IV.

Флавьер бросил тоскливый взгляд на календарь. Шестое мая… Три встречи: два дела о наследстве и развод. Он сыт по горло своим идиотским ремеслом. И никакой возможности опустить железные шторы и повесить табличку: «Закрыто по случаю мобилизации», или: «по случаю кончины», или еще черт знает по какому случаю… Телефон будет трезвонить целый день без умолку. Клиент из Орлеана опять будет просить его приехать. Ему придется быть любезным, делать пометки. К концу дня Жевинь пригласит его или зайдет сам. Дотошный он, этот Жевинь. Ему выкладывай все до мельчайшей подробности… Флавьер уселся за стол, открыл «Дело Жевиня».

27 апреля: прогулка в Булонский лес. 28 апреля: вторую половину дня провели в «Парамаунте». 29 апреля: Рамбуйе и долина Шеврез. 30 апреля: Мариньян. Чай на террасе Галери Лафайет. Стало дурно от пустоты под ногами. Был вынужден спуститься. Она долго смеялась. 1 мая: прогулка в Версаль. Она хорошо водит машину. Однако «симка» что-то капризничает. 2 мая: лес Фонтенбло. 3 мая я ее не видел. 4 мая: вылазка в Люксембургский сад. 5 мая: долгая прогулка в Бос. Вдали виднелся Шартрский собор…

Что ему написать под датой 6 мая? «Люблю ее. Не могу без нее жить», — так что ли? Потому что теперь нет никаких сомнений: это любовь. Мрачная, полыхающая незаметно для постороннего глаза подобно пожару в заброшенной шахте. Мадлен, похоже, ни о чем не догадывается. Он для нее всего лишь добрый приятель, спутник, с которым можно непринужденно поболтать. Разумеется, нет и речи о том, чтобы познакомить его с Полем! Флавьер усердно играл роль обеспеченного адвоката, который работает только чтобы заполнить досуг, но рад возможности помочь хорошенькой женщине прогнать скуку. Происшествие в Курбвуа забыто. Единственное его следствие — Флавьер получил право бывать с Мадлен. Своим отношением Мадлен ясно давала понять, что помнит, кто ее спас: она оказывала ему подчеркнутое внимание, уважение, какое, впрочем, скорее подобало бы оказывать дядюшке или опекуну. Малейший намек на нежные чувства был бы чудовищной бестактностью! И потом, ведь есть еще Жевинь! Вот почему Флавьер считал для себя делом чести представлять ему каждый вечер подробный отчет. Жевинь слушал в молчании, хмуря брови. Потом непременно заводил разговор о странной болезни Мадлен…

Флавьер захлопнул папку, вытянул ноги, сцепил пальцы… Болезнь Мадлен!.. Двадцать раз на дню он мысленно перебирал по одному все поступки и слова Мадлен, раскладывал их, как карточки в полицейской картотеке, придирчиво вглядывался в них, с фанатической тщательностью сравнивал между собой. Нет, Мадлен не больна, и все же ее нельзя назвать совершенно нормальной. Она любит жизнь, движение, толпу, она весела, иногда даже сверх меры бойка, у нее острый ум. С виду она самая жизнерадостная из женщин. Все это составляет ее освещенную, солнечную сторону. Но есть и оборотная сторона — теневая, загадочная. Мадлен черства, не чужда эгоизму и расчетливости. Холодна в глубине души, безразлична, неспособна желать и увлекаться. Жевинь прав: стоит перестать ее развлекать, удерживать на берегу жизни, как она впадает в оцепенение, не похожее ни на задумчивость, ни на печаль, — скорее это неуловимый переход в иное состояние, когда от человека отлетает частичка души и растворяется в пространстве. Сколько раз Флавьер видел ее такой: молчали-: вой, отрешенной — так, верно, медиум внимает чьему-то неслышимому, но властному повелению.

— Что-нибудь не так? — спрашивал он.

Мадлен медленно приходила в себя, лицо ее оживлялось, она словно пробовала управлять своими мышцами, нервами, на губах появлялась неуверенная улыбка, начинали трепетать веки, затем она оборачивалась к нему.

— Нет. У меня все в порядке.

Ее взгляд успокаивал. Быть может, когда-нибудь она решится на признание. А пока Флавьер избегал давать ей руль. Машиной она управляла уверенно, но с каким-то фатализмом… Впрочем, слово «фатализм» не совсем точно отражало ее манеру вождения. Мадлен не боролась — она покорялась. Ему вспоминалось, как его когда-то лечили от гипотонии. Тут было какое-то сходство. Малейшее движение давалось ему тогда с трудом. Если бы в ту пору ему под ноги попался тысячефранковый билет, он не смог бы за ним нагнуться. Вот и в Мадлен лопнула какая-то пружина… Флавьер был уверен, что при встрече с препятствием она и не попыталась бы должным образом отреагировать: затормозить, отвернуть руль. Уже тогда, в Курбвуа, она не сопротивлялась… Еще одна любопытная деталь: сама она никогда не предлагала, куда ехать.

— Как вы смотрите на поездку в Версаль? Или останемся в Париже?

— Мне все равно… — Или: — Пожалуй.

Всегда одни и те же ничего не выражающие слова. И вместе с тем пять минут спустя она уже смеялась, веселилась от всей души, щеки ее розовели, она сжимала руку Флавьера, он чувствовал рядом с собой ее переполненное жизнью тело. Иногда он набирался храбрости шепнуть ей на ухо:

— Вы очаровательны!

— Правда? — спрашивала она, поднимая глаза.

Тут его сердце болезненно сжималось, как и всегда, когда он смотрел в эти голубые глаза, столь прозрачные, что невольно думалось, что солнечный свет должен быть для них невыносим. Мадлен быстро утомлялась и постоянно была голодна. В четыре часа ей непременно нужен был полдник: чай с вареньем, бриоши. Флавьер не любил заходить с ней в кондитерские, поэтому старался как можно чаще вывозить ее за город. Лакомясь печеньем или эклерами, он испытывал чувство вины — хотя бы перед продавщицами, чьи мужья или возлюбленные в это время наверняка сидели в окопах где-то между Северным морем и Вогезами. Но он понимал, что Мадлен просто необходимо часто подкрепляться, чтобы иметь силы противостоять этой пустоте, этому небытию, этому мраку, погрузиться в который она могла в любую минуту.

— Вы заставляете меня вспоминать Вергилия, — как-то признался он ей.

— Почему же?

— Помните, когда Эней нисходит в царство Плутона? Он истекает кровью, и тени мертвых слетаются на ее запах; они кормятся его соками; на какое-то время они обретают подобие плоти и говорят, говорят без умолку — они так тоскуют по миру живых!

— Пусть так, но я не вижу…

Он подвинул поближе к ней блюдце с рогаликами.

— Берите… Съешьте все… Мне кажется, что вам тоже недостает плоти, реальности. Ешьте!.. Бедная маленькая Эвридика!

Она улыбнулась — в уголке губ у нее осталась крошка.

— Вы пугаете меня всей этой мифологией! — сказала она. И после длинной паузы, поставив чашку на стол, добавила: — Эвридика… Какое красивое имя!.. А ведь вы и вправду вырвали меня из ада…

Вместо того чтобы вспомнить Сену, ее топкие берега, он почему-то подумал о жилищах, вырубленных в скалах близ Луары, где единственным звуком, нарушавшим тишину, был стук медленно падающих капель, и положил ладонь на руку Мадлен.

Начиная с этого дня он стал в шутку звать ее Эвридикой. Назвать ее Мадлен он бы не осмелился. Из-за Жевиня. И потом, Мадлен — это замужняя женщина, чужая жена. Эвридика же, напротив, принадлежит ему целиком: он держал ее в объятиях — по ее телу струилась вода, глаза были закрыты, во впадинах щек залегли смертные тени. Он смешон? Пускай. Он живет в непрестанной тревоге, в сумятице мучительных чувств? Возможно. Зато до сих пор он никогда еще не ощущал в самой глубине своего существа такого ни с чем не сравнимого покоя, такой безмерной радости, в которой тонули его прежние страхи и терзания: он так давно ждал, сам того не ведая, эту женщину, эту мятущуюся молодую душу! Еще с тринадцати лет. С того самого времени, когда его неудержимо тянуло в чрево земли, в сумеречную страну духов и фей…

Зазвонил телефон. Он нетерпеливо рванул трубку: знал, кто это.

— Алло, это вы?.. Свободны?.. Мне повезло… Да, работы хватает, но ничего срочного… Вам это доставит удовольствие?.. В самом деле? Тогда решено. Мне лишь бы успеть вернуться до пяти часов… Но послушайте, ей-Богу! Решайте сами… вы очень любезны, но ставите меня в затруднительное положение… Может быть, в музей? Это, конечно, не так оригинально, но… Как вы смотрите на небольшую прогулку по Лувру? Ну, не все же оттуда вывезли. Осталось не так уж мало. Тем паче стоит поторопиться… Вот и прекрасно. Спасибо… До встречи.

Он бережно положил трубку на рычаг, как будто последний отзвук любимого голоса еще бежал по проводам. Что принесет ему этот день? Наверняка не больше, чем предыдущие. Положение безвыходное. Мадлен никогда не излечится от своей странной болезни. К чему тешить себя иллюзиями? Быть может, мысли о самоубийстве и реже навещают ее с тех пор как он взялся ее опекать, но в глубине души она по-прежнему одержима. Что сказать Жевиню? А не выложить ли ему все как есть? Флавьер ощущал себя внутри замкнутого круга. Одни и те же мысли, идущие бесконечной чередой, вынудили его уверовать в то, что мозг его закоснел, что он неспособен даже на ничтожное умственное усилие.

Он взял с вешалки шляпу и вышел. Ничего страшного, клиенты могут зайти и попозже, а лучше пусть и вообще не приходят. Это уже не столь важно. Потому что, если война затянется еще хоть ненадолго, он будет считать себя просто обязанным записаться добровольцем. Потому что, как бы то ни было, будущее до ужаса неопределенно. Ничто больше не имело для него смысла, кроме любви, сиюминутной жизни, игры солнца на листве. Его неудержимо тянуло на бульвары окунуться в бурлящее людское море. Это приносило ему облегчение, позволяло немного отвлечься от мыслей о Мадлен; прогуливаясь около Оперы, он понял, что эта женщина оказывает на него необычайное воздействие, буквально поглощает все его силы, что он для нее вроде донора, только отдает не кровь, а частицу души. И доказательство тому — его потребность, когда он остается один, нырнуть в людской поток, чтобы почерпнуть в нем новые силы взамен растраченных. В такие минуты он не думал ни о чем, только время от времени приходила мысль, что у него, возможно, будет шанс выжить… Иногда он предавался мечтам… Жевинь умирает… Мадлен становится свободной… Ему доставляло удовольствие тешить себя несбыточными надеждами, нанизывать одну на другую самые нелепые, вздорные фантазии. Вскоре он достигал состояния прельстительной свободы — в такое погружается курильщик опия. Толпа медленно увлекала его за собой. Он отдавался убаюкивавшему течению. Он отдыхал от необходимости быть личностью.

Флавьер остановился у витрины «Ланселя». Не то чтобы он хотел что-нибудь купить — просто ему нравилось разглядывать драгоценности, любоваться мягким блеском золота на темном бархате. Ему вдруг вспомнилось, что у Мадлен испортилась зажигалка. А тут на стеклянной подставке как раз были разложены зажигалки. Еще здесь красовались дорогие портсигары. Вряд ли это ее обидит. Он вошел в магазин, выбрал крохотную зажигалку из бледно-желтого золота и русский кожаный портсигар. Ему впервые доставляло наслаждение тратить деньги. Он написал на кусочке картона: «Возродившейся Эвридике», вложил его в портсигар. Он отдаст ей сверточек в Лувре или чуть позже, когда они напоследок зайдут куда-нибудь перекусить. Эта покупка украсила для него все утро. Трогая пальцами бумажный пакетик, перевязанный голубой тесьмой, он улыбался. Милая, милая Мадлен!

В два часа он ждал ее на площади Звезды. Мадлен, как всегда, явилась на свидание минута в минуту.

— О, сегодня вы в черном, — сказал он.

— Я очень люблю черный цвет, — призналась она. — Будь на то моя воля, я всегда ходила бы в черном.

— Почему? Ведь это так мрачно.

— Нисколько. Напротив, черный цвет придает значительность всему, о чем думаешь. Поневоле настраиваешься на серьезный лад.

— Ну а если бы вы ходили в голубом или, скажем, в зеленом?

— Не знаю… Наверное, воображала бы себя ручейком или тополем… Когда я была маленькой, я верила, что краски обладают магической властью. Вот почему я решила научиться рисовать.

Она взяла его под руку доверчивым движением, которое наполнило Флавьера нежностью.

— Я тоже пытался рисовать, — сказал он. — Но получалось не очень похоже.

— Какое это имеет значение? Лишь бы жили цвета.

— Я бы хотел посмотреть ваши полотна.

— О, они немногого стоят! Вам они скорее всего покажутся странными. Это просто сны… Вам снятся цветные сны?

— Нет. Только черно-белые, как в кино.

— Тогда вам этого не понять. Вы слепы!

Она рассмеялась и сжала ему руку, давая понять, что шутит.

— Ах, насколько это прекрасней того, что называют действительностью, — продолжала она. — Попытайтесь представить себе: цвета, которые соприкасаются, сливаются, поедают друг друга, проникают в вас целиком. Становишься похожим на насекомое, которое срастается с облюбованным им листком, на рыбу, превращающуюся в коралл. Каждую ночь я переношусь в иную страну.

— И вы тоже, — прошептал он.

Тесно прижавшись друг к другу, они обходили площадь Согласия, не замечая никого вокруг. Едва ли Флавьер отдавал себе отчет, куда они идут. Он был поглощен сладостью этих признаний, и в то же время какая-то часть его сознания оставалась настороже, не упускала из виду нерешенной проблемы.

— Когда я был мальчишкой, — продолжал он, — я был одержим этой таинственной страной. Я даже мог бы показать на карте, где начинаются ее земли.

— Но ведь это не одна и та же страна!

— О, почти та же! Моя страна полна сумерек, ваша — света, но я очень хорошо знаю, что они смыкаются одна с другой.

— А теперь вы больше не верите в эту свою страну?

Флавьер замялся. Но в ее взгляде было столько доверия! Судя по всему, она придавала его ответу большое значение.

— Нет, я все еще верю. Особенно с тех пор как узнал вас. Некоторое время они продолжали прогулку в молчании. Согласный ритм их шагов поддерживал в них одинаковое течение мыслей. Они пересекли обширный двор, поднялись по узкой темной лестнице. Вскоре они очутились в соборе, среди египетских богов.

— А я не верю, — сказала она, — я просто знаю, что моя страна существует… Она столь же реальна, как и здешний мир. Только об этом не надо говорить вслух.

Египетские статуи провожали их пустыми глазницами. Навстречу то и дело попадались отполированные до блеска саркофаги; испещренные таинственными знаками каменные плиты, а в торжественной глубине пустынных залов — гримасничающие морды, невероятные оскаленные рыла с глубокими отметинами пронесшихся веков, присевшие на задние лапы звери — чудовищная окаменевшая фауна.

— Когда-то я уже проходила здесь под руку с мужчиной, — прошептала она. — Это было давно, очень давно. Он был похож на вас, только носил бакенбарды.

— Это несомненно иллюзия. Иллюзия уже виденного. Дежа вю. Такое бывает сплошь и рядом.

— О нет!.. Я могла бы привести вам потрясающие своей достоверностью детали… А вот послушайте: передо мной часто встает городок — не знаю его названия… Я даже не знаю, во Франции ли он, и однако задумчиво гуляю по его улицам, будто жила там всегда… Через город протекает река… Справа, на берегу, стоит галло-римская триумфальная арка… Если подняться по проспекту, обсаженному большими платанами, слева увидишь арены… несколько сводов, обвалившихся лестниц. В глубине арен высятся три тополя, поодаль пасется стадо баранов.

— Но… я же знаю этот город! — вскричал Флавьер. — Ведь это Сент. А река — Шаранта.

— Может быть…

— Но от арен уже почти ничего не осталось… И тополей больше нет.

— В мое время они были… А небольшой фонтан — он еще существует? Девушки приходили и бросали в него булавки, веря, что это поможет им до конца года выйти замуж.

— Фонтан Святой Эстеллы!

— А церковь за аренами… высокая, с древней колокольней?.. Мне всегда нравились старинные церкви.

— Собор Святого Евтропия!

— Вот видите…

Они медленно брели вдоль загадочных обломков, от которых исходил запах воска. Иногда им навстречу попадался одинокий посетитель внимательный, сосредоточенный, ушедший в созерцание памятников старины. Они же были поглощены только собой, рассеянно скользя взглядом по проплывавшим мимо львам, сфинксам и крылатым быкам.

— Как, вы говорили, называется этот город? — нарушила молчание Мадлен.

— Сент… Он расположен близ Руайана.

— Должно быть, я жила там… раньше.

— Раньше?.. В детстве?

— Нет, — безмятежно ответила Мадлен, — в моей предыдущей жизни.

Флавьер даже не стал возражать. Слова Мадлен будили в нем слишком много отзвуков.

— Где вы родились? — спросил он.

— В Арденнах, у самой границы. Война ни разу не обходила наши края стороной. А вы?

— Я рос у бабки, под Сомюром.

— Я была единственным ребенком в семье. Мама часто болела, а отец проводил все свое время на фабрике. У меня было не слишком веселое детство.

Они вошли в зал, стены которого были увешаны картинами: рамы блестели вокруг, будто отраженные в сотне зеркал. Глаза с портретов устремлялись на них, и они шли, провожаемые этими цепкими взглядами. Иногда это были вельможи с надменными лицами, иногда — богато одетые офицеры с рукой на эфесе шпаги, позади которых непременно раздувала ноздри вставшая на дыбы лошадь.

— А в юные годы, — негромко проговорил Флавьер, — вас не посещали подобные сны, предчувствия?..

— Нет. Я была всего лишь одинокой молчаливой девочкой.

— В таком случае… как это пришло к вам?

— Внезапно, и не так давно… Я вдруг почувствовала, что я не у себя дома, что я живу у чужого человека… знаете, иногда вот так просыпаешься и не узнаешь обстановки вокруг.

— Да… Будь я уверен, что не рассержу вас, — добавил Флавьер, я непременно задал бы вам один вопрос.

— Мне нечего скрывать, — задумчиво ответила Мадлен.

— Вы разрешите?

— Прошу вас.

— Вы еще думаете о… о том, чтобы исчезнуть?

Мадлен остановилась и подняла на Флавьера глаза — глаза, которые, казалось, всегда кого-то о чем-то умоляли.

— Вы не поняли, — прошептала она.

— И все же ответьте.

Перед одной из картин собралась кучка посетителей. Флавьер мельком увидел крест, бледное тело, уроненную на плечо голову, струйку крови на левой стороне груди. Чуть поодаль виднелось обращенное к небу женское лицо. Мадлен, опиравшаяся на его руку, весила, казалось, не больше, чем тень.

— Нет… Не будем больше об этом.

— Нет, будем… Это в ваших интересах, да и в моих тоже.

— Роже… Умоляю вас…

Она лишь слегка повысила голос, но тем не менее что-то в ее тоне заставило Флавьера вздрогнуть. Он обнял Мадлен за плечи, прижал к себе.

— Неужто вы не понимаете, что я люблю вас? Что боюсь вас потерять?

Как заводные куклы они шагали среди многочисленных ликов мадонны, изображений мертвенно-бледного Христа на распятии, Христа, оплакиваемого Богородицей. Мадлен сжала его руку.

— Вы внушаете мне страх, — сказал он. — Но вы нужны мне. Быть может, мне нужно ощутить страх… чтобы отречься от той жизни, какую я веду… Если бы я только был уверен, что вы не ошибаетесь!

— Пойдемте отсюда.

В поисках выхода они пересекли пустые залы. Она не отпускала его руки — напротив, цеплялась за нее все крепче. Они сбежали по ступеням и слегка запыхавшись вышли к газону, над которым повисла крохотная радуга от вращающегося фонтанчика. Флавьер остановился.

— Я все спрашиваю себя, не повредились ли мы оба в уме… Вы помните, что я говорил вам минуту назад?

— Да, — ответила Мадлен.

— Я признавался вам в любви… Вы слышали?

— Да.

— Если я повторю, что люблю вас, вы не рассердитесь?

— Нет.

— Невероятно!.. Может, погуляем еще немного? Нам нужно столько сказать друг другу!

— Нет… Я устала. Я хочу домой.

Она была бледна и казалась испуганной.

— Я найду такси, — предложил Флавьер. — Но прежде примите этот маленький подарок.

— Что это?

— Откройте! Откройте!

Она развязала узелок, развернула обертку, положила портсигар и зажигалку на вытянутую ладонь и покачала головой. Потом открыла портсигар и прочла два слова, написанные на кусочке картона.

— Мой бедный друг, — промолвила она.

— Идем!

Он повел ее на улицу Риволи.

— Только, ради Бога, не вздумайте благодарить, — сказал он. — Я знаю, вам хотелось новую зажигалку… Завтра увидимся?

Она согласно кивнула.

— Прекрасно. Поедем за город… Нет-нет, ничего не говорите. Оставьте мне воспоминание об этом дне… А вот и такси… Милая моя Эвридика, вы и представить себе не можете, каким счастьем меня одарили.

Он взял ее руку, припал губами к обтянутым перчаткой пальцам.

— Не оглядывайтесь, — попросил он, захлопывая дверцу.

Он был измотан и умиротворен, как в былые времена — после того как целый день провел на берегу Луары.