I.

— Дышите!.. Кашляните!.. Хорошо… Теперь послушаем сердце… Задержите дыхание… Гм!.. Что-то мне не очень нравится… Одевайтесь.

Доктор изучающе смотрел на Флавьера, пока тот натягивал рубашку и, неловко отворачиваясь, застегивал брюки.

— Вы женаты?

— Нет, холост… Я вернулся из Африки.

— Были в плену?

— Нет. Я уехал в сороковом году. Меня забраковали из-за запущенного плеврита, который я заработал в тридцать восьмом.

— Думаете поселиться в Париже?

— Еще не знаю. В Дакаре у меня адвокатская контора. Но я думаю возобновить практику здесь.

— Юридическую?

— Да. Только моя квартира занята. А найти что-то сейчас…

Доктор теребил мочку уха, не спуская глаз с Флавьера, который никак не мог как следует повязать галстук и оттого нервничал.

— Вы пьете, не так ли?

Флавьер пожал плечами:

— А что, заметно?

— Это ваше дело, — ответил доктор.

— Да, выпиваю, — признался Флавьер. — Жизнь — штука непростая.

Доктор неопределенно повел рукой. Он уселся за стол, отвинтил колпачок авторучки.

— Ваше общее состояние оставляет желать лучшего, — заключил он. Вам необходимо отдохнуть. На вашем месте я бы поехал на Юг. Ницца, Канны… Что касается ваших навязчивых идей… тут нужно показаться специалисту. Я сейчас напишу записку своему коллеге, доктору Баллару, обратитесь к нему.

— Как по-вашему: это серьезно?

— Покажитесь доктору Баллару.

Перо заскрипело по бумаге. Флавьер вытащил из бумажника пачку купюр.

— Пойдете в отдел снабжения, — сказал доктор, не прекращая писать. — По этой справке будете получать дополнительную норму мяса и жиров. Избегайте волнений. Никакой переписки, никаких дел. С вас триста франков. Благодарю.

Он проводил Флавьера до двери и впустил очередного пациента. По лестнице Флавьер спускался весьма недовольный результатом визита. «Покажитесь специалисту!» Психиатру, который вытянет из него самое сокровенное, вынудит его рассказать все, что он знает о смерти Мадлен. Нет, это невозможно! Уж лучше ему продолжать жить со своими кошмарами, каждую ночь во сне блуждать в запутанных галереях мира, населенного нечистью, взывать к кому-то во тьме… Впрочем, в этом наверняка повинна африканская жара, тамошнее пылающее солнце. Тут он излечится от всего этого.

Подняв воротник пальто, он пошел в сторону площади Терн. Он не узнавал Париж, все еще тонущий в зимних туманах; пустынные проспекты, по которым сновали одни только «джипы», казались ему незнакомыми. Он чувствовал, что на фоне послевоенной бедности выглядит одетым чуть ли не с вызывающей роскошью, и ему было не по себе. Шел он быстро, как и остальные прохожие: время, когда люди могли позволить себе гулять, еще не вернулось. В серой мути едва угадывались очертания Триумфальной арки. Все вокруг было окрашено в цвет прошлого, в цвет воспоминаний. Не лучше ли было остаться там, в Африке? Чего он ждет от этого паломничества? У него были другие женщины: раны зарубцевались. Мадлен превратилась в призрачную тень…

Он зашел в «Дюпон», облюбовал столик у окна. Из посетителей здесь было лишь несколько офицеров, затерявшихся в огромном зале. Тишину нарушало только посвистывание кофеварки. Унылого вида официант с почтением взирал на его пальто из дорогого драпа, на замшевые ботинки на натуральном каучуке.

— Коньяку, — бросил Флавьер. — Настоящего!

Делать заказ в кафе и ресторанах он научился негромко и отрывисто. Это, да еще, пожалуй, страдальческая маска на лице на официантов действовало безотказно. Принесенное он выпил залпом.

— Недурно, — одобрил он. — Повторить.

Флавьер швырнул купюры перед собой на стол — еще одна привычка, приобретенная в Дакаре. Деньги он бросал с презрительным видом, словно говоря: «Вы все передо мной в неоплатном долгу — черт с вами, хватайте еще и это!» Скрестив на груди руки, он созерцал золотистую жидкость, так хорошо пробуждавшую видения. Нет, Мадлен не исчезла. Она продолжала мучить его с тех пор, как он уехал из Парижа. Есть лица, которые забываются, стираются в памяти; время обгладывает их, как изваяния на соборах, чьи щеки, лоб постепенно теряют былую форму, подобие жизни. Она же стояла у него перед глазами как наяву. Послеполуденное солнце ушедших дней окружало ее ярким ореолом. Последний ее образ — образ Мадлен, лежащей в луже крови на кладбищенской земле, — стерся, потускнел, превратился в докучное воспоминание, которое не составляет труда прогнать. Зато другие, все другие ее образы были, словно по волшебству, яркими, четкими, притягательными. Сжав в руке стакан, Флавьер замер в неподвижности. Почти физически ощущая теплынь того мая, он видел тогдашний хоровод машин вокруг Триумфальной арки. Вот подходит она с прижатой к боку сумочкой — под вуалью глаза кажутся темнее… вот она склоняется над перилами моста, роняет в воду алый цветок… рвет письмо в мелкие кусочки, которые тут же подхватывает ветер… Флавьер выпил, тяжело облокотился о стол. Он уже стар. Что у него впереди? Одиночество, болезни… В то время, когда выжившие стараются склеить осколки разбитого войной очага, восстановить разрушенные связи, строят планы на будущее, ему остается лишь ворошить золу. К чему тогда отказывать себе?..

— Еще коньяку!

И все, хватит. Он же не алкоголик. Просто надо было раздуть тлевшую глубоко внутри искру, чтобы согреться робким огоньком надежды. Он вышел, закашлялся от морозного воздуха. Но город больше не страшил его. Сквозь облачко дыхания Париж походил на отражение в воде. Как исчезнувший в морской пучине бретонский Ис, где тени питаются лишь думами живущих. На площади Звезды Флавьер остановился, словно поджидая кого-то. Нудный февральский дождик сыпался мельчайшей пылью, бледным облаком плыл над блестевшим асфальтом. Мадлен уже не придет. Жевинь, наверное, тоже уехал из Парижа… Флавьер пошел по проспекту Клебера и отыскал глазами дом. Окна третьего этажа были закрыты ставнями. «Толбот» наверняка реквизирован каким-нибудь штабом. А картины… задумчивая женщина над камином, райские птицы — что со всем этим сталось? Он вошел под козырек подъезда. Консьержка подметала пол.

— Мне нужен господин Жевинь.

— Господин Жевинь?!

Она уставилась на Флавьера, словно не понимая его.

— Бедный господин Жевинь… — протянула она наконец. — Его уж давно нет в живых.

— Поль мертв… — еле выговорил Флавьер.

Стоит ли расспрашивать дальше? Вот что он встречает на каждом шагу: смерть. Смерть!

— Да вы войдите, — спохватилась женщина.

Отряхнув щетку, она открыла дверь в свою каморку.

— Я уехал в сороковом, — пояснил Флавьер.

— Вон оно что.

У окна сидел старик с очками в стальной оправе на носу и сосредоточенно осматривал надетый на руку ботинок. Он поднял голову.

— Не беспокойтесь, прошу вас, — сказал Флавьер.

— Картона залатать башмаки — и того теперь не найдешь, проворчал старик.

— Вы друг господина Жевиня? — спросила женщина.

— Друг детства. Он позвонил мне и сообщил о смерти жены. Но я в тот день должен был уезжать из Парижа.

— Бедный он, бедный… Все никак не мог решиться поехать за ней один… А рядом никого не было. Вот я и поехала с ним, помогла переодеть госпожу Жевинь, бедняжку, — вы ведь понимаете…

«Во что ее одели? — чуть было не спросил Флавьер. — В серый костюм?».

— Садитесь, — пригласила консьержка. — Вы ведь не торопитесь?

— Я слышал, его допрашивали.

— Еще как… Его ведь чуть не арестовали.

— Поля… чуть не арестовали?! Но как же так… я полагал, что его жена покончила с собой.

— Конечно, она сама наложила на себя руки. Но вы знаете полицию! К тому же у несчастного месье были завистники… Ну а уж как начнут копаться в жизни людей!.. Они приходили сюда не знаю сколько раз. И все спрашивали, спрашивали без конца — о нем, о мадам… Да как они ладили промеж собой, да был ли господин Жевинь здесь в тот день, да то, да се… Господи, ты помнишь, Шарль?

Старик кухонным ножом выкраивал подметку из крышки от картонной коробки.

— Да, то была суматоха… Вроде как сейчас, — пробурчал он.

— Но как же он умер? — спросил Флавьер.

— Его убили на дороге близ Ле-Мана. Как-то поутру вижу — выходит весь расстроенный. «Мне это все уже осточертело», — так он сказал. С нами-то он держался запросто. «Я сматываюсь! Если они хотят упрятать меня за решетку, то пусть попробуют догнать». Запихал чемоданы в машину и уехал… Потом мы узнали: машину обстреляли боши с самолета. Бедный господин Жевинь! Он умер по дороге в больницу. Чего-чего, а этого он никак не заслужил!

«Будь я здесь в то время, — подумал Флавьер, — ему не пришлось бы уезжать и немцы бы его не убили. И я мог бы сейчас поговорить с ним, все объяснить…» Он стиснул пальцы. Нет, ни в коем случае не следовало возвращаться сюда.

— Вот уж не повезло-то обоим! — продолжала консьержка. — А ведь они так хорошо жили вместе!

— Разве она не была немного… больна? — робко спросил Флавьер.

— Нет… Ну, правда, у нее был такой печальный вид, особенно в темном платье, но такой уж у нее был характер… А зато как она, бывало, радовалась, когда куда-нибудь выходила вместе с ним!

— Нечасто такое случалось, — заметил старик.

Она живо обернулась к нему:

— Со своей сумасшедшей работой бедный месье всегда был занят. Еще бы, все время мотаться в Гавр и обратно!

— Где ее похоронили? — спросил Флавьер.

— На сент-уанском кладбище. Да только злая судьба ее и там не оставила в покое. Когда американцы бомбили Ла-Шапель, вся та часть кладбища, что у дороги, была перепахана разрывами. Камни и кости раскидало почти по всей округе. Кажется, даже было повторное погребение.

Флавьера бил озноб, несмотря на пальто, поднятый воротник которого, к счастью, почти полностью закрывал его лицо.

— Так значит, ее могила..? — прошептал он.

— В том углу кладбища могил больше не осталось. Натаскали земли да засыпали ямы — воронки, по-ихнему. Надгробия будут ставить потом.

— Мертвые не ропщут, — сказал старик.

Борясь с осаждавшими его жуткими видениями, Флавьер чувствовал, как к горлу подступают рыдания, которым не суждено вырваться наружу. Все кончено, и на сей раз бесповоротно. Страница перевернута. Мадлен уничтожена в пожаре бомбежки. Словно по древнему обычаю, она сожжена на костре, и пепел ее развеян вихрем взрывов. Ее лицо, которое до сих пор непрестанно являлось ему, обращено в ничто… Надо вернуть его назад, во тьму, и, освободившись от гнета, попытаться жить…

— А квартира? — спросил он.

— Сейчас на замке. Дом отошел по наследству какому-то ее дальнему родственнику. Все это так печально…

— Да, — сказал Флавьер.

Он встал, поплотнее запахнул на себе пальто.

— Да, — покивала консьержка, — тяжело вот так вдруг узнать о смерти друзей.

Старик принялся вгонять в подметку гвозди, зажав ботинок в коленях, и стук его молотка отдавался в ушах у Флавьера оглушительным набатом. Флавьер выскочил на улицу. Изморось облепила лицо противной маской. Он почувствовал, что его вот-вот затрясет в лихорадке. Он пересек проспект и зашел в маленькое кафе, в котором сиживал бывало, поджидая Мадлен.

— Чего-нибудь покрепче, — взмолился он.

— Сделаем, — отозвался хозяин. — Что-то вы и впрямь не в своей тарелке.

Оглянувшись по сторонам, он понизил голос:

— Немного виски?

Флавьер примостился у стойки. В груди разливалась теплая волна. Ком тревоги рассасывался, таял подобно куску льда, превращался в меланхолическое спокойствие. Доктор прав: отдых, солнце, душевный покой — вот что главное. В особенности душевный покой! Не думать больше о Мадлен. Он собирался, приехав в Париж, возложить цветы на ее могилу. А могилы больше нет! Может, оно и к лучшему: оборвана последняя нить. Паломничество завершалось в этом бистро, перед бокалом, до половины наполненным искрящейся влагой. Все, что он любил, — женщина на портрете, прекрасная незнакомка, которую он пытался увести подальше от царства теней, куда ее так неудержимо влекло, — все заканчивалось этим стаканом виски. Сон, пригрезившийся спьяну! Хотя нет, есть еще золотая зажигалка. Он поднес к губам сигарету, достал зажигалку, взвесил ее в руке, оставил в ладони… Может, выкинуть ее, отделаться от нее тайком, как от надоевшей, ставшей ненужной собаки? Попозже. А пока… Он уже принял решение, или, вернее, некто невидимый, как всегда, принял решение за него. Он отставил опустевший бокал, расплатился. При виде щедрых чаевых лицо хозяина подобострастно расплылось.

— Могу я вызвать такси?

— Гм! Это не так-то просто, — ответил хозяин. — Вам далеко?

— В сторону Манта.

— Что ж, попытка не пытка.

Хозяин переговорил по телефону, не переставая улыбаться Флавьеру, наконец положил трубку.

— Гюстав вас отвезет, — сказал он. — Правда, это обойдется недешево… Вы ведь знаете, почем сейчас на черном рынке бензин!

Такси появилось быстро: старый дребезжащий «С4». Флавьер заплатил вперед. Когда наступала пора осуществлять задуманное, он утрачивал всякое самолюбие. Он терпеливо объяснил Гюставу:

— Нам нужно к северу от Манта, между Сайи и Дрокуром… Там есть деревушка с часовней. Дорогу я вам покажу. Потом вернемся кратчайшим путем. Я там долго не задержусь.

Они тронулись в путь. Зимняя дорога являла взору невеселую картину — она напоминала о недавних сражениях, бомбежках, разрушениях и смерти. Съежившись на заднем сиденье, Флавьер через запотевшее стекло смотрел на простиравшиеся вокруг черные поля, тщетно пытаясь вызвать в памяти цветущие деревья, склоны с белым ковром из маргариток. Теперь Мадлен все больше отдалялась от него, смерть утверждала над ней свое господство. Ну, еще усилие! Флавьер чувствовал, что сердце его пустеет. Никогда еще он не видел в себе так ясно, как сейчас. И пить-то он начал для того, чтобы заставить умолкнуть этого невидимку с его вечной скептической ухмылкой, который высмеивал все и вся, корил Флавьера за то, что он постоянно придумывает себе небылицы, наигрывает на струнах души нескончаемую элегию, упиваясь своим несчастьем, бессилием и одиночеством. Однако требовалось все больше и больше алкоголя, чтобы выдворить из сознания этого чересчур рассудительного свидетеля. Когда руки и ноги начинали плохо повиноваться Флавьеру, а голова наливалась свинцом, тогда-то и появлялась Мадлен, кроткая и милосердная. Она рассказывала ему о жизни, которая могла бы состояться, и Флавьер обмирал от счастья. Наутро на свет нарождался новый Флавьер — с горечью во рту, обозленный на весь мир.

— Вот и Сайи, — прокричал Гюстав.

Флавьер протер стекло кончиками пальцев.

— Сверните направо, — сказал он. — Осталось километра два.

Такси катило по дороге, изъязвленной рытвинами. Влага с почерневших от дождя деревьев сочилась в ямы, полные жухлой листвы. Изредка навстречу попадались одиноко стоявшие домишки, над крышами которых вился голубоватый дым.

— Вижу колокольню, — объявил Гюстав.

— Это она и есть… Подождите меня у церкви.

Машина остановилась где и тогда. Флавьер выбрался наружу, посмотрел на галерею в самом верху башни. Волнения не было: напротив, ощущался какой-то странный холод внутри. Он побрел в сторону домов, кровли которых он видел сверху, с лестницы, когда боролся с головокружением. Они оказались совсем рядом, в низине, жмущиеся к каштанам с голыми ветвями, — десяток серых лачуг, вокруг которых, увязая в грязи, бродили цыплята. Тут же стояла приземистая лавчонка: на витрине когда-то была надпись, но буквы давно стерлись. Флавьер толкнул дверь. Внутри пахло свечами и керосином. На полках пылились несколько открыток.

— Чего вам? — спросила старуха, появившаяся из внутренней комнаты.

— У вас, случаем, не найдется яиц? — пробормотал в ответ Флавьер. — Или немного мяса. Я приболел, а в Париже еды не раздобыть.

Тон его был недостаточно просительный, да он особенно и не старался, наперед зная, что получит отказ. Он рассеянно разглядывал открытки.

— Что ж, на нет и суда нет, — сказал он. — Поищу в другом месте. Я, наверное, возьму эту открытку с видом церкви. Святой Николай?.. Это название мне что-то напоминает… Погодите-ка, в сороковом году, в мае, газеты вроде бы писали о каком-то самоубийстве?

— Да, с колокольни бросилась женщина.

— А, да-да… Теперь припоминаю. Кажется, жена парижского фабриканта?

— Да, госпожа Жевинь. Я помню ее фамилию. Это я нашла тело. С тех пор много воды утекло… Но я не забыла бедняжку.

— А выпить чего-нибудь не найдется? — перебил старуху Флавьер. Никак не могу согреться.

Она подняла на него глаза, видевшие кошмар войны и лишенные с тех пор всякого выражения.

— Попробую поискать, — ответила старуха.

Пока она разыскивала бутылку и стакан, Флавьер сунул открытку в карман и достал несколько монет. От дрянной виноградной водки горело во рту.

— Сумасшедшая мысль — прыгнуть с колокольни, — заметил он.

Старуха медленно спрятала руки под шейным платком. Судя по всему, она не находила эту мысль такой уж глупой.

— Она была уверена, что все пройдет как надо, — отозвалась хозяйка. — В колокольне добрых двадцать метров. Она бросилась вниз головой.

«Да я сам видел», — чуть не вырвалось у Флавьера. Дыхание его участилось, но страдания, как ни странно, он не испытывал. Просто он чувствовал, что Мадлен покидает его, окончательно обращается в прах. Каждое слово старухи было подобно пригоршне земли на засыпаемый гроб.

— Я была одна во всей деревне. Мужчин всех призвали. А женщины были в поле. В шесть часов я пошла в церковь помолиться за сына он был на фронте.

Старуха помолчала. В черной одежде она выглядела совсем тщедушной.

— Я вышла через ризницу. Там есть дверь — она выходит с задней стороны… Через кладбище мне ближе до дому… Тогда-то я ее и увидела…

Она смотрела на кур, разгребавших подле крыльца землю. Наверное, вспоминала страх и усталость того вечера, долгожданный приезд жандармов, хождения по кладбищу, лучи электрических фонарей, ощупывающие землю, и гораздо позже мужа погибшей, прижимавшего к губам платок…

— Невесело вам было, — сказал Флавьер.

— Еще бы. Ведь жандармы паслись у нас с неделю. Им все казалось, будто бедняжку столкнули…

— Столкнули?.. Но почему?

— Потому что днем в Сайи люди видели в машине мужчину и женщину они ехали сюда.

Флавьер закурил сигарету. Вот оно что! Очевидцы приняли его за мужа. И это заблуждение в конечном счете привело Жевиня к гибели.

Какой смысл опровергать это теперь, объяснять старухе, что тот мужчина был вовсе не Жевинь, что все это лишь чудовищная ошибка? Эта история никого больше не интересует. Он осушил свой стакан, поискал взглядом, чего бы еще купить, но не увидел ничего, кроме метел, веников и мотков бечевки.

— Спасибо за водку, — пробормотал он.

— Не за что, — ответила старуха.

Он вышел, отшвырнул сигарету, вызвавшую у него кашель. У церкви он в нерешительности остановился. Может, напоследок побыть у алтаря, где молилась она? А молитва оказалась напрасной: Мадлен растворилась в пространстве! Он подумал о христианской догме воскрешения. Каким образом в день Страшного суда сможет возродиться тело Мадлен, распавшееся на молекулы и атомы?

«Прощай, Мадлен», — прошептал он, созерцая крест, вокруг которого с карканьем летали вороны.

— Возвращаемся, хозяин? — спросил шофер.

— Да, возвращаемся.

При виде удалявшейся в заднем стекле колокольни у него возникла уверенность, что вот так же отступает и прошлое, навеки исчезает за поворотом дороги. Он закрыл глаза и продремал весь путь до Парижа.

Тем не менее днем он поехал к доктору Баллару и выложил ему свою историю как на исповеди, не упомянув лишь фамилии Жевиня и не уточнив юридических аспектов драмы. Он больше не мог носить это в себе. Во время своего рассказа он чуть не расплакался.

— По существу, вы все еще пытаетесь ее найти, — заключил психиатр. — Вы отказываетесь смириться с мыслью, что она умерла.

— Не совсем так, — запротестовал Флавьер. — Она, конечно, умерла. Я уверен в этом. Однако я думаю… вам это покажется вздором… но я думаю о ее бабке, Полине Лажерлак… В общем, вы понимаете, что я хочу сказать… обе они — это, по сути, одна и та же женщина.

— Другими словами, эта женщина, Мадлен, один раз уже умирала. Я правильно вас понял? Вы в это верите?

— Это не вера, доктор. Я просто знаю то, что слышал и видел…

— Короче говоря, вы полагаете, что Мадлен способна возродиться вновь, поскольку однажды она уже преодолела смерть?

— Раз уж вы сами представляете дело таким образом…

— Конечно, у вас в сознании все это выражено более туманно. Инстинктивно вы стремитесь избегать точных формулировок… Прилягте, пожалуйста, на кушетку.

Доктор долго проверял рефлексы, недовольно хмурясь.

— Вы и раньше пили?

— Нет. Я начал в Дакаре, постепенно привык.

— Наркотиков не употребляли?

— Нет, никогда.

— Вы действительно хотите вылечиться?

— Конечно, — пробормотал Флавьер.

— Тогда вот что: не пить. Забыть эту женщину. Мысленно твердить себе, что она действительно умерла, что умирают только один раз и навсегда. Слышите: навсегда… Хотите ли вы этого по-настоящему?

— Да.

— Тогда прочь колебания. Я передам с вами письмо своему другу, который заведует психиатрической лечебницей под Ниццей.

— Меня в ней не запрут?

— Да нет же. Вы не до такой степени больны. Я направляю вас туда из-за климата. Колониальные жители вроде вас нуждаются в южном солнце. У вас есть деньги?

— Да.

— Предупреждаю вас, времени потребуется немало.

— Я пробуду там столько, сколько понадобится.

— Ну и прекрасно.

Флавьер сел: ноги уже не держали его. Все последующее осталось за пределами его внимания. В голове билась одна мысль: «Выздороветь… Выздороветь…» Он казнил себя за то, что полюбил Мадлен, будто сама любовь таила в себе угрозу. Эх, начать бы жизнь сначала, встретить другую женщину, стать таким, как все, Господи!.. Доктор тем временем продолжал забрасывать его советами. Флавьер со всем соглашался, обещал неукоснительно выполнять все предписания. Да, он уедет сегодня же… да… да… бросит пить… Да, он отложит все дела, будет отдыхать… да… да…

— Хотите, я вызову такси? — предложила сестра.

— Нет, спасибо, я лучше пройдусь.

Он зашел в транспортное агентство. Объявление над окошком кассы возвещало, что на неделю вперед билеты на все поезда распроданы. Несколько лишних купюр — и Флавьер стал обладателем билета на поезд, уходящий сегодня же вечером. Уладив свои дела в банке, он отправился бродить по городу, который успел стать ему чужим. Поезд уходил в девять вечера. Поужинает он в отеле. Предстояло как-то убить четыре часа. Флавьер зашел в кинотеатр. Название картины его не интересовало. Главное — забыть визит к Баллару, его вопросы. До сих пор Флавьер никогда всерьез не думал о том, что может сойти с ума. Теперь же ему было по-настоящему страшно, взмокла спина, тянуло выпить. В нем вновь всколыхнулось омерзение к самому себе.

Под бравурную музыку на экране пошли титры хроники. «Приезд генерала де Голля в Марсель». Мундиры, знамена, штыки, толпа, с трудом удерживаемая на тротуаре. Лица крупным планом, разинутые в беззвучном крике рты. Какой-то толстяк размахивает шляпой. Вот к камере медленно обернулась женщина: очень светлые глаза, удлиненное лицо, напоминающее один из портретов Лоуренса. Толпа заслонила ее, но Флавьер успел ее узнать. Привстав, он с дико искаженным лицом подался к экрану.

— Садись! — заорали на него сзади. — Да сядь же!

Ошеломленный, едва сдерживая рвущийся из груди крик, он схватился за ворот. И ничего не понимая, тупо взирал на взлетающие в воздух кепки, приветственные жесты, блеск труб. Чья-то грубая рука вынудила его сесть.