не приедет. Комиссар полиции будет сейчас составлять протокол, затем труп перенесут наверх, так что ваша помощь не потребуется. И чья бы то ни было еще. Я тут в доме все хорошо знаю и управлюсь сам.

— И все-таки, как по-вашему: могло это быть убийство? — спросил Реми.

— Ни в коем случае.

— А самоубийство?

— Да откуда такие мысли? Успокойтесь. Это тоже исключено. Совершенно исключено.