VII.

— Фонтене-су-Буа, проспект Фоша, сорок четыре бис.

— Так там, на углу, вроде больница? — уточнил таксист.

— А мы и едем в больницу. Вы меня у входа подождете. Машина тронулась с места. Реми опустил стекло и глотнул свежего воздуха. Он позабыл и об осени, и о холодах, и о призрачности своего существования. Он позабыл, как хоронили дядю, как уезжали из Мен-Алена вчера вечером. Он думал только об одном: о загадочном лице на картине; сколько раз оно всплывало в памяти, затерявшееся среди детских воспоминаний, и вот теперь воскреснет наяву. Мама! Говорить с ней… Узнать ее!.. Узнать наконец, такая ли она, как о ней рассказывают. И не по собственной ли воле она стала затворницей после неудачной попытки самоубийства? Может, она тем самым хотела спасти окружающих от бед, причиняемых одним взглядом синих глаз? Мама, мама! Неужели я — твой сын, твое отражение — буду, как и ты, без вины виноват? Фокстерьер… это я его убил. А бедный дядюшка!.. Все решили: несчастный случай; но это не случайность, по крайней мере, несчастье произошло неспроста. Потому что в тот момент я люто ненавидел дядю. Ну а ты — тебе ведь точно так же мог кто-то опротиветь… Кто именно? Бабушка, например… Выходит, стоит мне сгоряча пожелать чьей-либо смерти — и беда нагрянет. Так, может, и мне попросить, чтобы меня упрятали куда-нибудь и скрывали от всех? Не как преступника, а как опасное существо, несущее зло… Мама!

Откинувшись на сиденье, Реми разглядывал незнакомый ему город: небо над Парижем все больше хмурилось, на улицах становилось все тише. Не попадись ему это письмо, уже никогда бы не отыскать маму. Значит, истина и впрямь так ужасна?.. Ведь если бы мама помешалась, то зачем было ее так упрятывать? И разве решились бы объявить ее умершей?.. Упрятали не только ее… Ведь и его пытались отгородить от мира неприступными стенами. Чтобы ему, Реми, было лучше, спокойнее — так его якобы оберегали… А как они все перепугались, когда он встал на ноги, начал ходить!.. Как поспешно опускал голову отец… Как быстро отводил взгляд… А Клементина всегда начеку, всегда в страхе… Если он и впрямь унаследовал от мамы этот ужасный дар, тогда все сразу становится ясно… Скорее бы разузнать!

Машина свернула на улицу, по обе стороны которой тянулись особняки с палисадниками. Больница среди них угадывалась еще издали; она была обнесена высокой стеной с раздвижными воротами. Шофер затормозил.

— Я недолго, — бросил Реми.

И медленно пошел ко входу. Высокие стены напомнили ему Мен-Ален — тюремные стены, за которыми прошло отгороженное от мира детство. Реми нажал кнопку звонка.

— Могу я видеть доктора Вернуа?

И вот Реми следует за дежурным. Вокруг — корпуса, между ними — лужайки. Когда-то и мама вот так же впервые шла здесь. Может, она выходила на прогулку и бродила как раз по этим дорожкам? А он в это время, будучи на положении больного, жил припеваючи: ни воспоминаний, ни забот… До чего же удобно потерять память!

Они поднимаются по лестнице, идут по коридору с натертым до блеска полом. Дежурный стучит в дверь и отходит в сторону. Реми ступает на порог кабинета, пахнущего воском. Еще не разглядев доктора и медсестру в прохладной полутьме, он угадывает удивление на их лицах.

— Реми Вобрэ, — тихо представляется он.

Доктор встает из-за стола: высокий, крупный, суровый; на щеках лежат синеватые, холодные тени. Он окидывает Реми пристальным взглядом профессионала, которому видно и внутреннее состояние человека — вот так же он, наверное, осматривает и маму.

— Но я ожидал увидеть другого господина Вобрэ — вашего отца. Это он вас прислал?

Реми мешкает с ответом, и доктор добавляет:

— Я звонил ему и, должно быть, не слишком мягко сообщил ужасную новость… Я очень сожалею.

Реми растерянно качает головой.

— Примите мои соболезнования, господин Вобрэ, — продолжает доктор. — Но для нее это даже лучше, уверяю вас… К тому же она нисколько не мучилась… Не правда ли, сестра?

— Да-да, — поспешно отвечает та тихим голосом. — Она скончалась, не приходя в сознание.

Только бы устоять на ногах! Только бы не заплакать и дослушать до конца! Ведь доктор вряд ли захочет тратить время на рассказы о ненужных подробностях. Напоследок Вернуа еще раз, по профессиональной привычке, пробегает взглядом по фигуре Реми, прикидывает пропорциональность размеров головы, рук и ладоней. Затем опять усаживается за стол, расспрашивает, продолжая делать пометки в отпечатанном тексте.

— Вы, конечно, хотели бы взглянуть на нее?

— Да.

— Мадемуазель Берта, проводите, пожалуйста, господина Вобрэ.

Реми идет по коридору рядом с Бертой. Ей лет пятьдесят, маленькая, круглая, плотно сбитая. Кого-то она напоминает: те же глаза, взгляд — ласкающий, успокаивающий, словно размягченный прошедшими перед ним человеческими страданиями. На Безбожьена — вот на кого она похожа.

— Вас зовут Берта Вошель? — тихо спрашивает Реми.

— Да… А откуда вы знаете?

— Среди дядиных бумаг я нашел ваше письмо. Последнее… О несчастном случае с дядей вам, вероятно, известно?

Медсестра кивает в ответ.

— Вы часто ему писали? — продолжает Реми.

— Раза два в месяц. А в последнее время и чаще. Вообще в зависимости от состояния пациентки… Нам сюда.

Они пересекают лужайку, идут вдоль большого двухэтажного здания с зарешеченными окнами, через которые видны палаты, а иногда и вдавившиеся в подушки неподвижные головы их обитателей.

— А моему отцу вы когда-нибудь писали?

— Нет. И даже ни разу его не видела. Как и доктор. Правда, мы здесь только шесть лет… До нас работал доктор Пеллисон; возможно, тогда ваш отец приходил… Хотя вряд ли. Он присылает чек — каждые три месяца. И все.

— А дядя бывал?

— Ему часто приходилось уезжать из Парижа, но он всегда навещал, если мог.

Вспомнив дядю Робера, медсестра улыбается. И уже более доверительно смотрит на Реми — на дядиного племянника.

— Когда он приезжал, его машина была битком набита всякими пакетами, подарками, цветами… Веселый был, все шутил с нами. После его посещений ваша бедная мать становилась тихой и спокойной.

— Она его узнавала?

— Нет, что вы! Она ведь была очень тяжело больна.

— А она… разговаривала? То есть, произносила хоть бессвязные фразы, слова?..

— Нет. Она вообще не говорила. И это молчание было, пожалуй, еще тягостнее. В сущности, особых хлопот она не доставляла… Не окажись вы в таком состоянии — ну, вы понимаете, о чем я, — так ее вполне можно было бы отправить домой.

Они огибают угол здания, углубляются в парк, где за живой изгородью из бересклета виднеются небольшие больничные строения, около которых снуют медсестры.

— Ну вот и пришли. Господин Вобрэ, вы когда-нибудь видели близко покойников?

— Да. Дядю.

— Мужайтесь, — вздыхает Берта и про себя добавляет: «Ведь она, бедняжка, так сильно изменилась!».

Медсестра распахивает двери одного из небольших корпусов, затем оборачивается.

— Ее пока оставили в той же комнате. Но из морга клиники уже делали запрос… Господин Вобрэ рискует опоздать.

Реми входит следом за Бертой. Вот он, удар судьбы! Прямо в сердце. Реми увидел ее сразу, но все смотрит и смотрит — жадно, не замечая ничего вокруг. Он вплотную приближается к железной кровати, хватается за спинку. Тело до того худое и плоское, что кажется, будто под простыней ничего нет. Выделяется только голова покойной на подушке: щеки обвислые, глаза невероятно запали, словно глазницы и вовсе пустые. Похожие лица ему случалось видеть в журналах — на фотографиях вернувшихся беженцев и узников. Реми полон холодного и немного высокомерного спокойствия. Рядом, молитвенно сложив ладони, стоит медсестра. Губы ее шевелятся. Она читает молитву. Нет, это… не мама. Волосы седые, жидкие. Выпуклый лоб безобразный, желтый, ставший уже сухим и безжизненным, словно выброшенная на морской берег кость. Помолиться? Но за кого?.. Глаза Реми, привыкнув к полутьме, которую так и не вытеснил горящий ночник, различают контуры предметов — убогие декорации жизни в заточении. На прикроватном столике что-то поблескивает: обручальное кольцо. Какая жалкая насмешка. И Реми вздрагивает, сдерживая рыдания. А чего он, собственно, ожидал? Зачем пришел сюда? Теперь Реми уже и сам не знает… Определенно лишь одно: он ничего не выяснил. Мама, как и прежде, далека и недосягаема. Разве что Клементина все объяснит, даже если она сама так и не поняла, что… Только захочет ли она рассказать?

Реми снова переводит взгляд на задеревеневшую голову, терзаемую кошмарами и, похоже, до сих пор от них не избавившуюся. На шее виден бледный вздутый шрам. Он наискосок пересекает горло и заканчивается тонкой, словно морщинка, линией под самой скулой. Реми трогает медсестру за рукав.

— Как вы думаете, — шепчет он, — отчего она помешалась: от физических или душевных мук?

— Я не совсем понимаю ваш вопрос, — отвечает Берта. — Ведь она сначала лишилась рассудка, и именно в этом состоянии, уже потом, попыталась…

— Все верно… Но не кажется ли вам, что ее что-то тяготило… как будто она боялась… навредить своим близким, навлечь на них беду?

— Нет, не замечала такого.

— Ну конечно нет! — поспешно соглашается Реми. — Я говорю глупости.

Берта тоже переводит взгляд на землистое лицо умершей. — Ей теперь покойно. Там, наверху, светло всем.

Медсестра крестится и добавляет тоном, каким привыкла отдавать распоряжения:

— Поцелуйте ее.

— Нет, — отказывается Реми.

Он отдергивает руку от железной спинки и слегка пятится. Нет. Это выше его сил. Конечно, он любит маму… но не эту, не мертвую. Та, которую он любит, всегда живая.

— Нет… Не надо, не просите.

Реми стремительно покидает комнату, моргая и откидывая со лба то и дело спадающую челку. Его догоняет Берта.

Сдерживая судорожные рыдания, Реми опирается на руку медсестры.

— Не щадите меня, пожалуйста, — шепчет он. — Скажите всю правду. Не может быть, чтобы она вообще не разговаривала.

— Повторяю вам: никогда. Больше того, стоило к ней подойти, и она — как бы это сказать — ладонями глаза прикроет, чтобы не видеть вас. То ли это был тик, то ли осмысленный жест — мы так и не выяснили. Похоже, она боялась всех, кроме вашего дяди.

Реми молчит. Спрашивать больше не о чем. Все ясно. Он понял. Даже в сильном помешательстве мама все еще помнила, что может принести несчастье. Никаких сомнений.

— Благодарю вас, мадемуазель… Не провожайте меня. Я легко найду дорогу сам.

Однако в этом Реми ошибся — он блуждает по дорожкам, пока садовник не выводит его к воротам. Реми, пошатываясь, идет к машине; голова его раскалывается от боли, словно по ней стучат молотками. Такси катит по мостовой в тусклом полуденном свете. Дома, наверное, заждались. Может быть, даже уже волнуются, что его так долго нет. Еще бы! Ведь и он своего рода опасный безумец, оставленный без присмотра и разгуливающий по городу с оружием — с этим даром, что страшнее всякого оружия…

И ничего подобного: отца, оказывается, и самого пока нет, а Раймонда, сославшись на усталость, к завтраку не спустилась. За накрытым столом сидит одна Клементина и вяжет. Она сразу же улавливает: что-то произошло.

— Реми, что с тобой? Заболел?

— Она умерла! — бросает Реми ей в лицо, словно оскорбление.

Старушка и юноша смотрят друг на друга: какая она сморщенная, какие выцветшие глаза за стеклами очков…

— Бедный мой мальчик, — вздыхает Клементина.

— Ну почему ты до сих пор молчала? Почему?! — кричит он, весь дрожа от ярости и отчаяния.

— Потому что ты все равно ничего бы не понял… Мы все думали, что так будет лучше.

— Вы меня обманывали… Но я знаю, чего вы боялись!

Вот когда она встревожилась: кладет вязание на покрытый скатертью стол, хватает Реми за запястье.

— Оставь меня, — требует Реми. — Мне надоели все эти ваши ухищрения. Все эти шушуканья… Весь этот заговор за моей спиной.

Ему нестерпимо хочется что-нибудь разбить. Еще немного — и он возненавидит Клементину. Прочь, в свою комнату. Он поднимается наверх, запирается на ключ. Он не желает никого видеть! Старушка последовала за ним: она что-то бормочет, стоя за дверью. Реми бросается на кровать, затыкает уши. Эти люди никак не могут понять, что лучше всего оставить его в покое. Взбудораженный разговором, Реми постепенно возвращается мыслями к источнику своих бед, пытаясь собрать воедино обрывки прошлого… Бабушка… Она умерла от воспаления легких… скоропостижно… Так, по крайней мере, было объявлено. Но где гарантии, что его не обманули? А затем, буквально следом, мама пыталась покончить с собой. Совпадение? Допустим. А случай с фокстерьером — тоже совпадение?.. И зачем он только пошел к этому Безбожьену! С той встречи все и началось.

На глаза его наворачиваются слезы ярости и бессилия. В дверь настойчиво стучит Клементина. Разозлившись, Реми встает и направляется через всю комнату, чтобы открыть, хватается за ручку… Стоп! Не надо впутывать Клементину. И речи не может быть о том, чтобы причинить ей зло. Реми старается хоть чуть-чуть успокоиться. Он проводит ладонью по лбу, заставляет себя дышать медленно и погасить усилием воли вспышку гнева, готового прорваться наружу. Реми отворяет дверь. На пороге — Клементина с подносом.

— Реми… Нельзя же так!.. Тебе надо поесть.

— Входи.

Он усаживается в кресло, пока она устанавливает поднос на низеньком столике. Старушка еще больше сморщилась, пожелтела, высохла. Есть ему совсем не хочется. Он берет цыплячью ножку и начинает грызть. Клементина, сложив руки на животе, смотрит, как он ест; губы ее шевелятся, повторяя движения губ Реми. Старушка завтракает как бы вместе с Реми — ей достаточно смотреть на него. Затем она наливает ему запить.

— Ну поешь еще, — просит Клементина. — Ведь это же я специально для тебя приготовила.

Реми подцепляет на кончик вилки кусочек белой мякоти, прихватив и желе.

— Ну как? Вкусно?

— Да… да, — ворчит Реми.

Однако от забот Клементины он смягчается. Злость проходит, грустно только, очень грустно.

— А мама… любила… моего отца? — вдруг спрашивает Реми.

Клементина сжимает ладони. Лучики морщин в уголках глаз шевелятся, словно ее ослепил яркий свет.

— Любила ли мама отца?.. Конечно любила.

— А он как к ней относился?

Старушка медленно пожимает плечами.

— Зачем тебе это?.. Дело прошлое, чего теперь говорить.

— Но я хочу знать. Как он к ней относился?

Старушка смотрит в пустоту, будто пытается разобраться в чем-то невероятно сложном, чего не понимает и до сих пор.

— Относился как положено.

— Только и всего?

— Понимаешь, с твоей бедной мамой не так-то и просто было ужиться… Она изводила себя невесть из-за чего… У нее была легкая неврастения.

— Как неврастения?

Клементина мешкает с ответом, поднимает с ковра крошку, кладет на поднос.

— Характер у нее был такой. Всегда из-за чего-то тревожилась… Ну и ты ей вдобавок хлопот доставлял. Она считала, что ты слабенький. Боялась за тебя… В общем, я точно не знаю.

— Ты чего-то недоговариваешь, Клементина.

Клементина опирается на спинку кровати.

— Да нет же… Ну что ты… Твой отец иной раз, конечно, терял терпение. По правде сказать, было из-за чего. Уж очень тебя избаловали… Ты — ну как бы это объяснить — встал между ними. Мама твоя, бедненькая, любила тебя очень сильно.

— Так ты всерьез думаешь, что отец меня ревновал?

— Да. Чуть-чуть. Он-то, наверное, хотел, чтобы больше внимания уделяли ему. Бывают такие мужчины. Он как ни придет домой, ты капризничать начинал. Ну, он, конечно, сердился. Не будь ты такой неженка, он бы тебя обязательно отправил в интернат… Покушай еще, мой мальчик… Возьми вот пирожные.

Реми отодвигает поднос. И усмехается.

— Значит, папа… не очень-то и гордился мною. Да?

— Да нет же, наоборот. Когда ты появился на свет, счастливее его тогдашнего я сроду никого не встречала. А вот потом, когда мало-помалу все пошло наперекосяк… Отец ни за что не хотел признать, что ты уродился весь в нее. Он утверждал, что ты — вылитый Вобрэ, с головы до пят.

— Значит, они ссорились?

— Иногда.

— И ссорились крепко, верно? А мама… в общем, я понял.

— Да ничего ты не понял, потому что тут и понимать нечего… Они жили не хуже других… Тебе вообще-то доктор разрешил курить?.. Не многовато ли ты куришь?

— Интересно жили! — продолжает Реми. — Так что в конце концов отец даже ни разу не навестил маму — ну, там, где она была. Можно подумать, он ее боялся.

Клементина берет поднос. Вид у нее недовольный.

— Что ты глупости-то говоришь!.. Ее — и боялся… Что значит «боялся»?

— Да, а почему же он тогда не приходил к ней?.. Ты что-то скрываешь от меня, верно?

— Не приходил, потому что занят был постоянно. Дела шли не блестяще, если хочешь знать всю правду. Уж бедный твой дядя мне порассказал. Твой отец годами в заботах. Его вечно гложет страх: как бы не разориться.

— А почему от меня все скрывали?

— Да разве ты изменил бы что-нибудь!

— Зато теперь я могу изменить все.

— Ты? Бедный мой Реми!

— Да, я. Потому что я получаю дядино наследство. И то, что собирался сделать в Соединенных Штатах дядя, могу сделать я — а почему бы и нет?.. Я уже не мальчик. Коммерческий опыт — дело наживное. А здесь мне уже осточертело!

Уехать — эта мысль приносит ему внезапное озарение и облегчение. Перед глазами встают небоскребы с бесчисленным множеством окон, пальмы вдоль проспектов и все остальные иллюстрации из журналов, которые он часто перелистывал у себя в кровати. Америка! Калифорния! Он станет бизнесменом и, как знать, вдруг да и поможет своему отцу. Да-да, он, тот самый больной, которому, быть может, порой желали смерти. Реми улыбается.

— Тебя я, конечно, заберу с собой.

Клементина грустно качает головой.

— Ну полно, — бормочет она. — Образумься. Не так все просто.

Но Реми, воодушевившись, направляется в библиотеку, достает атлас и разглядывает Атлантический океан и огромный американский материк, покрытый сетью автомагистралей и паутиной железных дорог. До Нью-Йорка — сутки. До Сан-Франциско — еще сутки. Приблизительно так… До мечты — рукой подать. И не будет больше кошмаров. Там, на другом конце земли, он станет другим человеком. «Я этого хочу». Надо только захотеть… Реми даже не заметил, как ушла Клементина. Он курит. И мечтает. И словно второй раз на свет рождается. Там, в Америке, есть дядины агенты, которые ему писали, служащие, сведущие в деле люди. Надо лишь добавить денег. Остальное мало-помалу приложится. Вот только бы Раймонда…

Реми срывается с места, на ходу швырнув атлас в кресло, мчится по коридору. Если ему загорелось что-то сделать, ни минуты ждать не будет. Реми стучит в дверь:

— Раймонда, это я, откройте!

Раймонда отворяет, и он сразу замечает: она плакала. Но сейчас ему не до мелких горестей молодой женщины.

— Раймонда!.. У меня грандиозная идея.

— Можно чуть позже? Я немного устала.

— Нет, нельзя. Это нужно сразу. Я быстро… Вы уже знаете… что мама… я-то в курсе. Только что был в клинике. Ну и глупцы же вы все — зачем от меня скрывали.

— Значит, отец вам рассказал о..?

— Как же! Я сам все разузнал… Представьте себе, могу действовать самостоятельно… и вот…

Реми придвигается к Раймонде, хватает ее за руки.

— Выслушайте меня, Раймонда… и запомните, что я больше не ребенок… Я получаю дядино наследство… И имею теперь право считаться юридически дееспособным — я об этом где-то читал и еще разузнаю поподробнее.

Реми умолкает, вдруг оробев.

— Так. И что же? — спрашивает Раймонда.

— А то, что я уезжаю… ну, туда — в Калифорнию.

— Вы?

— Именно, я. Потому что если я останусь здесь, то будут еще несчастья… А там…

Раймонда бросает на него тревожный взгляд, и Реми раздраженно откидывает назад челку.

— Там, — продолжает Реми, — я окончательно поправлюсь.

— А как вы собираетесь жить один в незнакомой стране?

— Ну почему же один… С вами.

Реми краснеет, отпускает руки Раймонды, чтобы она не почувствовала, как дрожат его собственные. Сейчас у него непременно должен быть решительный вид сильного, уверенного в себе человека.

— Раймонда… мой дядя — там, в Мен-Алене, — предложил вам… Помните?.. И я прошу вас о том же. Вы мне все равно нужны.

Реми прячет в карманы кулаки, делает круг по комнате, мимоходом пнув пуфик.

— Раймонда! Давайте поставим точки над «i». Я вас люблю. То есть я не предлагаю вам руку и сердце — сейчас не время, — а говорю то, что есть. Хотя, в конечном счете, ничего неуместного здесь нет. Да, я вас люблю, вот и все. Но я решил уехать, порвать с печальным прошлым… Вы помогли мне стать мужчиной… Так помогайте же до конца.

— Реми, вы, должно быть, шутите?

— Уверяю вас, мне не до шуток. С сегодняшнего утра все пойдет по-другому; поймите же!

— А как же… ваш отец?

— Отец!.. Уж от чего — от чего, а от моего отъезда он сон не потеряет… И потом, там я буду для него полезен… Ну что, вы согласны? Или нет?

Раймонда медленно опускается на краешек стула, не сводя глаз с Реми. На этот раз она отвечает без колебаний:

— Нет, — шепчет она. Нет… Это невозможно. Нельзя, Реми… На меня вы рассчитывать не должны.

— А на кого же еще? — вскипает Реми. — Вы столько лет находитесь рядом со мной. Все, что было хорошего в моей жизни, исходит от вас. В этом доме вы — единственная живая душа; вы одна умеете смеяться, любить.

Раймонда упрямо качает головой.

— Отказываетесь?.. Ну отвечайте же!.. Вы что, боитесь меня?.. Боитесь, да?.. Но вы ведь прекрасно знаете, что уж вам-то моя ненависть вовеки не грозит.

Реми замолкает, пораженный внезапной догадкой. Поразмыслив, он продолжает, опустившись перед Раймондой на колени:

— Ну будьте же со мной откровенны! Скажите, вы совершенно уверены, что не можете уехать?

— Да.

— У вас здесь есть любимый?

Движением многоопытного, все понимающего мужчины Реми поднимает ей подбородок и пристально всматривается в непроницаемое, застывшее лицо.

— Все ясно. Есть.

Ноздри его вздрагивают. Реми поднимается с колен.

— Как я раньше не догадался. Хотя, Раймонда, подождите. Кое-что остается непонятно: вы ведь никуда не ходите… Даже вечерами… Где же скрывается ваш любовник?

И сам мгновенно понимает все.

— Он живет в этом доме… Кто же? Надеюсь, не Адриен? Раймонда начинает плакать, вскинув полусогнутую руку, словно пытается защититься от удара. Но Реми не отваживается на следующий шаг: в новую пучину, которую, оказывается, уготовил ему злой рок. И тело, и мысль его замирают на месте, а во рту появляется привкус горечи.

— Мой отец?

Рука Раймонды падает. Реми молчит — слов не надо. Сколько же длится эта связь? Наверняка с того самого дня, когда Раймонда поступила на службу в их дом. Так вот почему ссорились братья; вот почему дядя так грубо обращался с молодой женщиной; вот почему молчала Клементина, стараясь подавить свое недовольство: она догадывалась…

— Простите меня, — бормочет Реми.

Он пятится к двери. Но уйти сразу не хватает духу. Он бросает последний взгляд на Раймонду. Он на нее не в обиде. Ведь она — жертва обстоятельств. Как и он.

— Прощайте, Раймонда.

Реми толкает дверь. Колени его дрожат. Он спускается в столовую; хочет выпить чего-нибудь крепкого, как в тот день, когда он вышел за ворота кладбища. Но коньяк не помогает согреться. Реми кипит от ярости, и в то же время его бьет озноб. Он страшится будущего. Он уже не хочет ехать, но какая-то злая сила внутри словно толкает его вперед. Он направляется в кухню, где Клементина мелет кофе.

— Скажи отцу, когда вернется, что мне нужно с ним поговорить.