Часть вторая.

I.

— Дышите!.. Кашляните!.. Хорошо… Теперь послушаем сердце… Задержите дыхание… Гм!.. Что-то мне не очень нравится… Одевайтесь.

Доктор изучающе смотрел на Флавьера, пока тот натягивал рубашку и, неловко отворачиваясь, застегивал брюки.

— Вы женаты?

— Нет, холост… Я вернулся из Африки.

— Были в плену?

— Нет. Я уехал в сороковом году. Меня забраковали из-за запущенного плеврита, который я заработал в тридцать восьмом.

— Думаете поселиться в Париже?

— Еще не знаю. В Дакаре у меня адвокатская контора. Но я думаю возобновить практику здесь.

— Юридическую?

— Да. Только моя квартира занята. А найти что-то сейчас…

Доктор теребил мочку уха, не спуская глаз с Флавьера, который никак не мог как следует повязать галстук и оттого нервничал.

— Вы пьете, не так ли?

Флавьер пожал плечами:

— А что, заметно?

— Это ваше дело, — ответил доктор.

— Да, выпиваю, — признался Флавьер. — Жизнь — штука непростая.

Доктор неопределенно повел рукой. Он уселся за стол, отвинтил колпачок авторучки.

— Ваше общее состояние оставляет желать лучшего, — заключил он. Вам необходимо отдохнуть. На вашем месте я бы поехал на Юг. Ницца, Канны… Что касается ваших навязчивых идей… тут нужно показаться специалисту. Я сейчас напишу записку своему коллеге, доктору Баллару, обратитесь к нему.

— Как по-вашему: это серьезно?

— Покажитесь доктору Баллару.

Перо заскрипело по бумаге. Флавьер вытащил из бумажника пачку купюр.

— Пойдете в отдел снабжения, — сказал доктор, не прекращая писать. — По этой справке будете получать дополнительную норму мяса и жиров. Избегайте волнений. Никакой переписки, никаких дел. С вас триста франков. Благодарю.

Он проводил Флавьера до двери и впустил очередного пациента. По лестнице Флавьер спускался весьма недовольный результатом визита. «Покажитесь специалисту!» Психиатру, который вытянет из него самое сокровенное, вынудит его рассказать все, что он знает о смерти Мадлен. Нет, это невозможно! Уж лучше ему продолжать жить со своими кошмарами, каждую ночь во сне блуждать в запутанных галереях мира, населенного нечистью, взывать к кому-то во тьме… Впрочем, в этом наверняка повинна африканская жара, тамошнее пылающее солнце. Тут он излечится от всего этого.

Подняв воротник пальто, он пошел в сторону площади Терн. Он не узнавал Париж, все еще тонущий в зимних туманах; пустынные проспекты, по которым сновали одни только «джипы», казались ему незнакомыми. Он чувствовал, что на фоне послевоенной бедности выглядит одетым чуть ли не с вызывающей роскошью, и ему было не по себе. Шел он быстро, как и остальные прохожие: время, когда люди могли позволить себе гулять, еще не вернулось. В серой мути едва угадывались очертания Триумфальной арки. Все вокруг было окрашено в цвет прошлого, в цвет воспоминаний. Не лучше ли было остаться там, в Африке? Чего он ждет от этого паломничества? У него были другие женщины: раны зарубцевались. Мадлен превратилась в призрачную тень…

Он зашел в «Дюпон», облюбовал столик у окна. Из посетителей здесь было лишь несколько офицеров, затерявшихся в огромном зале. Тишину нарушало только посвистывание кофеварки. Унылого вида официант с почтением взирал на его пальто из дорогого драпа, на замшевые ботинки на натуральном каучуке.

— Коньяку, — бросил Флавьер. — Настоящего!

Делать заказ в кафе и ресторанах он научился негромко и отрывисто. Это, да еще, пожалуй, страдальческая маска на лице на официантов действовало безотказно. Принесенное он выпил залпом.

— Недурно, — одобрил он. — Повторить.

Флавьер швырнул купюры перед собой на стол — еще одна привычка, приобретенная в Дакаре. Деньги он бросал с презрительным видом, словно говоря: «Вы все передо мной в неоплатном долгу — черт с вами, хватайте еще и это!» Скрестив на груди руки, он созерцал золотистую жидкость, так хорошо пробуждавшую видения. Нет, Мадлен не исчезла. Она продолжала мучить его с тех пор, как он уехал из Парижа. Есть лица, которые забываются, стираются в памяти; время обгладывает их, как изваяния на соборах, чьи щеки, лоб постепенно теряют былую форму, подобие жизни. Она же стояла у него перед глазами как наяву. Послеполуденное солнце ушедших дней окружало ее ярким ореолом. Последний ее образ — образ Мадлен, лежащей в луже крови на кладбищенской земле, — стерся, потускнел, превратился в докучное воспоминание, которое не составляет труда прогнать. Зато другие, все другие ее образы были, словно по волшебству, яркими, четкими, притягательными. Сжав в руке стакан, Флавьер замер в неподвижности. Почти физически ощущая теплынь того мая, он видел тогдашний хоровод машин вокруг Триумфальной арки. Вот подходит она с прижатой к боку сумочкой — под вуалью глаза кажутся темнее… вот она склоняется над перилами моста, роняет в воду алый цветок… рвет письмо в мелкие кусочки, которые тут же подхватывает ветер… Флавьер выпил, тяжело облокотился о стол. Он уже стар. Что у него впереди? Одиночество, болезни… В то время, когда выжившие стараются склеить осколки разбитого войной очага, восстановить разрушенные связи, строят планы на будущее, ему остается лишь ворошить золу. К чему тогда отказывать себе?..

— Еще коньяку!

И все, хватит. Он же не алкоголик. Просто надо было раздуть тлевшую глубоко внутри искру, чтобы согреться робким огоньком надежды. Он вышел, закашлялся от морозного воздуха. Но город больше не страшил его. Сквозь облачко дыхания Париж походил на отражение в воде. Как исчезнувший в морской пучине бретонский Ис, где тени питаются лишь думами живущих. На площади Звезды Флавьер остановился, словно поджидая кого-то. Нудный февральский дождик сыпался мельчайшей пылью, бледным облаком плыл над блестевшим асфальтом. Мадлен уже не придет. Жевинь, наверное, тоже уехал из Парижа… Флавьер пошел по проспекту Клебера и отыскал глазами дом. Окна третьего этажа были закрыты ставнями. «Толбот» наверняка реквизирован каким-нибудь штабом. А картины… задумчивая женщина над камином, райские птицы — что со всем этим сталось? Он вошел под козырек подъезда. Консьержка подметала пол.

— Мне нужен господин Жевинь.

— Господин Жевинь?!

Она уставилась на Флавьера, словно не понимая его.

— Бедный господин Жевинь… — протянула она наконец. — Его уж давно нет в живых.

— Поль мертв… — еле выговорил Флавьер.

Стоит ли расспрашивать дальше? Вот что он встречает на каждом шагу: смерть. Смерть!

— Да вы войдите, — спохватилась женщина.

Отряхнув щетку, она открыла дверь в свою каморку.

— Я уехал в сороковом, — пояснил Флавьер.

— Вон оно что.

У окна сидел старик с очками в стальной оправе на носу и сосредоточенно осматривал надетый на руку ботинок. Он поднял голову.

— Не беспокойтесь, прошу вас, — сказал Флавьер.

— Картона залатать башмаки — и того теперь не найдешь, проворчал старик.

— Вы друг господина Жевиня? — спросила женщина.

— Друг детства. Он позвонил мне и сообщил о смерти жены. Но я в тот день должен был уезжать из Парижа.

— Бедный он, бедный… Все никак не мог решиться поехать за ней один… А рядом никого не было. Вот я и поехала с ним, помогла переодеть госпожу Жевинь, бедняжку, — вы ведь понимаете…

«Во что ее одели? — чуть было не спросил Флавьер. — В серый костюм?».

— Садитесь, — пригласила консьержка. — Вы ведь не торопитесь?

— Я слышал, его допрашивали.

— Еще как… Его ведь чуть не арестовали.

— Поля… чуть не арестовали?! Но как же так… я полагал, что его жена покончила с собой.

— Конечно, она сама наложила на себя руки. Но вы знаете полицию! К тому же у несчастного месье были завистники… Ну а уж как начнут копаться в жизни людей!.. Они приходили сюда не знаю сколько раз. И все спрашивали, спрашивали без конца — о нем, о мадам… Да как они ладили промеж собой, да был ли господин Жевинь здесь в тот день, да то, да се… Господи, ты помнишь, Шарль?

Старик кухонным ножом выкраивал подметку из крышки от картонной коробки.

— Да, то была суматоха… Вроде как сейчас, — пробурчал он.

— Но как же он умер? — спросил Флавьер.

— Его убили на дороге близ Ле-Мана. Как-то поутру вижу — выходит весь расстроенный. «Мне это все уже осточертело», — так он сказал. С нами-то он держался запросто. «Я сматываюсь! Если они хотят упрятать меня за решетку, то пусть попробуют догнать». Запихал чемоданы в машину и уехал… Потом мы узнали: машину обстреляли боши с самолета. Бедный господин Жевинь! Он умер по дороге в больницу. Чего-чего, а этого он никак не заслужил!

«Будь я здесь в то время, — подумал Флавьер, — ему не пришлось бы уезжать и немцы бы его не убили. И я мог бы сейчас поговорить с ним, все объяснить…» Он стиснул пальцы. Нет, ни в коем случае не следовало возвращаться сюда.

— Вот уж не повезло-то обоим! — продолжала консьержка. — А ведь они так хорошо жили вместе!

— Разве она не была немного… больна? — робко спросил Флавьер.

— Нет… Ну, правда, у нее был такой печальный вид, особенно в темном платье, но такой уж у нее был характер… А зато как она, бывало, радовалась, когда куда-нибудь выходила вместе с ним!

— Нечасто такое случалось, — заметил старик.

Она живо обернулась к нему:

— Со своей сумасшедшей работой бедный месье всегда был занят. Еще бы, все время мотаться в Гавр и обратно!

— Где ее похоронили? — спросил Флавьер.

— На сент-уанском кладбище. Да только злая судьба ее и там не оставила в покое. Когда американцы бомбили Ла-Шапель, вся та часть кладбища, что у дороги, была перепахана разрывами. Камни и кости раскидало почти по всей округе. Кажется, даже было повторное погребение.

Флавьера бил озноб, несмотря на пальто, поднятый воротник которого, к счастью, почти полностью закрывал его лицо.

— Так значит, ее могила..? — прошептал он.

— В том углу кладбища могил больше не осталось. Натаскали земли да засыпали ямы — воронки, по-ихнему. Надгробия будут ставить потом.

— Мертвые не ропщут, — сказал старик.

Борясь с осаждавшими его жуткими видениями, Флавьер чувствовал, как к горлу подступают рыдания, которым не суждено вырваться наружу. Все кончено, и на сей раз бесповоротно. Страница перевернута. Мадлен уничтожена в пожаре бомбежки. Словно по древнему обычаю, она сожжена на костре, и пепел ее развеян вихрем взрывов. Ее лицо, которое до сих пор непрестанно являлось ему, обращено в ничто… Надо вернуть его назад, во тьму, и, освободившись от гнета, попытаться жить…

— А квартира? — спросил он.

— Сейчас на замке. Дом отошел по наследству какому-то ее дальнему родственнику. Все это так печально…

— Да, — сказал Флавьер.

Он встал, поплотнее запахнул на себе пальто.

— Да, — покивала консьержка, — тяжело вот так вдруг узнать о смерти друзей.

Старик принялся вгонять в подметку гвозди, зажав ботинок в коленях, и стук его молотка отдавался в ушах у Флавьера оглушительным набатом. Флавьер выскочил на улицу. Изморось облепила лицо противной маской. Он почувствовал, что его вот-вот затрясет в лихорадке. Он пересек проспект и зашел в маленькое кафе, в котором сиживал бывало, поджидая Мадлен.

— Чего-нибудь покрепче, — взмолился он.

— Сделаем, — отозвался хозяин. — Что-то вы и впрямь не в своей тарелке.

Оглянувшись по сторонам, он понизил голос:

— Немного виски?

Флавьер примостился у стойки. В груди разливалась теплая волна. Ком тревоги рассасывался, таял подобно куску льда, превращался в меланхолическое спокойствие. Доктор прав: отдых, солнце, душевный покой — вот что главное. В особенности душевный покой! Не думать больше о Мадлен. Он собирался, приехав в Париж, возложить цветы на ее могилу. А могилы больше нет! Может, оно и к лучшему: оборвана последняя нить. Паломничество завершалось в этом бистро, перед бокалом, до половины наполненным искрящейся влагой. Все, что он любил, — женщина на портрете, прекрасная незнакомка, которую он пытался увести подальше от царства теней, куда ее так неудержимо влекло, — все заканчивалось этим стаканом виски. Сон, пригрезившийся спьяну! Хотя нет, есть еще золотая зажигалка. Он поднес к губам сигарету, достал зажигалку, взвесил ее в руке, оставил в ладони… Может, выкинуть ее, отделаться от нее тайком, как от надоевшей, ставшей ненужной собаки? Попозже. А пока… Он уже принял решение, или, вернее, некто невидимый, как всегда, принял решение за него. Он отставил опустевший бокал, расплатился. При виде щедрых чаевых лицо хозяина подобострастно расплылось.

— Могу я вызвать такси?

— Гм! Это не так-то просто, — ответил хозяин. — Вам далеко?

— В сторону Манта.

— Что ж, попытка не пытка.

Хозяин переговорил по телефону, не переставая улыбаться Флавьеру, наконец положил трубку.

— Гюстав вас отвезет, — сказал он. — Правда, это обойдется недешево… Вы ведь знаете, почем сейчас на черном рынке бензин!

Такси появилось быстро: старый дребезжащий «С4». Флавьер заплатил вперед. Когда наступала пора осуществлять задуманное, он утрачивал всякое самолюбие. Он терпеливо объяснил Гюставу:

— Нам нужно к северу от Манта, между Сайи и Дрокуром… Там есть деревушка с часовней. Дорогу я вам покажу. Потом вернемся кратчайшим путем. Я там долго не задержусь.

Они тронулись в путь. Зимняя дорога являла взору невеселую картину — она напоминала о недавних сражениях, бомбежках, разрушениях и смерти. Съежившись на заднем сиденье, Флавьер через запотевшее стекло смотрел на простиравшиеся вокруг черные поля, тщетно пытаясь вызвать в памяти цветущие деревья, склоны с белым ковром из маргариток. Теперь Мадлен все больше отдалялась от него, смерть утверждала над ней свое господство. Ну, еще усилие! Флавьер чувствовал, что сердце его пустеет. Никогда еще он не видел в себе так ясно, как сейчас. И пить-то он начал для того, чтобы заставить умолкнуть этого невидимку с его вечной скептической ухмылкой, который высмеивал все и вся, корил Флавьера за то, что он постоянно придумывает себе небылицы, наигрывает на струнах души нескончаемую элегию, упиваясь своим несчастьем, бессилием и одиночеством. Однако требовалось все больше и больше алкоголя, чтобы выдворить из сознания этого чересчур рассудительного свидетеля. Когда руки и ноги начинали плохо повиноваться Флавьеру, а голова наливалась свинцом, тогда-то и появлялась Мадлен, кроткая и милосердная. Она рассказывала ему о жизни, которая могла бы состояться, и Флавьер обмирал от счастья. Наутро на свет нарождался новый Флавьер — с горечью во рту, обозленный на весь мир.

— Вот и Сайи, — прокричал Гюстав.

Флавьер протер стекло кончиками пальцев.

— Сверните направо, — сказал он. — Осталось километра два.

Такси катило по дороге, изъязвленной рытвинами. Влага с почерневших от дождя деревьев сочилась в ямы, полные жухлой листвы. Изредка навстречу попадались одиноко стоявшие домишки, над крышами которых вился голубоватый дым.

— Вижу колокольню, — объявил Гюстав.

— Это она и есть… Подождите меня у церкви.

Машина остановилась где и тогда. Флавьер выбрался наружу, посмотрел на галерею в самом верху башни. Волнения не было: напротив, ощущался какой-то странный холод внутри. Он побрел в сторону домов, кровли которых он видел сверху, с лестницы, когда боролся с головокружением. Они оказались совсем рядом, в низине, жмущиеся к каштанам с голыми ветвями, — десяток серых лачуг, вокруг которых, увязая в грязи, бродили цыплята. Тут же стояла приземистая лавчонка: на витрине когда-то была надпись, но буквы давно стерлись. Флавьер толкнул дверь. Внутри пахло свечами и керосином. На полках пылились несколько открыток.

— Чего вам? — спросила старуха, появившаяся из внутренней комнаты.

— У вас, случаем, не найдется яиц? — пробормотал в ответ Флавьер. — Или немного мяса. Я приболел, а в Париже еды не раздобыть.

Тон его был недостаточно просительный, да он особенно и не старался, наперед зная, что получит отказ. Он рассеянно разглядывал открытки.

— Что ж, на нет и суда нет, — сказал он. — Поищу в другом месте. Я, наверное, возьму эту открытку с видом церкви. Святой Николай?.. Это название мне что-то напоминает… Погодите-ка, в сороковом году, в мае, газеты вроде бы писали о каком-то самоубийстве?

— Да, с колокольни бросилась женщина.

— А, да-да… Теперь припоминаю. Кажется, жена парижского фабриканта?

— Да, госпожа Жевинь. Я помню ее фамилию. Это я нашла тело. С тех пор много воды утекло… Но я не забыла бедняжку.

— А выпить чего-нибудь не найдется? — перебил старуху Флавьер. Никак не могу согреться.

Она подняла на него глаза, видевшие кошмар войны и лишенные с тех пор всякого выражения.

— Попробую поискать, — ответила старуха.

Пока она разыскивала бутылку и стакан, Флавьер сунул открытку в карман и достал несколько монет. От дрянной виноградной водки горело во рту.

— Сумасшедшая мысль — прыгнуть с колокольни, — заметил он.

Старуха медленно спрятала руки под шейным платком. Судя по всему, она не находила эту мысль такой уж глупой.

— Она была уверена, что все пройдет как надо, — отозвалась хозяйка. — В колокольне добрых двадцать метров. Она бросилась вниз головой.

«Да я сам видел», — чуть не вырвалось у Флавьера. Дыхание его участилось, но страдания, как ни странно, он не испытывал. Просто он чувствовал, что Мадлен покидает его, окончательно обращается в прах. Каждое слово старухи было подобно пригоршне земли на засыпаемый гроб.

— Я была одна во всей деревне. Мужчин всех призвали. А женщины были в поле. В шесть часов я пошла в церковь помолиться за сына он был на фронте.

Старуха помолчала. В черной одежде она выглядела совсем тщедушной.

— Я вышла через ризницу. Там есть дверь — она выходит с задней стороны… Через кладбище мне ближе до дому… Тогда-то я ее и увидела…

Она смотрела на кур, разгребавших подле крыльца землю. Наверное, вспоминала страх и усталость того вечера, долгожданный приезд жандармов, хождения по кладбищу, лучи электрических фонарей, ощупывающие землю, и гораздо позже мужа погибшей, прижимавшего к губам платок…

— Невесело вам было, — сказал Флавьер.

— Еще бы. Ведь жандармы паслись у нас с неделю. Им все казалось, будто бедняжку столкнули…

— Столкнули?.. Но почему?

— Потому что днем в Сайи люди видели в машине мужчину и женщину они ехали сюда.

Флавьер закурил сигарету. Вот оно что! Очевидцы приняли его за мужа. И это заблуждение в конечном счете привело Жевиня к гибели.

Какой смысл опровергать это теперь, объяснять старухе, что тот мужчина был вовсе не Жевинь, что все это лишь чудовищная ошибка? Эта история никого больше не интересует. Он осушил свой стакан, поискал взглядом, чего бы еще купить, но не увидел ничего, кроме метел, веников и мотков бечевки.

— Спасибо за водку, — пробормотал он.

— Не за что, — ответила старуха.

Он вышел, отшвырнул сигарету, вызвавшую у него кашель. У церкви он в нерешительности остановился. Может, напоследок побыть у алтаря, где молилась она? А молитва оказалась напрасной: Мадлен растворилась в пространстве! Он подумал о христианской догме воскрешения. Каким образом в день Страшного суда сможет возродиться тело Мадлен, распавшееся на молекулы и атомы?

«Прощай, Мадлен», — прошептал он, созерцая крест, вокруг которого с карканьем летали вороны.

— Возвращаемся, хозяин? — спросил шофер.

— Да, возвращаемся.

При виде удалявшейся в заднем стекле колокольни у него возникла уверенность, что вот так же отступает и прошлое, навеки исчезает за поворотом дороги. Он закрыл глаза и продремал весь путь до Парижа.

Тем не менее днем он поехал к доктору Баллару и выложил ему свою историю как на исповеди, не упомянув лишь фамилии Жевиня и не уточнив юридических аспектов драмы. Он больше не мог носить это в себе. Во время своего рассказа он чуть не расплакался.

— По существу, вы все еще пытаетесь ее найти, — заключил психиатр. — Вы отказываетесь смириться с мыслью, что она умерла.

— Не совсем так, — запротестовал Флавьер. — Она, конечно, умерла. Я уверен в этом. Однако я думаю… вам это покажется вздором… но я думаю о ее бабке, Полине Лажерлак… В общем, вы понимаете, что я хочу сказать… обе они — это, по сути, одна и та же женщина.

— Другими словами, эта женщина, Мадлен, один раз уже умирала. Я правильно вас понял? Вы в это верите?

— Это не вера, доктор. Я просто знаю то, что слышал и видел…

— Короче говоря, вы полагаете, что Мадлен способна возродиться вновь, поскольку однажды она уже преодолела смерть?

— Раз уж вы сами представляете дело таким образом…

— Конечно, у вас в сознании все это выражено более туманно. Инстинктивно вы стремитесь избегать точных формулировок… Прилягте, пожалуйста, на кушетку.

Доктор долго проверял рефлексы, недовольно хмурясь.

— Вы и раньше пили?

— Нет. Я начал в Дакаре, постепенно привык.

— Наркотиков не употребляли?

— Нет, никогда.

— Вы действительно хотите вылечиться?

— Конечно, — пробормотал Флавьер.

— Тогда вот что: не пить. Забыть эту женщину. Мысленно твердить себе, что она действительно умерла, что умирают только один раз и навсегда. Слышите: навсегда… Хотите ли вы этого по-настоящему?

— Да.

— Тогда прочь колебания. Я передам с вами письмо своему другу, который заведует психиатрической лечебницей под Ниццей.

— Меня в ней не запрут?

— Да нет же. Вы не до такой степени больны. Я направляю вас туда из-за климата. Колониальные жители вроде вас нуждаются в южном солнце. У вас есть деньги?

— Да.

— Предупреждаю вас, времени потребуется немало.

— Я пробуду там столько, сколько понадобится.

— Ну и прекрасно.

Флавьер сел: ноги уже не держали его. Все последующее осталось за пределами его внимания. В голове билась одна мысль: «Выздороветь… Выздороветь…» Он казнил себя за то, что полюбил Мадлен, будто сама любовь таила в себе угрозу. Эх, начать бы жизнь сначала, встретить другую женщину, стать таким, как все, Господи!.. Доктор тем временем продолжал забрасывать его советами. Флавьер со всем соглашался, обещал неукоснительно выполнять все предписания. Да, он уедет сегодня же… да… да… бросит пить… Да, он отложит все дела, будет отдыхать… да… да…

— Хотите, я вызову такси? — предложила сестра.

— Нет, спасибо, я лучше пройдусь.

Он зашел в транспортное агентство. Объявление над окошком кассы возвещало, что на неделю вперед билеты на все поезда распроданы. Несколько лишних купюр — и Флавьер стал обладателем билета на поезд, уходящий сегодня же вечером. Уладив свои дела в банке, он отправился бродить по городу, который успел стать ему чужим. Поезд уходил в девять вечера. Поужинает он в отеле. Предстояло как-то убить четыре часа. Флавьер зашел в кинотеатр. Название картины его не интересовало. Главное — забыть визит к Баллару, его вопросы. До сих пор Флавьер никогда всерьез не думал о том, что может сойти с ума. Теперь же ему было по-настоящему страшно, взмокла спина, тянуло выпить. В нем вновь всколыхнулось омерзение к самому себе.

Под бравурную музыку на экране пошли титры хроники. «Приезд генерала де Голля в Марсель». Мундиры, знамена, штыки, толпа, с трудом удерживаемая на тротуаре. Лица крупным планом, разинутые в беззвучном крике рты. Какой-то толстяк размахивает шляпой. Вот к камере медленно обернулась женщина: очень светлые глаза, удлиненное лицо, напоминающее один из портретов Лоуренса. Толпа заслонила ее, но Флавьер успел ее узнать. Привстав, он с дико искаженным лицом подался к экрану.

— Садись! — заорали на него сзади. — Да сядь же!

Ошеломленный, едва сдерживая рвущийся из груди крик, он схватился за ворот. И ничего не понимая, тупо взирал на взлетающие в воздух кепки, приветственные жесты, блеск труб. Чья-то грубая рука вынудила его сесть.

II.

Нет, то была не она… Флавьер остался на следующий сеанс, он заставил себя смотреть на экран хладнокровно; он ждал появления лица, сконцентрировав все внимание, готовый уловить и запечатлеть образ. И образ возник — правда, всего лишь на секунду. Внешне Флавьер никак не изменился, зато внутри все всколыхнулось. Ложная тревога, конечно: женщине на экране за тридцать, довольно полная… что еще? Рисунок губ несколько иной. Однако сходство поразительное. Особенно глаза… Флавьер напрягал память, силясь совместить этот еще совсем свежий образ с давнишним воспоминанием, пока от образа не остались одни разноцветные пятна, как это бывает, когда посмотришь на чересчур яркий свет. Вечером он опять пришел в кинотеатр. Подумаешь, уедет завтрашним поездом… Зато вечером он сделал маленькое открытие: мужчина, чье лицо крупным планом предшествовало появлению лица незнакомки, явно был с ней вместе: муж или любовник, неясно, но он ее сопровождал. Он держал ее под руку, чтобы ее не унесло от него толпой. Другие подробности, которых Флавьер не заметил днем: мужчина был хорошо одет, носил в галстуке огромную жемчужину, на незнакомке же была меховая шубка… Была и еще одна деталь, но какая?.. Как только хроника закончилась, он вышел из зала. Уличное освещение было скудным, по-прежнему шел дождь, и Флавьер глубоко надвинул шляпу — из-за сильного ветра. Благодаря этому на память ему пришел ускользнувший было кадр из марсельской хроники: мужчина был с непокрытой головой, хотя и в пальто, а на заднем плане расплывчато виднелся фасад отеля с тремя огромными буквами по вертикали: РИЯ. Вероятно, название. Укрепленные на торце здания буквы, по всей видимости, зажигались с наступлением темноты. Что-нибудь вроде «Астории»… Ладно, ну и что из того? Да ничего… Флавьер просто развлекался тем, что восстанавливал каждый кадр; давненько не отдавался он своему любимому занятию рассуждениям. Ему доставило удовольствие сделать логический вывод, что мужчина и женщина вышли из этого отеля, чтобы посмотреть на торжественную встречу. Что же касается сходства… Да, женщина немного похожа на Мадлен. Ну и что? Эка невидаль! Разве это повод для переживаний? Там, в Марселе, какой-то человек наслаждается жизнью подле женщины, чьи глаза… Да мало ли на свете счастливых людей? Теперь, когда война окончилась, они будут попадаться на каждом шагу! Как это ни горько, придется с этим смириться. Флавьер не заметил, как очутился в баре отеля. Правда, он обещал врачу… но сейчас ему просто необходимо выпить стаканчик-другой, чтобы выкинуть из головы тех постояльцев «Астории».

— Виски!

Он выпил три порции. Какое это имеет значение, раз он все равно собирается лечиться всерьез? Зато в виски камнем тонут угрызения совести, тревоги, вся накопившаяся боль. Остается только смутное ощущение огромной несправедливости, но тут выпивка бессильна. Флавьер лег спать. Как глупо было откладывать отъезд!

Утром, после того как несколько купюр перекочевало из его бумажника в карман проводника, он уже ехал в купе первого класса. Могущество, которое дают деньги, пришло к нему слишком поздно. Не в их власти снять тоску, усталость, изгнать лихорадку из крови. Вот если б он был богат перед войной… если б он мог предоставить Мадлен… Черт, опять старая песня! Но зажигалку он все-таки сохранил. Наверно, из-за той дурацкой хроники. Впрочем, что мешает ему опустить окно и выбросить ее на убегающую насыпь? Есть предметы, обладающие скрытой властью; они таят в себе невидимый яд и медленно отравляют жизнь. Бриллианты, например. Почему бы и зажигалке не обладать этой таинственной силой? Но от нее он никогда не решится избавиться. Она — прямое подтверждение того, что счастье было так близко… Он завещает похоронить себя вместе с этой безделушкой. Еще одна бредовая идея — унести с собой в могилу зажигалку!.. Под стук колес, в мерном укачивании Флавьер грезил… Почему его всегда так неудержимо влекла тайна подземных галерей, завораживало постукивание капель в глубине грота, едва уловимое дыхание ночи из сплетения переходов, лазов, туннелей — весь этот застывший причудливыми извилинами мир, изобилующий озерами с черной водой, начиненный рудными жилами и драгоценными камнями, что покоились в толще пород? Живя в Сомюре (да, все началось именно там — быть может, одинокое детство тому причиной?), он читал и перечитывал сборник древних мифов, бесценный подарок дедушки… На форзаце был начертан девиз: «Labor omnia vincit improbus»[2], и стоило перелистнуть испещренные ржавыми точками страницы, как взору представали удивительные гравюры: вот Сизиф катит в гору камень, Данаиды наполняют водой бездонную бочку… наконец, Орфей выходит из могилы, держа за руку Эвридику. В белых одеждах та напоминала, несмотря на свой греческий профиль, маленькую героиню Киплинга… Голова Флавьера покачивалась на грязном кружеве подголовника, и он созерцал проносящийся в прямоугольнике окна деятельный мир живых. Ему было хорошо: он радовался самому себе, своей усталости, обретенной свободе. В Ницце надо будет купить виллу где-нибудь на отшибе. Днем он будет спать, а вечером, когда летучие мыши расправляют крылья, похожие на черные стяги, — бродить по берегу, ни о чем не думая… Как это прекрасно — ни о чем не думать! В забвение сна он вступал подобно страннику, который узнает родные места и, ободренный, шагает все уверенней…

Когда поезд остановился в Марселе, Флавьер вышел из вагона. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы остаться в этом городе. Впрочем, на всякий случай он справился у железнодорожного служащего.

— Ваш билет дает вам право сделать в пути остановку до восьми суток.

Ну вот, скоро он уедет. Короткая остановка ни к чему не обязывает. Так, проверка ради очистки совести. Взмахом руки Флавьер остановил такси.

— В «Асторию».

— В «Уолдорф Асторию»?

— Разумеется, — ответил Флавьер с внезапным раздражением.

В холле громадного отеля он незаметно огляделся вокруг, прекрасно зная, что все это не более чем игра. Сейчас он играл в страх. Он так любил это напряжение, это ожидание неизвестно чего!

— Вы к нам надолго?

— М-м… да… наверное, на недельку.

— Сейчас свободен только большой двухкомнатный номер на втором этаже.

— Мне это безразлично.

В лифте Флавьер спросил служителя:

— Когда сюда приезжал генерал де Голль?

— В позапрошлое воскресенье.

Флавьер подсчитал: двенадцать дней назад. Немало воды утекло.

— Вы случайно не приметили мужчину — немолодого, элегантно одетого, с жемчужной заколкой в галстуке?

Он замер в ожидании ответа, чувствуя, как тревожно заныло в груди, хотя был совершенно уверен, что все это ни к чему не приведет.

— Нет, не припоминаю, — ответил лифтер. — Столько народу меняется!

Этого и следовало ожидать! Подавив в себе разочарование, Флавьер вошел в номер и запер дверь на ключ: старая привычка. Страсть к замкам, щеколдам, запорам была у него всегда, но теперь она уже довлела над ним. Он побрился, постарался одеться как можно изысканней. Это входило в правила игры. Руки его слегка дрожали, а глаза — он удостоверился в этом в зеркале ванной — блестели, как у актера перед выходом. Небрежной походкой он спустился по широкой лестнице, направился к бару с таким видом, будто шел на встречу со старым знакомым. Осматривался, задерживая взгляд на каждой попадающей в поле зрения женщине. Сел на свободный табурет.

— Виски!

По обеим сторонам узкой танцевальной дорожки, развалясь в огромных креслах, непринужденно разговаривали посетители. Беседовали и стоя, с сигаретой в руке. В стаканах красовались трехцветные флажки, мириадами отблесков сверкали бутылки, лихорадочно пульсировала музыка — жизнь обретала былой блеск. Флавьер пил виски жадно, маленькими глотками. Лихорадка проникала в него. Он чувствовал, что готов. Готов к чему?

— Повторить!

Готов без содрогания принять их появление. Только раз увидеть их, и все. Может, они в ресторане? Флавьер направился к огромному залу, где им тотчас завладел метрдотель.

— Месье один?

— Да, — растерянно ответил Флавьер.

Ослепленный в первое мгновение яркими огнями, смущенный, он неловко опустился на стул, к которому его подвели. Пока он еще не решался рассматривать посетителей. Почти наугад выбрал несколько блюд и только потом с деланно скучающим видом медленно обвел взглядом зал. Много офицеров, мало женщин; ничьего внимания он не привлек. Одиноко сидящий в своем углу, он никого не интересовал, и внезапно он понял, что его рассуждения притянуты за уши и пара, виденная им на экране, может, и ногой не ступала в этот отель. Камера случайно выхватила их из толпы на тротуаре; с таким же успехом они могли приехать на машине или прийти из соседнего отеля. Что из этого следует? Не обшаривать же весь город! Да и зачем? Чтобы отыскать женщину, отдаленно похожую на… Чтобы оживить умершую любовь? Он заставлял себя есть. Да, он чудовищно одинок; он ездил в Париж, чтобы окунуться в бушующее море радости и ненависти, затопившее послевоенную Европу. Паломничество на могилу было всего лишь предлогом. Теперь он, Флавьер, не более чем жалкий обломок кораблекрушения, выброшенный на берег приливом. Остается одно — вернуться в Дакар, к привычным обязанностям. А если уж непременно нужно лечиться, то там тоже есть клиники…

— Кофе?.. Ликер?..

— Ликер. Мирабелевый.

Время шло. Флавьер курил; взгляд его был тускл, на лбу у корней волос выступила испарина. Люди вокруг один за другим поднимались с мест. Со столов убирали посуду. Незачем торчать здесь все восемь дней. Завтра же в Ниццу. Отдохнуть там немного и распрощаться с Францией. Он поднялся, ощущая ломоту в суставах. Зал опустел. Зеркала бессчетное число раз отражали тощую фигуру Флавьера, неуверенно пробиравшегося между столиками. По лестнице он взбирался медленно, давая себе последний шанс, но повстречал лишь двух американцев, вприпрыжку сбегавших по ступенькам. В номере он разделся, побросал одежду в кресло и улегся на бок. Заснул он с трудом и даже во сне за кем-то гнался.

Проснулся он совершенно разбитым: странный привкус во рту, похожий на привкус крови, и свинцовая тяжесть во всем теле. До чего же он себя довел! По собственной глупости! Если б он забыл эту женщину еще тогда, в сороковом, если б не стал рядиться в траур, не пренебрегал здоровьем… Ну а теперь он, видно, сходит с ума. В нем вдруг вспыхнула ненависть — к ней, к самому себе, умничающему болвану с непонятными вывертами. Он осторожно помассировал веки, приложил ко лбу ладонь — похоже, скоро и этот жест войдет у него в привычку… Еще немного, и с ним начнут разговаривать успокаивающим тоном, как с больным. Скорее отсюда! Он поспешно оделся, торопясь узнать расписание поездов. Марсель с его дымом, гвалтом, с его кипением жизни страшил его. Вдобавок уже тянуло испытать на себе материнскую заботу женщин в белых халатах. Он мечтал о тишине; он был готов завязать с кем-нибудь роман, лишь бы воздвигнуть заслон перед ужасной мыслью, которая время от времени набухала и лопалась в нем, как переполненная черной кровью вена: «Я схожу с ума!».

Приведя себя в порядок, он вышел из номера. Голова по-прежнему болела. Медленно спустившись по лестнице, он отдышался и направился к окошку регистратуры. В небольшом холле напротив завтракали постояльцы, все как один плотные, крепко сбитые, мерная работа их челюстей вызывала у Флавьера отвращение. Он обратил внимание на одного толстяка — не сон ли это? — в галстуке у которого… Боже! Неужели это он?.. Элегантно одетый мужчина лет пятидесяти разрезал пополам хлебец, беседуя о чем-то с молодой женщиной, сидевшей к Флавьеру спиной. Длинные темные волосы женщины спускались под накинутую на плечи меховую шубку. Чтобы увидеть ее лицо, надо было войти в зал. Да, он войдет… чуть позже. Пока он еще чересчур взволнован. Ну да ничего, эту идиотскую чувствительность он преодолеет. Машинально он вытащил из портсигара сигарету, но тут же положил ее обратно. Спокойнее. Да и вообще, эта парочка его совершенно не интересует. Облокотившись о стойку у окошка, он вполголоса спросил у служащего:

— Видите вон того господина… лысоватый, разговаривает с женщиной в шубке… Напомните-ка мне, как его зовут.

— Альмариан.

— Альмариан!.. А чем он занимается?

— Да всем понемногу, — подмигнул служащий. — Сейчас есть на чем заработать деньги — и он их зарабатывает!

— С ним его жена?

— Конечно нет. Он их, знаете ли, часто меняет.

— У вас не найдется телефонного справочника?

— А как же, месье.

Флавьер направился к креслу в глубине холла, откуда должно было быть видно лицо женщины. Усевшись, он притворился, будто изучает справочник, затем поднял глаза на спутницу Альмариана, и уверенность озарила его сознание подобно солнечному лучу, пробившемуся сквозь тучи… Мадлен! Это она. Как он мог сомневаться? Она изменилась, постарела, лицо ее округлилось… Это другая Мадлен, но это и та же, прежняя… Та же!

Он медленно откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Не было сил достать платок и утереть пот, заливавший лицо. Попытайся он сделать движение, даже умственное усилие, и он, наверное, потерял бы сознание. Он не шевелился, но образ Мадлен был тут, в памяти, он пронизывал его мозг подобно раскаленной игле, жег под сомкнутыми веками. «Если это она, я умру», — промелькнула мысль. Справочник выскользнул у него из рук и упал на пол.

Прошло немало времени, прежде чем Флавьер сумел овладеть собой. Подумаешь, увидел двойника Мадлен. Не терять же из-за этого голову. Он открыл глаза. Нет, это не двойник. Откуда берется это чувство уверенности, когда точно узнаешь что-то или кого-то? Теперь он твердо знал, что Мадлен здесь, рядом с толстяком Альмарианом. Как знал он, что не грезит, что он Флавьер, а не кто-нибудь другой, и что он невероятно страдает — оттого, что при всем том уверен, что Мадлен мертва…

Альмариан поднялся и подал женщине руку. Флавьер нагнулся подобрать справочник и застыл в этом положении до тех пор, пока пара не проследовала мимо него. В его поле зрения попали легкие туфельки, подол шубки… Выпрямившись, он увидел их сквозь решетку лифта, наложившую на лицо Мадлен легкую сетку теней, и вновь ощутил резкий укол прежней любви. Он нерешительно сделал несколько шагов, бросил справочник на стойку, спрашивая себя, заметила ли она его, узнала ли.

— Месье оставляет комнату за собой? — осведомился служащий из-за окошка регистратуры.

— Разумеется, — буркнул Флавьер.

Это слово определяло его дальнейшую судьбу, и он сознавал это.

Утро он провел под палящими лучами солнца, блуждая в окрестностях Старого порта. Здесь тесно переплелись между собой дороги войны и коммерции. Древние камни сотрясались, как склоны вулкана, когда под разгрузку подходил очередной состав. Стремясь унять внутреннюю дрожь, Флавьер вбирал в себя шум и людскую суету. Однако никакое скопление народа не в силах было избавить его от страха: ведь он своими глазами видел труп… И Жевинь его видел, и старуха, обрядившая Мадлен в последний путь, и полицейские, проводившие это дурацкое расследование. Труп был опознан добрым десятком людей… Так что с Альмарианом вовсе не Мадлен… Флавьер выпил анисового ликера в баре на улице Канебьер. Одну рюмку. Но в голове сразу слегка зашумело. Он прикурил сигарету от зажигалки — зажигалки, которая не может лгать, которая тут, в его руке, отполированная прикосновениями его пальцев, столько раз вертевших ее подобно бусинам четок в безмолвной молитве. Мадлен умерла — там, у подножия колокольни, а за много лет до этого Полина… И тем не менее… Он подстегнул себя порцией виски, до того фантастична была мысль, пронзившая его мозг. Их разговор в Лувре он помнил так ясно, будто он происходил вчера. «Когда-то я уже проходила здесь под руку с мужчиной, — сказала тогда Мадлен. — Он был похож на вас, только носил бакенбарды…».

Как все вдруг встало на свои места! Тогда он еще не в состоянии был понять: он был чересчур полон жизни, ослеплен предрассудками; тогда он был далек от горя, болезни… Теперь же он готов принять невероятную и утешительную правду. Точно так же, как Полина позаимствовала тело у Мадлен, Мадлен в свою очередь… А может, и сам он уже видел когда-то в далекие, изгладившиеся из памяти времена это фиолетовое море, эти серые паруса?.. Что, если смерть уже настигала его? Сколько раз?.. Господи, если б можно было знать наверное!.. Мадлен — та знала… Тогда откуда этот страх? Чего он боится? Проснуться? Утратить веру в чудо? Жестоко обмануться? Нет. Он боится лишь одного: увидеть ее, потому что он бы не удержался и заговорил с ней. А сможет ли он вынести взгляд этих глаз? Без дрожи услышать звук ее голоса?

Пошатываясь, он встал, добрался до «Уолдорф Астории» и переоделся к ужину. Он облачился в черное, по-прежнему считая себя обязанным носить траур. Едва он открыл дверь в бар, как увидел в обеденном зале ее. Она, казалось, думала о чем-то своем, уткнувшись подбородком в скрещенные на столе руки, пока Альмариан вполголоса отдавал распоряжения метрдотелю — вероятно, заказывал блюда, не значившиеся в куцем меню. Флавьер сел, поднял палец, и бармен, успевший изучить его вкусы, поставил перед ним стакан. На тесной дорожке толклись танцующие парочки, а в зале ужинали посетители и лавировали с тележками между столиков официанты в белых куртках. Мадлен выглядела печальной, и печаль эта завораживала Флавьера. Ведь и раньше… И все же, что ни говори, а Жевинь холил ее! Мучительно думать, что после этого она прошла через столько рук и теперь прозябает, вынужденная жить с этим Альмарианом, похожим на хитроумного багдадского халифа. В ушах у нее безвкусные серьги. Ногти ярко накрашены. Та, прежняя Мадлен была куда утонченней! Флавьеру казалось, будто он смотрит плохо поставленный фильм с безвестной актрисулькой вместо кинозвезды. Мадлен ела без аппетита, изредка пригубляя бокал. Похоже, она испытала облегчение, когда Альмариан встал. Они прошли в бар, выискивая свободный столик. Флавьер крутанулся на табурете, отворачиваясь от них, но услышал позади себя голос Альмариана, требовавшего сигарет с фильтром. Может, пора? Иначе потом он никогда не наберется смелости… Флавьер протянул бармену купюру и соскользнул с табурета на пол. Остается повернуться и сделать три шага. Тогда четыре года тревоги перестанут давить ему на плечи; прошлое придет в согласие с настоящим; Мадлен окажется тут, как если бы он оставил ее накануне, после прогулки куда-нибудь в Версаль. И быть может, она забудет, как ушла…

Решившись, он сделал эти три шага, церемонно склонился перед молодой женщиной и пригласил ее на танец. Несколько секунд он совсем близко перед собой видел Альмариана — пожелтевшие щеки, маслянисто-черные глаза — и обращенное к нему лицо Мадлен, ее бесцветный взгляд, не выражавший ничего, кроме скуки. Она нехотя согласилась. Неужели она до сих пор его не узнала? Обнявшись, они покачивались в такт музыке, и в горле у Флавьера стоял ком. Ему казалось, будто он нарушает чье-то повеление, преступает какой-то важный запрет.

— Моя фамилия Флавьер, — сказал он. — Это вам ни о чем не говорит?

Она из вежливости сделала вид, будто пытается вспомнить.

— Нет, простите… точно, нет.

— А вас, — спросил он, — вас как зовут?

— Рене Суранж.

Он чуть было не принялся возражать, но вовремя сообразил, что она вынужденно скрылась под чужим именем, и его смятение возросло. Искоса он разглядывал ее. Лоб, голубизна глаз, линия носа, очертания скул — каждая черточка этого лица, которое он любил и бессчетное число раз воскрешал в памяти, были такими, какими он видел их и раньше. Стоило прикрыть глаза, как ему начинало казаться, что он перенесся в тот зал Лувра, где в первый (и единственный) раз держал Мадлен в объятиях. Однако прическу новой Мадлен нельзя было назвать элегантной, рот выглядел увядшим, несмотря на кремы и помаду. Может, оно и к лучшему. Он больше не страшится ее. Он осмеливается прижимать ее к себе, чувствовать в ней жизнь. Несколько минут назад он убедился, что это живая женщина, и уже зол на себя за то, что желает ее, словно осквернил этим что-то глубокое и чистое.

— До оккупации вы жили в Париже, не так ли?

— Нет. В Лондоне.

— Странно! А живописью вы не занимаетесь?

— Да нет, нисколько… Правда, когда нечем заняться, я набрасываю рисунки, но дальше этого дело не идет.

— Вы никогда не были в Риме?

— Нет.

— Зачем вы пытаетесь меня обмануть?

Она взглянула на него своими незабываемыми светлыми, будто пустыми глазами.

— Уверяю вас, я не обманываю.

— Сегодня утром вы видели меня в холле. Вы узнали меня. А теперь делаете вид…

Она попыталась высвободиться, но Флавьер прижал ее к себе, благословляя оркестр, игравший нескончаемую мелодию.

— Простите меня, — сказал он.

В конце концов Мадлен на протяжении многих лет и не подозревала, что она — Полина. Ничего удивительного и в том, что Рене еще не знает, что она — Мадлен. «Я совсем пьян», — подумал Флавьер.

— Он ревнив? — спросил он, кивая в сторону Альмариана.

— О нет, — с грустью промолвила она.

— Черный рынок, верно?

— Разумеется. А вы?

— Я по другой части. Адвокат. Он очень занят?

— Да. Он часто уходит.

— Значит, днем с вами можно увидеться?

Она не ответила. Он опустил руку чуть ниже, к талии Мадлен.

— Если я вам понадоблюсь, — сказал он, — мой номер — семнадцатый. Не забудете?

— Нет… А теперь мне пора к нему…

Альмариан курил сигарету и читал «Дофинэ либере».

— Похоже, он прекрасно обходится без вас, — заметил Флавьер. — До завтра!

Он поклонился, затем пересек холл, забыв, что так и не поужинал. В лифте он спросил служителя:

— Альмариан… он в каком номере?

— В одиннадцатом, месье.

— А эта дама, которая с ним, — как ее зовут?

— Рене Суранж.

— Это ее настоящее имя?

— Во всяком случае, так значится в ее паспорте.

Флавьер не любил делать подарки, но тут вдруг почувствовал, что его тянет к расточительству. Господи, да он отдал бы все на свете, лишь бы узнать! Перед сном он выпил несколько стаканчиков воды, но туман в голове так и не рассеялся. Он вынужден был сознаться себе, что снова боится. Неважно, что он пьян, — он прекрасно отдает себе отчет, что она должна была его узнать. Или она потеряла память. Или разыгрывает комедию. Или же она — не Мадлен!

Назавтра, проснувшись, он после недолгих размышлений заключил, подтрунивая над собой, что ему самое время ехать к врачу в Ниццу. Вспомнив, какую чепуху он городил вчера, он покраснел. К тому же в Марселе ему больше нечего делать. Здоровье превыше всего. И к черту эту девку, похожую на Мадлен!

Тем не менее, подкараулив уход Альмариана, он подошел к двери с табличкой «И», постучался негромко, как свой.

— Кто там?

— Флавьер.

Она открыла. Она была не одета, глаза у нее покраснели, веки набрякли.

— Что случилось, Рене?

Она заплакала. Флавьер запер за собой дверь.

— Ну-ну, малышка, объясните-ка мне…

— Альмариан хочет меня бросить, — всхлипывая, проговорила она.

Флавьер бесцеремонно разглядывал ее. Это, конечно, Мадлен — Мадлен, которая изменяла ему с Альмарианом, а может быть, и с другими. Его руки в карманах сжались в кулаки, и улыбка вышла кривой.

— Было бы из-за чего убиваться! — сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало шутливо. — Пусть катится! Разве рядом нет меня?

Слезы полились из глаз Рене с удвоенной силой.

— Нет! — вскричала она. — Нет! Только не вы!

— Почему же? — спросил он, склоняясь к ней.

III.

«Господин директор! Имею честь сообщить Вам, что указанная сумма переведена на Ваш счет в Марсель. Изъятие этой суммы лишь незначительно затрагивает основной капитал, тем не менее я считаю своим долгом обратить Ваше внимание на нежелательность частого повторения подобной операции, которое создало бы для компании определенные неудобства. Надеюсь, что состояние Вашего здоровья перестало Вас беспокоить и вскоре мы будем иметь удовольствие узнать о Вашем приезде. Здесь все в порядке, состояние дел вполне удовлетворительно. Примите, господин директор, мои уверения в совершеннейшем к Вам почтении. Ж. Трабуль»

Флавьер в ярости изорвал письмо. Любая мелочь выводила его из себя. Особенно теперь!

— Плохие новости? — спросила Рене.

— Да нет. Просто этот идиот Трабуль…

— Кто это?

— Мой заместитель… Послушать его, так каждый день завтра наступает конец света. А Баллар еще советовал мне отдохнуть. Отдохнешь тут!.. Пошли! — отрывисто бросил он. — Подышим воздухом.

Он с сожалением вспомнил просторный номер в «Уолдорф Астории»: в «Отель де Франс» номера были тесные, унылые и вдобавок непомерно дорогие. Зато здесь можно было не опасаться встретить Альмариана. Флавьер достал из портсигара сигарету и чиркнул спичкой: зажигалкой он с некоторых пор пользоваться не решался… Рене пудрилась перед зеркалом, поправляла волосы.

— Мне не нравится твоя прическа, — проворчал Флавьер. — Ты не могла бы ее немного изменить?

— А как?

— Ну, не знаю… Уложи в узел на затылке.

Он сказал это не думая и тотчас разозлился на себя. К чему возобновлять ссору, которая тянется уже не один день с изнуряющими вспышками и обманчивыми затишьями? Они кружат друг подле друга подобно запертым в одной клетке зверям, которые то с рычанием обнажают клыки, то ложатся на пол, мечтая о вольных просторах.

— Я жду тебя внизу.

Он спустился прямиком в бар, свирепо глянул на улыбающегося бармена. Все они за стойкой похожи друг на друга: льстивые, угодливые, с заговорщицким видом шепчут свои предложения, словно кто-то их подслушивает. Флавьер выпил. Он имеет на это полное право, потому что он уверен! Пусть она упорствует, он все равно уверен! Глубокой уверенностью, идущей из недр его существа. Словно она ему дочь, а не любовница. Впрочем, как любовница она значит для него так мало! Без этой грани любви он бы свободно обошелся. Даже чуточку неприятно, что Мадлен уступила ему. Что он всегда любил в ней, так это… ну, в общем, что она как бы не совсем настоящая. А теперь она стремится походить на прочих женщин; упрямо желая быть Рене, она цепляется за этот персонаж, лишенный изысканности и тайны. И все же… Если бы она согласилась открыть свой секрет! Какое сладостное чувство избавления от одиночества он испытал бы тогда! Потому что мертв он, она же истинно жива.

Она спускалась по лестнице. Он смотрел на нее, скривившись. Кричащего цвета платье претенциозно и дурно скроено. Каблуки туфель недостаточно высоки… и вообще весь облик ее, начиная с лица, следовало бы переиначить. Легонько вдавить щеки, чтобы вернуть скулам их волнующую выпуклость. Выщипать пинцетом брови, чтобы превратить их в ниточки, придать ее лицу былое выражение трагической растерянности. И только глаза безупречны: они одни выдают в ней Мадлен. Флавьер расплатился и пошел ей навстречу. Ему захотелось раскинуть в стороны руки: то ли чтобы обнять ее, то ли чтобы задушить.

— Я так торопилась, — сказала она.

Он еле заметно пожал плечами. Куда девалось ее умение выбирать именно такие слова, каких он от нее ждал? А ее теперешняя манера преувеличенно робко брать его под руку? Она его побаивается. И вообще: чересчур покорна, боязлива. Как его это раздражает! Они шли бок о бок, храня молчание. «Если бы мне предсказали это месяц назад, — подумал Флавьер, — счастье убило бы меня». В действительности же ему никогда еще не было так горько.

У витрин она замедляла шаг, висла на руке у Флавьера, и он раздражался, находя эту тягу к вещам вульгарной.

— Многого, наверное, ты была лишена во время войны, — сказал он.

— Всего, — отозвалась она.

Это упоминание о бедности тронуло его.

— Так это благодаря Альмариану ты прибарахлилась?

Он знал, что эта грубость ее заденет, и все-таки не смог удержаться. Она слегка стиснула его пальцы.

— С ним мне было хорошо.

Настал его черед испытать обиду. Таковы правила игры. Но он не уступал.

— Послушай!.. — яростно начал он и осекся. К чему продолжать? Он повлек ее за собой, направляясь к центру города.

— Не так быстро, — попросила она. — Ведь мы гуляем.

Он не ответил. Теперь витрины разглядывал он. Наконец он обнаружил то, что искал.

— Заходи!.. Только вопросы отложи на потом.

Навстречу заспешил служащий магазина.

— Отдел женского платья! — бросил Флавьер.

— На втором этаже. Лифт там, в глубине.

На сей раз им овладела решимость. Ничего, придется Трабулю снова раскошелиться. Его пронзило предвкушение удовольствия. Она признается! Никуда ей не деться!.. Лифтер закрыл дверцу, и лифт плавно пошел вверх.

— Дорогой, — прошептала Рене.

— Помолчи.

Он направился навстречу продавщице.

— Покажите нам платья. Самые элегантные, что у вас есть.

— Хорошо, месье.

Флавьер сел. Он задыхался, как после трудного упражнения. Продавщица, раскладывая на длинном столе платья всевозможных фасонов, выжидательно смотрела на Рене, но Флавьер быстро вмешался, указав пальцем на одно из них.

— Вот это.

— Черное? — удивилась та.

— Да, черное. — Обернувшись к Рене, Флавьер сказал: — Примерь его, доставь мне удовольствие.

Она помедлила, покраснела под взглядом молоденькой продавщицы и пошла вместе с той в примерочную. Флавьер вскочил, принялся шагать взад и вперед: он вновь погружался в привычное некогда состояние ожидания, в знакомую скачущую тревогу, ощущал, как раньше, подступающее к горлу удушье — он вновь обретал жизнь. Рука нащупала в кармане зажигалку и сжала ее что было сил. Время текло невыносимо медленно, а руки его не находили себе места, потели, и тогда он принялся искать среди развешанной одежды костюм. Ему хотелось найти серый. Но настоящего серого цвета не было. Ни один из костюмов не был точно такого же оттенка, как тот, запечатлевшийся в его памяти. Но разве его память не идеализировала даже мельчайшую подробность? Может ли он быть уверенным в том, что твердо все помнит?.. Дверь примерочной скрипнула; он живо обернулся и испытал потрясение, как тогда в «Астории». Это была возродившаяся Мадлен — Мадлен, которая при виде него приостановилась, словно наконец узнала его; Мадлен, которая приближалась к нему слегка побледневшая, с прежним печально-вопрошающим выражением глаз. Он вытянул вперед исхудавшую руку, но уронил ее. Нет, облику Мадлен недоставало совершенства. Как можно было оставить эти вульгарные серьги, так дисгармонировавшие с нежным изгибом шеи?

— Сними это! — скомандовал он вполголоса.

Она не сразу сообразила, о чем речь, и он сам вытащил безвкусные побрякушки из ее ушей. Отступив на шаг, он испытал отчаяние художника, бессильного передать на полотне рожденный его воображением образ.

— Так, — сказал он продавщице, — мадам останется в этом платье. А этот костюм — он, кажется, того же размера? Заверните его. И покажите нам отдел обуви.

Рене не противилась. Быть может, она понимала, почему Флавьер так придирчиво разглядывает каждую пару туфель, словно споря с самим собой, молчаливо выражая недовольство формой каблука или очертаниями застежки. Он выбрал изящные лакированные туфли.

— Посмотрим-ка!.. Пройдись!

На высоких каблуках она сразу стала стройнее, хотя с непривычки с трудом удерживала равновесие. Бедра слегка колыхались под туго обтягивающим их черным платьем.

— Довольно! — воскликнул Флавьер.

Заметив, что продавщица удивленно подняла голову, он поспешил добавить:

— Эти подходят. Берем… Положите старые в коробку.

Он взял свою спутницу под руку, подвел к зеркалу.

— Посмотрись, — шепнул он. — Посмотрись, Мадлен.

— Прошу тебя! — взмолилась она.

— Ну же! Сделай усилие! Эта женщина в черном… Ты же видишь, что она вовсе не Рене!.. Вспомни!

Этот разговор явно был для нее мучителен. Страх исказил ее черты, рот страдальчески напрягся, и временами из-под этой маски проступало другое, живое лицо. Флавьер увлек Мадлен к лифту. Прическа может и подождать. Самое неотложное сейчас — аромат духов, этот призрак прошлого. Пойти до конца, и будь что будет… Но поиски Флавьера оказались бесплодными.

— Нет, таких духов я не знаю, — отвечала продавщица.

— Ну как же… Как вам объяснить? Они пахнут свежевскопанной землей, увядшим цветком…

— Может быть, это «Шанель номер три»?

— Наверное.

— Увы, их больше не выпускают, месье. В какой-нибудь лавчонке вы еще можете их отыскать. Но не у нас.

Мадлен тянула его за рукав. Он не уходил, задумчиво вертя в руках флаконы затейливой формы. Без тех духов возрождение не будет полным. И все же ему пришлось смириться, но напоследок он купил Мадлен маленькую замысловато скроенную меховую шляпку. Даже расплачиваясь, он не выпускал из поля зрения стоявшую подле него женщину, непонятную и вместе с тем до боли знакомую, и в сердце его вдруг шевельнулась жалость. Он первый взял Мадлен под руку.

— Зачем все эти сумасбродства? — спросила она.

— Затем, что я хочу помочь тебе обрести себя. Я хочу правды.

Она напряглась; он ощутил в ней отчужденность, даже враждебность, но крепко прижимал ее к себе. Больше ей от него не ускользнуть. Рано или поздно ей придется сдаться.

— Я хочу, чтобы ты была красивой, — продолжал он. — Альмариан забыт. Его никогда и не было.

Несколько минут они шли молча, но это оказалось сильнее его.

— Ты не можешь быть Рене, — сказал он. — Ты видишь, я не сержусь. Я совершенно спокоен.

Она устало вздохнула, и он еле удержался, чтобы не сорваться на крик.

— Да-да, я знаю. Ты Рене, ты жила в Лондоне у дяди Чарльза, брата твоего отца. Ты родилась в Вогезах, в Дамбремоне, маленькой деревушке на берегу реки… Ты уже рассказывала мне все это, но это невозможно. Ты ошибаешься.

— Не будем начинать все сначала, — взмолилась она.

— Да я не начинаю сначала. Я только хочу сказать, что у тебя что-то случилось с памятью. Видимо, ты была серьезно больна.

— Уверяю тебя…

— Некоторые болезни дают самые невероятные осложнения.

— Но я бы хоть что-то об этом помнила… В десять лет у меня была скарлатина. И все.

— Нет, не может быть, чтобы все.

— Как ты меня измучил!

Он старался быть терпеливым, как будто Мадлен — хрупкое, болезненное создание, которое нельзя тревожить, но ее упорство выводило его из себя.

— Ты почти ничего не рассказывала мне про свое детство, — не унимался он. — А мне хотелось бы узнать о нем побольше.

Они проходили мимо музея Гробэ-Лабади, и Флавьер предложил:

— Зайдем сюда, здесь удобно разговаривать.

Едва они вошли в вестибюль, как он понял, что огонь страданий вспыхнет в нем с удесятеренной силой. Звук их шагов в окружающем безмолвии, картины, портреты — все с мучительной остротой напоминало ему Лувр. Его спутница понизила голос, чтобы не нарушить тишины пустынных залов, и он приобрел вдруг прежнюю окраску, стал голосом той Мадлен — приглушенным контральто, придававшим ее рассказу особую цену. Флавьер вслушивался не столько в смысл слов, сколько в их чарующую музыку. Она рассказывала о своем детстве, которое по неумолимой логике было почти таким же, как у Мадлен. Единственная дочь… сирота… учеба на курсах… свидетельство об образовании… потом Англия, работа переводчицей… Флавьер ощущал рядом тепло той, которую по-прежнему мечтал заключить в объятия. Он остановился перед картиной, изображавшей Старый порт, и прерывающимся голосом спросил:

— Тебе нравится такая живопись?

— Нет… Не знаю… Я мало что в этом смыслю.

Он вздохнул, повел ее дальше, к моделям кораблей — каравелл, галер; был там и трехпалубный бриг со всеми пушками и миниатюрной паутиной такелажа.

— Расскажи еще что-нибудь.

— О чем?

— Обо всем! Что ты делала, о чем думала.

— О, я была самой обыкновенной девчонкой… разве что не такой жизнерадостной, как остальные… Очень любила книги, легенды.

— И ты тоже!

— Как все дети. Я бродила по холмам вокруг дома, сочиняла для себя всякие истории. Жизнь казалась мне волшебной сказкой. Увы!..

Они вошли в зал римской античности. Изваяния, бюсты с пустыми глазами и с вьющимися волосами грезили о чем-то на тумбах и подставках вдоль стен. Флавьер мысленно застонал. Эти лица консулов, преторов, казалось, несчетное число раз множили маску Жевиня, и Флавьеру невольно вспомнились его слова: «Я хочу, чтобы ты приглядел за моей женой… С ней творится что-то неладное. Я беспокоюсь за нее…» Оба они — и Жевинь, и его жена — умерли, но остались их голоса… И их лики… И Мадлен, как и в прежние времена, идет рядом с ним.

— Так ты никогда не жила в Париже? — спросил он.

— Нет. Я была там один раз — проездом, когда уезжала в Англию.

— Когда умер твой дядя?

— В прошлом году, в мае. Я осталась без работы. Оттого и вернулась.

«Черт возьми, — подумал Флавьер, — я допрашиваю ее, словно она в чем-то провинилась!».

Теперь он уже и сам толком не знал, чего добивается. Полный горечи и разочарования, он слушал Мадлен вполуха. Неужели она лжет? Но зачем? И как бы она придумала все эти подробности? Самый неисправимый скептик поклялся бы, что она действительно Рене Суранж.

— Ты не слушаешь, — заметила она. — Что с тобой?

— Ничего… Устал немного. Здесь так душно.

Они быстро миновали остальные залы. Флавьер был рад снова увидеть солнце, окунуться в уличную толчею. Ему захотелось побыть одному, зайти куда-нибудь выпить.

— Прости, я должен оставить тебя, — сказал он. — Я еще не выписал дополнительный паек… Нужно сходить в продовольственный отдел. Погуляй… Купи себе что понравится, вот!

Он вытащил пачку измятых купюр и тотчас устыдился этой подачки. И зачем он только сделал ее своей любовницей? Он все испортил. Сотворил какого-то монстра: и не Мадлен, и не Рене.

— Не задерживайся! — бросила она напоследок.

Когда она оказалась метрах в двадцати, удаляясь по залитому солнцем тротуару, он чуть было не бросился вдогонку, до того она была похожа на прежнюю Мадлен — осанкой, движением плеч, быстрой поступью, слегка стесненной узким платьем. Она подходила к перекрестку. Боже, да ведь сейчас он потеряет ее, сам предоставив ей возможность сбежать… Да нет же, куда ей бежать? Не надо бояться, не так уж она глупа. Она будет смирно ждать его в отеле.

Он зашел в первое попавшееся кафе: терпеть больше не было сил.

— Анисового!

Прохладный ликер не принес успокоения. Флавьер вновь и вновь возвращался к той же неразрешимой проблеме. Рене — это Мадлен, и все же Мадлен — не совсем Рене. И никакому доктору не распутать этой головоломки. Или же он, Флавьер, с самого начала ошибался: просто память сыграла с ним злую шутку. Он так мало знал ту, настоящую, Мадлен. Столько событий произошло с тех пор… Хотя нет, разве Мадлен не занимает его мысли денно и нощно? Разве образ ее не запечатлелся в нем навечно? Он узнал бы ее с закрытыми глазами, едва ощутив рядом ее присутствие. Нет, просто Мадлен отличается от всех других женщин: она другой породы. И если раньше она чувствовала себя немного неуверенно в роли Полины, то теперь ей не по себе в роли Рене: сознание ее словно теряется в выборе между столькими оболочками.

Быть может, теперь она окончательно воплотится в Рене… Нет, ни за что! С этим он никогда не согласится! Потому что Рене увядает, у нее нет ни утонченности, ни очарования Мадлен… потому, наконец, что она отвергает все его доводы.

Он взял еще аперитив. Доводы! Можно ли называть так ничем не подкрепленные утверждения? В душе он уверен, что она — Мадлен. И только. Чтобы припереть ее к стенке, чтобы вынудить ее признаться, требуется вещественное, неопровержимое доказательство. Но где его взять?

Алкоголь уже начал струиться по жилам, и Флавьер, напрягая мозг, пытался превратить этот подспудный огонь в яркий свет. Смутно он чувствовал, что доказательство совсем рядом, стоит только протянуть руку. Не раз он видел в сумочке Рене ее удостоверение: «Суранж, Рене-Катрин, родилась 24 октября 1916 года в Дамбремоне, департамент Вогезы». И что дальше?

Он расплатился, еще немного пораскинул мозгами. Что ж, рассуждение вполне логичное. Он вышел, сел в трамвай, шедший в сторону почтамта. Внутри была пустота — из-за сделанного им открытия. Теперь ни о чем не хотелось думать. Он разглядывал невыразительные лица пассажиров, сгрудившихся на площадке, и почти желал слиться с ними… Тогда ему было бы не так страшно.

К окошку была очередь, и он безропотно пристроился в хвост. Если связь восстановлена, если заказов не слишком много, скоро он будет знать…

— Могу я позвонить в Дамбремон?

— Какой это департамент?

— Вогезы.

— Дамбремон? — повторил служащий. — Должно быть, он подчиняется Жерарме. В таком случае…

Он окликнул коллегу:

— Слушай, ты-то должен знать. Дамбремон, Вогезы… Месье желает позвонить.

Второй служащий поднял голову:

— Дамбремон? Стерт с лица земли бошами… А куда именно вы хотели позвонить?

— В мэрию, насчет метрики, — ответил Флавьер.

— Там нет больше мэрии, вообще ничего нет. Одни развалины.

— Что же мне теперь делать?

Служащий пожал плечами и принялся что-то писать. Флавьер отошел от окошка. Значит, ни мэрии, ни архивов, ни метрических книг ничего, кроме удостоверения личности, выданного то ли в октябре, то ли в ноябре сорок четвертого… А что такое удостоверение? Нужно доказательство, неоспоримое доказательство того, что Рене уже жила, когда Мадлен… Флавьер медленно сошел вниз по ступенькам. Доказательств нет, с тоской подумал он. Никто и никогда не сможет установить, что они жили в одно и то же время, что их действительно было две. Или, наоборот, что их было не две…

Флавьер шагал без всякой цели. Зря он пил. Зря ходил на почту. До этого он был так спокоен! Почему он не может просто любить эту женщину, не отравляя расспросами их совместную жизнь? Полученное им косвенное доказательство не стоит и ломаного гроша. Совпадение — еще не доказательство. Ну и что теперь? Ехать в Дамбремон, копаться в развалинах? Он становится омерзителен самому себе. А что, если она, устав от его подозрений, бросит его? Если возьмет и исчезнет?

От этой мысли Флавьеру стало нехорошо. Он остановился передохнуть на углу, держась за левый бок, как сердечник во время приступа, потом, сгорбившись, медленно побрел дальше. Бедная Мадлен! Ему прямо-таки удовольствие доставляет ее мучить. И все же почему она молчит?! Ну а если она скажет ему: «Да, я умерла. И возвратилась оттуда… Я видела и не в силах забыть»? Разве не падет он, словно пораженный громом?

«Я и в самом деле схожу с ума! — подумал он. — А может, в безумии и есть высшая логика?» У входа в отель он остановился в нерешительности, потом, увидев цветочницу, купил у нее мимозы и несколько гвоздик. Это оживит комнату. Рене не будет чувствовать себя пленницей. Он вошел в лифт, и запах мимозы в тесной кабине сделался невыносимым, к нему словно примешивался тот, прежний, запах… Вернулось подспудное наваждение. Добравшись до двери в номер, Флавьер еле держался на ногах от безысходного отчаяния. Рене лежала на постели. Флавьер бросил букет на стол.

— Ну, как дела? — спросил он.

Она плачет?! Только этого не хватало! Стискивая пальцы, он подошел к ней.

— Что с тобой?

Он взял ее голову в руки.

— Бедный мой малыш… — проговорил он.

Он никогда не видел вблизи плачущую Мадлен, но не забыл ее мокро блестящие щеки, ее осунувшееся, побледневшее лицо — там, на берегу Сены. Он закрыл глаза, выпрямился.

— Прошу тебя, — выдавил он из себя, — сейчас же перестань плакать… Ты не знаешь… — И внезапно охваченный яростью, он топнул ногой: — Прекрати! Прекрати!

Она села на кровати, привлекла его к себе. Они замерли. Казалось, оба чего-то ждали. Наконец Флавьер обвил рукой плечи Рене.

— Прости меня. Я срываюсь… Но поверь, я люблю тебя.

День медленно угасал. Внизу прогромыхивали трамваи, и с их дуг иногда срывались зеленые шлейфы искр, вспыхивая в стенном зеркале. Мимоза пахла влажной землей. Прижавшись к Рене, Флавьер постепенно успокаивался. К чему эти вечные поиски? С этой женщиной ему хорошо. Конечно, лучше бы это была прежняя Мадлен, но разве сейчас, в сумерки, трудно вообразить, что она здесь, вырвавшаяся на миг из мира теней, в котором растворилась?

— Пора идти в ресторан, — тихо проговорила она.

— Давай лучше останемся здесь…

То было чудесное отдохновение. Она будет принадлежать ему, пока длится ночь, пока лицо ее — лишь бледное пятно на его плече… Мадлен!.. На него нисходил умиротворяющий покой. Нет, их не две… словами этого не объяснить. Он больше не боялся.

— Я больше не боюсь, — пробормотал он.

Она погладила его по лбу. Он ощутил ее дыхание на своей щеке. Запах мимозы набирал силу, волнами растекался по комнате. Флавьер осторожно вытянулся на кровати рядом с Мадлен, чье тепло он вбирал в себя, отыскал ее руку, гладившую перед тем его лицо. Он прикасался к ней легонько, словно пересчитывал пальцы. Теперь он узнавал это тонкое запястье, коротенький большой палец, выпуклые ногти. Как он мог забыть? Боже, как ему хочется спать. Он погружался в потемки, населенные воспоминаниями. Перед ним был руль, на котором лежала хрупкая и такая живая рука — та самая, которая развязала голубую тесьму на пакете и достала оттуда кусочек картона с надписью: «Возродившейся Эвридике»… Он открыл глаза. Мадлен не шевелилась. С минуту он прислушивался над невидимым лицом, припал губами к закрытым глазам — они жили, еле заметно двигаясь под веками.

— Ты не хочешь сказать мне, кто ты? — шепнул он.

Из-под теплых век выступили слезы; он машинально попробовал их на вкус, не переставая думать о своем. Потом пошарил под подушкой, пытаясь найти платок.

— Я сейчас.

Он бесшумно прошел в ванную. Сумочка Рене была тут, на столике, среди флаконов. Он открыл ее, порылся, но платка не было. Зато его пальцы наткнулись на что-то… продолговатые бусины… Неужели..? Ну конечно, ожерелье. Он подошел к окну, пригляделся к находке в бледном аквариумном свете, с трудом пробивавшемся сквозь толстые матовые стекла. На янтарных бусинах играли золотистые отблески. Руки его задрожали. Точно: ожерелье Полины Лажерлак.

IV.

— Ты слишком много пьешь, — заметила Рене.

Она тотчас оглянулась на соседний столик, опасаясь, что ее услышали. Она не могла не видеть, что в последние дни Флавьер начал привлекать к себе внимание окружающих. Бравируя, тот залпом осушил бокал. Щеки его были бледны, но на скулах проступил яркий румянец.

— Уж не думаешь ли ты, что эта подделка под бургундское ударит мне в голову?

— И все-таки ты совершаешь ошибку.

— Да, я совершаю ошибку… Всю жизнь я только тем и занимаюсь, что совершаю ошибки. Ты не сообщила мне ничего нового.

Опять это беспричинное ожесточение… Рене углубилась в изучение меню, чтобы не видеть этого тяжелого и вместе с тем полного безысходной тоски взгляда, ни на миг не перестававшего ее буравить. Рядом со столиком вырос официант.

— Что угодно на десерт? — спросил он.

— Тарталетку, — ответила Рене.

— И мне, — сказал Флавьер.

Как только официант удалился, Флавьер наклонился к ней.

— Ты ничего не ешь… В былые времена аппетит у тебя был получше. — Он коротко усмехнулся, губы его подрагивали. — Ты запросто расправлялась с тремя-четырьмя бриошами.

— Я не…

— Да-да, вспомни. «Галери Лафайет».

— Опять эта история!

— Да. Это история того времени, когда я был счастлив.

Флавьер перевел дух, пошарил сначала у себя в карманах, затем в сумочке Рене в поисках сигарет и спичек. Он не сводил с нее глаз.

— Не стоило бы тебе курить, — тихо проговорила она.

— Знаю. И курить мне не следует. Но если я загнусь, — он зажег сигарету, помахал спичкой перед лицом Рене, — невелика беда. Ведь ты сама говорила мне: «Умирать не больно»…

Выведенная из себя, она пожала плечами.

— Но это же так, — не унимался он. — Я даже могу точно сказать тебе, где это было: в Курбвуа, на берегу Сены. Как видишь, моя-то память еще в порядке.

Прищурив один глаз из-за дыма, он усмехался. Официант принес тарталетки.

— Давай ешь! — сказал Флавьер. — Обе. Я уже сыт.

— На нас смотрят! — взмолилась Рене.

— Ну и что? Имею же я право сказать, что насытился. Это превосходная реклама для заведения.

— Не пойму, что на тебя сегодня нашло.

— Ничего, дорогая, ровным счетом ничего. Просто мне весело… Почему ты не берешь ложечку? Раньше ты всегда пользовалась ложечкой.

Она оттолкнула тарелку, схватила сумочку, поднялась:

— Ты невыносим.

Он встал вслед за ней. Точно: на них оборачивались, их провожали взглядами, но он уже не испытывал стыда. Люди перестали для него существовать. Он чувствовал себя выше всяких пересудов. Попробовал бы кто-нибудь из этих людей хоть час побыть в его шкуре! Он догнал Рене у лифта: лифтер украдкой разглядывал их. Рене высморкалась, спрятала лицо за сумочкой, делая вид, что пудрится. Вот такой, готовой расплакаться, она нравилась Флавьеру; к тому же простая справедливость требовала, чтобы и она получила свою долю страданий. Длинный коридор они прошли в молчании. Войдя в номер, Рене швырнула сумочку на постель.

— Так больше не может продолжаться, — заявила она. — Твои вечные намеки неизвестно на что… нет, нам лучше расстаться. Иначе я в конце концов просто рехнусь.

Она не плакала, но блестевшая в глазах влага делала их растерянными, и Флавьер печально улыбнулся.

— Помнишь, — начал он, — церковь Святого Николая… ты завершила молитву… Тогда ты была так же бледна, как сейчас.

Рене медленно опустилась на кровать, как будто сверху на плечо ей надавила чья-то невидимая рука. Губы ее шевелились с трудом.

— Церковь Святого Николая?

— Да… такая захолустная церквушка под Мантом… Это было перед самой твоей смертью.

— Перед моей смертью?..

Внезапно она будто переломилась пополам и упала на кровать, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Рыдания сотрясали ее плечи. Флавьер опустился подле нее на колени. Он попытался погладить ее по голове, но она резко отстранилась.

— Не трогай меня! — вскричала она.

— Я внушаю тебе страх? — спросил Флавьер.

— Да.

— Ты думаешь, я пьян?

— Нет.

— Значит, сошел с ума?

— Да.

Он выпрямился и с минуту смотрел на нее, потом провел ладонью себе по лбу.

— Возможно, так оно и есть… И все-таки это ожерелье-Нет, дай мне сказать… Почему ты его не носила?

— Потому что оно мне не нравится. Я ведь тебе уже говорила.

— А может, ты боялась, что я его узнаю?

Она обернулась к нему и пристально поглядела на него сквозь завесу распустившихся волос.

— Нет, — ответила она.

Флавьер погрузился в раздумье, рисуя носком на ковре замысловатую фигуру.

— Итак, ты утверждаешь, что его подарил тебе Альмариан.

Она приподнялась на локте и подобрала под себя ноги, словно стремясь сделаться как можно меньше. Флавьер с тревогой наблюдал за ней.

— Альмариан сказал мне, что купил его в Париже, у антиквара в предместье Сент-Оноре.

— Когда это было?

— Но это я тоже говорила. Ты все время заставляешь меня повторять одно и то же.

— Неважно, повтори еще раз. Когда это было?

— Полгода назад.

В конце концов, это не так уж и невозможно… Хотя нет, не может быть. Такое невероятное совпадение!

— Ты лжешь! — воскликнул он.

— Да зачем мне лгать?

— Зачем?.. Ну признайся же… Ты Мадлен Жевинь.

— Нет!.. Прекрати меня мучить, прошу тебя. Если ты все еще любишь эту женщину, оставь меня… Так будет лучше. Я уйду… Я по горло сыта такой жизнью.

— Эта женщина… она мертва.

Он прокашлялся, чтобы унять нестерпимое жжение в горле.

— Вернее, — поправился он, — она побыла мертвой некоторое время… Только вот можно ли побыть мертвым некоторое время?

— Нет… — простонала она. — Замолчи!

И снова ужас превратил ее лицо в меловую маску. Он отступил.

— Не пугайся… Я не желаю тебе зла. Я веду странные речи, но разве моя в том вина?.. Ты видела когда-нибудь это?

Он порылся в кармане и бросил на одеяло золотую зажигалку. Рене издала крик и отпрянула назад, вжимаясь в стену.

— Что это? — запинаясь выговорила она.

— Возьми! Погляди на нее. Это зажигалка… Да дотронься же до нее, щелкни. Уверяю тебя, это всего лишь зажигалка. Она не взрывается… Ну так как? Напоминает она тебе что-нибудь?

— Нет.

— Даже Лувр?

— Нет.

— Я подобрал ее возле твоего трупа… Неудивительно, что ты не сохранила об этом воспоминания.

У него вырвалась усмешка, и Рене не смогла сдержать слез.

— Уйди, — взмолилась она. — Уйди!

— Возьми ее, — настаивал Флавьер. — Ведь она твоя.

Зажигалка тускло поблескивала между ними на кровати, отмечая собой некую границу. По ту сторону Флавьер видел Рене, которую он заставлял безвинно страдать. Безвинно! Кровь глухо толкалась у него в висках. Нетвердым шагом он направился к умывальнику и выпил глоток воды, отдававшей хлоркой. У него была к ней еще тьма вопросов. Они копошились в нем, как червяки. Но он повременит… Своей поспешностью и неловкостью он обратил тогда Мадлен в бегство. Теперь шаг за шагом он вновь подведет ее к порогу жизни. Он воссоздаст ее по крупицам из существа Рене. Ничего, настанет день, когда она вспомнит. Он повернул в замке ключ.

— Я здесь не останусь, — сказала Рене.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Но здесь не останусь.

— Я к тебе не приближусь, обещаю… И не стану больше заговаривать о прошлом.

Он слышал ее учащенное дыхание. Раздеваясь, он чувствовал, что она следит за каждым его движением.

— Убери эту штуку, — попросила она.

Таким же тоном она, наверное, говорила бы о гадюке. Флавьер забрал безделушку, подбросил ее на ладони.

— Ты правда не хочешь ее взять?

— Нет. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Достаточно я натерпелась горя в войну. Неужели надо, чтобы и сейчас…

Она смахнула с ресницы набежавшую слезу, огляделась вокруг в поисках платка. Флавьер кинул ей свой. Она словно и не заметила его.

— Почему ты сердишься? — спросил он. — Поверь, я не хотел тебя обидеть. Давай помиримся.

Он подобрал платок, сел на кровать и вытер ей лицо. Внезапно нахлынувшая нежность сделала его неуклюжим. Слезы все струились по щекам Рене, как кровь из смертельной раны.

— Послушай, тебе совершенно не из-за чего плакать, — умоляющим тоном сказал Флавьер. — Подумаешь, горе какое!

Он прижал Рене к своей груди и принялся ее убаюкивать.

— Да, бывают минуты, когда я тебя не узнаю, — признался он вполголоса. — Меня мучают воспоминания… Ах, тебе не понять… Если бы она умерла мирно, в своей постели… Я бы, конечно, тоже горевал, но со временем, наверное, забыл бы… а тут — что ж, тебе я могу это сказать — она покончила с собой. Она бросилась в пустоту… От чего она бежала? Вот уже пять лет, как я изо дня в день задаю себе этот вопрос.

Приглушенное рыдание вновь всколыхнуло плечи Рене, которую он продолжал крепко прижимать к себе.

— Там-то все и кончилось… Видишь, я тебе все рассказал… Ты очень нужна мне, малыш. Ты не должна покидать меня, потому что на этот раз я умру. Да, я все еще люблю ее. Тебя я тоже люблю… и это одна и та же любовь. Любовь, какой не довелось испытать еще ни одному человеку… Она могла бы быть чудесной, если б ты захотела сделать усилие, вспомнить все, что произошло… после колокольни.

Она попыталась высвободиться, и он крепче сжал ее руку.

— Дай мне сказать. Я хочу поведать тебе кое-что… одну вещь, которую понял лишь на днях…

Он ощупал стену в поисках выключателя и погасил свет. Плечо его затекло под тяжестью ее тела, но он и не подумал изменить положение. Прижавшись друг к дружке, они словно поднимались из темных глубин, где плавали неясные тени, к неведомому утраченному свету.

— Я всегда боялся умереть, — продолжал Флавьер, и голос его был не слышнее дыхания. — Чужая смерть всякий раз была для меня потрясением, потому что предвещала мою… а со своей — нет, со своей смертью я примириться не в состоянии. Я готов был поверить в Бога христиан… из-за сулимого ими воскрешения. Мертвец, захороненный в глубине пещеры, вход в которую завален огромным камнем, вооруженные легионеры на страже. И вот настает третий день… Мальчишкой я так часто думал об этом третьем дне… Украдкой пробирался ко входу в шахту и кричал что было сил, и крик мой долго перекатывался под землей, но никто не пробуждался, не выходил на зов… Тогда было еще слишком рано… Теперь я верю, что зов был услышан. Я так хочу в это верить! Если б это было правдой, если б только ты захотела… тогда бы я больше не боялся… Я плюнул бы на врачей. Ты научила бы меня…

Он опустил взгляд на ее запрокинутую голову: глазницы казались пустыми. Только лоб, щеки да подбородок были озарены смутным отсветом. Сердце Флавьера переполнялось любовью; он всматривался в лицо Рене, ожидая ответа; на повороте заскрежетал трамвай, и отблески искр заплясали по стенам, по потолку; ее зрачки полыхнули мгновенным зеленым пламенем, и Флавьер едва не отпрянул.

— Закрой глаза, — прошептал он. — Не смотри на меня так.

Он уже совсем не чувствовал онемевшую руку. Эта часть его тела словно умерла. Ему вспомнился миг, когда ему, отягченному весом тонувшей Мадлен, пришлось бороться за собственную жизнь. И сейчас его тянуло вниз, но у него уже не было желания бороться. Он уступил бы, отказался от роли спасителя. Ведь секрет-то знает она… Сон растекался в нем вязким туманом. Он попытался сказать еще что-то, но уже погрузился в привычные видения. Он смутно осознавал, что Рене раздевается. Ему хотелось сказать ей: «Мадлен, останься со мной!» — но губы его шевелились беззвучно. Всю ночь он провел в полудреме, так и не давшей ему отдохновения. Лишь под утро он заснул по-настоящему и потому не мог знать, что в свете утренней зари она долго смотрела на него, и глаза ее были по-прежнему подернуты влагой.

Проснувшись, он почувствовал себя крайне изможденным; голова трещала. Из ванной доносился шум льющейся воды — дивный успокоительный звук! Он встал. Господи, до чего же муторно!

— Я уже скоро! — крикнула Рене из ванной.

Без всякого удовольствия Флавьер созерцал голубизну неба над крышами. Да, жизнь продолжается, та же идиотская жизнь. Он медленно оделся. Как и всегда по утрам, чувствовал он себя прескверно. Как и всегда по утрам, его томило желание выпить. Первая же рюмка прочищала ему мозги, и он обретал свои тревоги и страхи — нетронутые, аккуратно разложенные у него в голове, как сверкающие ножи. Появилась Рене в купленном накануне роскошном халате.

— Место свободно, — сказала она.

— Куда спешить. Доброе утро… Ты хорошо спала? А я что-то не в своей тарелке. Ты не слышала, ночью я не кричал?

— Нет.

— Я иногда кричу во сне. У меня бывают кошмары. Еще с детства. Это не страшно.

Он изучающе посмотрел на нее. Она выглядела тоже не блестяще, особенно с тех пор как похудела. Когда она начала причесываться, Флавьер не удержался от искушения:

— Дай!

Он взял гребешок, придвинул стул.

— Садись тут, перед зеркалом. Я хочу показать тебе… Эти падающие на плечи волосы давно уже вышли из моды!..

Он старался выглядеть весело, но в кончиках пальцев у него дрожало нетерпение.

— Прежде всего я хочу, чтобы ты покрасила их хной. А то у тебя одна прядь светлая, другая темная… Тебя и не узнать…

Волосы потрескивали под гребешком, и яркие отблески скользили по их глади. Они были теплыми под пальцами Флавьера, они пахли травой, выжженным лугом, и поднимавшийся от них легкий пар кружил голову, как запах молодого вина. Рене, приоткрыв губы, отдавалась неге. Узел принимал форму, закрепленный множеством шпилек, но Флавьер и не претендовал на то, чтобы сделать безукоризненную прическу. Он стремился лишь восстановить ту благородную и целомудренную корону из волос, которая придавала облику Мадлен светлое изящество портретов Леонардо да Винчи. Открывшиеся уши явили взору свои нежные очертания. Лоб обретал былую выпуклость, рельефность. Флавьер склонился, завершая свое творение. Он пригладил тугой узел, касаниями гребня придал ему волнистость. Его целью было изваять голову статуи, точеную и хладную. Он воткнул последнюю шпильку и выпрямился, ища взглядом в зеркале перед собой преображенное лицо.

Наконец-то оно перед ним — точно такое, каким его столько раз описывал Жевинь! На поверхности зеркала, ярко освещаемого косыми лучами солнца, появился бледный загадочный лик, обращенный куда-то внутрь, к мыслям, роившимся под высоким лбом.

— Мадлен!

Он назвал ее настоящим именем, но она будто не слышала. Только ли свое отражение в зеркале она разглядывала? Не было ли это скорее внутренним видением, сродни тем образам, которые после долгого созерцания начинаешь различать в хрустальном шарике? Флавьер бесшумно обогнул стул и убедился, что не ошибся. Плавные движения гребня, легкие, гипнотизирующие прикосновения пальцев к коже погрузили молодую женщину в глубокую задумчивость, похожую на сон. Она, видимо, почувствовала на себе его взгляд, потому что вздохнула и сделала усилие, чтобы повернуть голову и улыбнуться.

— Еще немного, и я бы уснула.

Она бросила рассеянный взгляд на свою прическу.

— Неплохо! — одобрила она. — Да, так мне больше идет. Правда, все это непрочно.

Она тряхнула головой, и шпильки разлетелись. Тряхнула сильней, и узел развалился: волосы рассыпались по плечам застывшим водопадом. Она разразилась смехом. Флавьер тоже — настолько ему перед этим было страшно.

— Бедный ты мой! — сказала она.

Он продолжал смеяться, сжимая голову в ладонях, и чувствовал, что не в силах больше оставаться в этой комнате. Он задыхался. Скорее на солнце, к трамваям, в толпу! Надо немедля забыть увиденное. Сейчас он вроде алхимика, получившего наконец золото… В ванной он отвернул краны до отказа и наспех привел себя в порядок, поминутно натыкаясь на полочку над раковиной.

— Я спущусь сама? — предложила она.

— Нет! Подожди меня. Что, уж и подождать не можешь?

Голос его так изменился, что она подбежала к двери ванной.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего… Что со мной должно быть?

Флавьер заметил, что она причесалась, как прежде, и не мог решить, рад он этому или нет. Он как попало повязал галстук, надел пиджак, взял Рене под руку.

— Как видишь, я не потерялась! — пошутила она.

Однако Флавьер не был расположен смеяться. Они вышли из отеля и сразу превратились в обычных гуляющих, изнывающих от скуки. Флавьер уже ощущал усталость. Под черепом пульсировала боль. В сквере он был вынужден присесть.

— Извини меня, — сказал он. — Похоже, нам придется вернуться. Что-то мне не по себе.

Она сомкнула губы и постаралась не встречаться с ним взглядом, но покорно помогла ему добраться до отеля и принялась штопать чулки, а он тем временем пытался собраться с силами. Надолго ли хватит ее — торчать взаперти в этой случайной комнате, денно и нощно населенной всевозможными звуками и унылой, как зал ожидания? Удерживать ее он не имел никакого права. И еще он догадывался, что она не вполне успокоилась на его счет. В полдень он попытался было встать на ноги, но нахлынувшее головокружение опрокинуло его на кровать.

— Положить тебе компресс на лоб? — спросила она.

— Нет-нет. Это пройдет. Иди кушать.

— Но ты правда в порядке?

— Да, уверяю тебя.

Однако едва за ней закрылась дверь, Флавьера охватила паника. Это было глупо, поскольку все вещи Рене оставались здесь. Она вовсе не собиралась исчезнуть… «Она может умереть», — подумал он и потер лоб, отгоняя эту безумную мысль. Время шло. Флавьер будто слышал его приглушенный равномерный шорох — шорох сыплющейся струнки в песочных часах. Обслуживали в здешнем ресторане не спеша, он это знал. И все-таки она могла бы и поторопиться. Должно быть, пользуясь его отсутствием, она наслаждается любимыми лакомствами, в которых обычно отказывала себе из опасения, что ему будет не по нраву ее гурманство. Как он не любит эту ее почти животную черту! Еще тогда, в бистро Курбвуа, когда она вышла из кухни одетая как судомойка, — о, как он тогда страдал!.. Вот уже час, как ее нет. Здорово она, видно, проголодалась! От ярости и отчаяния голова у него разболелась еще сильней. Он чуть было не разрыдался от сознания собственного бессилия. Когда она наконец вернулась, он устремил на нее негодующий взгляд.

— Почти полтора часа, чтобы одолеть несчастный бифштекс!

Засмеявшись, она присела на кровать, взяла его за руку.

— Там подавали улиток, — ответила она. — И возились, как всегда, ужасно долго… Как ты тут?

— Да что со мной случится…

— Ну же! Не будь ребенком.

Он отчаянно цеплялся за эту прохладную руку, и мало-помалу на него нисходило умиротворение. Он задремал, по-прежнему сжимая пальцами ее руку, словно дитя любимую игрушку. Когда миновало четыре часа пополудни — самое мучительное для него время, — он почувствовал себя лучше и изъявил желание выйти.

— Далеко мы не пойдем. А завтра я схожу к врачу.

Они спустились вниз. На улице Флавьер притворился, будто что-то забыл.

— Подожди меня здесь, ладно? Я только позвоню по телефону.

Он вернулся, вошел в бар.

— Это дневное меню?

— Да, месье.

— Не вижу, где тут улитки.

— А улиток и не было.

Флавьер осушил бокал, задумчиво промокнул рот платком.

— Впишите мне в счет, — сказал он.

Затем бросился к ней. Он говорил без умолку, рассыпался в любезностях: при желании он умел быть галантным. Повел ее ужинать в фешенебельный ресторан близ Старого порта. Удалось ли ей разглядеть нарочитость за каскадами его жизнерадостного красноречия? И замечает ли она, сколь пристальным иногда становится устремленный на нее взгляд? Но в их отношениях столько наигранного, а Флавьер такой странный человек…

Вернулись они за полночь и проспали долго. В полдень Флавьер пожаловался на головную боль.

— Вот видишь, — сказала она, — стоит нам хоть немного нарушить привычный режим…

— Больше всего мне досадно, что от этого страдаешь ты. Придется тебе снова обедать без меня.

— Я постараюсь не задерживаться.

— О нет, пускай это тебя не волнует.

Флавьер прислушался к ее удаляющимся шагам, потихоньку открыл дверь, вскочил в лифт. Быстрый взгляд в холл, в зал ресторана. Ее нигде не было. Он вышел, обнаружил ее в конце улицы, ускорил шаг. «Вот оно, — подумал он. — Все начинается сначала». Она была в сером костюме, и на тротуаре вокруг нее трепетали тени, отбрасываемые ветвями лип. Она шла быстрым шагом, слегка наклонив голову, не глядя по сторонам. На улице, как в прежние времена, было полно офицеров. Газеты пестрели жирными заголовками, и Флавьер заметил слова, которые будили давнишние воспоминания: «Бомбардировки…», «Неминуемое поражение…». Она свернула на маленькую улочку, и Флавьер стал держаться к ней поближе. Улица была узкая, по обеим сторонам ее шли лавочки — антикваров, букинистов… Где он мог раньше видеть такую улочку? Она напоминала улицу Святых Отцов. Рене перешла на другую сторону и вошла в небольшую гостиницу. Флавьер не решался последовать за ней. Какой-то суеверный страх удерживал его напротив входа в здание. «Гостиница «Центральная» — значилось на мраморной вывеске, а на двери висело объявление:

«Свободных номеров нет».

Флавьер едва нашел в себе силы перейти улицу. Он взялся за вырезанную в виде клюва дверную ручку, которой только что касалась рука Рене. Внутри он обнаружил небольшой холл и доску с ключами, откуда Рене, по всей видимости, минуту назад сняла свой.

За стойкой сидел мужчина и читал газету.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Дама… — произнес Флавьер. — Дама в сером. Кто она?

— Та, что сейчас поднялась наверх?

— Да. Как ее зовут?

— Полина Лажерлак, — ответил мужчина с режущим слух марсельским выговором.

V.

Когда Рене вернулась, Флавьер лежал в постели.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Немного получше. Сейчас встану.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Я? — сделав попытку улыбнуться, он откинул одеяло.

— У тебя какой-то странный вид, — настаивала она.

— Да нет же, уверяю тебя.

Он встал, слегка пригладил волосы, отряхнул пиджак. В тесноте номера они то и дело задевали друг друга. У Флавьера не хватало духу ни говорить, ни молчать. Он предпочел бы остаться один на один с ужасной тайной.

— Мне надо еще кое-где побывать, — сказала Рене. — Я только зашла узнать, как ты тут.

— Побывать?.. Где?

— Ну, сначала у парикмахера. Мне нужен шампунь. А потом я хотела купить чулки…

Шампунь, чулки — это нечто осязаемое. К тому же лицо ее сейчас казалось неспособным лгать.

— Так я пойду?

Он хотел было погладить ее, но рука его двигалась неуверенно, как у слепого:

— Ты не узница. Ты знаешь, что узник — я…

И вновь воцарилось молчание. Рене пудрилась перед зеркалом. Стоя позади, Флавьер наблюдал за ней.

— Я устала от твоих загадок, дорогой, — сказала она.

Пряди волос раскачивались у ее ушей, на виске билась крохотная жилка, и голубую эту жилку наполняла алая кровь; жизнь — вот она, тут, она притаилась в этом теле. Может, он и обнаружил бы ее, будь он из тех, кто способен видеть ауру. Он осторожно коснулся плеча Рене. Кожа была гладкой, теплой, и он отдернул руку.

— Но все-таки, что с тобой? — спросила она, подкрашивая губы.

Флавьер вздохнул. Рене, Мадлен, Полина… Какой смысл допрашивать ее снова?

— Иди! — сказал он. — Да не пропадай надолго. — Он протянул ей перчатки и сумочку. — Я подожду тебя внизу… Ты вернешься?

Она резко обернулась к нему:

— Послушай, что это еще за вопросы?

Флавьер попытался улыбнуться. Он был очень несчастен. Уже смирившись с поражением, он почувствовал, что она жалеет его, колеблется, не решаясь уходить, — так не решаются отходить от постели безнадежно больного. Она любит его. Что-то очень жестокое и вместе с тем очень нежное читалось в выражении ее лица. Она сделала шаг, другой, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Что это могло означать? «До свидания» или «прощай»?.. Он ласково погладил ее по щеке.

— Прости меня… маленькая Эвридика!

Даже под слоем пудры стало заметно, как побелело ее лицо. Она сморгнула.

— Будь благоразумен, дорогой. Отдохни… Твоя бедная голова тебе еще пригодится!

Она распахнула дверь, еще раз взглянула на Флавьера и прощально взмахнула рукой. Дверь затворилась. Стоя посреди комнаты, Флавьер не отрывал взгляда от медной ручки. Она придет… Но когда? Он чуть было не бросился в коридор, не закричал вдогонку: «Мадлен!» Только что он сказал ей истинную правду: узник — он сам. На что он надеется? Все время держать ее при себе в этой комнате? Стеречь ее денно и нощно? Напрасный труд: никогда ему не добраться до тайников ее памяти. Настоящая Мадлен свободна, она далеко отсюда. А оболочку свою она оставила ему из милости. Рано или поздно, но расставание неизбежно. Их любовь чудовищна. Она обречена на гибель… На гибель!

Флавьер пнул ногой стул, стоявший перед трельяжем. Погоди-ка! А гостиница, где она сняла комнату, а все эти покупки, которые она делала при первой возможности? Разве это не похоже на подготовку к бегству? Ничего удивительного. После Жевиня был Альмариан. После Флавьера будет кто-нибудь еще… «Я ревную!.. Ревную Мадлен!» — усмехнулся он про себя. Есть ли в этом какой-нибудь смысл?.. Он прикурил сигарету от золотой зажигалки и спустился в бар. Голода он не испытывал. Даже выпить не хотелось. Он заказал коньяк, только чтобы получить право устроиться в кресле. Здесь горела всего одна лампочка — над пестрыми рядами бутылок. Бармен углубился в газету. Флавьер, держа в руке рюмку, запрокинул голову, наконец позволил себе закрыть глаза. В памяти его всплыл образ Жевиня. Он, Флавьер, обошелся с ним подло, и вот теперь он сам в положении Жевиня. В некотором смысле он и есть Жевинь. Он, в свою очередь, живет с совершенно чуждой ему женщиной, своей любовницей, если не сказать — женой. Если б он хоть кого-нибудь здесь знал, то, наверно, обратился бы к нему за советом. Будь у него здесь друг, он кинулся бы умолять его последить за Рене. Он уже созрел для этого… Перед ним возник Жевинь, говорящий: «С ней творится что-то неладное… Я беспокоюсь за нее…».

— Гарсон! Еще коньяку!

На свое счастье, Жевинь так и не докопался до истины. Если б он узнал… что бы он сделал? Тоже запил бы. Или пустил бы себе пулю в лоб. Потому что бывает такая правда, над которой нельзя задуматься без того, чтобы тотчас не испытать душевного головокружения, стократ более страшного, нежели головокружение физическое. И надо же было, чтобы из сонма людей выбор пал именно на него, сделав его хранителем тайны. Тайны, обладание которой не приносит ничего, кроме лишних тревог. Сейчас Флавьер был абсолютно хладнокровен, мозг его работал с необыкновенной ясностью. У него даже хватило духу мысленно перенестись назад, не содрогаясь при этом. Он вновь увидел у подножия колокольни труп с неестественно вывернутыми конечностями, окровавленные камни вокруг. Потом перед его мысленным взором возник Жевинь, плачущий над телом жены. Консьержка помогла ему обрядить как полагается ее бренные останки. Полицейские инспекторы долго обследовали тело Мадлен. На этой ступеньке воспоминаний Флавьер был еще довольно спокоен. Так же спокоен, как невозмутимы были легионеры, игравшие в кости у ног распятого Христа. Головокружение подступало, когда он начинал думать о Полине Лажерлак, покончившей жизнь самоубийством, когда с содроганием вспоминал первые услышанные им от Мадлен слова: «Умирать не больно», — и в особенности когда воскрешал в памяти сцену в церкви, неколебимую решимость Мадлен… Жизнь стала для нее чересчур трудна, и она решила просто-напросто исчезнуть. Но разве Рене живется легче? Нет. Значит?.. У Флавьера закружилась голова, под черепом начала разбухать пустота — так бывает, когда пытаешься представить себе бесконечность, длящуюся беспрерывно, безгранично, вечно!

— Гарсон!

Вот когда пришла настоящая жажда. В тупом отчаянии Флавьер разглядывал окружавшие его стены с темной обивкой, ряды бутылок за стойкой… А сам-то он еще жив?.. Пока да. Лоб его покрывала испарина, руки до боли вцепились в подлокотники. С пугающей ясностью он осознавал невозможность, абсурдность создавшегося положения. Отныне он не сможет не только сжать Рене в объятиях, но даже просто заговорить с ней. Она слишком иная. Что-то вторглось между ними с тех пор, как он вошел в ту крохотную гостиницу, и это что-то разрушало их дружбу. Она неизбежно уйдет к другому, который будет любить ее в неведении. В свое время Жевинь чуть было не докопался до истины, и она ушла из жизни. Теперь…

Недопитая рюмка выскользнула у Флавьера из рук, и содержимое пролилось ему на брюки. Флавьер вытер их платком. Потом, весь красный от стыда, он поднял липкую рюмку, украдкой бросил взгляд на бармена — тот по-прежнему читал. Флавьер проклинал себя за то, что он не догадался раньше… Теперь она наверняка сбежит. Должно быть, в той гостинице она уже собрала необходимые вещи, а в эту самую минуту покупает билет в Африку… или в Америку… И это будет хуже, чем смерть.

Он попытался подняться, но на него накатила мутная волна, и он вцепился в кресло.

— Что случилось? Вам нездоровится?

Его поддержали, бережно подвели к стойке.

— Нет… Оставьте меня!

Он ухватился за никелированный поручень и бессмысленно уставился на белую куртку и манишку склонившегося к нему человека.

— М-м… уже лучше, спасибо.

— Немного подкрепляющего? — предложил тот.

— Да… да, виски!

Он с жадностью схватил бокал и поднес его ко рту. Из-за своей слабости он был противен самому себе, но золотистая жидкость должна была восстановить его силы. Он непременно найдет способ помешать Мадлен уехать. И ведь во всем повинен он сам со своими нескончаемыми намеками, залезанием в душу. Быть может, в то время, когда он вновь нашел ее, она уже не помнила о своих превращениях. А он мало-помалу возродил Мадлен, не подозревая, что тем самым обрекает себя на то, чтобы ее потерять. Как же теперь повернуть все вспять? Как дать ей понять, что жизнь еще может идти по-старому? Слишком поздно.

Он поискал взглядом часы. Половина пятого!

— Впишите мне в счет!

Руки его отпустили металлическую перекладину. Он сделал несколько неуверенных шагов, почувствовал, что может ступать тверже. Пересек холл, подозвал посыльного.

— Где тут приличная дамская парикмахерская?

— «У Маризы». Самый шикарный салон.

— Далеко отсюда?

— Нет. Пешком от силы десять минут. Если пойти вдоль бульвара, то на третьей улице по левую руку, между цветочной лавкой и кафе.

— Благодарю.

Флавьер вышел, и свежий воздух одурманил его. Напрасно он не пообедал. Нестерпимо сверкали под солнцем трамвайные рельсы. Жизнь бурлила подобно реке в паводок, и Флавьер жался к домам, чтобы не дать увлечь себя людскому водовороту. Время от времени он отдыхал, прислонившись к теплому камню фасада. Парикмахерский салон он отыскал без труда и подкрался к витрине, как нищий, собирающийся просить милостыню. Он увидел Рене сидящей под причудливым колпаком. Итак, им дарована отсрочка. Спасибо!.. Спасибо!.. Он направился в кафе.

— Бокал пива и бутерброд!

Отныне он будет избегать всякой неосторожности. Он подлечится, восстановит силы. Ему надо быть очень сильным, чтобы помешать ей… Но главное — как вернуть ее доверие? Как удержаться от малейшего намека, от попыток выудить у нее признание?

Вздохнув, он отодвинул недоеденный бутерброд. Пиво казалось мерзким на вкус. От табака рот наполнялся клейкой слюной. Он поерзал на скамье, выбирая положение поудобней. Оттуда, где он сидел, был виден тротуар перед парикмахерской. Незаметно для него ей не выйти. Скорее всего, она вернется в их номер. Как пережить долгий вечер, который им предстоит провести вдвоем? Просить у нее прощения? Умолять ее забыть ссоры?.. У Флавьера, уставившегося на прямоугольник асфальта за стеклом, возникло ощущение, будто он сдает какой-то дьявольски трудный экзамен и того и гляди с треском провалится… Уж себя-то он знал: никогда он не оставит попыток докопаться до истины. Больше всего он любит ее не за то, что она — Мадлен, а за то, что она живая. Как раз переполняющей ее жизнью она и не хочет делиться с ним. Она безмерно богата, он же нищ. Никогда он не согласится остаться перед захлопнутой дверью. Что же делать?

Время тянулось еле-еле. Издали бармен наблюдал за странным посетителем, который не отрывал глаз от окна, то и дело бормоча что-то себе под нос. Невеселые мысли владели Флавьером. Выхода нет. Мадлен неминуемо уйдет. Не запирать же ее на замок… Первый удобный случай — и все будет кончено. Сколько можно ему ссылаться на мигрень и отлеживаться в постели? А может, уже и поздно. Может, как раз сейчас она направится на вокзал или на готовый к отплытию корабль. Ему останется только умереть…

Внезапно подобно видению в поле его зрения возникла Мадлен. Она была с непокрытой головой, волосы ее были стянуты в узел и подкрашены хной…

Флавьер поспешил за ней. Она шла не торопясь, зажав под мышкой черную сумочку, в купленном им сером костюме. Она была в точности такой, какую он призывал во сне. Он приблизился к ней, как тогда на берегу Сены, и уловил исходивший от нее запах: запах осенней земли, палой листвы и увядающих цветов. Держась за сердце, приоткрыв рот, Флавьер шагал как лунатик. Он изнемогал: это было уже чересчур. Он натыкался на прохожих, и те с недоумением оборачивались ему вслед. Вдруг он упадет на углу вон того дома? Или разрыдается?.. Неспешным шагом Мадлен спускалась к развалинам старого квартала. Как он был прав, карауля ее! Судя по всему, она и не думала возвращаться в отель. С равнодушием проходила она мимо магазинов, и предзакатное солнце отбрасывало ее тень далеко назад, к самым ногам Флавьера. Гуляет ли она или же у нее тут свидание? Может быть, она просто хочет насладиться свободой, перед тем как вернуться в кошмар их совместного заточения? А что, если она уже далеко отсюда — чужая в чужом городе?.. Из-за изуродованных фасадов доносилось рычание бульдозеров. С почерневших стен свисали афиши. Посреди груд мусора и щебня играли дети. Все так же слегка покачивая бедрами, Мадлен вышла на набережную Бельгийцев. На миг она остановилась, устремив взгляд на искореженные сваи причала. Парусники, сросшиеся корпусами со своими отражениями в серой воде, дремали, прижавшись один к другому бортами. Какой-то мальчуган греб веслом, сидя на корме лодки с расставленными ногами. Там и сям, уткнувшись в камни, гнили десантные баржи. Это был Марсель и в то же время Курбвуа. Из-под непостижимого настоящего колдовски проглядывало прошлое. Флавьер ощущал себя вне времени. Волны, на которых покачивались обломки досок и сгнившие яблоки, фигурка Мадлен — может, всего этого не существует вовсе? Но как же в таком случае быть с пряным ароматом, перебить который не под силу даже густым портовым запахам? Мадлен направилась по набережной к докам. Не собирается ли она взойти на борт какого-нибудь корабля? Или ей просто-напросто захотелось поглазеть на пароходы и помечтать о далеких странах, куда она могла бы уехать? Между бараками и сараями бесцельно слонялись представители разноплеменной портовой расы, одетые в американские куртки и в штаны с крагами со множеством кармашков. Мадлен, казалось, не замечала никого вокруг. Она смотрела на воду, испещренную радужными пятнами мазута, и на черневшие за лесом мачт и переплетениями рангоута крепостные стены форта Сен-Жан. Изредка навстречу попадались часовые с винтовками за спиной, охранявшие стоянки военных машин. Флавьер устал, но у него и в мыслях не было остановиться. Он ждал неизбежного. И неизбежное пришло — на пристани Ла-Жольетт. Мадлен села за единственный столик то ли кафе, то ли столовой. Флавьер поискал уголок, где бы укрыться. Рядом с ним, как и в тот раз, оказались бочки — огромные, пузатые, с надписями, сделанными белой краской. «Сальг, город Алжир». Сальг — так звали одного из его клиентов. Но в какой из минувших жизней?.. Там, за столиком, Мадлен продолжала что-то писать, в то время как на кораблях вдоль причала начинали зажигаться первые огни. Ветер приподнимал уголок листа, по которому быстро скользила ее рука. В эту самую минуту она обращается к нему, Флавьеру. Она безмолвно говорит с ним, как некогда с Жевинем. Флавьер чувствовал, что он раздавлен страхом и горем. Вот она сложила лист, заклеила конверт, оставила на столике мелочь.

Флавьер обогнул бочки. Его осенило чудовищное подозрение. Неужто она собирается… Она была еще довольно далеко от берега и шла, переступая через рельсы. Видимо, сочла, что здесь слишком много кораблей, и искала более уединенное место. Так, друг за другом, они миновали могучие форштевни, которые таращились на них темными глазницами клюзов. Иногда высоко вверху матрос, перегнувшись вниз, стряхивал с сигареты красные искры. Змеились толстенные канаты, которые соединяли с причалом молчаливо высившиеся во мгле громады океанских судов. От фонарей падал желтоватый свет, пронизывающий хороводы мошек. Мадлен торопилась, придерживая рукой юбку, вздымаемую порывами ветра. Она пригнулась, чтобы пройти под перлинем, натянутым низко над землей, и с предосторожностями вышла к берегу. Флавьер следил за ней из тени, отбрасываемой подъемным краном. Вокруг не было ни души. У подножия валунов, поскрипывая, терлись одна о другую бортами две шлюпки. На цыпочках, словно ночной грабитель, Флавьер подкрался к Мадлен. Он обхватил ее за плечи и потянул назад. Она вскрикнула и стала отбиваться.

— Это я, — сказал он. — Отдай письмо.

В пылу схватки сумочка раскрылась. Из нее выпало письмо, переворачиваясь, как гонимый ветром лист. Флавьер попытался наступить на него ногой, но промахнулся. Очередной, более сильный порыв ветра подхватил белый прямоугольник, и он, уже недоступный, мелькнул в пене прибоя. Флавьер все еще прижимал к себе Мадлен.

— Видишь, что ты наделала!

— Пусти меня.

Сунув сумочку в карман, он повлек Мадлен за собой.

— Я иду за тобой от парикмахерской. Ну-ка скажи, зачем ты пришла сюда? Отвечай же! Что было в письме? Ты прощалась со мной?

— Да.

Он встряхнул ее.

— А потом? Что ты собиралась делать потом?

— Уехать… Куда глаза глядят! Я так больше не могу.

Он ощущал пустоту в голове и тяжесть во всех членах. Огромная усталость навалилась ему на плечи.

— Ладно, пошли отсюда!

Они углубились в хитросплетение узких улочек, где шатались подозрительные тени, но бродяг Флавьер не боялся. Он и не думал о них. Пальцы его крепко стискивали локоть спутницы. Он торопил ее, на сей раз особенно остро ощущая, что вернулся с ней издалека из страны мертвых.

— Теперь, — прервал он молчание, — я имею право знать… Ты Мадлен!.. Ну признайся же!

— Нет.

— Тогда кто ты?

— Рене Суранж.

— Это неправда.

— Нет, правда.

Он запрокинул голову, глядя на узенький ручеек неба среди высоких слепых строений. Ему хотелось ударить ее так, чтобы она тут же умерла.

— Ты Мадлен, — с яростью повторил он. — И доказательство тому что ты назвалась хозяину той маленькой гостиницы Полиной Лажерлак.

— Это чтобы сбить тебя с толку, если бы ты вздумал меня искать.

— Сбить меня с толку?

— Да… раз тебе так уж хочется, чтобы я непременно была еще и этой самой Полиной… Я была почти уверена, что ты начнешь искать, неизбежно придешь туда. Я хотела, чтобы ты сохранил воспоминание только о той, другой, чтобы ты забыл Рене Суранж.

— Тогда к чему эта прическа, хна?

— Говорю же тебе: чтобы стереть из твоей памяти Рене Суранж… чтобы для тебя никогда не было никого, кроме твоей Мадлен.

— Нет!.. Тебя, тебя я хочу сохранить!

В отчаянии он сжал ей руку. Сейчас, в темноте, он узнавал ее целиком: по походке, по запаху, по тысяче примет, безошибочно угадываемых любовью. Смутно долетавшие звуки аккордеона и мандолины исходили, казалось, прямо из стен. Вдалеке мигали фонари. Изредка откуда-то из-за них доносился гудок, напоминавший рев ночного хищника.

— Почему ты решила убежать? — спросил Флавьер. — Ты несчастлива со мной?

— Да.

— Из-за моих расспросов?

— Из-за них… и всего остального.

— А если я обещаю не расспрашивать тебя… никогда?

— Бедный ты мой… Это тебе не под силу.

— Послушай… Ведь то, о чем я прошу, очень легко. Признайся, что ты Мадлен, и мы никогда больше не будем об этом говорить. Мы уедем из Марселя… Будем путешествовать. Ты увидишь, как хороша жизнь.

— Я не Мадлен.

Господи, какое непостижимое упрямство!

— Да ведь ты совсем как она глядишь в пустоту, укрываешься в невидимом мире…

— У меня свои заботы, и с ними не справиться никому, кроме меня самой.

Он понял, что она плачет. Обнявшись, они зашагали к ярко освещенному бульвару, торопясь очутиться в стране живых. Флавьер вытащил платок.

— Повернись-ка!

Он с нежностью вытер ей щеки. Потом поцеловал в глаза, взял за руку.

— Идем!.. Не бойся!

Они дошли до бульвара, влились в толпу. В кафе играли оркестры. Мимо мчались «джипы» с водителями в белых шлемах. Вокруг сновали уличные торговцы, продавцы арахиса, бродяга, просившие огоньку или предлагавшие пачки «Кэмела» и «Лаки Страйк». Когда Мадлен чувствовала на себе взгляд Флавьера, она отворачивалась. Она еще не успокоилась, и губы ее горько кривились. Но Флавьер был слишком погружен в собственное несчастье, чтобы сострадать ей.

— Отпусти меня, — попросила она. — Мне надо купить аспирина. Жутко болит голова.

— Сначала признайся, что ты Мадлен!

Она пожала плечами, и они пошли дальше. Они походили на влюбленных, но он крепко держал ее за руку, как полицейский пойманного воришку.

Вернувшись в отель, они сразу направились в ресторан. Флавьер не сводил с Мадлен глаз. В ярком свете люстры с тугим пучком волос на затылке она выглядела в точности такой, какой он увидел ее впервые в театре Мариньи. Он протянул руку, пожал ей пальцы.

— Ты все молчишь, — сказал он.

Она опустила голову. Она была бледна, как на смертном одре. Появился метрдотель.

— Что будете пить?

— «Ветряную мельницу».

Он чувствовал себя отторгнутым от своего бытия, как будто присутствие Мадлен лишало его, Флавьера, реальности, веса и вообще существования. Один из них двоих явно был лишним. Глядя на нее, он то думал: «Это невозможно!» — то говорил себе: «Я сплю». Она с трудом заставляла себя есть. Она все время балансировала над бездной мира грез — сколько раз Флавьер видел раньше, как она в нее погружалась. Он спокойно, почти методично осушил бутылку. Между ними словно встала ледяная стена — так остро ощущал он исходящую от Мадлен враждебность.

— Пойдем, — сказал он. — Вижу, ты на пределе… Скажи хоть что-нибудь, Мадлен.

Она порывисто встала.

— Я сейчас догоню, — сказал он.

Пока она брала у портье ключ, он пропустил у стойки стаканчик виски, потом побежал к лифту. Лифтер открыл перед ними решетчатую дверцу. Флавьер обнял Мадлен за плечи и наклонился к ее уху словно для поцелуя.

— Признайся, дорогая.

Медленно, устало она прислонилась к стенке кабины.

— Да, — произнесла она. — Я Мадлен.

VI.

Совершенно машинально он повернул ключ в замке. Он двигался будто в тумане, пришибленный этим признанием, которого домогался уже столько дней. Но действительно ли это признание? Она проговорила это с таким изнеможением! Может, она просто решила уступить ему, получить передышку. Он привалился спиной к двери.

— И ты хочешь, чтобы я поверил? Слишком просто.

— Тебе нужны доказательства?

— Нет, но…

Он не знал, что говорить дальше. Боже, как он устал!

— Потуши свет, — попросила она.

Отсвет улицы проник через жалюзи, отбросил на потолок их тень, похожую на решетку. Клетка захлопнулась. Флавьер тяжело опустился на край кровати.

— Почему ты сразу не сказала мне правду? Чего боялась? Он не видел Мадлен, но слышал, как она ходит в ванной. — Ответь мне: чего ты боялась?

Мадлен хранила молчание. Он продолжал:

— Ты сразу узнала меня в «Уолдорфе»?

— Да.

— Но в таком случае тебе в первую же минуту следовало довериться мне. Это же бессмысленно — все, что ты делала. Послушай, ну почему ты вела себя так глупо?

В такт словам он постукивал кулаком по покрывалу, и пружины матраса позванивали, как гитарные струны.

— Что за комедия! Разве это достойно нас? А письмо… Вместо того чтобы откровенно рассказать мне, что с тобой произошло…

Она присела рядом, нашла в потемках его руку:

— Как раз наоборот. Мне хотелось, чтобы ты никогда не узнал… чтобы ты никогда не был уверен…

— Но я всегда знал…

— Выслушай меня… Дай объяснить… Это так тяжело!

От ее руки исходил жар. Флавьер замер, полный тревожного ожидания. Сейчас ему откроется тайна.

— Женщина, которую ты знал в Париже, — заговорила Мадлен, — которую ты видел в театре в обществе твоего друга Жевиня, за которой ты ходил следом, которую ты вытащил из воды, — эта женщина никогда не умирала. Я никогда не умирала, понимаешь?

Флавьер улыбнулся.

— Ну да, — сказал он, — ты никогда не умирала… Ты перевоплотилась, ты стала Рене. Я прекрасно понимаю.

— Да нет же, дорогой, нет… Это было бы слишком хорошо. Я вовсе не стала Рене. Я всегда была Рене. Я действительно Рене Суранж. Меня-то, Рене Суранж, ты всегда и любил.

— Как это?

— Ты никогда не знал госпожи Жевинь. Это я выдала себя за нее. Я была сообщницей Жевиня… Прости меня… Знал бы ты, сколько мне пришлось вынести…

Флавьер схватил ее за запястье.

— Ты пытаешься уверить меня, будто тело — там, у подножия колокольни…

— Да, то был труп госпожи Жевинь, убитой перед тем своим мужем… Мадлен Жевинь действительно умерла, а я — я всегда была живой… Вот тебе правда.

— Это ложь! — взорвался Флавьер. — Что бы ты ни говорила, Жевиня больше нет. Он не может опровергнуть твои слова, и ты этим пользуешься. Бедняга Жевинь!.. Значит, ты была его любовницей ты ведь это хочешь мне внушить? И вы вдвоем замыслили устранить законную супругу. Но почему? Вот именно, почему?

— Деньги-то были ее… А после мы собирались уехать за границу.

— Бесподобно! А зачем в таком случае было Жевиню приходить ко мне, просить присмотреть за его женой?

— Успокойся, дорогой.

— Я спокоен, да-да, я клянусь тебе, что никогда еще не был так спокоен. Давай отвечай!

— Его не должны были заподозрить. А между тем у его жены не было никакой причины для самоубийства. Потому-то ему и нужен был свидетель, который смог бы подтвердить, что госпожа Жевинь была со странностями, что она верила, будто уже прожила одну жизнь, и что смерть она воспринимала чуть ли не как игру… Свидетель, который заявил бы, что однажды он уже спас ее от самоубийства… Ты адвокат, и потом, он тебя хорошо знал еще с юношеских лет… Он знал, что ты поверишь во всю эту историю с первого слова.

— То есть он держал меня за идиота, за малость помешанного, так? Лихо задумано!.. Значит, в театре Мариньи была ты, на кладбище Пасси — ты, на фотографии в кабинете Жевиня, когда я приходил к нему, — опять же ты…

— Ну да.

— И если верить твоим словам, никакой Полины Лажерлак, разумеется, не существовало.

— Нет, она была.

— Ах так! Ты не осмеливаешься отрицать все.

— Да пойми же!.. — простонала она.

— Я понимаю! — запальчиво вскричал он. — Я все понимаю. Но я понимаю и то, что с Полиной Лажерлак тебе приходится туго, разве нет? Ее не так-то просто втиснуть в твой детективный роман!

— О, если б это могло оказаться романом, — прошептала она. Полина Лажерлак и в самом деле была прабабкой Мадлен Жевинь. Как раз это и навело твоего друга на мысль о мистификации: загадочное самоубийство Полины, паломничество на ее могилу, в дом на улице Святых Отцов, где она жила… инсценировка самоубийства в Курбвуа — ведь Полина тоже утопилась…

— Инсценировка?

— Ну да, чтобы подготовить тебя… к следующему. Кстати, если бы ты не бросился в воду, я выбралась бы и сама. Я хорошо плаваю.

Флавьер сунул руки в карманы, чтобы не наброситься на нее с кулаками.

— Силен был Жевинь, ничего не скажешь, — усмехнулся он. — Предусмотрел все. Когда в первый же день он предложил мне зайти к нему домой, он наверняка знал, что я откажусь.

— И вот доказательство: ты отказался. А я запретила тебе звонить мне на проспект Клебера.

— Помолчи! Допустим… Но колокольня?.. Откуда ему было знать, что мы приедем именно туда?.. Хотя да, конечно, сейчас ты скажешь, что машину вела ты… что вы подготовили все заблаговременно, отыскали эту захолустную деревушку, назначили точное время… что ему оставалось лишь предложить жене небольшую невинную шалость, прогулку втайне от всех… что он знал, как она будет одета… Но я не верю тебе, слышишь, не верю! Жевинь не был убийцей!

— Увы, — сказала она. — Правда, его можно понять. Он женился не по любви, на деньгах… Мадлен и в самом деле прихварывала. Он водил ее по врачам, но те ничего не нашли…

— Конечно, при желании объяснение можно найти всему. Колокольня? Очень просто… Жевинь уже там. Убив жену и изуродовав ей лицо, он ждет тебя. Он знает, что я не смогу последовать за тобой: боюсь высоты… Ты взбираешься к нему, там испускаешь страшный крик, а он сбрасывает вниз труп. И вы оба наблюдаете за мной сверху, пока я в ужасе смотрю на распростертую на земле лицом вниз женщину, у которой волосы на затылке стянуты в узел и покрашены хной… Как видишь, я тоже способен придумывать объяснения!.. А когда я удрал, вы выбрались через одну из боковых дверей…

Флавьер шумно дышал. Вот когда эта история взяла его за горло, вот когда разрозненные кусочки мозаики начали упорядочиваться в его мозгу, складываясь в ошеломляющую картину. Он продолжал говорить, понизив голос до шепота:

— Я должен был поднять тревогу, сообщить в полицию… Жевинь не сомневался в моем свидетельстве. Ведь в прошлый раз в Курбвуа… Да только я не поднял тревогу. У меня не хватило духу еще раз признаться в малодушии. Вот этого Жевинь не предусмотрел. Он предусмотрел все, кроме моего молчания… Молчания труса, который однажды уже был повинен в гибели товарища…

А ведь все это истинная правда… Флавьер вспомнил свое появление на проспекте Клебера, вспомнил, в какой панике был Жевинь, тоже обреченный на молчание… Его утренний звонок, его последнюю и тщетную попытку: «Ее нашли… полиция начала расследование…» И изуродованное лицо… Черт побери, ведь он, Флавьер, так и не решился взглянуть на мертвую, и гнусная предосторожность оказалась излишней… А потом, ввиду отсутствия столь необходимого Жевиню свидетеля, полиция начала искать и сунула нос в супружеские дела. Появился мотив: выгода… У Жевиня не могло быть алиби, ведь он действительно был тогда там, в деревне. И крестьяне заявили, что видели пару в автомобиле — наверняка то был его «толбот». И в конечном счете Жевинь погиб.

Рене тихонько плакала, уткнувшись в подушку, и Флавьер внезапно осознал, что подводит черту. Только что он наяву пережил кошмар… Итак, эта женщина подле него — в самом деле Рене. Быть может, она жила в одном доме с Жевинем. Быть может, там они и познакомились. Она по своей слабости согласилась принять участие в чудовищном фарсе… а несколько лет спустя, с омерзением покоряясь неумолимой судьбе, пошла на связь с вновь возникшим на ее пути жалким адвокатишкой. Нет, нет… Она придумала все это, чтобы оттолкнуть его от себя, потому что она никогда его не любила — ни раньше, ни…

— Мадлен! — позвал он.

Она вытерла слезы, откинула упавшие на лоб волосы.

— Я не Мадлен, — ответила она.

Тогда, стиснув зубы, он схватил ее за горло, опрокинул на спину и прижал, не давая вырваться.

— Ты лжешь… — простонал он. — Ты все время лгала. Но разве ты не видишь, что я люблю тебя, да-да, люблю. С самого начала!.. Из-за Полины, из-за кладбища, из-за твоего отрешенного взгляда… Это как дивный гобелен: с лицевой стороны — чудесная женщина, с изнанки — не знаю, не хочу знать… Но когда я держал тебя в объятиях, когда я понял, что ты будешь единственной женщиной в моей жизни… Ты помнишь наши прогулки? Цветущие луга… Лувр… Мадлен! Умоляю тебя: скажи мне правду…

Мадлен была недвижима. С огромным трудом Флавьер разжал пальцы. Потом, весь дрожа, нащупал выключатель, повернул его. И издал дикий крик, заставивший выбежать в коридор перепуганных постояльцев.

* * *

Флавьер уже не плакал. Он смотрел на кровать. Даже не будь на нем наручников, он все равно сцепил бы руки вместе. Инспектор закончил читать письмо доктора Баллара своему коллеге в Ницце.

— Уведите его, — распорядился он.

В номер набилось немало людей, но все хранили молчание.

— Можно мне ее поцеловать? — спросил Флавьер.

Инспектор пожал плечами. Флавьер подошел к кровати. Мертвая выглядела совсем худенькой. Лицо ее выражало безграничный покой. Флавьер склонился над ней и припал губами к бледному лбу.

— Я буду ждать тебя, — прошептал он.