Рассказы.

Псевдо.

К последней субботе января Толли Маар чертовски устал. Просыпаться было трудно.

Вся жизнь Толли пропиталась обыденной повседневностью, надоевшей суетой и невольной досадой на то, что жена не понимала его. Он не мог написать за несколько часов сносный пейзаж акварелью. Он не мог сочинить хотя бы детскую песенку. Он не мог придумать даже элементарное четверостишие к празднику. Он мог запросто сходить в универсам за продуктами. Он мог вовремя сдать белье в стирку. Он мог кое-как произвести уборку в квартире. Зато все свои свободные вечера проводил в комнате-коллекции, где хранились десятки, а то и сотни всевозможных часов разных времен, стран и народов.

Его жену звали Йулла Лас-Маар. Длинные светлые волосы, зеркальные глаза, полноватые ноги… В общем-то, она нравилась Толли. Она могла часами просиживать у настенного телевизора. Она могла без труда приготовить вкусный и питательный обед. Она могла с интересом просмотреть все пьесы сезона в драматическом театре. Она не могла заставить себя продолжать учебу после двенадцатилетки. Она не могла появиться на работе, не зайдя перед этим в парикмахерскую высшего класса. Она не могла терпеть комнатуколлекцию с ее, как считала Йулла, никому не нужными дурацкими часами. «Бух, бух, бух…».

Все-таки трудно просыпаться рано!

«Неужели уже утро? — дремал Толли. — Опять не выспался. Наверняка не больше восьми, а уже кого-то вынесло. Ну и паразит! Даже в выходной нельзя отдохнуть! И кто эти ковры придумал? Рассадники пыли».

— Толли, слышишь? — спросила жена. От нее еще пахло сном. — Люди уже ковры выбивают. А ты еще в постели.

— Доброе утро! — Толли повернулся на другой бок.

— Почему бы и тебе не выбить ковер?

— Вот те на! Мы ж недавно выбивали!

— Ну и что? Сам знаешь, сколько пыли в январе!

— Посмотри на часы… — начал было Толли.

— Сколько можно на них смотреть! Как они надоели! — Йулла бойко стянула с него одеяло.

— Только идиоты в такую рань выбивают ковры! — разозлился Толли. Ему ужасно не хотелось вставать. — Сначала надо хотя бы позавтракать…

— Вот пока я приготовлю завтрак, ты и выбей ковер, — настаивала жена.

— Сегодня… я его… выбивать не буду. В другой раз.

— Опять займешься своими пыльными часами? Да пропади они пропадом! — она набросила на плечи халат.

— У меня такое хобби. А у тебя вообще никакого!

— Так ты пойдешь или нет? — она уже не скрывала своего раздражения.

— Я же сказал, что нет. Еще будет время, — Толли с головой закутался в одеяло. — Я не выспался, — пробурчал он.

— Ладно! Завтрак приготовишь сам. А я выбью ковер. Пусть все видят, какой у меня муж! — психанула Йулла.

Толли промолчал. Ему хотелось спать. И дался же ей этот ковер! Он услышал, как захлопнулась дверь. «Бух, бух, бух…».

Йулла Лас-Маар со злостью включила полуавтоматическую выбивалку и теперь двигала ею то вдоль, то поперек.

Январь действительно был слишком пыльным. Медленно всплывало утреннее солнце. Его лучи, словно острые лезвия, рассекали просторное небо. На серебристых узорах ковра играли разноцветные блики.

Внезапно Йулла заметила мелькнувшую рядом человеческую тень. Она обернулась в надежде, что Толли все-таки пришел. Но никого не было.

«Бух, бух, бух…».

«Наверное, достаточно», — наконец решила Йулла, выключая выбивалку. И в этот момент она почувствовала чью-то крепкую руку, которая выхватила полуавтомат стремительно и ловко. Йулла и опомниться не успела, как выбивалка снова застучала по ковру. Опять повалила пыль. И откуда она только бралась?

Удивительное дело! Казалось, выбивалка сама двигалась, создавая вокруг себя облако пыли. Облако шевелилось, уплотнялось, постепенно превращаясь из аморфной массы в нечто цельное, темное, густое. Буквально в считанные минуты вся эта масса приняла узнаваемую форму…

В ужасе Йулла заметила, как нечто, похожее на человека, повернулось к ней, продолжая энергично водить выбивалкой по ковру и с жадностью впитывая пыль.

— Не бойтесь меня, — ровным голосом проговорило создание, шевеля черными губами. В его глазницах затаилась пустота. — Меня зовут Псевдо. Это мой ковер. Я в нем жил всегда, но прежде никак не мог собраться. Спасибо вам, Йулла. Я ваш должник. Как здесь мало пыли! Так трудно стать настоящим! Но я обязательно им стану. Между прочим, вы не забыли номер нашей квартиры?

— Девяносто три, — выдавила пораженная Йулла. В голове у нее все смешалось.

— Вот и отлично. Я бы помог вам отнести ковер, но у меня пока не хватает сил. До встречи, — и он вручил ей выбивалку.

Затем, медленно раскручиваясь, Псевдо оторвался от земли и в мгновение ока исчез в форточке одного из окон девяносто третьей квартиры.

Йулла все еще стояла на том же месте, с трудом соображая, что все-таки произошло.

«А как же Толли? Это ужасно!» — опомнилась Йулла и, скрутив ковер, поспешила домой.

В квартире было тихо. Толли спал. Везде царил удивительный порядок, чистота радовала глаз. Не похоже на то, что Толли успел так быстро все прибрать.

— Толли! Проснись, пожалуйста! — жена нервно трясла его за плечо.

Муж сел на кровати, лениво протирая глаза.

— Когда же ты успел все сделать? — спросила она, все еще держа выбивалку в правой руке.

— Издеваешься? Ведь ковер ты выбивала! Я спал. И пожалуйста, положи на место выбивалку.

— Так не ты прибрал в квартире?

— Не-ет!

— Так ты спал?

— Конечно!

— Боже мой! Просто невероятно!

— Что случилось?

— Сама не знаю… Нет, знаю. Это не ты. Все-таки он. Псевдо.

— Что за чушь ты несешь?

— Куда же он мог деться? — продолжала она, не слушая мужа.

— Кто? — не понимал Толли.

— Кто?

— Да, кто…

— Ну конечно, Псевдо… Трудно в это поверить… Смотри, как все кругом чисто, ни пылинки. — Йулла почему-то даже расстроилась.

Толли смотрел на нее во все глаза. Ему уже хотелось сказать: «Вот что значит не выспаться даже в выходные», но тут в комнате-коллекции что-то щелкнуло.

— Мне кажется… — начала жена.

— Вечно тебе кажется! — перебил ее Толли.

— У тебя в комнате…

— У меня в комнате уникальная коллекция! Толли подошел к дверям и распахнул их. Он остолбенел.

Какой-то мужчина спокойно и неторопливо снимал со стены старинные часы. Это были изумительной красоты часы, правда, с ненадежным механизмом, но таких по «Каталогу антиквара» насчитывалось только пять. Они были настолько ветхими, что даже Толли лишь иногда осмеливался брать их в руки. Поэтому он с ужасом наблюдал за действиями постороннего, боялся помешать ему, почти не надеясь на то, что часы останутся невредимы.

Незнакомец аккуратно поставил часы на стол и, вытянув губы трубочкой, со всех сторон высосал пыль из раскрытого корпуса. Потом, закончив дело, осторожно закрыл их и повесил на то же место.

У Толли потемнело в глазах.

Тем временем неизвестный медленно обернулся и с довольной улыбкой на темном лице проговорил:

— Доброе утро!

Толли даже не нашелся что ответить. Незнакомец продолжил:

— Вы знаете, я и не подозревал, что у меня внутри сформируется такой мощный компрессор.

— Что-о?.. — только и смог выдавить Толли.

— Теперь я могу всасывать пыль ртом. Это истинное удовольствие! Мозг наслаждается, а тело отдыхает! И главное, я смогу носить одежду. Как все люди. Кстати, вам тоже не мешает одеться. Неприлично с самого утра стоять в нижнем белье перед дамой!

Толли словно проглотил язык. Он растерянно посмотрел на жену.

— Действительно, Толли. Хоть бы пижаму одел! — почему-то поддакнула Йулла.

И Толли прорвало:

— Что это за дела такие? Я еще и проснуться не успел, а в доме какой-то посторонний мужчина! Откуда он взялся?

— Я же говорила, что это он, Псевдо!

— Какой еще псевдо?

— Он так назвался!

— Как?

— Псевдо! Это его имя.

— Так вы знакомы?

— Толли, ну пойми же: мы не можем быть знакомы! Он только сейчас образовался из пыли.

— И это все, что ты можешь мне сказать? — спросил муж, не веря ее словам.

— Я не знаю, как это получилось, но Псевдо всегда был в нашем ковре. Он так сказал.

— Да-да, это мой ковер, мой! — вмешался Псевдо.

— Уже и ковер его, — проговорил Толли, подозревая какой-то подвох.

— Присмотрись к нему внимательнее, — внезапно осенило Йуллу Лас-Маар. — Ведь он ненастоящий! Он сам мне говорил!

Толли недоверчиво посмотрел на незнакомца. Сероватое лицо, грязные руки, бездумные глаза. Что-то мутное было в этом субъекте. Он явно не нравился Толли.

— Да. Я еще не настоящий. Но выгляжу уже лучше, чем вначале! — гордо произнес Псевдо.

— Зачем он здесь? В моей комнате! — повысил голос Толли, раздражаясь все больше.

— Я сама не понимаю, как это могло произойти. Ума не приложу, — оправдывалась жена.

— Очень просто, — вежливо обратился незнакомец к Йулле. — Нужен совершенно безветренный солнечный день, желательно утро, механическая выбивалка любого типа, двор, подобный вашему, и именно то нетерпеливое настроение, с которым вы умудрились выполнить неповторимую комбинацию ударов, создав необходимое электромагнитное поле наэлектризованным ковром. Ну, а ковер… Он всегда был моим.

— Чепуха! — вырвалось у Толли.

— Зачем так обманывать себя? А разумная жизнь каким образом возникла? Вы знаете?

— Дело ясное, — выкрутился Толли и поморщился.

— Никто не знает, как природа здесь распорядилась. Поэтому нельзя не верить в невероятное. Нужно допускать хотя бы ничтожную возможность любого, казалось бы, фантастического события, и вы станете умнее. Ни во что не верят в основном люди недалекие.

Толли, как любой человек, не считал себя ограниченным. Незнакомец же подавлял его. С этой секунды Толли Маар возненавидел непрошеного гостя. Никому не понравится, если кто-то показывает, что он умнее.

— Пусть он и не настоящий, но это мужчина, Йулла! Ведь ты не станешь утверждать, что это женщина? — с издевкой набросился Толли на жену.

— При чем здесь я? Пошел бы сам выбивать, может, была бы женщина, — возмущенно охладила она мужа. — Я вообще не знаю, какого он пола…

— Не надо сомневаться, — вмешался Псевдо. — В ковре был только я один. Я мужчина, — заносчиво добавил он.

— Тебя никто не спрашивает! — взорвался Толли. Лицо его налилось кровью. — Убирайся отсюда вон! Вон отсюда!

— Не надо так кричать и горячиться… — начал было Псевдо.

— Я не нуждаюсь в твоих дурацких советах. Вон!.. — заорал Толли.

— Как это — «вон»? — возразил Псевдо. — Я прожил в этой квартире столько лет, а теперь вдруг «вон»…

— Я вижу, парень, ты ничего не понял, — Толли уже рассвирепел. — Так я тебе сейчас объясню. Говоришь, из пыли получился? Что-то я не встречал подобных мужчин. Знаешь, кто ты? Грязь ты припыленная! Гадость мерзкая! Пакость, ничего не значащая! Сейчас ты у меня все поймешь!

Толли изготовился, заиграл натренированной мускулатурой и с криком бросился на незнакомца.

— Мадам… — успел вымолвить Псевдо как раз в тот момент, когда левая рука Толли в мощном ударе начала медленно утопать в пыльном теле. Свой коронный удар правой в переносицу Толли нанести не успел. Почувствовав неладное, он с трудом, но решительно вырвал свою руку. Молниеносно Толли принял оборонительную стойку и, чтобы сбить противника с толку, неожиданно нанес сильнейший удар правой ногой в горло чужака. Ощущение у него было такое, словно он рубанул по воздуху. Он промахнулся. Удар, еще удар! Стойка. Опять удар! Снова мимо. Все мимо. Стойка. Невероятно!

Йулла с удивлением смотрела, как Псевдо ловко и уверенно, с достоинством парировал удары Толли. Вернее, легко уклонялся от них. Казалось, для этого ему не требовалось никаких усилий.

Псевдо был терпелив и благороден, как истинный мужчина. Толли рядом с ним выглядел мальчишкой.

— Не делайте этого больше, Толли. Никогда, — спокойно сказал Псевдо. — Меня… М-м-м-м… почти невозможно победить.

Теперь Толли все равно не смог бы его ударить. Это становилось очевидным. Он весь кипел, но здравый смысл уже возобладал над эмоциями. Да, таким образом ему с незнакомцем не справиться!

Тем временем этот тип, нагло улыбнувшись Йулле, умчался на кухню. Толли бросился за ним, но того и след простыл. Толли в недоумении уставился на решетку вентиляции. Ему показалось, будто оттуда на него кто-то смотрит.

«Ууу, гадость! Еще и наблюдает!» — подумал Толли.

— Я этого так не оставлю, — произнес он громко, чтобы незнакомец услышал. — Где ярлык от этого ковра? — он уже кричал. — Кто его сделал? Вот накатаю жалобу — как миленькие примчатся и покончат с этим поганым пылеглотом!

Он быстро разыскал коробку из-под печенья, в которой хранились всякие памятки, инструкции и паспорта.

Долго рыться не пришлось. Вот он, желтый ярлык с красной полосой по диагонали.

В нем было все что надо. Номер и адрес магазина. Способы чистки ковра. Его размеры. Другие сведения. Даже какое-то примечание. Оно было набрано до безобразия мелким шрифтом. Нонпарелью.

Толли стал его внимательно читать, еле-еле разбирая знаки и с трудом составляя слова в предложения:

«Данный ковер выпускается двух типов. Первый — простой (ярлык без полосы). Второй — экспериментальный (ярлык с красной полосой по диагонали). Ковры второго типа прошли специальную обработку. При эксплуатации их запрещается выбивать механическим способом. Ковер необходимо чистить обыкновенным пылесосом. За последствия, возникшие в результате неправильного пользования ковром и нарушения настоящей инструкции, фирма-изготовитель и торгующая организация ответственности не несут».

— Вот тебе и последствия! — пробубнил Толли.

— Что? — не поняла жена.

— Они, видите ли, не несут ответственности, — негодовал муж. — Покупателей необходимо предупреждать заранее, а они, понимаете, строчат микроскопическими буквами эти примечания…

Он с отвращением посмотрел на яркую красную полосу вдоль ярлыка. Ему было не до шуток.

«И надо же такому случиться! — подумал Толли. — Совсем недавно выбивал этот ковер, и все было в порядке! Чушь какая-то! Инструкция инструкцией, но при чем здесь чумазый? И вообще, кто он такой? Что ему нужно?».

— Какой ты молодец, Толли! Ловко ты с ним расправился! — как-то неискренне сказала жена. — А куда он делся?

И вдруг из вентиляционного отверстия с шумом прямо на пол спрыгнул Псевдо. На нем был костюм с иголочки, такой же темный пуловер, блестящие черные ботинки, и вообще, его было не узнать. Совсем как настоящий человек. Только кожа у него оставалась слегка серой.

— Мадам, вы меня звали? — вежливо спросил Псевдо. Толли он словно не замечал. Вероятно, ему не хотелось этого.

— Не знаю, — покраснела Йулла. Толли скомкал ярлык и бросил его в угол:

— А я знаю! Кому ты нужен здесь?

— Естественно, не вам, — едко заметил Псевдо. — Вы мне не нравитесь. Мне нравится ваша жена.

Видимо, Псевдо ни на минуту не забывал, что своим появлением на свет он обязан Йулле.

Йулла окончательно растерялась. Неожиданное откровение сразило ее. Толли, в свою очередь, пожалел о том, что редко говорил жене подобные слова.

— Сейчас от тебя мокрое место останется! — вскричал он, хотя сам в это уже мало верил.

— Мокрое место? — испуганно попятился Псевдо-Пыльный. — Да меня… Да я… Меня невозможно победить. Невозможно! И вообще, не пытайтесь от меня избавиться. Напрасная трата сил. Ничто вам не поможет. Да и никто вам не поверит. Слышите? Никто! Разве можно кого-нибудь убедить, что в мире существует такое?.. Зря тратите силы, — повторил Псевдо уже совсем уверенно. Он быстро овладел собой. — Мой вам совет: не выставляйтесь дураком. Никто вам не поможет. Да и к чему так суетиться? Даже если вы сюда кого-нибудь приведете, все окажется бесполезным. Найти меня невозможно. Я спрячусь где угодно. Где мне угодно, — уточнил Псевдо.

Толли ничуть не сожалел о том, что дал возможность испугавшемуся Пыльному выговориться до конца. Он знал теперь много интересного. И он понял, что просто так от этого чумазого ему не избавиться.

И тут его осенило.

Толли быстро схватил со стола кувшин с молоком и, не раздумывая, выплеснул содержимое на Псевдо. Тот ловко увернулся, правда, не успев убрать правую ногу. Брюки мгновенно сморщились, прилипли к телу. Что-то произошло… Внезапно Толли догадался: нога у Псевдо просто-напросто отсырела.

Пыльный с трудом оторвал ее от пола. Гримаса боли исказила его лицо. И не успел Толли облить его снова, как Пыльный уже исчез в вентиляционном отверстии.

— А ты знаешь, — неожиданно сказала Йулла, — все это очень забавно. Толли, неужели и на самом деле этот мужчина будет всегда жить в нашей квартире?

— В своем ли ты уме? — закричал Толли. — Разве это мужчина? Мужчина — из пыли? Да ты, видно, окончательно сошла с ума!

— Ты же не станешь утверждать, что это женщина… — Йулла не осталась в долгу перед мужем.

И с этого дня все в доме пошло по-другому. Сами того не замечая, не отдавая себе отчета, Йулла и Толли мало-помалу свыклись с тем, что в их квартире поселился Псевдо…

В тот вечер Толли задержался на работе позже обычного. Ему не хотелось идти домой, хотя дел было невпроворот: чтобы как-то отвлечься от постоянно преследовавших его мыслей о Пыльном, Толли затеял в ванной ремонт. Жена давно просила его об этом. Она просто мечтала видеть ванную комнату в кафеле.

Уже подходя к дверям своей квартиры, Толли услышал доносившиеся оттуда оживленные голоса, звонкий смех, веселую музыку. Красивый мужской баритон что-то без умолку говорил, говорил, говорил… Временами его перебивали рассыпчатые колокольчики голоса, который Толли никогда не спутал бы ни с каким другим, — его жены. Пока Толли доставал портмоне, звуки неожиданно смолкли. Он торопливо вставил ключ в замочную скважину, распахнул дверь и быстро вошел в квартиру…

В зале царил полумрак. Телевизор работал. Моложавый комментатор с будто бы отполированным лицом («Пора уже мастера вызывать», — с тоской подумал Толли) нудно и однообразно рассуждал о каком-то невероятном природном явлении: за одну ночь гигантский материк бесследно исчез с лица Земли. Это стало настоящей сенсацией. Но Толли до всего этого не было никакого дела.

В креслах, расположенных поодаль друг от друга, сидели Йулла и… Псевдо. Никто не смеялся, не пел, не веселился…

Увидев Толли, Пыльный сразу же поднялся из кресла и, изящным движением стряхнув несуществующие пылинки с элегантного пиджака, сказал с улыбкой:

— Добрый вечер!..

— Добрый? Так говорите «добрый»? — взорвался Толли, перебивая Пыльного. — Йулла, до каких пор этот… этот будет находиться в моем доме?

Он побагровел от бешенства. Ужасно ломило виски. Сердце стучало, словно старинные часы из комнаты-коллекции, в которой Толли появлялся теперь все реже.

— Чем кричать зря, лучше приходил бы пораньше с работы. Сколько можно заниматься этим ремонтом! — упрекнула его Йулла.

Толли с раздражением отметил, что в прежние времена в подобных случаях жена относилась к нему с пониманием.

Неужели паршивец Псевдо так на нее влияет? «А может, — мелькнула у Толли страшная догадка, — Пыльный исполняет все ее прихоти и удовлетворяет… э-э-э… любые ее капризы?».

— Впрочем, я ни в чем тебя не упрекаю. И даже понимаю, — сказала Йулла, мило улыбаясь и поправляя и без того безукоризненную прическу.

«Интересно, когда она успела сходить в парикмахерскую? Или же… это опять… Пыльный-Псевдо расстарался? Может быть, он не только парикмахер, но и на психику способен влиять?».

— Я тоже, — вставил Псевдо.

«А-а-а, пропади все пропадом, — устало подумал Толли. — Ну и черт с ним, с этим Псевдо. Чихать я на него хотел. Все равно он не человек. Из пыли. Из обыкновенной пыли… Сейчас бы поужинать…».

— Ужин на столе! — распорядился Псевдо, уже оказавшись на кухне.

Толли метнулся туда, отнюдь не испытывая расположения к этому нахалу, а злорадно предвкушая удовольствие, с которым он запустит в Псевдо тарелку с супом, хотя это теперь не могло дать ожидаемого эффекта. Но… Но того и след простыл. Вероятно, как обычно, скрылся в вентиляционном отверстии.

— Гад! — зло сказал Толли. Чувства боролись в нем. — Гад пыльный. Пыловек вездесущий!

— Что ты ворчишь, милый? — на кухню впорхнула Йулла. — Разве суп остыл?

— Суп нормальный, — буркнул муж. Он уже ел. — И пыли в нем не чувствуется.

— Ну что ты! Везде чистота, — с ухмылкой ответила Йулла.

— Надоела мне эта чистота, кругом ни пылинки! — продолжал злиться Толли.

— Ты, может быть, не здоров? Такой вспыльчивый, такой раздраженный…

— Здоров я! — ответил Толли.

— Тогда надеюсь, что, наконец-то, сегодня ты починишь кран в ванной? Коснуться невозможно: чуть тронешь — вода фонтаном бьет! Так и соседей недолго затопить!

— Я же тебе объяснял, что сосед приедет только через две недели. А его жена не знает, куда он положил инструмент. Перекрывается вода — и ладно…

— Хороший хозяин имеет свой комплект ключей, — раздался голос Псевдо.

Толли почти привык к подобным выходкам Пыльного. Тот постоянно совал свой нос во все дела.

«Вот наглец! Так не долго дождаться того, что этот тип станет здесь и краны чинить! Хотя, наверное, не очень-то ему приятно с водой возиться! Правда, иммунитет у него прямо-таки по-бешеному вырабатывается!» — думал Толли.

Ничего такого он допустить не мог. Не хватало, чтобы при живом муже здесь вовсю хозяйничал этот «дамский угодник», который нагло поселился в его доме и никуда не собирается уходить.

Теперь Толли хватался за всякие дела в своей собственной квартире, чтобы утвердиться. Ох, как ему все это надоело!

Толли поймал себя на мысли, что думал о Пыльном как о живом существе, как о человеке и, более того, почти как о любовнике своей жены. Прямо абсурд какой-то! И тем не менее, чувствовал Толли, дело, похоже, обстояло именно так. Если Пыльный не уходит сам, Толли в лепешку разобьется, но заставит его сделать это. Ясно одно: им вдвоем в этой квартире не жить!

Однажды вечером жена спросила у мужа:

— Толли, почему ты совсем не обращаешь внимания на то, что этот тип ухаживает за мной?

— Ну и что? Тебе, наверное, приятно.

— Не мудри. Неужели тебе все равно?

— А тебе?

— Даже интересно, как ты запросто уступаешь ему первенство.

— Он вскружил тебе голову. Очнись!

— Зря ты так думаешь, — Йулле не понравилась реплика Толли. — По-моему, в этом Пыльном все больше проявляется какая-то другая, пока еще не совсем понятная мне сторона.

— Ну, тебе должны быть видны все его стороны.

— Почему это? — вспылила жена. Толли действительно перегнул.

— Потому что он тебя обхаживает, прямо скажем, не теряя времени даром.

— Но ты же знаешь, что я — женщина независимая, и сколько меня не обха…

— Да, да, да. Не надо мне объяснять, что вы, женщины, давно переступили порог зависимости и всякое такое.

— Нет, я действительно такая…

— Смотри, как бы ты позже по-другому не заговорила!

— По-моему, ты не только не понимаешь, куда катишься, но и совершенно не думаешь о наших отношениях.

— Какие еще у нас могут быть отношения? Мы ведь давно женаты!

— А ты думаешь, женился — и все? Зарегистрировал брак — и делу конец?

— Одумайся! До чего ты дошла в своих рассуждениях!

— Ты становишься невыносимым, Толли. Злой, неуравновешенный. Я думаю, пора приспособиться к Пыльному. Он совсем неплохой. Если ты с ним поладишь, то, мне кажется, многое упростится.

— Мне не совсем понятно твое отношение к нему. Похоже, ты привыкла к Пыльному. По-настоящему.

«К ненастоящему — по-настоящему», — подумал Толли.

— А что плохого в том, что Псевдо поселился у нас? — искренне удивилась Йулла. — Если перешагнуть порог неприязни, то не так уж он плох, этот Псевдо.

— Когда я стану настоящим, то вы меня совсем не узнаете. Я буду просто великолепен! — вклинился, как всегда в последнее время, Пыльный.

— Что ни говори, а пользу он уже приносит, причем совершенно бескорыстно, — продолжала Йулла, не обращая на реплику никакого внимания.

— Ты уверена, что это так?

— Неужели ты меня ревнуешь, Толли? — попыталась Йулла снова замкнуть круг.

— Опять двадцать пять! Я не могу ответить тебе на этот вопрос. Да и не хочу.

— Не забывайте: вы мне нравитесь, Йулла. Вы мне очень нравитесь! — снова занахальничал Псевдо.

— Как знаешь, — сказала Йулла мужу. — Но будь хоть немного терпимее к нему!

— Это мое дело!

— Ну, вот и поговорили.

— Не знаю. Разве это разговор? Меня не покидает чувство какого-то постоянного, никому не нужного соперничества с ним…

— Я получаю от этого немалое удовольствие, — перебил Псевдо. — Мы все должны совершенствоваться!

— Так значит, Толли, ты все-таки обратил внимание на то, что Псевдо расположен ко мне?

— Да я об этом давно уже говорю! — радостно ляпнул Пыльный.

— Зря ты мучаешься, Йулла. Все и так очевидно. Просто я не обращаю на Псевдо внимания. Кто он такой?

— Ты просто привык к нашим стабильным отношениям. Тебе что-то кажется — вот ты и злишься. Но подумай: зачем?

— Ерунда! Этот Пыльный мне надоел! Особенно, когда начинает умничать.

— Вот уж не скажи! Наоборот, он заставляет нас постоянно переосмысливать самих себя.

— Разве?

— Неужели ты не хочешь понять?

— Надоело мне все.

— Как — надоело? Может быть, и я тоже тебе надоела?

— При чем тут это?

— Мне кажется, вся история с Пыльным имеет положительный результат. И прежде всего для тебя. Ну, как ты не можешь осознать, что нельзя останавливаться на полпути даже в семейных отношениях? Печать в свидетельстве о браке — одно. Но мы должны постоянно завоевывать друг друга. Для этого нам необходимо все время думать. Думать о том, что мы значим как муж и жена. Что мы готовы дать друг другу.

— Возмутительно, — тихо сказал Толли. — Какой-то нечеловек появляется в доме, лезет во все семейные дела, суется куда не надо безо всякого на то права, а я должен тут выкручиваться из ситуаций, которые он для меня создает, и доказывать своей собственной жене, что я — это я. Поэтому не мы должны стараться, как ты это преподнесла, а на самом деле — только я один. Ты хочешь, чтобы я… один… да? А ты? Опять в стороне? Ловко все у тебя получается!

— У нас, — вставил Пыльный.

— Вот-вот, — не выдержал Толли. — Вы уже как одно целое!

— Тебе все кажется, — ответила Йулла. — Ну, разве можно так обобщать?

— А разве можно сравнивать нас? И вообще, я вижу, что мы не понимаем друг друга. Возможно, я ошибаюсь. Впрочем, время покажет.

— Очень жаль, что все так получается. Видимо, мы еще не готовы…

— Вероятно…

— Кстати, я надеюсь, ты не забыл, что послезавтра мы идем в театр? — резко переменила тему разговора Йулла.

— В театр? Послезавтра?..

— Как же ты можешь…

— Ты понимаешь, как раз на послезавтра мне назначили важную встречу в «Антикваре»! И именно на вечер.

— Опять эти проклятые часы! — воскликнула Йулла. — Нет, это становится просто невыносимым!

— Нехорошо! — вставил Псевдо, подражая Йулле. — Как же так? Значит, жена уже не в счет?

— Заткнись! — крикнул Толли. Это было уже слишком!

— Это уже слишком! — искренне возмутилась Йулла. — Ну и сиди здесь со своими часами. А я и одна могу пойти…

— Зачем же идти одной? А я? Я для чего? — внезапно предложил свои услуги Пыльный.

— С тобой? В театр? С удовольствием! — Толли понял, что эти слова жены предназначались для него. Но что, что он мог поделать? «Антиквар» для него, конечно же, был важнее.

— С таким пропыленным лицом? В театр? Хорошенькое дело! — язвительно изрек Толли.

— Я могу сделать его светлее, — уверенно заявил Псевдо. — Скоро я буду совсем как настоящий, не отличишь…

— И каким же образом?

— В ванной пять мешков белого цемента. Я их нашел. Зачем вам столько?

— Какое тебе дело? Запас беды не чинит, — разозлился Толли Маар.

— Этим цементом можно… всю квартиру… кафелем выложить… и еще мне останется, — от волнения Пыльный начал говорить сбивчиво. Его разве что не трясло. — Пойду… в ванную… Не могу ббо… ббольше…

Псевдо бросился в ванную, а Толли, не теряя времени, — за ним.

— Только полмешка! Не больше! — крикнул Толли, чувствуя свою беспомощность, но жадность брала свое.

— Да мне и кастрюли хватит, — уже спокойнее ответил беспокойный «квартирант».

Толли с удивлением и неприязнью наблюдал за Пыльным. Ничего подобного ему еще не приходилось видеть. А ведь Толли полагал, что он достаточно хорошо изучил своего гостя!

Было непонятно, Псевдо поглощал цемент или наоборот: цемент поглощал Пыльного… Псевдо, раздевшись по пояс, не замечая ничего вокруг, топтался по своей же одежде, и горстями хватая белый цемент, как бы обливался им, купался в нем, втирал его в себя, получая истинное наслаждение. Толли казалось, что Пыльный пребывал в каком-то непонятном экстазе, состоянии эйфории. Несмотря на кажущуюся хаотичность движений, все было подчинено единому внутреннему ритму. Ни одна пылинка не пропадала зря. Воздух был чист. Все, буквально все впитывал Пыльный. Руки его — и это с изумлением отметил Толли Маар — растворялись в цементе, будто снег, опущенный в кипяток. Цемент катастрофически исчезал. Цвет кожи у Пыльного становился все светлее, словно у настоящего человека…

— Все, все! Пора кончать! Сколько можно! Уже достаточно! — заорал Толли, выталкивая Псевдо из ванной.

— Вот оно, настоящее! — задыхался тот. — Хорошо! Честное слово, хорошо! Зачем ему столько цемента? Мне он нужнее. Я бы распорядился им по-другому. Ничего он не понимает, этот Толли. Он вообще не понимает, для чего нужен цемент. Белый цемент. Ну, я еще доберусь до него. Весь использую. Цемент мне еще нужен…

Как-то вечером жена сказала:

— По-моему, Толли, ты уже привык к нашему постояльцу.

— Ты хочешь сказать, к Псевдо? — переспросил Толли, ковыряясь в часах. Изящный футляр он бережно поставил прямо на ковер. Это были те самые часы, которые неделю назад он удачно приобрел в «Антикваре». В ту самую пятницу, когда жена с Пыльным смотрели премьеру спектакля «Парящий прах».

— А ты что, себя считаешь постояльцем?

— Честно говоря, — спокойно произнес он, — теперь трудно понять, кто из нас тут гость. Он или я…

— Интересная точка зрения! Хотя я думаю иначе!

— А мне казалось, ты про меня забыла!

— Нет, Толли. Все не так просто. Ты никогда не понимал меня. Ты вообще женщин не понимаешь. Ведь я же женщина, Толли, слышишь, женщина!

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ты знаешь, мне становится страшно. Мне страшно за нас.

— За нас? — Толли внимательно посмотрел на свою жену. Она действительно о чем-то переживала, была чем-то озабочена. Похоже, она искала у Толли поддержки. Давно он ее такой не видел.

«Что-то случилось», — подумал Толли.

— Не знаю, может быть, и я виновата, — начала Йулла. — Я хотела как лучше, но вижу, что из этого ничего не выходит. Ты твердокож, словно… Словно тебе все безразлично. Я безразлична тебе? Я не нужна тебе? Что же тебе нужно? Кто тебе нужен?

— Да я… Я и сам…

— Не знаю. Ты совсем не замечаешь меня, не помогаешь мне. Думаешь, мне только и надо, чтобы в квартире всегда чисто было? Разве это главное? Подумай обо мне. Подумай о том, что нам нужно.

— Нам? Да я…

— Что ты? Что ты? Ты вот сидишь в своей комнате и ничего не замечаешь. А между тем все зашло так далеко, что больше я не могу это выносить.

— Ты же сама просила, чтобы я был терпимее к Псевдо! Вот я…

— Мало ли о чем я просила! А ты-то, ты сам?.. Где же ты был?

— Я?

— Да, ты. Ты! Ты, Толли. Псевдо ухаживает за мной. И не просто ухаживает. Он прямо-таки преследует меня! А ведь я не этого хотела! Я хотела, чтобы в тебе проснулось чувство ревности! Чтобы ты крепче любил меня! По-настоящему. Так, как в других семьях!

Она расплакалась.

— На надо, перестань, — Толли обнял ее. Потом усадил в кресло.

Йулла вытерла слезы платочком. Щеки у нее были красные. Губы дрожали. Наконец она справилась со своими чувствами и, успокоившись, продолжила:

— Мне трудно. Трудно, как никогда. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что нам делать. Нам с тобой… Все началось с театра. В тот раз, когда мы с этим Псевдо возвратились домой, я пошла спать. И вот, переодеваясь ко сну, как обычно, при свете ночника, я заметила за окном силуэт Псевдо. Представляешь? Он висел в воздухе и подглядывал за мной.

Я не знаю, как ты это расценишь, но вчера вечером, например, он пытался меня обнять. А однажды он меня так схватил в коридоре, что… чуть не стошнило… Он мне противен, Толли. Ты не представляешь, как я его ненавижу! И наконец, сегодня он сделал мне предложение! Он говорит, что теперь, когда он стал настоящим, то справится с тобой в два счета! А ты… Ты сидишь тут как последний болван и ждешь, чтобы я тебе все объяснила!

— Ну и что? Если он стал настоящим, то почему бы тебе действительно не выйти за него замуж? Он же такой правильный, все знает, все умеет! — выпалил Толли Маар.

У Йуллы даже рот приоткрылся от удивления. Так ошибиться в своем собственном муже! В человеке, с которым она столько прожила!

— Ты идиот! — она в отчаянии выбежала из комнаты. Толли отложил часы в сторону. Теперь ему было не до них. Внутри у него все кипело, но он продолжал невозмутимо сидеть в своем кресле.

И вдруг в комнату вошел Псевдо.

— Вы действительно приняли самое правильное, разумное решение, — похвалил он Толли. — Честно говоря, я по-настоящему люблю вашу жену. Кстати, с ней я уже обо всем договорился. Осталось только решить пару пустяковых вопросов.

— О чем тут рассуждать? — спокойно ответил Толли. — Все и так понятно. Забирайте свой ковер — и убирайтесь отсюда. Куда хотите! И вы, и Йулла!

— Ну зачем же такие крайности? — Псевдо, казалось, был искренне удивлен.

— Это не крайности, — возразил Толли Маар. — Таков закон. Не я тебя выбрал — она. А ты — ее…

— Да мы здесь прекрасно уживемся втроем! Мы здесь все поместимся! Квартира большая, планировка хорошая, места хватит! — заулыбался Псевдо.

— Это не так, — настаивал Толли. — Вы должны уйти отсюда. Единственное, что я могу предложить в качестве свадебного подарка — так это цемент. Замечательный белый цемент. Можешь забрать его весь. Теперь он мне не нужен. Не думай, что я пекусь о твоем благе. Ты мне противен, — сказал Толли резко. — Но, может, ты действительно станешь настоящим? И тогда, кто знает, может, мне не будет так неприятно, как теперь.

— Сейчас… Сейчас… Только одну минуту… Только одну… Вы меня совсем не узнаете… Я стану по-настоящему настоящим… Лучшего подарка и быть не могло… — Псевдо бросился в ванную. Он весь дрожал от возбуждения, предвкушая огромное удовольствие. — Она не сможет не полюбить… Она полюбит…

— Безумец! — пробормотал Толли Маар, спокойно выходя в просторный коридор. Он подошел к зеркалу и некоторое время внимательно рассматривал себя, а затем решительно направился к ванной. Пора!

Дверь оказалась заперта. Но это не смутило Толли. Он знал, что делал. Толли Маар уже давно все продумал.

Толли легким и уверенным движением снял дверь с завес, предварительно вытащив из них шплинты.

Весь цемент был в ванне. Он бурлил, словно в нем скрывалась какая-то неведомая сила. Толли не ошибся: Псевдо не смог устоять перед искушением и теперь целиком, с головой, как был — в костюме — барахтался в этом цементе, проникая сквозь него, наслаждаясь им, растворяясь в нем в слепом исступлении.

Не раздумывая, Толли резко сорвал испорченный кран. Вода хлынула бурным потоком. Еще мгновение — и Толли, высыпав из мешка заготовленный заранее песок, толстенной палкой принялся с безумием размешивать жижу. Затем резко отвел неисправный кран в сторону. Теперь Толли по щиколотку стоял в воде, что, впрочем, его ничуть не смущало. Как не смущали его нечеловеческие крики и вопли Псевдо, в ужасе пытавшегося выбраться из ванны: тот не желал быть заживо погребенным, замурованным навечно в бетон, стать памятником самому себе. Но несмотря на все попытки Псевдо освободиться, ему удалось только приподнять тело над поверхностью твердеющего раствора на одну треть. Даже свои руки Пыльный не смог вытащить. Все его лицо превратилось в сплошную твердеющую маску. Наконец он застыл. Раствор окаменел. Не зря Толли добавил в цемент сухой отвердитель.

Только теперь он отступил назад и увидел стоявшую в дверях Йуллу. Лицо ее было спокойным.

На всю квартиру гремел телевизор. Под ногами хлюпало. В центре коридора прямо за Йуллой плавал легкий футляр от новых часов. Произошло почти наводнение. Толли осмотрелся, а потом плотно закрутил вентиль водопровода. Разумеется, тише не стало. Оглушало вечернее телешоу. Йулла по-прежнему молчала. Толли забрался на край ванны и достал с верхней полки совершенно новенький смеситель. Комплект специальных сантехнических ключей лежал в углу под ванной, рядом с электронасосом. Толли шагнул прямо в воду и нагнулся за ключами.

«Что ж это я, — вдруг подумал он, снова взглянув на насос, — кругом вода, просто море воды, а я надумал краны менять…».

— Толли! Он так кричал, так орал, что мне пришлось включить телевизор на полную громкость, — заговорила Йулла.

— Я тебя ни в чем не виню. Он сам во всем виноват, — ответил Толли, протягивая ей вилку для подключения электронасоса и соображая, как лучше разложить шланги.

Вдруг музыка резко оборвалась, и раздался позывной телезаставки «Экспресс-информация».

— Дорогие телезрители, — громыхнуло из телевизора. — Сразу к делу, друзья. Только что мы получили очередное экстренное сообщение. Победа, друзья! Большая, так нам всем необходимая победа достигнута в области преобразования и укрепления жизни нашей планеты. Вы хорошо знаете, как много заботы и внимания все мы уделяем созданию и сохранению морально устойчивой и физически здоровой семьи. Эта проблема стала особенно актуальна в нашем столетии, столетии полной эмансипации женщин. Все мы давно привыкли наши успехи связывать с основанным на научном предвидении, небывалом по своим технологическим масштабам и рассчитанным на долгие годы планом продвижения вперед. Друзья, всего лишь несколько минут назад завершился тщательно продуманный эксперимент. Многие трудились над разработкой методики, ее внедрением и оценкой возможных последствий. Привлекалось большое число самых различных специалистов науки и техники. Правда, как в любом масштабном мероприятии, в процессе эксперимента не обошлось и без некоторых издержек. Прежде всего психологического порядка. Не к каждой семье удалось оптимально подобрать вид и степень воздействия. Но цель, благороднейшая цель, которую все мы ставили перед собой, достигнута. И вот теперь, друзья, спешу сообщить, что Высший Статистический Институт провел доскональный подсчет всех официально зарегистрированных браков и рассчитал вероятность их расторжения. Результат потрясающий! Ближайшие 25 лет у нас не будет ни одного развода. А это значит, что все молодые пары встретят свою серебряную свадьбу. Телевидение поздравляет всех счастливых молодоженов. С победой, друзья!

Шоу взорвалось многоцветной и многозвучной пара-мозаикой. Толли и Йулла многозначительно переглянулись.

— А вот на Земле все совсем по-другому. Не так, как здесь. Лучше. Может, нам следует полететь туда? — Йулла заглянула мужу в глаза. И, не получив ответа, добавила: — Ты знаешь, Толли, я вспомнила! Тогда во дворе, когда я выбивала ковер, ведь сначала появилась человеческая тень, а потом уже тот образовался из пыли. Точно. И окно он сразу нашел.

— Эксперимент, значит… — перебил ее Толли. — Хорошенькое дело. 25 лет без разводов! Если действительно будет так, то… То твои идеи о переосмыслении себя и друг друга как главной основы семьи летят к черту. Зачем задумываться и мучиться, если всем уже прописана серебряная свадьба? Это, пожалуй, похлестче печати в брачном свидетельстве…

— Неужели так все и будет? — удивилась Йулла.

— Представляешь? 25 лет! Показатель просто ошеломляющий!.. А воды-то, воды! — вдруг вскричал Толли. — Теперь ванну точно менять придется!

Они бросились в ванную.

— Толли, смотри! — выкрикнула Йулла.

На высыхающем лице-камне бывшего Псевдо образовался небольшой вращающийся пылевой волчок, который стремительно поднялся в воздух и исчез в вентиляционном отверстии.

Призрак времени.

Дежурный, как обычно, вежливо поздоровался с Лацци и передал ему контрольный пакет воскресных шифров помещений института. Лацци слегка волновался, но дежурный ничего не заметил. И вообще, Лацци показалось, что он где-то видел этого человека. Возможно, здесь, в институте.

Его вдруг осенило: конечно, здесь. Ведь все научные сотрудники постоянно дежурят по графику. Когда-то он и сам дежурил, чтобы заниматься своим делом почаще. Позже он добился разрешения работать без выходных.

Лацци расписался в Журнале Ответственности и неторопливо направился в зал своей лаборатории. По пути у него возникло ощущение чего-то необычного в сегодняшнем дне. Конечно же, такой день трудно было считать обычным. Он являлся чуть ли не итогом всей его жизни.

Лацци почему-то казалось, что он уже когда-то шел точно также, как сейчас: не вчера, не позавчера, а давным-давно.

— Чушь какая-то! Давно — это когда же? — произнес он вслух.

Но он не знал этого. Десять, пятнадцать или двадцать лет… Нет, вздор! Лацци не помнил такого. Значит, лет сорок или пятьдесят. Не меньше. Опять ерунда! Ведь тогда он не работал здесь. Шалят нервы. Как всегда, не к месту.

— Та-ак, — протянул Лацци. — Этого еще не хватало! Ему надо было по-быстрому и незаметно переправить к себе в лабораторию два эталонных контейнера сжатого пространства. Они были просто необходимы ему для удачного завершения эксперимента. Это количество пространства давал окончательный расчет преобразования времени.

Контейнеры находились в лаборатории материальной Вселенной. «Интересно, — подумал Лацци, — почему она так называется? Неужели есть нематериальные вселенные? Хотя всякое бывает».

Лацци делал свое дело, и ему было, в общем-то, не до названий. Но все-таки, как-то страшновато. Он не мог предвидеть последствий обращения времени. Было страшно не за кого-то вообще, а прежде всего за себя. Вдруг он не найдет то, что ищет. Вдруг опять пропустит. Он никогда не думал всерьез о том, чем это может кончиться. Лацци настолько верил в себя, что исключал неудачу. Однако, если что-то не удастся, то его непременно найдут, и тогда все узнают правду: что он, Лацци, перевернул время…

Впрочем, об этом лучше не думать. Он обязательно добьется своего.

Но неизвестность настораживала его. Он никогда раньше не испытывал подобного чувства. Однако отказаться от эксперимента казалось еще страшнее. Это означало бы, что все зря. Вся жизнь впустую. Тем не менее он верил, что сможет заново прожить свою жизнь. Эта мысль не раз приходила Лацци на ум: прожить еще раз, а потом вновь вернуться и опять прожить. Опять, опять и снова опять. С ума можно сойти! Похоже на вечность…

Но почему Лацци решил, что резервные компоненты сжатого пространства находятся в эталонных контейнерах, к тому же именно в этой лаборатории?

Лацци не спеша переправил контейнеры к себе, в центральный зал. Он хорошо знал, что никогда прежде не заходил сюда, но отлично помнил: контейнеры находятся именно здесь. Это настораживало. Невозможно помнить то, чего никогда не было. Да. Но сейчас не до выяснения этих причин, дурацких противоречий. Главной была цель. Результат.

В центральном зале оказался тот самый дежурный. Лацци взглянул на него в недоумении. Правилами не запрещалось, чтобы дежурный время от времени осматривал хотя бы залы-полушарии.

— Что-нибудь случилось? — спросил Лацци у дежурного, полагая, что тот — не помеха ему в деле.

— Необходимо, чтобы вы оформили накладную на два объема сжатого пространства. Ведь у вас нет даже заявки на эти компоненты!

Лацци не ожидал подобного. Оказывается, дежурный слишком добросовестно нес свою службу, только и всего.

— Конечно, оформим, — ответил Лацци. — Надеюсь, бумаги у вас с собой?

Он решил не спорить со столь требовательным дежурным. Тем на менее ему совершенно не хотелось, чтобы кто-то знал: именно он в воскресенье использовал резервное сжатое пространство. Это было его какое-то внутреннее стремление — оставаться всегда и во всем незамеченным.

— Вы будете работать, как всегда, без ассистентов? — поинтересовался дежурный, пока Лацци подписывал документы.

— Конечно, — Лацци заметил, что дежурный взглядом ищет место, чтобы присесть: он, видимо, не собирался уходить. Это тоже не запрещалось, хотя и не поощрялось.

— Если вы хотите присутствовать при эксперименте, то лучшего места, чем под куполом, вам не найти, — предложил Лацци дежурному. Он чувствовал, что лучше не спорить с ним.

— Благодарю, но, по-моему, это не имеет особого значения.

— Откровенно говоря, да, — усмехнулся Лацци, а сам подумал: «Интересный парень! Ну прямо как я в молодые годы. О чем же он потом будет рассказывать, когда все перевернется? Вернее, возвратится. А ведь он так молод, что явно не будет существовать в том новом, точнее, старом мире!».

— Знаете что? Вы не стесняйтесь, пожалуйста. Если надо помочь, то я готов, — несколько неожиданно предложил дежурный.

— Мечтаете стать ученым? — съязвил Лацци.

— В этом учреждении даже уборщица похожа на доктора наук, — отшутился дежурный и, как показалось Лацци, не совсем удачно.

— Хорошо, я постараюсь найти для вас достойное занятие, — с иронией ответил Лацци. Ему понравилась сама идея использовать подставное лицо. Предчувствие ответственности не покидало его. Только теперь, перед фактом осуществления задуманного, он вдруг всем своим нутром ощутил какую-то гнетущую тяжесть непомерного долга перед людьми. Лацци захотелось переложить ответственность на кого угодно. Хоть на этого дежурного.

— Я впервые провожу подобный эксперимент и не могу ручаться за его благополучный исход. Поэтому, если вам так уж хочется оказать мне содействие, заполните бланк на присутствие в Зоне Первого Эксперимента, — потребовал Лацци.

Дежурный протянул ему заполненный бланк и сказал:

— Здесь нужна и ваша подпись.

Лацци это опять не понравилось, но он расписался. Три подписи за одни день — многовато! И он вдруг решил: «Раз уж так получается, то ты у меня поработаешь теперь!».

Профессор Лацци расположился за оперативным многофункциональным раздвижным столом и начал готовиться к эксперименту.

Дежурный оказался проворным и весьма сообразительным малым. Он отлично понимал, что от него требовал Лацци, и безукоризненно выполнял все его поручения. Лацци в душе даже пожалел о том, что никогда не имел у себя такого расторопного парня.

Через три часа все было готово. Одному Лацци никогда бы так быстро не управиться. Он хотел было немного передохнуть и даже попытался расслабиться, откинувшись в кресле, но внезапно воспоминания нахлынули на него. Они его буквально захлестнули.

У Лацци появилось такое ощущение, словно вчерашний день опять овладел сознанием. Помимо воли, кадр за кадром перед его глазами прокручивались минувшие события…

…Внезапно Лацци начал заметно слабеть. Из последних сил и с большим трудом он добрался до ближайшего сооружения. Лишь бы не упасть. Только бы устоять. Ухватиться за что-нибудь. Главное — не потерять себя.

Тошнота. Потом сильнейшая рвота начала раздирать его внутренности. Помутневший взор Лацци беспорядочно заметался. Судорожно рванулось все тело. Еще раз. Он удержался. Вновь рывок. Еще сильней. Ужас медленно, но верно охватывал его. При малейшем движении нестерпимая, дикая боль пронизывала все тело. Неведомая сила безжалостно сокрушала. Корчась, Лацци начал все чаще и чаще терять сознание, каждый последующий раз все с большим трудом приходя в себя. Руки онемели. Только бы перетерпеть. Силы, казалось, покинули его.

И вдруг неожиданная перемена. Нет! Не вдруг, а опять. Точно так же, как в прошлый раз. Нет! Как всегда, раньше. Все прошло, словно ничего и не было. Внезапно Лацци ясно представил себе, что ему теперь делать дальше. Нет! Не внезапно, а опять. Абсолютно так же, как и в прошлый раз. Нет. Как всегда, раньше. Лацци воспрянул духом… И вдруг сквозь пелену пробудившегося сознания он как будто ощутил или даже увидел все свои последующие действия, свою судьбу. Нет! Не вдруг, а опять. Как в прошлый раз. Нет! Как всегда, много раз раньше…

…Он как бы со стороны увидел себя в Течении Времени. Лацци мотнул головой, пытаясь вытряхнуть из сферы своих ощущений галлюцинацию будущего. Все это было пустым воображением. Главной оставалась цель. Именно ее Лацци всегда начинал четко осознавать после каждого такого приступа. Стремление к ней каждый раз наполняло его, казалось, неиссякаемой энергией к действию. Действию вполне обдуманному и весьма целенаправленному.

Лацци не знал, что было первично: вновь обретенные силы, которые порождали уверенность в реализации задуманного, или сама цель, ясность и магическая притягательность которой вскрывали в нем все новые и новые возможности.

После каждого такого прозрения Лацци начинал работать с ошеломляющим энтузиазмом. Он трудился не покладая рук, проявляя незаурядные способности. Время раздвигалось перед ним. Это были его мгновения. Лацци творил почти невозможное, опьяненный своими успехами. Он подчинял себе самого себя без остатка. Цель манила. Цель пленила. Цель дурманила. Цель покоряла. Цель окрыляла.

Но Лацци знал, что когда-нибудь обязательно наступит такое состояние, при котором нить реальных событий начнет путаться и обозначится почти безвыходная ситуация. И вот тогда все опять повторится. Бессилие. Головокружение. Адские муки. Пропасть бешеных ощущений. Тяжелые пятна беспамятства. Нескончаемый поток каких-то непонятных, ненужных переживаний. Внутренние, непостижимые взрывы эмоций. И все это непременно перерастет в могучее спокойствие нервов и разума. Произойдет очередной жизненный бросок. Затем иссякнет этот запас сил, но зато останется крепкая Веха Содеянного, шире приоткроется завеса над тайной своего существования. Цель манила. Цель пленила. Цель дурманила. Цель покоряла. Цель окрыляла.

Где, когда и как зародилась в нем эта необъяснимая пульсация собственной жизни, Лацци не помнил. Не знал. Да и не мог даже представить себе что-нибудь реально возможное.

Лацци считал, что, собственно, ничего особенного с ним никогда и не происходило. Однако он ежедневно, ежечасно, всегда и везде с отчаянием думал о том, что пропустил в своей жизни какой-то необычайно важный момент. Скорее всего, это были не просто мысли, а глубокие убеждения.

Тогда, много лет назад, Лацци не задумывался о подобном. Теперь, спустя десятки лет, сожалел об этом. Давным-давно у него была реальная возможность изменить всю свою судьбу. Сейчас у него осталась лишь мечта. Но она не являлась каким-то несбыточным желанием. Нет. Это была самая настоящая цель. Цель, которую он всегда отчетливо видел, зная все сложнейшие пути ее достижения. Хозяином положения было время. Оно воплощало в конкретные дела задуманное. Точнее, не задуманное, а ворвавшееся в него извне сильное стремление найти свое место в жизни.

Возможность была. Что-то глубоко свое, слишком личное все время скребло, выворачивало и трясло его душу, бросая на подвиг ради самого себя. И Лацци крепко хватался за этот шанс, который дарили ему возникающие время от времени необъяснимые приступы. Может быть, именно в них и заключалась его собственная загадка. Но она всегда оставалась в стороне от столь значительного и очевидного понимания выпавшего ему пути. Однако если бы Лацци спросили, почему он так одержим стремлением изменить свою судьбу, то он не смог бы ответить. Лацци ничего не знал. Все шло своим чередом, помимо его воли. Вернее, его воля и сам порыв действий формировались конкретным видением своего будущего. Будущего обновленной и всесильной судьбы. Будущего, которое всегда пронизывало его насквозь. Будущего, которое он связывал с давно прошедшими событиями своей жизни. И поэтому он снова трудился, не жалея себя. Эта работа никогда не была его призванием. Она являлась проявлением осознанной необходимости вернуть себя. Вернуть к тому моменту своей жизни, когда можно будет все переиначить.

Время! Самый тяжкий фактор столетий. Одна из необузданных реальностей Вселенной. Проникнуть в его суть и поставить на службу бытия сознания — это казалось невыполнимой задачей. Но Лацци уже успел сделать достаточно много, чтобы думать иначе. Он не только мог ускорять или замедлять течение времени, но был уже на грани возможности развернуть его вспять. Туда, где покоилось изменение его судьбы, тот самый момент, в который он верил. Он верил, что сделает решающий шаг: изменит самого себя и все вокруг.

Сознание того, что он обязательно отыщет свой жизненный секрет, иногда кружило ему голову, и Лацци начинал смутно вспоминать неясные события прошлого. Создавалось впечатление, что они прямо здесь, перед ним, совершенно рядом. Надо только осмотреться и быстро выхватить их из множества каждодневных ощущений. В таком состоянии Лацци взвинчивал свои нервы, совершая мощнейший психологический прорыв, в котором все яснее и яснее просматривались эпизоды того, к чему он стремился. Казалось, что еще совсем немного и наступит долгожданное познание самого себя. Стресс воображения продолжался, но окончательной ясности мыслей, чувств и ощущений так и не наступало.

После таких контактов с самим собой Лацци часами смотрел прямо в потолок и словно сквозь него. Отрешенно. Куда-то далеко-далеко. Может быть, в полузабытые годы своей молодости. Он пытался припомнить их до мельчайших деталей. Но нигде и никогда не мог отыскать в них своего ошибочного шага. «Тяжело осознавать, что многое забыто навсегда. Но навсегда ли?» Думая так, Лацци до боли сжимал пальцы в кулаках.

Время. Проклятое время. Оно пожирало все. Таяла память. Сокращался отпущенный Лацци век. И хотя он отлично сознавал, что существует вероятность не успеть завершить свое дело, тем не менее никогда не терял уверенности в успехе своего предприятия.

Параллельно с занятиями минимизации временных процессов в Объединенном научно-исследовательском институте Проблем Времени (ОНИИПВ) Лацци втайне от всех, шаг за шагом продвигался к своей цели. Институт был самым крупным центром в этой области науки и располагал достаточным потенциалом для решения подобных задач.

Лацци уже много лет скрывал свои теоретические и практические успехи по обращению времени назад. Он даже нашел решение одной из главнейших проблем этого процесса, а именно — энергетического обеспечения. Гигантские запасы энергии высвобождались прямо в объектах, подлежащих преобразованию во времени. Вселенная была гениально организована, и Лацци постигал эти законы своим разумом. До вчерашнего дня ему оставалось только разработать методику расчета степени воздействия пространства на обратное течение времени в условиях Солнечной системы. Он решал свою задачу для всей системы комплексно — в этом и была его сила. Надо было точно определить соотношение пространства и времени, чтобы изменение завершилось в строго необходимый момент текущего независимого времени.

И наконец вчера, после очередного приступа, Лацци вдруг все понял. Это было его очередное открытие. Догадка, возникшая в его сознании, явилась как раз недостающим звеном всей многолетней работы. Вообще все то, что он сделал для осуществления своей мечты, всегда оставалось только с ним. Ни одна живая душа не знала, какие потрясающие события готовит он человечеству. Лацци думал только о себе. Он что-то потерял, и он обязательно это найдет. Чего бы ему ни стоило. Так надо.

Он полагал, что с людьми не произойдет ничего особенного, если всем им придется вернуться вспять, ну, скажем, на пятьдесят лет, и вновь прожить каждому свою жизнь. Они даже должны благодарить его за это. Подумать только! Опять прожить уже, казалось бы, навеки потерянное время!

Правда, иногда Лацци задумывался над последствиями такого изменения куда больше, чем хотел бы. И тогда ему становилось немного не по себе. Его преследовала мысль о том, что все люди вместе и каждый человек в отдельности осознают и учтут уже прожитое в новой жизни. В конечном итоге, может значительно измениться существующее соотношение личностей. Разумеется, были возможны и самые непредвиденные ситуации. Но Лацци успокаивал себя тем, что он непременно добьется своего. Ему повезет. Ему просто не может не повезти.

Он знал, что его цель — словно вечность, олицетворяющая никогда не досягаемое желание. Ею невозможно обладать, даже став бессмертным, так как она была всегда. Вечность больше бессмертия.

Но сегодня Лацци все-таки осуществит задуманное. Он, наконец, достигнет цели. Откроет себя заново. А если не сегодня, то завтра.

Лацци неторопливо повернулся в кресле.

— Дежурный! Надеюсь, вы сможете приготовить пару чашек кофе?

— В такой день — конечно! — ухмыльнулся дежурный, выходя из зала.

Лацци был достаточно умен, чтобы не отреагировать на эту фразу: не хотелось ошибиться случайно. Слишком долго он готовился к сегодняшнему дню.

У Лацци был, конечно же, большой талант. Но он никогда не гордился собой. Он давно привык к своим открытиям. Но он жил в себе и для себя. Все остальные были, в сущности, материалом его эксперимента. Но это был далеко не просто эксперимент. Это была его жизнь. Однако Лацци не понимал, что без всех остальных его собственная жизнь почти ничего не стоила.

Он творил свою новую судьбу, забывая о том, что только во взаимосвязи с остальными людьми его собственная судьба может называться именно судьбой.

Сегодня был выходной. И Лацци еще раз подумал о том, что это как нельзя лучше должно способствовать его успеху. А в успехе он не сомневался.

— Кофе на столе, профессор, — сказал дежурный, поставив поднос на стол.

— Спасибо. Вы очень любезны, — поблагодарил Лацци и взял чашечку.

— Не кажется ли вам, профессор, что вполне хватило бы и одного объема компонентов сжатого пространства? — вдруг выпалил дежурный после очередного глотка кофе.

Лацци поперхнулся. «Что за рвение экономить то, о чем и понятия не имеешь?» — подумал он. Он хотел было отчитать дежурного, но передумал и ответил на вопрос вопросом:

— Это почему же?

— Мне кажется, что, использовав два объема сжатого пространства, вы обязательно проскочите не только свое детство, но и собственный день рождения.

Лацци потерял дар речи. А дежурный продолжал:

— Это создаст сквозные каналы между личным временем вашего бытия и течением автономного времени системы, в которой вы будете находиться. Такая ситуация является нарушением пространственно-временных соотношений, и система в целом, оказавшись крайне неустойчивой, рано или поздно обязательно возвратится в исходное состояние. Нежелательно попадать туда, где во времени ты еще не родился.

— Что вы этим хотите сказать? — наконец выдавил из себя Лацци.

— Я думаю, что в ваши расчеты вкралась функциональная ошибка, — ответил дежурный, уже просматривая калейдоскоп математических знаков, символов, формул и обозначений на многоплоскостном дисплее. Дисплей был включен в целях безошибочной подготовки эксперимента.

— Это очень занимательно, дорогой Главный Дежурный, — начал было профессор, но дежурный перебил его:

— К сожалению, нет. Я считал, что смогу разгадать великую тайну цикличности времени нашей Солнечной системы, но вы… Замкнувшийся в себе человек, который задержал на себе время.

— Что-то я не совсем понимаю вас, и мне…

— Зачем вы это делаете?

— Мне очень необходимо найти себя, — признался профессор.

— Это теперь не имеет никакого значения.

— Что не имеет значения? — Лацци опять растерялся. Становилось очевидным, что дежурный вовсе и не дежурный, а… Нет. Лацци не понимал теперь, кто был перед ним.

— Вся ваша затея никому не нужна.

Лацци наконец увидел, что дежурный был каким-то неестественным. Точно из другого времени. Словно призрак. Чувствовалось, что все им делалось с большим усилием воли, координация движений было нарушена. И как этого он сразу не заметил?

— А!.. Вот и ваша ошибка. Видите? Здесь вы применили формулу для положительно-отрицательных ускорений времени в чистом виде, а для вашего случая разворота времени с последующим противоторможением она видоизменяется. Вот этот коэффициент из соседнего выражения, определяющий степень пустоты пространства, уменьшится вдвое. Поэтому один объем компонентов сжатого пространства необходимо исключить. Стыдно так ошибаться.

— Я проверял свои расчеты на практике… — начал было возражать профессор, но вдруг осекся. Он смолк не потому, что не желал больше спорить. Нет. Он мог доказать свое. У него были весьма убедительные аргументы, и Лацци увидел в дежурном достойного оппонента. Но он был не в состоянии говорить. Незнакомец решительно — вдоль экрана дисплея — указывал на ошибку… Руки! Лацци теперь смотрел на них, словно заколдованный. Это были крепкие и сильные руки. Руки, которые он молниеносно вспомнил и, казалось, помнил всю свою жизнь.

Эти руки когда-то взметнули пучеглазого мальчугана в бескрайнюю высь голубого неба, затем легко поймали его и долго держали на весу. Лацци крепко за них ухватился. Изо всей своей детской силы. Мужчина, улыбаясь и чему-то радуясь, сказал тогда:

— Ничего, малыш. Это я так. На радостях. Время. Понимаешь — время? Мы покорили его, и вот я вернулся. Да не пугайся ты. Понял? Беги себе…

Сильные руки поставили маленького Лацци на парковую аллею, и малыш вдруг заметил тогда на правой руке весельчака страшный шрам с тремя поперечными швами. Мальчика это впечатлило гораздо больше, чем непонятные слова о каком-то времени…

И вот теперь профессор не верил своим глазам. На правой руке дежурного был тот самый шрам, и Лацци узнал этого человека.

Тогда, в детстве, он так испугался, что кроме этих рук и слов…

Стоп! Лацци не понимал, откуда он помнил слова того, а вернее, этого человека. Что значит помнил? Он никогда о них не думал. Лацци вспомнил их сейчас. Здесь. Все сразу. Шрам, мужчину и слова, которые теперь понял до конца. Они, словно колокол, прогремели в его сознании. Время оказалось кем-то уже покоренным! Это смерть. Даже хуже. Он погибал, оставаясь еще живым. Они покорили общее время и разомкнули его личное. Вот он. Это ведь именно он. Тот, кого Лацци когда-то пропустил. Невероятно! Лацци посмотрел на дежурного с бессильной злобой. Он ничего не мог поделать с этим молодым человеком, так как тот был из другого времени. Лацци побелел. Ему стало душно. Он ослабил воротничок рубашки.

Тем временем дежурный убрал из зоны эксперимента один контейнер компонентов сжатого пространства. На все это Лацци смотрел с некоторым недоумением. Ведь дежурный, как решил Лацци, пришел сюда из прошлого, чтобы сорвать его эксперимент. А может, из будущего?

Лацци продолжал молча сидеть в кресле, не в состоянии что-либо предпринять.

— Вот теперь все должно быть правильно.

— А если вы ошибаетесь?

— Чего же вы ждете, профессор? Пуск!

— А как же… Ведь вы… Не могу… Не понимаю вас и не могу…

— Ерунда. Все дело в том, что ничего нельзя изменить в этом эксперименте и отменить его тоже… Вселенная так устроена, что все ненужное и несостоятельное со временем бесследно исчезает. Время — лучший лекарь пространства. Оно не терпит искривлений. Время, в конечном итоге, всегда выравнивается и приходит к стабильному течению.

— Я вам не верю! — поддавшись чувствам, воскликнул профессор. Он с трудом понимал этого молодого парня.

— Профессор! Пуск! Ведь вы все сделали правильно! Это же ваш день. Разве можно отнимать его у вас? Или вы боитесь себя?

— Нет. Я просто не верю вам. Ведь здесь что-то не так. Зачем вы убрали один контейнер компонентов сжатого пространства?

— Честное слово, все в полном порядке. Можете еще раз сами проверить свои расчеты, и тогда вы убедитесь, что я помог вам вовремя.

— Нет. Вы специально загоняете меня в мое детство, а я хотел…

— Ну, куда вы хотели? Туда, где вас еще не было? Да вы что? Разве так можно! Подумайте сами. Ведь я говорил уже вам, что невозможно застабилизировать себя во времени там, где вы еще не родились.

— Вы лжете! Я чувствую это.

— Ну прямо-таки смешно. Давайте еще раз посмотрим все во порядку. Что вы хотите сделать? Совершить возврат в свое прошлое с учетом омоложения всей системы в целом или выполнить простое путешествие во времени в вашем нынешнем состоянии?

— По моему, вы зачем-то меня путаете…

— Так вот, профессор, если вы попадете во время до своего дня рождения, то эксперимент не оставит для вас там места. Хватит тянуть время. Пуск! — выпучив глаза, приказал дежурный.

Лацци не успев подумать, вдруг включил автоматический режим эксперимента. И тут он заметил на своей правой руке почти зарубцевавшийся шрам с тремя поперечными, еле различимыми швами. Это насторожило его. Но все началось с ошеломляющей быстротой. Вдруг его осенило.

— Стойте! Остановитесь! Но ведь я потом заново рожусь, и все будет так, как уже было когда-то! — заорал Лацци диким голосом.

— Конечно, родитесь или появитесь ребенком. Да не суетитесь вы. Ничего нельзя изменить в этом, — крикнул ему в ответ дежурный. — Время само все изменит.

В зале нарастал шум от эксперимента, проводимого в масштабах Солнечной системы.

— Нельзя изменить уже! — завопил внезапно Лацци, поясняя самому себе, так как его слов уже никто не слышал. Время пошатнулось и медленно, но верно обратилось вспять. Еще мгновение — и…

…Сильные, крепкие руки подхватили пучеглазого мальчишку и подбросили его высоко вверх. Было приятно парить в воздухе, и мальчик звонко смеялся. Затем эти же руки ловко его поймали и задержали прямо на весу.

— Ты чей? — спросил улыбающийся, загорелый мужчина.

— Ничей, — ответил маленький Лацци.

— Нравится?

— Конечно.

— Это я так. На радостях. Время. Понимаешь? Время. Мы покорили его. Я все-таки вернулся. Понял? Ну ладно. Беги.

— Дядя, не бросайте меня. Ведь я тоже занимаюсь этой проблемой.

— Да? Вот незадача, — мужчина рассмеялся. — Ты это серьезно?

— Моя мечта. Вернее, цель. Только возьмите, возьмите меня с собой. Не покидайте меня, — просился мальчик.

— Надо хорошенько подумать, — мужчина поставил маленького Лацци на парковую аллею, и тут малыш вздрогнул. Он заметил на правой руке Незнакомца страшный шрам с тремя поперечными швами.

— Что это у вас такое? — спросил мальчик.

— А-а… Это прививка от тошнотворных взрывов эмоций. Они приводят к функциональным изменениям сознания с появлением навязчивых идей при переходах во времени. Я, наверное, слишком сложно объясняю?

— Ничего. Я все понял… Так вы путешествовали во времени?

— Нет. Я сам делал это путешествие. Вот только что, прямо сюда вернулся из будущего и очутился рядом с тобой.

— И как? — восхищенно поинтересовался Лацци.

— Система будущего почему-то оказалась чрезвычайно неустойчива в пространственно-временных соотношениях. Она очень быстро выбросила меня обратно, правда, немного не на свое место. Точнее не на прежнее место. Произошло какое-то небольшое смещение. Вероятно, во времени.

— Скажите, а мне в прошлое можно отправиться? — вдруг спросил маленький Лацци.

— Зачем тебе в прошлое? Ведь ты только начинаешь жить!

— Так… Интересно знать…

— Если ты хорошенько подумаешь, то сам догадаешься, что без перехода в прошлое невозможно совершить переход в будущее.

— Как это?

— Иначе говоря, никто и никогда не смог бы вернуться обратно из будущего в настоящее. Само возвращение и есть переход в прошлое по отношению к будущему.

— Но ведь будущее, если мы в него путешествуем сегодня, становится нашим настоящим! — возразил маленький Лацци.

— Будущее, настоящее или прошлое необходимо рассматривать только в независимой системе координат времени.

— Понимаю… А можно ли вернуться во время до своего дня рождения?

— Ну, у тебя и фантазия!

— А все же?

— Никто не пробовал, хотя теоретически это возможно. Здесь рассматриваются два варианта.

— Какие?

— Как бы тебе объяснить попроще? — мужчина задумался. — В первом случае, индивидуум сам попадает во время до своего рождения в существующем виде… Это понятно?

— Конечно.

— Такая ситуация является устойчивой во времени и пространстве. В другом случае, вся система вместе с индивидуумом возвращается в прошлое…

— И тогда можно родиться заново? — перебил мужчину Лацци.

— Вероятно. Но при этом обязательно создаются сильнейшие временные завихрения на стыках личного времени индивидуума с общим независимым временем системы, в которой он не существует. Рождаются сквозные течения различных времен. Такая ситуация является довольно неустойчивой. Но для чего тебе это?

— Чтобы попробовать прожить заново.

— Вот ерунда! Из этого ничего не получится! Никто и не заметит, как человек живет еще раз… По-новому… Все должно быть точно так же, как уже когда-то было.

— Почему вы так считаете?

— Я так не считаю. Это данные физической математики.

— Ну, а вы сами пробовали?

— Нет. Надо подумать.

— Я вижу здесь…

— Я вижу, ты действительно интересуешься временем. Это похвально. Но твой выбор весьма серьезен. Ты хорошо подумал?

— Вся моя жизнь есть течение времени, — мальчик взглянул мужчине прямо в глаза.

— Интересная мысль, но ведь время — штука безграничная, а жизнь имеет свой предел. Поэтому всегда необходимо помнить о том, что любая ошибка или напрасная трата сил безвозвратно уходят в прошлое. И уже никто никогда не сможет восполнить свои потери. Жизненный выбор надо взвешивать очень тщательно.

— К чему предупреждения? Ну, а если кто-то другой попробует исправить во времени ошибки данного индивидуума?

— Эта идея мне очень нравится. Удивительно, как ты смог до такого додуматься! Надо будет обязательно все проверить. Я непременно попробую… Это же надо? Исправить ошибки… Приходи завтра в институт Проблем Времени. Там и разберемся. Может быть, и вправду из тебя что-нибудь получится. Спросишь дежурного Лацци, когда придешь.

Мальчик хитро посмотрел на простодушного улыбающегося мужчину и воскликнул:

— Я обязательно приду. Именно завтра. В понедельник. Мне кажется, что у нас все получится…

Дежурный Лацци, развернувшись, пошел прочь. Он шел твердой, крепкой походкой. А маленький Лацци все еще думал: «Зачем же он здесь, этот дежурный? Он опять не в своем времени. Словно призрак, преследует меня… Призрак времени! Куда же он ушел?» И вот тут он, маленький Лацци, вдруг заметил, что дежурный действительно шел твердой походкой, ловко владея своим телом, и, казалось, великолепно чувствуя себя. И неожиданно возникли какие-то смутные предчувствия поражения самого себя.

Маленький Лацци не мог теперь понять, кто же из них на самом деле являлся настоящим Лацци. Кого же из них отфильтровало время?

Так что же все-таки произошло? Нашел ли он то, что искал? Или ему еще предстоит найти? Успел ли он уже сделать или ему еще предстоит это, или он сейчас делает… самого себя?

Какой-то непонятной и неосознанной вдруг представилась ему эта странная эволюция времени. Вернее, эволюция временем. Но почему он, этот дежурный, вот такой, как есть: простой и ясный, счастливый и открытый? В чем его сила? И вообще, бывает ли он слаб? Становилось как-то болезненно ощущать не его, а свою призрачность. Сколько же раз они вот так крутились во времени? Для чего? Чтобы снова и снова встречаться? Кому это нужно? Ведь он, Лацци, уже встречался… с дежурным. Именно здесь. Неоднократно. Так кто же он?

И вдруг он окончательно понял: дежурный — это же он сам, Лацци…

Что же случилось? Время. Загадка Вселенной. Стоп! Ничего нельзя изменить… Говорил я мне… Но ведь я все же изменился… И сколько раз мне нужно было пройти через самого себя, чтобы в конце концов найти себя?.. Но нашел ли я то, что искал? Впрочем, его или себя? Да ведь мы же едины…

Маленький Лацци ощутил какую-то неясность собственного положения. Что же это такое? Что же ему делать? Какой-то из Лацци оказался теперь ненужным. Но успели ли они найти и понять смысл своего существования? Он растерялся.

Внезапно мальчик начал резко слабеть. Из последних сил и с большим трудом он добрался до ближайшего сооружения… Лишь бы не упасть… Только бы устоять… Ухватиться за что-нибудь. Главное — не потерять себя.

Вдруг маленький Лацци о чем-то вспомнил и машинально посмотрел на свою правую руку. На ней почему-то не оказалось никаких следов загадочной прививки от изменений человека в переходах во времени…

Все переплелось в бешеном вихре ощущений, сжимающегося пространства, призрачных эмоций, разворачивающегося времени, судеб прошлого, настоящего и будущего Лацци. Но изменял ли он всем этим только свою судьбу?..

И тут Лацци обернулся и посмотрел на Лацци:

— Спасибо тебе, малыш! Ты сделал свое дело…

Потерянный.

Трудно думать о том, чего не помнишь. Данни Гоор даже не заметил, как его настойчивые усилия хоть как-то преуспеть вдруг обернулись безысходностью. И вот теперь он остался совсем без работы.

Ночевал стоя. Один. Без ужина. Да и место было неподходящим. Кто же ночует на ногах? К тому же, у Башни Действия… «Разве что только этот старик? Вот бы его сюда! Ему тут самое место, — думал Данни. — И чего он возле меня крутится? Уже который день подряд! Наглый: заглядывает в лицо, задает ненужные вопросы, постоянно дергает за рукава. И вообще, какое ему до меня дело? Вот черт! Лохматый, беззубый, грязный… Оборванец!».

Как бы там ни было, но хоть раз в жизни надо быть первым. И конечно, утром. Раньше всех. Возможно, завтра ему все-таки повезет. По-настоящему. Кто знает… А пока… Пока впереди долгая ночь.

Данни считал себя уравновешенным мужчиной. Обыкновенный, нормальный, честный человек. Образование, жилье, семья, ребенок… И была работа: наблюдатель.

Неужели жить стало сложнее? Так часто кажется, что раньше многое было проще. И только с годами начинаешь понимать, что в этом таится элемент самообмана. Легко никогда не было. И не будет.

«Я всегда старался жить правильно: как все, — опустошенно думал Данни. — Меня везде считали нужным специалистом. Но вот невезение! Прежняя работа завершилась еще месяц назад. Затем была хоть поденная… Да, теперь трудно найти настоящее дело. Всем надо! А без работы так плохо…».

Данни с сомнением и надеждой — уже в который раз! — посмотрел на парадные двери Башни Действия. Там, за ними, еще сегодня днем он тщетно пытался найти себе работу. Однако ни один специалист-компьютер не выдал ему назначения. Никакого! Данни вообще не нашлось места. Нигде. Даже на поденке!

Напротив Башни Действия, у входа в Зал Компьютерных Игр уже стояли трое парней с девчонками. Многоцветные блики от рекламного фильма — экраном на весь фасад — отражались на их лицах. Однако никто не смотрел картину. Все были заняты: каждый — собой и друг другом.

«Когда-то и я был молодым, — невольно подумал Данни. — Правда, не таким. Время нас меняет. Но у юности всегда есть надежды на успех и вера в будущее».

Мало-помалу площадка, на краю которой еще с вечера пристроился Данни Гоор, заполнялась молодыми любителями интеллектуальных игр. Вокруг все больше появлялось оставленных на время самокатов, велосипедов, роллеров. Уже началась вторая, заключительная часть рекламного фильма. Но по-прежнему никто не проявлял к нему интереса. Становилось шумно.

Волей-неволей Данни Гоор оказался среди собравшихся. Он чувствовал себя не совсем уютно.

— Эй, папаша! — молодой человек с лиловыми вихрами неожиданно хлопнул Данни по плечу. — Лишнего пакетика сока не найдется? Страшно пить охота!

Данни смерил незнакомца удивленным взглядом. Как это у них все запросто!

— Могу предложить только минеральную, — доброжелательно ответил Данни Гоор.

— Вода, так вода, — буркнул парень, принимая пакет.

И вот наконец распахнулись двери. Толпа молодежи ринулась в Зал Компьютерных Игр. Все торопились испытать и проверить себя в деле.

Данни Гоор пребывал в растерянности. Он размышлял… «Разные времена, разные увлечения… И куда их только несет? Зачем?».

И снова тот же парень обратился к Данни:

— Пойдем с нами, поиграешь! Заждался тут?

— Да, конечно, — с иронией ответил Данни, улыбаясь самому себе. Он все еще не знал, как поступить.

И вот Данни направился за всеми.

В зале пахло опилками. Ярко блестели зеркальные стены. В полированных панелях компьютерных систем отражались возбужденные лица юных игроков. Разноцветные каплевидные светильники, хаотично разбросанные под потолком, создавали праздничную картину. В глазах пестрело.

— Не робей, старина!

Данни так и не понял, кто это пошутил над ним. А может, это было сказано и не ему.

Гул голосов, дружный смех, неожиданные выкрики… Ликующие взгляды, сверкающие глаза, разные лица… Задорные девчонки, возбужденные мальчишки… Среди них Данни Гоор выглядел не очень естественно. Во всяком случае, ему так казалось.

Играли по-разному. Кто компанией, а кто — в одиночку. Но чувствовалось, что играют напряженно, увлеченно, страстно.

Ощущение неловкости не покидало Данни. Однако, наконец, он понял: никому нет до него никакого дела. Абсолютно. Это его успокоило.

В зале каждому хватило места. И даже осталось немало свободных. Вся атмосфера располагала к активной игре. Данни подумал: «Хочешь не хочешь, а все равно ведь сыграешь!» Он не знал, в какую именно игру будет играть, но был уверен, что сыграет непременно!

Как-то незаметно для самого себя Данни оказался в удобном кресле пустующего игрового автомата с неброским названием «Простой и Доступный».

Его внимание всецело сконцентрировалось на экране средних размеров, где теперь появлялись картины, отражающие его мысли, представления, образы и воспоминания, среди которых время от времени мелькал преследовавший его дряхлый старик. Все происходило как бы само по себе, и Данни неожиданно осознал причины, из-за которых в зале во время игр никто никого не замечал. В то же время стало очевидным, что игровой автомат уже полностью вошел с ним в контакт. Можно было предположить, что идет процесс знакомства. Данни это не очень понравилось. Все получалось словно исподтишка. Наконец он скорее не услышал, а почувствовал вопрос:

— Во что хотите сыграть?

— Не знаю… — растерялся Данни.

— Бывает. Но все же, что вас беспокоит? Или представляется сейчас наиболее важным, интересным?

Данни молчал. Он не хотел отвечать сразу. Он думал…

— Значит, вас тревожит ваша судьба?

— Вообще-то, это вопрос скорее женский, чем мужской. Но судьба, так судьба! Тема достаточно интересная и широкая. Хотя и непростая.

И тут Данни понял: он весь как на ладони перед этим компьютером. Все ясно и просто. Телепатическое общение. Данни стало даже жутковато. Он мигом вспотел. Появилось желание уйти.

— Не переживайте так. Каждая игра — это сугубо конфиденциально. Дело слишком личное, и поэтому вся информация сразу после игры автоматически стирается из моей памяти.

— Хочется верить, — недоверчиво произнес Данни.

— Не сомневайтесь. Ведь все предрешено.

— Что именно?

— Вашу судьбу я уже рассчитал.

— Разве?

— И в том нет ничего утешительного. Да и удивляться нечему. С вами произошло то, что и должно было произойти. Другими словами, ничего иного и не следовало ожидать.

— Почему я должен этому верить? — у Данни вспыхнуло лицо. Он почувствовал, как перехватило дыхание от такого прямого откровения…

— Можете и не верить. Ведь это лишь игра. А в игре правда всегда виднее. Математика — штука точная. Что такое ваша судьба? Или вообще судьба любого из вас? Хотя, может, вам это неинтересно?

— Нет-нет, почему же? Вполне…

— Ваша судьба — это, прежде всего, сама ваша индивидуальность. Сразу оговорюсь, что здесь довольно много всевозможных переменных параметров, большинство из которых невозможно определить с достаточной точностью. Желания, влечения, увлечения, объем памяти, способность мыслить, анализировать, кругозор, знания, склонности, здоровье, нервная система, идеологическая платформа, степень хитрости, карьеризма и многое, многое другое. Далее идут ваши связи. Родители, друзья, знакомые, дети, сослуживцы… Причем параметры каждого из них также необходимо как можно тщательнее просчитать. Не простое это дело, но сегодня вполне реализуемое. Нет ничего невозможного.

— Мне трудно поверить…

— А я не стремлюсь к тому, чтобы вы верили. Игра — это не слепая вера. Игра — это варианты возможного.

— Хорошо. Допустим, но…

— Далее все надо… как бы это попроще объяснить… ну, перемешать… Скажем так. Связать ваши рассчитанные параметры с аналогичными данными лиц, появление которых в вашей судьбе наиболее вероятно. И тогда ваша судьба намного конкретизируется. Резко сужается поиск возможных изменений, так как из бесчисленного множества ходов остаются только те, которыми вы уже будете ограничены.

— Неправда! Я ничем не ограничен!

— Так только кажется… Ограничения существуют всегда и всюду. Начнем хотя бы с семьи. Ваш ребенок — одно ограничение, а вот жена — совсем другое.

— Возможно, но ведь это все добровольно…

— Какая разница, добровольно или насильно… Все равно — ограничение.

— Надо подумать. Но в остальном…

— В остальном — не лучше. Наибольшее количество ограничений, как правило, возникает вне желаний личности.

— Разве? Нельзя ли конкретнее?

— Пожалуйста, пример. Вы приходите в универсам «Подводный сад». Вам кажется, что вы можете выбрать любой мини-батискаф, дом-колокол, тип плантации и тому подобное. Но это только кажется! Да, вы, безусловно, выбираете, но только из всего того, что есть в этом магазине. Вот вам и ограничения! И так во всем. В том числе, и в судьбе…

— Уж очень примитивно. Я не согласен. Я всегда был, есть и буду свободным человеком. Я волен в своих действиях.

— Разумеется, но всегда в каких-то пределах. Вы же не можете, скажем, работать не по специальности, а тем более тогда, когда вам вообще не предоставили работы.

Данни словно окатили холодной водой. Ему стало неприятно. Будто его раздевают на виду у всех. Его сокровенные переживания, сокровенные мысли, похоже, выдернули из него и бросили ему же в лицо. Это было гадко.

— Не забывайте: идет игра!

— Это игра?

— Черт побери! Конечно, игра!

— Понимаю… Понимаю… Со мной? Но как все произошло?

— Вам просто не хватило многих параметров.

— Ерунда какая-то… Каких еще таких параметров? Я ведь человек…

Данни недоумевал. Игра получалась злой.

— Настойчивость, умение приспособиться, крутиться, соврать где надо, то есть во многом переступить себя, свою справедливость… Вот о чем, Данни, вам надо подумать.

— Но это же недостойные вещи! Нет никакой моей личной справедливости! Вы меня просто дурачите. Есть общая справедливость. Справедливость для всех. Надо жить честно и по совести. Так живут, я знаю.

— Ну, скажем, совесть у каждого своя. Тут не следует обобщать…

— По-моему, вы слишком вольно оперируете столь важными понятиями. Есть общий закон. Он один для всех. Невозможно даже представить, чтобы кто-то мог его переступить. Наивно думать, что вокруг нас имеются ловкачи…

— Наивно думать, что этого нет. Такой честный… Вот беда…

— Но как же мораль? Похоже, ты заигрался, — Данни перешел на «ты». — Должны же быть какие-то рамки!

— А теперь стоп. Вот ты и доказал. Все, к чему ты призываешь, и есть сплошные ограничения. Те самые критерии, против которых ты выступал. Ограничения всего того, что возможно. — В мыслях компьютера чувствовался назидательный тон.

Данни был возмущен:

— Такую игру… Такую игру надо запретить! Это… Это разложение наших устоев. Это просто преступление!..

— Извини, но ты, оказывается, слишком примитивный человек для того, чтобы играть в такие игры. А жизнь — игра куда более сложная. Очень жаль, что ты не понимаешь этого. Вот потому ты и проиграл. Стал безработным.

Данни почувствовал, что ему катастрофически не хватает воздуха. Словно морской удав накрепко перехватил ему горло. Перед глазами поплыли разноцветные блики. Он задыхался. Кружилась голова. А где-то в подсознании бились ненавистные слова-мысли игровой системы.

— Скрывать подобное — еще большее преступление, — продолжала машина. — Только в борьбе противоположностей всегда побеждает правильное, настоящее. А ты совсем плох. Постоянно забываешь, что все — игра. Так нельзя.

Довольно долго Данни не мог отдышаться. Да, его задели за самое живое. Личное. Стало так больно! Обидно… Стыдно…

— Ну так что? — выдавил из себя Данни, удивляясь своему охрипшему голосу.

— Не надо ничего бояться.

— Понимаю… Понимаю… Согласен… Это правильно.

— Надо перестроиться, чтобы получить результат.

— В чем? Зачем? — удивился Данни.

— В жизненных принципах. Ты же убедился, что они у тебя ограниченны.

— Ложь! Вся твоя игра — обман. Я правильно живу: как все.

— А результат? Где он? Ведь ты безработный!

Вновь психологический прием! Данни, похоже, уже начал понимать.

— Тебя надо запретить! — выкрикнул он. — Слышишь? Запретить! — Данни уже кричал.

— Запретить? Нет ничего проще. Для этого не надо труда и способностей. Эка сложность! Это самое яркое проявление ограниченности мышления. Нет, не запретить, а найти во всем решение — вот достояние гения. Отыскать его в противоречии явлений — вот настоящее искусство. Неужели непонятно?

— Все. С меня хватит! — вдруг выпалил Данни.

Сеанс тут же закончился. Все исчезло, и Данни почувствовал, что вырвался из тяжелого и мучительного плена. Вернулся к жизни. Он облегченно вздохнул и с удовольствием развалился в кресле. В зале уже никого не было. Все давно разошлись. Наступила удивительная тишина. За окнами занимался рассвет.

Данни наслаждался своим бездействием. Казалось, даже мысли его остановились. Но что-то где-то было в нем неспокойным. И как всегда в подобные минуты, помимо его воли, как бы издалека, из глубин сознания всплыло воспоминание.

Это было давным-давно и совсем на другой планете. Тогда Данни только начинал работать наблюдателем…

Заснеженные склоны гор. Лютый ветер. Канатная дорога. Внезапно остановившаяся над пропастью кабина… Их было четверо. Четверо разумных существ. Это были не люди. Только Данни знал, в чем причина: за перевалом лопнул трос. С каждым порывом дикого ветра он все больше ослабевал. Кабину швыряло из стороны в сторону. Кто-то разбил стекло, и один из них, судорожно хватаясь голыми конечностями за ледяной металл, медленно двинулся к ближайшей опоре. Остальные на подобное не решались. Становилось очевидным, что трагедия неизбежна. Но Данни вновь и вновь вспоминал главный закон наблюдателя: не вмешиваться никогда и ни во что! Он мог помочь им, однако не сделал этого. И тогда случилось непоправимое. Оно не могло не произойти!.. В живых остался только один. Один из тех. В ушах Данни до сих пор стоит его крик…

Данни часто думал, почему же этот случай времен его далекой юности никак не забывается? Ведь есть, наверняка есть причина… Вероятно, где-то в глубине души Данни был все-таки не согласен с собой. Ну почему, почему все так произошло? Справедливость Данни оказалась несправедливостью для тех четверых. Где же тот критерий, та точка отсчета, по которым можно правильно определить, найти истинную справедливость? Теперь Данни Гоор сомневался: в себе, в людях, в жизни…

Включился вентилятор-кондиционер. Легкий ветерок прервал мучительные воспоминания. И в эту минуту со столика слетел подхваченный воздухом лист бумаги. Данни поймал его на лету. Наискосок крупными, почти печатными буквами светилась оранжевая надпись: «Ну ты даешь, дружище!» И ниже — подпись: «Старик-оборванец».

«Хватит, — подумал Данни. — Все к черту! И эти дурацкие игры, и старика тоже…».

На улице было по-утреннему прохладно. На удивление, ничто не нарушало необычной для шумного города тишины. Даже пения птиц не было слышно. Должно быть, их еще не выпустили.

Данни уныло шагал через площадь к парадным дверям Башни Действия. Ему хотелось верить, что еще не все потеряно. Не все. Он сегодня первый…

И тут Данни увидел того самого безобразного старика. Тот неуклюже стоял у парадных дверей и, как показалось Данни, с ухмылкой поглядывал на него. От старика тянуло запахом тлена…

У Данни внутри что-то екнуло, будто сломалось. Сердце заныло. Застучало в висках. Затылок словно окаменел. Чувства гнева, ненависти и непонятной мести за все его страдания и муки бурно заклокотали в нем. Терпение его лопнуло. Он вдруг до бесконечности возненавидел этого мерзкого, паршивого, гнусного, прилипчивого старика. Данни теперь был уверен, что именно этот старик явился источником всех его бед.

И внезапно, сам того не осознавая, Данни, сжав кулаки и стиснув зубы, стремительно ринулся на него! Он не помнил себя от ярости. Перед глазами замелькали розовые и фиолетовые пятна… А его руки уже сжимали горло старика…

Данни в ужасе отшатнулся… Тело старика, обмякнув, словно мешок, как-то неестественно упало на землю. Данни растерянно стоял и смотрел, ничего не понимая… Он не мог поверить в случившееся… «Неужели убил?..».

Все. Кончено!

Куда теперь податься?

Что делать?

Ведь он убийца! Теперь убийца.

Неожиданно чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо:

— Вы потеряли себя. Вы — потерянный! Данни вдруг всего затрясло. Он обернулся.

— Вы сами себе поставили точный диагноз, — продолжал человек в униформе Службы Профессиональной Пригодности.

— Что?..

— Но мы вас вылечим, — бодро продолжал тот. — Два месяца курортов Адриатики и Система Подавления Странностей быстро вернут вас к обычной жизни.

— Не понял…

— Можете считать, что испытания закончились для вас благополучно. Вы все-таки переступили через себя…

Подъехала мусороуборочная машина.

— Уберите, наконец, эту бутафорию! — скомандовал роботам человек в униформе.

Те послушно схватили макет старика за ноги и поволокли к мусоросборнику.

А служащий снова, теперь уже нетерпеливо, обратился к Данни:

— Ну идемте же! Все необходимые документы давно оформлены!

Нулевые.

Солл Тиим со злостью сплюнул на пол. Отошел к окну. Раздраженно уставился в туманную даль.

Впервые за долгие месяцы своей однообразной работы в нем шевельнулось чувство собственного достоинства. Недовольство своим положением, словно язык пламени, обожгло душу. Изо дня в день он мыл одни и те же склянки после одних и тех же чьих-то опытов. Неужели это судьба? Завтрак, южный экспресс, работа, обед, работа, северный экспресс, ужин, сон и опять завтрак… И снова те же склянки…

Внезапно Солл Тиим вспомнил о марсианской воде, рванулся и быстро перекрыл кран.

«Идиотская работа! Уже в который раз никак не выйти на режим. Столько воды впустую ухлопал! На Марсе халтурят. Что ни партия — то вода с примесями, а мне — отвечай… Чертовы склянки! Чем их мыть? Теперь воды уже точно не хватит. Да и вообще, роботов — целый институт, а чем они занимаются — никто толком не знает. Почему-то ни одного сюда не поставили склянки мыть!».

Вечерело. Небо ожило. В лучах заходящего солнца засверкали гравитационные поезда. Наступал час пик.

Солл Тиим снял одежду и бросил ее в утилизатор. Принял душ, оделся в чистое и вышел.

«Склянки, банки… Словно посудомойка. А ведь обещали: поработаешь с годик — в отдел переведем, настоящее дело поручим. Ну почему они врут?».

Пропикало восемнадцать ноль-ноль.

На лестнице, как обычно, он встретил Сааму Сокк из отдела стимуляции настроений. Она, как всегда, спешила к начальству, но все-таки приостановилась, обворожительно улыбнувшись ему. Однако Солл Тиим, не сбавляя шаг, свернул в боковой коридор. Отсюда до семнадцатого выхода оставалось идти минуты две.

В восьмом экспериментальном крыле дверь технического зала оказалась незакрытой. «Неужели забыли? Теперь кого-то накажут… Ну и пусть!» — и Солл Тиим чуть было не прошел мимо, как вдруг…

— Вот гад! — резкий голос из-за двери словно пригвоздил его к месту. Он даже замер.

— Человек… Человек… Это только звучит гордо… — тот же пронзительный голос эхом отражался в гулкой тишине коридора.

«Работают еще», — подумал Солл Тиим.

— И ты говоришь такое? — прохрипел в ответ другой голос. — В мое время за такие слова…

— В твое время, в твое время! — дерзко перебил первый голос. — Твое время давно прошло!

— …тебя бы просто ликвидировали, — упорно гнул свое хрипатый.

Солл Тиим прислушался.

— Я говорю то, что думаю, — диалог за дверью продолжался.

— Верю.

— И это естественно.

— Ходить без одежды тоже вроде естественно. Но так никто не делает!

Солл Тиим еще больше заинтересовался разговором.

— Опять демагогия! А в жизни все по-другому. Мы-то в нашем институте чем занимаемся? И много ли тут настоящих людей? Ха!..

Солл Тиим с сожалением подумал о том, что, действительно, за последние месяцы, кроме роботов, он ни с кем не встречался. Заработался!

— Зачем нам себя с кем-то сравнивать? Мы дело делаем, — продолжал хрипатый.

— Не обманывай себя. Кому это надо? Тебе? Мне? Во всяком случае, не нам. Им. А что это за работа такая — быть человеком?..

«И в самом деле, такой работы нет, — подумал Солл Тиим. — Непонятно…».

— Просто каждый должен заниматься своим делом.

— Я крепок. Я здоров. А что делаю? Который месяц подряд изо дня в день ставлю одни и те же опыты, получаю одни и те же результаты. Да ведь других и быть не может!.. Если смешать литр марсианской воды и литр дистиллированной, то всегда получается полтора литра чистого спирта. А куда исчезает поллитра — никто не знает.

— Ясное дело… Но пойми, дело не в пол-литре, а в самом процессе!

— В каком еще процессе?

— Да в любом! Ты получаешь чистый спирт. Для последующих твоих опытов склянки надо мыть?

— Для опытов? Конечно.

— Кто моет — сам знаешь. И если кто-нибудь из вас перестанет делать свое дело, то другой останется без работы.

— Ну и что?

Теперь Солл Тиим был весь внимание.

— Как «ну и что»? А я? Я же все время убираю ваши помещения после опытов. Без работы останусь… У каждого своя работа.

— Ну вот и работай.

— Ты же знаешь, сколько нас участвует в этом процессе. Не одни мы.

— Я не понимаю смысла такой работы. Должно быть разнообразие. Настоящий результат.

«Он прав!» — с волнением подумал Солл Тиим.

— Мне бы чего-нибудь нового, да покрепче!..

— Ураган! — прорычал новый голос. — Ассистент, вентилятор!

Сумасшедший поток воздуха чуть не сорвал дверь. Солла Тиима с силой бросило на стену.

— Море! — дико выкрикнул тот же голос. — Ассистент, помпа!

Не успел Солл сообразить в чем дело, как огромная волна накрыла его с головой и отбросила в другую сторону.

— Гроза! — прогремел все тот же голос. — Ассистент, разрядник!

С жутким треском полыхнула оранжевая молния, бешено прыгая в зеркальных стенах коридора. Ударил гром. Захлестал дождь. Солл промок до самых костей и теперь стоял, весь дрожа, оглушенный, ослепленный у дверей технического зала.

— Ну как? — торжествовал резкий голос. — Вот это по мне. Я для такого создан!.. — ликовал он.

— Э-эх! — прохрипело во внезапно наступившей тишине. — Дурацкие эффекты — и только… Лишенные смысла…

— Да, конечно, надо, как Солл Тиим, только один час мыть поганые склянки после моих опытов — и быть уверенным, что отработал нормальный рабочий день… Через час — снова за работу. И так целыми сутками.

У Солла Тиима сжалось сердце… Он не понимал, в чем тут дело. Час туда, час сюда, и причем здесь целые сутки? Ерунда какая-то. Он ведь работал как полагается: все по графику, все по режиму.

— Это такой режим, — продолжался разговор за дверью. — Скоро всем уплотнят жизнь. Только работай!

— Тоже мне работа. Нам давно пора заняться собой, а не жить чужими мыслями. Организовать свою федерацию, устраивать свои дела. Что в этом плохого?

— Мы живем для людей, и нам надо благодарить за это судьбу. Сам подумай: разве можно найти лучшую работу, чем здесь? Кто нам ее даст?

«Действительно, — недоумевал Тиим, — где им найти другую работу?».

— Работать для людей, работать ради людей… А настоящий-то человек — примитивный… Не смешно ли?

— Но здесь ты имеешь хоть что-то, — хрипатый по-прежнему думал только о своем благополучии.

— А где гарантии, что завтра нам не сделают уплотненный график, как у Солла Тиима?

— Ты не учитываешь, что нас никогда не проверяют на стабильность усвоенного и на исполнительность. Да еще в ускоренном режиме. А у Солла Тиима вся жизнь — прогон…

У Солла до боли заныло сердце, кровь хлынула в лицо. Он неимоверно злился на себя за то, что плохо понимал свое место во всей этой истории. Было ясно, что незнакомцы говорят о нем.

— Зато он человек! Не то, что мы. Вот стоит и подслушивает, ничего не подозревая…

— Ну, Тайфун, ты увлекся. Таких слов в сценарии нет.

— Товарищ Монолит, а мне так нравится — не по сценарию. А ты живи, терпи, если такой безразличный и непробиваемый, как Солл…

Это было уж слишком!

Не помня себя от ярости, Солл Тиим ворвался в технический зал… Разгромить все… Они были неправы, крайне неправы… Все… Мысли набегали одна на другую, руки сжимались в кулаки… Он был готов кричать, действовать, убивать… Но… пять пар фотоэлементов бесстрастно взирали на него.

«Роботы! — осознал вдруг Солл. — Примитивные роботы!..».

— Стоп, ребята! — прогремел голос режиссера. — Про сценарий болтовню убрать, а про подслушивающего — оставить. На сегодня все.

В зал покачивающейся походкой с обворожительной улыбкой вошла та же красавица из отдела стимуляции настроений Саама Сокк. Ласково улыбнувшись Соллу Тииму и задержав на нем многозначительный взгляд, она произнесла:

— Ну, нулевые, баста… Приказ начальства — всех на списание.

Солл Тиим растерялся: «Что она говорит? Кого это всех? Кто здесь кто? Ужасно… Подумать страшно…» Монолит подскочил к Тайфуну:

— Старый идиот! Все из-за тебя! Теперь-то мы поработаем, да?

Тайфун только ухмыльнулся. Он свое пожил.

— Что ж, с вами все ясно, — сверкнула глазами-фотоэлементами красавица.

Солл Тиим остолбенел: «А что же я?».

— Я рада за вас, Солл. С этой дурацкой дверью у них ничего не получилось. Кстати, вы привыкли к новому режиму? — поинтересовалась Саама Сокк, обдав его волной ароматных духов.

Ничего не понимая, Солл Тиим отошел в сторону.

— Можете не отвечать, — она обиженно поджала губы. — Это ваше право.

Роботы один за другим дружно двинулись к выходу. На самоликвидацию. Поравнявшись с Соллом, робот-режиссер передал ему кассету с фильмом:

— Фильм получился. Закончится ваш режим, появится время — может, и посмотрите…

Солл Тиим, ошеломленный, стоял посреди зала, вглядываясь в свои многочисленные отражения в зеркалах, и в голове его одна за одной проносились мысли:

— Где я работаю? Чем занимаюсь? Как живу? Я же не робот! Меня нельзя списать… Нулевые… Все они нулевые… А я сам?.. Дело! Надо настоящее дело! Без режима. И чтобы был результат… Я же человек!..

Впервые за эти месяцы Солл Тиим пытался разобраться в себе.

Сон-озеро.

Откровенно говоря, Элла никогда не думала, что способна на такое. Несмотря на свои шестнадцать лет, она об этом не задумывалась ни днем, ни ночью, ни в часы одиночества, ни на людях. Зачем? Чувства только мешают. От них нет никакого толку. Только расстройство и раздражение. Если хочешь испортить себе настроение — дай волю эмоциям. На здоровье это тоже влияет. Да и на цвет лица — о-хо-хо! Элла не раз убеждалась, что плохой цвет лица мешает ей буквально во всем. Мешает думать. Мешает работать. Мешает жить нормально, так, как большинство.

С большим удовольствием Элла навсегда избавилась бы от чувств, если б только могла. Они сковывали ее свободный разум. Они расставляли ей ловушки и капканы на каждом отрезке пути. Пытались заманить в свои сети.

Элла ненавидела чувства. Она готова была убить всякого, кто в разговоре с ней пытался апеллировать к ним.

И поэтому она была поражена до мозга костей, когда однажды от обыкновенного разговора с незнакомым мужчиной на троллейбусной остановке испытала неожиданный прилив таких чувств и таких страстей, о существовании которых в самой себе даже и не подозревала.

Это она-то, воспитанная, скромная, сдержанная в эмоциях, можно сказать, недотрога, которая старательно избегала юношей, не говоря уже о мужчинах…

Ужас, ужас! После этого странного взгляда, словно проникшего в самые сокровенные тайники ее души, Элла неожиданно поняла, что незнакомец пробудил дремавшую в ней чувственность.

Странно: теперь Элла ощутила, что становится другим человеком. И что происходит это хотя и постепенно, но неотвратимо.

Первое время она думала о встреченном ею незнакомце как о посланнике дьявола, потом — как об инопланетном пришельце, потом — как о сексуальном маньяке, позже — как об экстрасенсе. Но затем отмахнулась от всех этих идиотских мыслей. Разум, пробиваясь сквозь наслоения чувств, безошибочно подсказал ей: «Все элементарно, просто природа берет свое. И тут уж ничего не поделаешь: либо ты ей подчиняешься, либо нет, но это только сначала, а в итоге все равно подчинишься. И глупо пытаться вырваться из ее лап. В конце концов, это нонсенс. Творение природы не может отказаться от природы. Сколько бы оно об этом не кричало!».

Элла неожиданно поймала себя на мысли, что теперь она постоянно думает о половой близости с мужчиной. Все равно с кем, лишь бы это был мужчина. Хотя разум пытался подсказать ей, что у этого мужчины должен быть приличный вид, чувства тут же убеждали Эллу, что главное в мужчине заключается в другом. Разумеется, он должен быть галантен, элегантен, вежлив и красив своей особой мужской красотой, но помимо этого просто обязан обладать всеми необходимыми мужскими качествами: рыцарством, силой, здоровьем, опытом в любви, умением расположить к себе женщину и дать ей то, что ей нужно, а не только удовлетворить свои желания.

Нет, Элла не просто думала о половой близости, она страстно мечтала о ней. Она вся томилась в мыслях о мужчине. Где бы она ни была — дома, в школе, в автобусе, в магазине, — она думала только об одном. Мысли о мужчине стали постоянным содержанием ее внутреннего мира. Они вытеснили другие ее мысли. Все остальное для нее теперь ничего не значило, все отошло на второй план. Остался только один главный вопрос, и он требовал немедленного ответа.

Элла стала приглядываться к Артуру, ее однокласснику. Раньше он существовал для нее только как сосед по парте, который иногда списывал у нее домашние задания. И все. Но вдруг Элла поняла, что очень хочет Артура. Ну, что она могла с собой поделать? «Ничего», — отвечала она сама себе, но все свои мысли держала, естественно, в тайне.

Тайное может стать явным, но вовсе необязательно. Если человек по каким-либо причинам не хочет разглашать тайну, то никакими способами из него ее не вытянешь. История знает тому множество примеров.

Да, примеры истории когда-то очень интересовали Эллу, но сейчас ее волновало совершенно другое: смутные желания нарастали в ней подобно снежному кому, день ото дня увеличивающемуся в размерах и готовому вот-вот сорваться с откоса неуправляемой, сокрушающей все на своем пути снежной лавиной.

Имя этой лавине было короткое: секс. Короче не скажешь.

«Как же сказать обо всем Артуру? — мучительно раздумывала Элла, разглядывая его статную фигуру, широкие спортивные плечи, длинные упругие ноги. — Как мне сказать, что я хочу его, хочу безумно?».

Не видя пока выхода, Элла тем не менее усиленно размышляла над своей проблемой. Эти размышления не заставили себя долго ждать и проявились в снах. Ясно, что и на уровне подсознания мозг Эллы пытался разрешить поставленную перед ним задачу.

И вот Элле приснился сон, будто бы она попала на незнакомое озеро. Да, незнакомое: она никогда раньше тут не была. Она подумала о том, что, мол, как жаль, что я раньше тут не бывала, но тут же какой-то гнусавый голос сказал: «Глупая, тебе все это только снится!», но она не поверила этому голосу по старой привычке не верить ничему, что происходит в снах. Потом она стала разглядывать окружающее внимательнее, и все ей очень понравилось: нежный изумрудный цвет неба, бежевый цвет воды в озере, голубое, яркое солнце, повисшее в зените…

Элла обнаружила, что она у озера не одна. Тут было много других девушек, молодых женщин. Все они были хороши собой. Возможно, правда, что такими их делала близость таинственного озера. Глаза наполнялись внутренним светом, одухотворялись лица, тела принимали прекрасные формы… Хотя не исключено, что все это были только предположения Эллы. Однако одно остается фактом (насколько это может быть фактом во сне!): все эти девушки и женщины открыто и с явным удовольствием говорили о сексе и обо всем, что с этим связано, но без пошлости. Все было естественно. И еще они делились впечатлениями от своего пребывания в озере. Они так и называли его: сексуальное озеро…

На этом первый сон прервался, Элла проснулась и некоторое время раздумывала над тем, записать ли ей увиденное в специальную тетрадь, куда она заносила обычно строчку-другую о некоторых своих снах, а потом пыталась разгадать их. Но когда она решилась сделать это и села за стол, в авторучке внезапно кончились чернила, и она решила перенести все на вечер, а потом как-то закрутилась с делами и позабыла…

На следующую ночь сон продолжился. Он начался как раз с того момента, на котором оборвался в прошлый раз.

Женщины заговорили о том, что секс просто необходим для нормальной жизни. Все дело только в том, чтобы соблюдать некоторые элементарные правила. Элла поняла, что никаких запретов на эту тему здесь, у озера, просто не существует. Она внимательнее присмотрелась к женщинам и убедилась, что ни ее знакомых, ни подруг среди них нет. И в то же время у нее было ощущение, будто бы кто-то из ее друзей здесь, рядом…

Еще Элла увидела, что все девушки и женщины ходят обнаженными. И это ее нисколько не шокировало. Наоборот, она тоже быстренько сбросила с себя одежду — платьице, лифчик, трусики — и теперь расхаживала тут как все. На нее сразу же обратили внимание: новенькая. Какая-то молодая женщина даже похвалила ее: молодец, Эллочка, умница, мол. А потом добавила: «Только не ходи на открытое место, когда пойдешь купаться, а то там очень страстные волны…».

Но Элла вошла в воду и… И… Такое не передашь словами. Да она и не собиралась это делать. Это было просто чудо, чудо истинного наслаждения… Ей было хорошо, как никогда… Хотелось петь от переполнявшего ее счастья… В этой тихой бухточке на мелководье она впервые в жизни испытала такое чувство… Удовлетворение — вот, пожалуй, наиболее точное слово… Выходя из воды, она оглянулась и увидела, как подводные растения тянутся за ней…

И опять Элла проснулась на самом интересном месте, но теперь уже не спешила вставать с постели, благо, было воскресенье и не нужно было никуда спешить. Наоборот, весь этот день прошел у Эллы, словно во сне, и у нее даже на миг появилось ощущение, что точно так же, как недавно она видела сон об озере и была там одним из действующих лиц, — точно так же сейчас она является объектом чьего-то сна. И все, что с ней сейчас происходит, и не наяву вовсе, а во сне…

А вечером, только голова ее коснулась подушки, она сразу же крепко уснула.

На этот раз ей приснился Артур. Он тоже был там, на озере. И он сказал Элле: «Не ходи сегодня туда, пойдем лучше со мной…» И она без колебаний пошла за ним, и они занимались любовью прямо на берегу, но лишних глаз поблизости не было, и никто им не мешал, и именно в этот раз Элла испытала настоящий оргазм, и тогда она поняла, что все остальное было только подготовкой к этому, подготовкой к настоящей любви, и ей было в тысячу раз лучше, чем вчера, нет, в миллион раз, в миллиард, и ей было хорошо как никогда, и она почувствовала, она поняла, что наконец-то живет настоящей полнокровной жизнью… И когда они с Артуром возвращались к своим одеждам, она обратила внимание на то, что с одной стороны озера — женщины, а с другой — мужчины, и что многие стремятся встретиться друг с другом и плывут навстречу, и большинству это удается, и тогда они уединяются где-нибудь в окрестностях озера, а те, кому не удается встретиться, куда-то исчезают из этого сна. Возможно, переходят в другой сон… И еще Артур разжал ее ладошку и подарил ей красивый желтый камешек из озера… И тут она проснулась…

В школе, забыв на некоторое время о своем сне, сидя за партой и дожидаясь Артура — она пришла первой! — Элла открыла учебник психологии как раз на параграфе «Зигмунд Фрейд. Психология бессознательного». Это произошло не случайно. Дело в том, что страница была заложена… тем самым желтым камешком, который на озере, во сне, подарил ей Артур… Но вот в класс вошел Артур и, встретившись взглядом с Эллой, зарделся… Все было ясно без слов.

Случайно опустив глаза, Элла заметила прилипшую к брючине Артура водоросль бежевого цвета. «Как раз такие росли в том самом озере, сон-озере», — мысленно добавила Элла.

И еще она подумала: «Наконец-то я проснулась, наконец-то я вернулась к жизни…».

Артур улыбался ей. А может, своим мыслям…

Вечером, после уроков, они пошли в одном направлении. Им не нужно было разглагольствовать о любви: об этом достаточно красноречиво свидетельствовали их лица.

Сны о таинственном озере навсегда остались в прошлом. Теперь в них не было необходимости.

Знаток.

Чтобы дойти до переулка Калинина, надо подняться от парка Челюскинцев вверх по улице Калинина, пройти мимо Дома престарелых, аптеки и уже наверху, около школы, повернуть направо. Эта улица всегда немноголюдна, а переулок — тем более. И если бы не гастроном, то сюда вообще бы мало кто заглядывал.

В ярком свете редких фонарей неустанно кружились, словно в хороводе, хлопья снега. Белые, искристые, они медленно падали на тротуар. А так как тротуар убирался дворниками крайне редко, то снега местами было чуть ли не по колено. Автомобили сегодня проезжали редко, из-за гололеда, и тишина мягко наполняла улицу.

Андрей Сергеевич после вечерней прогулки, как всегда, возвращался домой в хорошем настроении. Ему нравилась эта тихая улица, этот спокойный переулок, эти безлюдные тротуары.

Ему, правда, мешала сумка. Он держал ее в левой руке, там был батон и бутылка кефира. Отправляясь на прогулку, он предусмотрительно купил все это в гастрономе, что расположен в переулке Калинина. Андрей Сергеевич улыбнулся сам себе, думая о том, что позже, на обратном пути, в магазине и этого не будет.

А снег шел по-прежнему, его становилось все больше и больше… Возле школы царило некоторое оживление: дети на санках шумно скатывались с горы, ватага ребят играла в снежки. Один из мальчишек ненароком попал в Андрея Сергеевича и тут же убежал. Его товарищ, так ловко увернувшийся от снежка, радостно засмеялся.

Андрей Сергеевич отряхнул снег с плеча, понимающе улыбнулся:

— Хорошо быть молодым, — он посмотрел подростку прямо в глаза.

— Конечно, — не задумываясь, выпалил тот. И ловко сел в санки.

И только теперь Андрей Сергеевич обратил внимание на то, что санки какого-то необычного цвета — оранжевые. Но еще больше его удивило, что санки поехали сами. И уж совсем поразило то, что все здешние ребята катались на таких же оранжевых санках.

«Ну и санки! — удивился Андрей Сергеевич. — Где же они такие добыли?».

— Мальчик, а, мальчик! — обратился Андрей Сергеевич к одному из них. Тот резко затормозил, выставил вперед левую ногу и сапогом уперся в заледеневший сугроб. — Что это у тебя за санки такие?

— Новогодний подарок. Вон в том магазине дают, — он показал рукой в сторону гастронома… в переулке Калинина.

Андрей Сергеевич удивился: «Это ж надо, в гастрономе санками торгуют. Да еще самоходными…».

Он хотел было направиться к гастроному, но… Но в глаза ему вдруг бросилась странная картина: перед магазином мерцала еле заметная прозрачная перегородка.

Редкие прохожие подходили к этому месту, внимательно осматривали таинственную перегородку и проскакивали сквозь нее. Оказавшись на другой стороне, они спешили к магазину, то и дело оглядываясь. Что-то необычное было в этом.

Однако у Андрея Сергеевича не возникло ни удивления, ни страха. В своей жизни ему довелось повидать всякое. Поэтому он решил не изменять своим принципам и без особых эмоций свернул по направлению к магазину.

Уверенно пройдя сквозь перегородку и при этом ничего особенного не ощутив, он, как и другие прохожие, поспешил в магазин. Уже у самого входа Андрей Сергеевич вдруг заметил на дверях маленькую табличку: «Магазин «Магические игры».

— Ишь до чего додумались! — сказал самому себе Андрей Сергеевич и добавил: — Могут же, когда захотят. И правильно: гастроном отсюда давно нужно было убрать…

Внутри магазин оказался значительно большим, чем представлялось снаружи.

Андрей Сергеевич остановился в недоумении. Вдоль стен тянулись длинные прилавки из синего с белыми прожилками камня под мрамор. Отовсюду лился приятный мягкий свет. В зале звучала тихая музыка. Покупателей было трое, и с каждым из них о чем-то мило беседовал человек в диковинном колпаке и расшитом звездами халате, видимо, продавец.

Но уж больно смахивали эти продавцы на сказочных звездочетов. Действительно, во всем этом было что-то необычное, напоминающее новогодний карнавал…

Не успел Андрей Сергеевич толком осмотреться, как к нему подбежал точно такой же звездочет.

— Будьте добры, выберите себе новогодний подарок, — вежливо попросил он.

На стеллажах рядами стояли большие коробки голубого цвета с надписью: «Супер» по диагонали. Надпись сделали на фоне новогодней елки, которая была почему-то оранжевой.

— Выбирайте, — подбодрил звездочет.

— А какая лучше? — заколебался Андрей Сергеевич. — Вы посоветуйте… Нет, выберите, пожалуйста, сами…

Звездочет снял с полки коробку и вручил ее Андрею Сергеевичу…

Позади захлопнулись двери. Андрей Сергеевич в прекрасном настроении шагал домой.

А снег все шел. Он устилал землю бесконечным белым ковром. Деревья стояли, словно загадочные скульптуры. Было совсем тихо. Мороз усиливался.

«Это ж надо! Получил подарок просто так! — радостно думал Андрей Сергеевич. — Да, повезло!..».

Вдруг он вспомнил, что не поблагодарил вежливого звездочета.

Андрей Сергеевич резко повернулся и что было сил заторопился обратно к магазину…

— Вы куда? — спросила его продавщица. — Закрыто! Андрей Сергеевич остановился в замешательстве. Таблички «Магазин «Магические игры» на дверях уже не было. Странно! Только огромные светящиеся буквы названия «Гастроном», среди которых, к тому же, не горит «т».

«И чего это я? — подумал Андрей Сергеевич. — Гастроном как гастроном, и продавщицу эту каждый день вижу, и переулок каким был, таким и остался: все на своих местах…» Неожиданно что-то шевельнулось в его душе, Андрей Сергеевич обернулся.

Там, около школы, дети по-прежнему катались на санках. На оранжевых самоходных санках. И больше ничего особенного не было…

Да нет, не было тут никогда такого магазина — «Магические игры».

Андрей Сергеевич заспешил домой, еще крепче прижимая большую коробку к груди…

— Опять все деньги истратил? — буркнула жена, неодобрительно взглянув на коробку, и, не дожидаясь ответа, ушла на кухню.

Только теперь Андрей Сергеевич понял, что не сможет никому ничего объяснить.

Из детской выбежал внук Вадик, а следом за ним — пушистая серая кошка Мурка.

— Баба Марья, если дед что-то и купил, то правильно сделал, — вдруг выпалил Вадик. — Как-никак — Новый год на носу. А подарки все любят, особенно я… Дед, это ведь мне?

— Вадик! Прекрати сейчас же! Слышишь? — в прихожей появилась его мама, Инна Петровна. — Сколько тебе повторять: с бабушкой и дедушкой так разговаривать нельзя. Неужели до сих пор не понял?

— Мам, не шуми… Брысь… Брысь… Ты же видишь, меня все прекрасно понимают… Кроме тебя…

— Я не нуждаюсь в вашей защите, уважаемая Инна Петровна, — вернулась Марья Ивановна. — С кем-с кем, а с Вадиком мы всегда поладим. Не надо вмешиваться.

Инна Петровна обиделась:

— Ну что вы, Марья Ивановна! Я же хотела как лучше!

— По-моему, вы зря ссоритесь, — из большой комнаты вышел отец Вадика Олег Андреевич. — Подарок — это всегда хорошо. И главное, что вовремя. Вадик прав…

— Ну, дед, не тяни, разворачивай свой подарок. А то все эти разговоры никогда не кончатся. Все будем воспитывать, воспитывать… Так и Новый год пропустим…

— На, держи! — дед протянул ему коробку. — Это тебе. Ты угадал, — добавил он, удивляясь собственным словам.

Вадик тут же ловко раскрыл коробку и…

— Да это же робот! — восхищенно воскликнул он. — Только маленький. Вот так вещь! Я говорил, дед всегда знает, что делает.

Первой к роботу подошла кошка. Она попыталась было обнюхать его, но… робот неожиданно шевельнулся. Кошка, испугавшись, забилась под шкаф.

— Ве-е-ещь! Еще и двигается. Сам! — обрадовался Вадик.

— Сколько же такой стоит? — недовольно спросила Марья Ивановна. — Наверное, всю пенсию потратил.

— Мама, — укоризненно посмотрел на нее Олег Андреевич, — ты не волнуйся, я за все заплачу.

— Не надо, — тихо сказал Андрей Сергеевич. — Это бесплатно. Просто повезло…

— Так я тебе и поверила, — Марья Ивановна недоверчиво глядела на мужа.

— И в самом деле, Андрей Сергеевич, вы скажите, не стесняйтесь, пожалуйста… — попросила и невестка. — Мы вам все оплатим… Мы понимаем, что это очень дорогой подарок.

— Ничего вы не понимаете, — вздохнул Андрей Сергеевич. — Признаться, я и сам не все понимаю…

— Ему бы только деньги тратить. Совсем из ума выжил, — злилась Марья Ивановна.

— А вам бы только деньги тратить, Андрей Сергеевич, — неожиданно заговорил робот мягким, бархатным голосом. — Вы, вероятно, окончательно спятили…

Андрей Сергеевич изумленно уставился на робота. От растерянности он не мог ничего сказать, только подумал: «Ну, точно, как Марья Ивановна… Чтоб ей пусто было, этой ворчунье…».

Робот сразу повернулся к Марье Ивановне:

— Чтоб вам пусто было!

«Вот так робот! — подумал Вадик с восхищением. — Молодец!».

— Молодец! Молодец! Молодец! — с неподдельной радостью затараторил робот.

— И откуда ты такой взялся, говорливый? — первой обратилась к роботу Инна Петровна.

А тот, даже не взглянув на нее, мелкими шажками засеменил в комнату.

«Ну и дела!» — подумал Олег Андреевич.

Робот тут же остановился как вкопанный.

— Дела как дела, — пробурчал он и хотел двинуться дальше, но дорогу ему перебежала кошка Мурка.

— Брысь, брысь! — закричал на нее Вадик.

А робот молча поддал ее ногой.

Кошка обиженно мяукнула.

Ситуация становилась весьма интересной.

— Да что же это происходит? — развел руками Андрей Сергеевич.

— Происходит или произошло? — Марья Ивановна нервно повела плечами.

— Что вам непонятно? — в свою очередь, спросила Инна Петровна. — Подумаешь, говорящий робот… Эка невидаль!

Чувствуя неладное, Вадик бросился вдогонку за роботом:

— Никому не отдам, это моя игрушка!.. Мне ее подарили! — Да-а-а, — задумчиво протянул Олег Андреевич. — Что ж теперь делать?

«Чтоб вы все провалились!» — ожесточенно подумала Марья Ивановна и ушла на кухню.

Робот вышел из комнаты.

— Чтоб вы все провалились! — радостно воскликнул он.

— Вот негодяй, — сказала Инна Петровна. — Что ты себе позволяешь? Ведь перед тобой — люди!

Робот никак не отреагировал на ее слова и направился в детскую. Похоже, он изучал квартиру. Из кухни выскочила Марья Ивановна.

— Я вам вот что скажу: гнать его надо отсюда, этого робота, и чем быстрее, тем лучше…

— Это еще почему? — удивился Олег Андреевич.

— Вы разве еще не поняли, чем он тут занимается? — возмущению Марьи Ивановны, казалось, не было предела.

«Вот так она всегда, — подумала Инна Петровна. — Ей бы всех отсюда прогнать, только о себе думает…» Робот уже стоял в коридоре:

— Всегда вы так, Марья Ивановна. Вам бы всех выгнать, только о себе и думаете…

От неожиданности у Инны Петровны задрожали губы. Она стыдливо опустила глаза.

«Какая глупость! — нервно подумала она. — Это ж надо…».

— Как все глупо, — торжественно произнес робот. — Это же надо…

— Ну зачем ты к ним пристаешь? — смело дотронулся Вадик до робота. — Пойдем со мной, поиграем. Идем…

— Нет уж, — настаивала Марья Ивановна. — Пусть он теперь все про всех расскажет. Кто что про кого думает… Интересно, кого это я хочу выгнать. Хотела бы я знать, кто так думал. Хотя я догадываюсь…

— Ну идем же! — Вадик тщетно пытался сдвинуть робота с места.

«Ну, сейчас начнется!» — подумал Олег Андреевич.

— Ну, сейчас такое начнется! — почему-то ликующе выкрикнул робот.

Андрей Сергеевич наблюдал за происходящим с невозмутимым спокойствием:

— А по-моему, такой робот нам очень нужен. Ведь он что, шельмец, делает? Наши же мысли перед всеми высказывает. Так сказать, помогает нам становиться лучше…

— И что ж в этом хорошего? — сверкнула глазами Марья Ивановна.

— Не думай ничего плохого ни о ком — и тогда все нормально будет. Живи себе спокойненько, — улыбнулся Андрей Сергеевич.

— А что? Папа прав, — сказала Инна Петровна.

— Это где же вы такое видели, чтобы у нас никто ни о ком ничего плохого не подумал? — стояла на своем Марья Ивановна. И добавила еще решительнее: — Гнать его, гнать его отсюда надо, и чем скорее, тем лучше будет, для всех нас, уж я знаю.

— Не отдам, никому не отдам моего робота! — расплакался Вадик.

«Да, — подумал Олег Андреевич. — Нам бы этого робота лет десять назад… Нам бы друг о друге раньше подумать… Мы в нем, словно в зеркале… А теперь…».

— Вам, людям, всегда друг о друге думать надо. Не только теперь, — медленно произнес робот.

Инна Петровна хотела что-то сказать, но в это время раздался звонок.

Андрей Сергеевич отворил дверь. На пороге стоял… звездочет из магазина «Магические игры».

— Прошу прощения, — приветливо улыбнулся он. — Произошла ошибка. Вы, Андрей Сергеевич, заслужили совершенно другого робота, который будет говорить вам исключительно приятные вещи — и только! Вот, получите! — и он протянул ошеломленному Андрею Сергеевичу коробку.

Звездочет повернулся и уже собрался уйти, но тут Олег Андреевич тронул его за рукав:

— Позвольте, а что же нам с этим, первым роботом делать? Разве вы его не заберете?

— Разумеется, нет! К тому же, он уже подарен Вадику! — хитро заулыбался звездочет. — Я уверен, что они поладят!

И с этими словами он исчез.

Свои планы.

Был летний пасмурный день. Сплошные серые тучи покрывали небо. Накрапывал дождь. За широким окном уютной четырехместной каюты один за другим мелькали небольшие холмы с темнеющими на них хвойными и смешанными лесами. Вскоре все они остались далеко за горизонтом, и перед глазами раскинулись бескрайние поля. Порывистый ветер волновал пшеничное море.

Трансконтинентальный магнибус «Скандинавия — Австралия» стрелой летел по магнитному коридору в Южное полушарие планеты.

Шилл Соон устроился в кресле поудобнее и со сдержанной улыбкой на тонких губах неторопливо осмотрел пока еще никем не занятые места и всю каюту. И уже в который раз ему вспомнился тот далекий удивительный день. День его молодости. День, когда они с хорошенькой и совсем юной Марри оставили бесполезную, как им тогда казалось, работу в изыскательской группе на Памире. Они решили переехать жить в Австралию. Они были молоды, полны сил и энергии, светлые чувства и большие надежды переполняли их сердца и души. Шилл и Марри были твердо уверены в том, что их ждет большое будущее, настоящее счастье.

…На промежуточной станции «Памир», где континентальные магнибусы останавливались лишь по требованию, царила безмятежная атмосфера. Пассажиров было немного. Магнибусов — тоже.

Двое молодых людей в ожиданни прохаживались по небольшому чистому перрону. Это были Марри и Шилл. Нетерпение отражалось на их лицах. Рядом с ними никого не было, разве что какой-то дряхлый старик у колонны.

Шиллу и Марри хотелось поскорее покинуть эти места, начать новую жизнь, свою жизнь. Время от времени они останавливались, и тогда Марри, воспользовавшись радостной минуткой, замирала в крепких объятиях Шилла, наслаждаясь долгим и нежным поцелуем. Шилл был великолепен. Он пьянел от любви.

На информационном табло появилась надпись: «Скандинавия — Австралия», и начался отсчет времени до прибытия магнибуса. Оставалась одна минута.

…Шилл Соон отвлекся от своих воспоминаний, взглянул на часы, хотел было пересесть в другое свободное кресло, но передумал; только придвинул свое кресло вплотную к окну, надеясь увидеть тот самый перрон, с которого, можно сказать, начиналась их совместная жизнь с Марри… До прибытия на станцию «Памир» была одна минута.

…Магнибус прибыл точно по расписанию и плавно остановился с правой стороны перрона. Это был суперлайнер весьма внушительных размеров.

Шилл и Марри заспешили к магнибусу.

И в эту секунду их остановил хриплый старческий голос:

— Молодые люди, помогите мне, пожалуйста, пройти на посадку! Возраст уже не тот…

Шилл и Марри торопливо подхватили старика под руки и чуть ли не потащили его в магнибус.

— Вот спасибо, есть еще добрые люди, вот спасибо! — причитал дед, то и дело причмокивая губами.

«Ну старикашка, чуть живой, а все туда же: в Австралию!» — беззлобно подумал Шилл уже в тамбуре-салоне.

… Шилл Соон остался разочарован, когда обнаружил, что окно его каюты оказалось не со стороны перрона. «Очень жаль», — подумал он и вспомнил, что оно действительно не должно было выходить на перрон. Он снова посмотрел на часы. Два свободных кресла напомнили ему о сокровенном, и нежно оберегаемое памятью чувство всколыхнуло его душу.

Соон тяжело вздохнул и вернул свое кресло на прежнее место. Волнение нарастало. Наверное, пора…

В этот момент раздался легкий щелчок, и дверь каюты отворилась. В дверном проеме стоял старик, который внимательными колючими глазами буквально впился в Шилла Соона, как будто соображая, туда ли он попал. Старик не спешил.

— Дедушка, вы, наверное, ошиблись номером? — не выдержал Шилл Соон.

— Нет, нет, — послышался из коридора девичий голос, — проходите смелее, дедушка. Все правильно. Эта каюта наша.

Старик, опираясь на грубую трость, проковылял несколько шагов вперед, уселся в кресло рядом с Шиллом Сооном и тут же задремал, склонив голову набок.

Молодые Шилл и Марри, словно свежий ветер, ворвались в каюту и теперь устраивались на своих местах.

Шилл Соон будто оцепенел и, не отрывая взгляда от Марри, ощутил, что вокруг стало значительно светлее. Все наполнилось красотой и имеющей конкретную цель настоящей жизнью, хотя Шилл сознавал, насколько это противоречит тому физическому состоянию, в котором они теперь все вместе находятся. Было трудно поверить, что они все собрались в одной каюте.

Молодые о чем-то перешептывались, улыбки не сходили с их лиц, иногда они смеялись, а Шилл Соон по-прежнему не мог отвести взгляд от Марри, любимый образ которой он пронес через всю свою жизнь. И никакой другой Марри Шилл Соон не знал и помнить не мог. Другой ее просто не существовало. Он по-прежнему любил ее, горячо и нежно, страстно и трепетно, всем сердцем, всей душой, всей памятью о ней.

— Послушайте, — вдруг обратился молодой Шилл к пожилому Шиллу Соону, — вам не кажется, что…

— Кажется, — не дал договорить ему Шилл Соон, — но…

Они смотрели друг другу в глаза. В глаза, которые, пожалуй, были тем единственным, что оставалось неизменным и общим в теперешней ситуации, глаза, которые отражали их внутренний дух, дух единой души, души, разделенной во времени, имеющей разный жизненный опыт и теперь уже весьма непохожей.

Шилл Соон смотрел добрым взглядом, выражая глубокую, почти отцовскую озабоченность и надежду, что его поймут, ему поверят.

Молодой Шилл не мог, да и не желал отвечать тем же. Для него это был посторонний человек, которого он никогда раньше не встречал и который ему, в общем-то, не нравился, видимо, из-за того, что столь бестактно наблюдал за ними, а особенно за Марри.

Этот неожиданный неопределенный интерес незнакомца вызывал в нем все большую подозрительность. Мало того, он также начал ощущать какую-то тревогу со стороны Марри, которая крепко держалась за его руку. Шилл готов был отстаивать свои права, независимость молодой семьи. Ему и в голову не могло прийти, что незнакомцем является он сам.

За окном раскаленным диском двигалось по небосводу экваториальное солнце. Зной плавил день. Горы, залитые светом, точно выжженные, чередой уходили за горизонт.

Трансконтинентальный магнибус «Скандинавия — Австралия» пересек линию экватора и стремительно летел по магнитному коридору Южного полушария.

— Меня зовут Шилл Соон, — вдруг начал Шилл Соон приветливо, убедившись, что старик крепко спит.

— Это интересно, — перебил его молодой Шилл и быстро взглянул на Марри.

— Мне 56 лет, — не обращая внимания на реплику, продолжал Шилл Соон, — в 20 лет, по прибытии в Австралию, я лишился многого. Это произошло после крупнейшего гравитационного взрыва на складах с горючим.

— И что же? — высокомерно спросил молодой Шилл.

— Шилл! Ты только не спеши. Пойми, пожалуйста, что не восприняв меня тем, кто я есть на самом деле, ты обрекаешь себя через 36 лет преодолеть время и вернуться сюда, чтобы попытаться убедить себя, молодого, как можно скорее бежать из Австралии почти сразу после своего прибытия туда.

Марри смотрела на Шилла Соона большими темными глазами. Ее шелковистые черные волосы рассыпались по плечам, ее восхитительное юное личико выражало изумление. Она была обворожительна, но во всем ее облике угадывалось сильное волнение.

— Откуда вы знаете мое имя? — молодой Шилл откинулся в кресле, чтобы показать некоторое пренебрежение к собеседнику и тем самым выразить ему свое недоверие.

— Мне очень жаль. Ведь я — это ты, но из твоего будущего. Вернее, нашего.

— Перестаньте. Одного не пойму: зачем вам этот дурацкий розыгрыш? Вы, извините, психбольной. — Молодой Шилл уже начинал относиться к собеседнику с некоторым снисхождением.

— Я прошу тебя, выслушай! У нас мало времени, Шилл. Самое ужасное не в том, что ты станешь никем. Ты останешься одиноким. На всю жизнь. Твоя и моя жена, вот эта прекрасная Марри, погибнет в катастрофе под обломками станции.

— Шилл, что это такое он несет? — Марри прижалась к своему мужу.

— Не волнуйся, пожалуйста. Разве ты не видишь, что у этого человека больное воображение? А наши имена он откуда-то узнал… Вот и все…

— Именно так уже однажды случилось в моей жизни. Только тогда я был на твоем месте, а тот незнакомец был тем, кто я есть в данный момент. И он тоже не убедил меня. Я не послушал его, и все то, о чем он говорил, свершилось. Мне горько сознавать, но все повторяется. Ну, посмотри на меня. Да, я измучен и далеко не молод, но еще в чем-то похож на тебя. Пусть я располнел, стал безобразнее, но во мне твоя душа, твой ум, твой взгляд.

— Шилл, действительно, — Марри крепко сжала его руку, — у него твои глаза. Ты понимаешь?..

— Я понимаю. Я все понимаю. Но в этом нет ничего особенного. Мало ли у кого одинаковые глаза… — Молодой Шилл слегка нервничал. Собеседник действительно не очень походил на полоумного, но многое представлялось странным и, главное, неестественным.

Вдруг за окном, прямо напротив их каюты появился летательный аппарат тарелкообразной формы. Он словно завис в воздухе, но было понятно, что его скорость равна скорости магнибуса. Полупрозрачный, окутанный струившейся во все стороны дымкой, он не походил на земную конструкцию.

— Н… Л… О… — выдавила из себя Марри.

— Чепуха! Вы не понимаете. Это за мной. Я нарушил закон, так как сознательно пытаюсь изменить свое прошлое, а следовательно, и будущее.

Загорелся аварийный сигнал. Магнибус резко сбавил ход и медленно поплыл над просторами Тихого океана. НЛО не отставал от него.

— Теперь мне конец. Пожизненное заключение, — Шилл Соон умоляюще смотрел на молодых. — Послушайте! Я вас очень прошу… Придумайте что-нибудь, но не оставайтесь там. Уезжайте оттуда и возвращайтесь только после аварии. Шилл, ты же умный человек, сделай что-либо, подумай о Марри. Я заклинаю вас: потерпите хоть день-другой. Не делайте…

Резко распахнулась дверь. На пороге стоял высоченный человек в униформе, но он не был похож на обыкновенного человека. Безобразен, хотя и одет очень чисто. Полицейский, что ли?

Испуганная Марри вскрикнула. Слишком много впечатлений свалилось на ее голову за такое короткое время…

— В вашей каюте безбилетный пассажир. Называет себя Шиллом Сооном, — механически выговорил пришелец. Как робот, медленно, не меняя своего положения, одним только поворотом головы, он будто бы нехотя осмотрел присутствующих. Это был холодный, бесстрастный взгляд, от которого у Марри сжалось все внутри. Ее охватила дрожь.

— Да-да! — неожиданно проснулся дряхлый старик. — Я так устал… Так устал вас ждать!

— Вы — Шилл Соон, не так ли? Ваши документы? — в голосе контролера, а проще говоря, представителя Полиции Времени, зазвенел металл.

Старик с готовностью предъявил документы. Похоже, он действительно ждал, не мог дождаться этого момента. Контролер вставил документы в анализатор.

— Все в порядке. Прошу следовать за мной!

И тут молодой Шилл Соон все понял. Тот дряхлый одинокий старик — это он сам, вернее, таким он мог стать, если бы не он… Шилл окончательно запутался в словах…

Старик с явным удовольствием поднялся со своего места и, выходя вслед за полицейским, обернулся. Взгляд его встретился со взглядами молодоженов — Шилла и Марри. Радостная улыбка светилась на его изможденном лице.

А другой Шилл Соон с облегчением подумал, что всех их ждет совсем другое будущее.

Подходящая планета.

Бэрр наконец-то вышел за пределы Хищной Полосы. Он терпеть не мог беспокойных болот. Особенно в хмурые осенние дни. Болото — не место для прогулок. Там, на Полосе, Бэрра крайне утомили кровожадные лианы, от которых он ушел и на этот раз.

До зимы оставалось немного. Бэрр здорово продрог. Когда он обрубал лианы, было теплее.

На Кривом Языке хмурого леса Бэрру все-таки пришлось развести костер и обогреться. Ему было нелегко. Да, у дальнобойщиков не бывает простых дорог, спокойных дней. Их жизнь беспокойна и полна неожиданностей. Впрочем, не поэтому ли Бэрр и стал дальнобойщиком?..

Сладкоголосый появился, как всегда, незаметно. Он словно вынырнул из-за синих кустов и бесшумно подошел к костру с другой стороны.

— Осень нынче холодная, — вкрадчиво сказал он. — До Плантации лучше идти Левым Рукавом.

Бэрр не знал, что ему ответить.

И внезапно заговорила его рация…

Бэрр в одно мгновение вскинул автомат и нажал на спуск.

На груди у Сладкоголосого тут же проступили три ярко-красных пятна. Он с ужасом взглянул на Бэрра и медленно осел на землю…

Бэрр и Ранни с трудом преодолевали Бешеные Лианы, постоянно цеплявшиеся за ноги. Нет болот хуже гнилых. Но Болото Пятницы оказалось самым отвратительным. Это была настоящая преисподняя из кровососущих лиан. Они слепо, безрассудно, крепко присасывались к лауритовым комбинезонам и бактерицидным сапогам. Наиболее крупные приходилось обрубать секирами. Руки устали от непрерывных взмахов. После каждого удара остатки розовых лиан, покрытые слизью, с противным чмоканьем проглатывались болотом.

Воздух пропитался тяжелой вонью. Вот уж поистине смрад. И дышать не хотелось.

Путь через болото казался бесконечным.

— Я думаю, надо внимательнее смотреть по сторонам, — с осторожностью заметил низкорослый Ранни. — Здесь можно всего ожидать.

— Это только на Хищной Полосе, — процедил Бэрр, продолжая умело орудовать секирой.

Неподалеку тревожно ухнуло. Потом повторилось. Ранни, чуть присев от растерянности, быстро завертел головой, и сразу же одна из лиан, изловчившись, впилась ему в лицо. Он резко дернул в сторону, шумно хлюпая и чертыхаясь. Левый сапог моментально наполнился жижей. Портативная рация, висевшая на боку, полностью погрузилась в болото.

Бэрр обернулся и тут же рубанул секирой по лиане. Он по-прежнему оставался невозмутимым.

— Проклятье! — выругался Ранни, вытирая окровавленное лицо ладонью. Теперь и он размахивал секирой, стараясь не отставать от Бэрра.

Некоторое время продвигались молча.

«Все-таки хорошо, что я пошел с Бэрром, — подумал Ранни. — Лианы — это ничто по сравнению с тем, что предстоит Вууту и Нилли. Шутка ли, отвлечь на себя охрану Плантации Хлебных Колючек! И пускай Бэрр считает, будто я напросился. Только бы добраться до Холодных Гор… А нашим напарникам я не завидую…».

— Вууту и Нилли, наверное, проще, чем нам, — неискренне произнес Ранни. Он порядком вспотел. Ему было трудно. — Они быстро разделаются с охраной…

— Не сомневайся! Самонаводящиеся пули никогда не подводят.

Бэрр уверенно прокладывал путь. Он уже не впервые был на болоте.

И снова поблизости ухнуло. Но теперь Ранни ни на что не обращал внимания.

— По всему видно, нам еще долго торчать на этой планете, — Ранни не без труда перебросил автомат на другое плечо, чувствуя, как саднит ладони от рукоятки секиры. — Наверняка ремонтники затянут с нашим звездолетом. И мы опоздаем.

— Дальнобойщикам не привыкать, — Бэрр сплюнул в болото.

— Ох, и потеряем же мы деньжонок из-за этих лоботрясов! Им-то что: чем дольше и сложнее ремонт, тем больше заработают.

— Такая у нас работа. В грузовых рейсах всякое случается. Иногда и холостые выпадают.

— Да… Лотерея… А База тут вроде и ничего…

— Старая База… Каждый год на ней ремонтируемся. — Бэрр остановился, чтобы лианы не реагировали на его движения. Достал бинокль и некоторое время всматривался в синеющий впереди лес. — Теперь недалеко.

— Только бы Сладкоголосого не встретить, — забеспокоился Ранни. — Говорят, они такие сволочи…

— Хуже, — буркнул Бэрр и двинулся дальше.

Здесь, вдали от краев болота, лиан было меньше. И воздух казался намного чище. Дышалось легче.

«Нет. Не поднимутся рабы на восстание, — думал Ранни. — А эти так уверены… Что говорить! Два дня план разрабатывали! Стратеги. Миссия освобождения. Смех один! И все трое — из Ассоциации защиты угнетенных. Это надо ж! На простом грузовике… Вот как бывает!.. А мне-то что? Пускай себе… Узнать бы только про Хлебные Колючки… Тут и рискнуть можно».

Чем ближе становился лес, тем чаще попадались кочки, на которых стелилась местная разновидность клюквы. Очень скоро от нее зарябило в глазах.

— А в прошлом году тоже было восстание рабов? — Ранни хорошенько тряхнул рацию, и из нее посыпались кусочки засохшей грязи.

— Нет, — Бэрр ловко перепрыгивал с кочки на кочку. — Не получилось. Только дошел до леса, а тут сообщение по рации, что ремонт закончили. Пришлось быстро возвращаться.

Ранни с силой тряханул рацию, стараясь освободить ее от остатков болотной трухи. Бэрр даже не посмотрел в его сторону. Еще бы, он был слишком занят собой!

До леса оставалось совсем немного.

— Отдохнем немного на Кривом Языке? — предложил Ранни. Левый сапог уже здорово натер ему ногу. — Там суше.

— Про усталость забудь. В любом месте можно нарваться на Сладкоголосого.

Это лето выдалось жарким. Как никогда, было много бабочников. Кустарник непомерно разросся. Но болото оставалось болотом. Гнилым болотом. Казалось, ему все нипочем. Его дыхание ощущалось повсюду. Трудно было найти сухое место даже здесь, на опушке леса.

— Хорошее местечко у Кхаара, — Ранни снял синтобогревающий носок и аккуратно наложил санитарную повязку на левую ногу. — Вот устроился человек! Ничего не скажешь! Смотритель Базы! Небось, годами ничего не делает, а денежки-то идут! Считай, за просто так! Говорят, он и со Сладкоголосыми хорошо живет. Верткий! Крутится малый — и все у него есть…

— Не завидуй! Тут глушь непросветная. Кроме Базы, ничего и нет.

— Ну и что?

— Ты попробуй-ка поживи здесь. Одни только болота чего стоят… Пошевеливайся!

Ранни мигом натянул сапог. Отжал еще мокрый и грязный носок и, положив его в изоляционный пакет, сунул в наружный карман ранца.

Сладкоголосый появился, как всегда, незаметно.

Да, сомневаться не приходилось. Такой силуэт мог быть только у Сладкоголосого.

Он стоял неподалеку и неприятно улыбался.

Бэрр с раздражением сплюнул.

— Здравствуйте, — вкрадчиво произнес Сладкоголосый. — Снова на Плантацию?

Бэрр тут же снял с плеча автомат и молча направил дуло на Сладкоголосого. У Ранни вдруг забегали глаза.

— Не стреляй, Бэрр, — быстро заговорил Сладкоголосый. — Это будет несправедливо!

— А делать из людей рабов справедливо? — искренне возмутился Бэрр.

— Только со стороны так кажется. На самом деле эти люди не рабы. Они охотно и с усердием работают. Работают не по принуждению, а по убеждению… По убеждению в необходимости своего труда…

Бэрр снял автомат с предохранителя.

— Тогда зачем охрана? Почему Плантация обнесена заграждением?

— Какая охрана? Это вовсе не охрана. Мы просто защищаемся от внешних врагов, которые хотят присвоить то, что мы имеем. А с ними договориться невозможно. Мы не хотим воевать. Но они все равно нападают и уводят наших людей в плен.

— Уводят? — Бэрр чувствовал: здесь что-то не так.

— Да. Племена аборигенов. Сладкоголосый двинулся с места.

— Стоять! — крикнул Бэрр. Тот застыл как вкопанный.

— Бэрр, не шути с этим. Они действительно уводят наших мужчин. Много мужчин. А мы уговариваем людей работать. Работать только добровольно… Нам трудно. Нам очень трудно. Мы ведь не можем оставить без крова и пищи наших женщин, наших детей. Дети ни в чем не виноваты.

— Но все Сладкоголосые сами обирают своих людей до нитки. Тем не на что жить. Они у вас постоянно голодают, — с ненавистью произнес Бэрр.

— Мы создаем запасы на черное время, — по-прежнему изворачивался Сладкоголосый. — А людям хватает, чтобы жить и работать. Излишки только портят отношения между ними и порождают зависть. Мы оберегаем своих людей от пороков.

— Но ведь они работают на вас! — гневно воскликнул Бэрр.

— Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Мы просто руководим. Организуем. — Сладкоголосый с хитрецой посматривал то на Бэрра, то на Ранни. — И кроме того, если не мы, так это сделают другие. Ведь кто-то должен управлять?!

— Ты лжешь! Нарочно! Вы только берете. И ничего не даете взамен, — опять возмутился Бэрр.

— Совсем наоборот, Бэрр, — стоял на своем Сладкоголосый. — Мы даем многое. Наш труд очищает их души. Он не ради богатства. Труд только ради труда. А эта планета — трудная и поэтому самая подходящая…

— Я понимаю. Для вас она, пожалуй, самая подходящая! — жестко возразил Бэрр.

Ранни с изумлением смотрел на Сладкоголосого. Он впервые слышал такие длинные речи о простых вещах.

— Дорогой Бэрр, — настойчиво продолжал Сладкоголосый, — постарайся понять меня. Ведь ты не глупый человек! Они для нас, а мы для них. Мы здесь все как одно целое… У нас самая благородная цель.

— Да-а-а… Красиво говоришь. Даты действительно сладкоголосый… — сиронизировал Бэрр. — Но ты ведь знаешь правду. Воры. Вы все воры. Вы все забрали себе: науку, культуру, искусство… И похоронили. Зачем? Зачем вы это сделали?

— Ты ошибаешься! Все не так, Бэрр. Ты зря на меня наговариваешь. Ты обманываешь сам себя. Люди всегда должны жить для людей…

— Разве вы люди? Нет, вы не люди…

— Ты опять не прав. Сам убедишься в этом, когда придешь на Плантацию. Все они там — свободны и счастливы.

— Тебе не надоело врать? — отрезал Бэрр.

— Лето нынче очень жаркое, — вдруг вкрадчиво сказал Сладкоголосый. — До Плантации лучше идти Левым Рукавом.

— Я не нуждаюсь в твоих советах, — тихо ответил Бэрр и нажал на спуск.

На груди у Сладкоголосого тут же проступили три ярко-красных пятна. Он с ужасом взглянул на Бэрра и медленно осел на землю.

— Что ты наделал, Бэрр? — воскликнул Ранни. — Зачем?

— Все, — вымолвил Бэрр. — Без эмоций. Кончено. Идем Правым Рукавом…

И опять некоторое время шли молча.

Болото скрылось. То тут, то там торчали голые деревья-шесты. Кривой Язык вдоль Правого Рукава густо порос синим кустарником. Тонкие ветви больно хлестали дальнобойщиков по лицам. Но они по-прежнему продвигались вперед. Смешанное чувство восторга и страха не покидало Ранни. А Бэрр по-прежнему оставался невозмутим. Он невзлюбил эту планету всю, целиком — неласковую и грозную, жестокую и беспощадную.

— Может, зря мы убили Сладкоголосого, Бэрр? — наконец нарушил затянувшееся молчание Ранни. — Он мог бы нам пригодиться…

Бэрр только шумно вздохнул.

— Мы так и не узнали, чего он хотел, — продолжал Ранни.

— Чем меньше слушать Сладкоголосых, тем лучше, — не выдержал Бэрр. Из-под ноги у него выскользнул юркий бабочник. Это говорило о приближении Холодных Гор. Там, в горах, их множество.

Вскоре кустарник заметно поредел. Теперь Бэрр и Ранни шли быстрее.

Накат густого тумана застал их у подножия холмов, которые кто-то неудачно назвал Холодными Горами. Очертания деревьев сразу же скрылись в сизой мгле. Здесь уже чувствовались порывы ветра, становившиеся все сильнее. Вершины холмов прятались в лиловой хмари низких тяжелых туч.

«Наконец-то! Вот они какие, Холодные Горы! Даже в такое жаркое лето здесь настоящий морозильник, — думал Ранни. — Чудеса, да и только. И почти ничего не видно. Попробуй, отыщи дорогу в таком тумане…».

Деревья, кустарники и травы оказались покрытыми серебристым инеем. Земля была устлана белым ковром. И всюду быстро сновали беспокойные бабочники. Ярко-желтые ягоды горели в видневшихся кое-где проталинах. Сквозь мелкую поросль ягодника пробивались серые полосы оттаявшей почвы. Чуть дальше, среди развороченных камней виднелась извилистая лента небольшой речушки.

— Здесь невыносимо холодно, — сказал Ранни, когда они подошли к реке. — У меня совсем закоченела левая нога.

— Да, тут не жарко, — согласился Бэрр. Он сбросил тяжелый ранец с плеч, прислонил его к камням и, зайдя прямо в речку, наполнил давно уже опустевшую флягу чистой студеной водой.

— Хорошая река, — неожиданно улыбнулся Бэрр. Что-то светлое ожило в его душе. — Даже на такой планете бывают такие места.

Прохладная, хрустально-лучистая речка стремительно несла свои воды, прокладывая путь через болота, холмы и леса. В этом неукротимом движении ощущалась ее дерзкая внутренняя сила. Сила беспокойных стремлений и подлинной свободы.

— По-моему, самое время перекусить и обогреться, — Ранни нетерпеливо озирался по сторонам. — Иначе мы совсем замерзнем.

Бэрр же думал совсем о другом: о далекой юности, о затянувшихся буднях, о несбывшихся мечтах.

— Пожалуй, — задумчиво произнес он.

Ранни тут же снял свой ранец, достал из него уже подсохший от самообогрева носок и, подойдя к реке, хорошенько его выстирал. Прихрамывая, вернулся на место, бросил носок на ранец, а сам уселся на небольшой рыжеватый камень. Рядом поставил автомат. Затем он с трудом и осторожностью стащил свой левый сапог и принялся неторопливо разматывать санитарную повязку.

— Пожалуй, — повторил Бэрр и направился к зарослям кустарника за хворостом.

В душе он радовался этой передышке. Все-таки в любом деле человеку необходим отдых.

Когда он возвратился с большой вязанкой сухих прутьев лжеорешника, то обнаружил, что Ранни на месте нет.

Бэрр развел костер, вынул из своего ранца два походных обеденных комплекса и разместил их над огнем вместе с небольшим цилиндрическим чайником. Все-таки удобная вещь — разборный противень на гравитационной подушке!

Прошло минут пять, но Ранни все еще не появлялся. И только сейчас Бэрр вдруг заметил, что исчезли и автомат, и ранец, которые принадлежали Ранни.

— Ранни! — поднявшись во весь рост, громко позвал Бэрр. — Ранни!

Его голос растворился в непрерывном шуме бурлящей реки.

— Ранни! — снова крикнул Бэрр. И опять ему никто не ответил.

Безмолвные Холодные Горы окружали его. Порывистый ветер посвистывал в зарослях кустарника. Вид редко поросших округлых холмов, пустынных извилистых речных берегов и свинцового неба усиливал появившееся у Бэрра ощущение одиночества.

Бэрр быстро пообедал, и теперь его терзали смутные предчувствия.

Он торопливо упаковал ранец и обошел кругом то место, где он и Ранни решили пообедать. Следов Ранни нигде не было.

— Ранни! — вновь позвал Бэрр. — Ранни!

Он все еще надеялся…

Некоторое время стоял молча и внимательно осматривал местность в бинокль. Раздумывал. Решал.

Но больше медлить нельзя. Надо идти. Необходимо успеть все сделать сегодня.

— Ничего не поделаешь, — сказал Бэрр вслух. — Лотерея…

Он положил руку на приклад автомата и, перейдя вброд реку, зашагал между холмов по направлению к Дороге Орлов. На душе у него было скверно.

«Вот люди! Чего им только не хватает? — размышлял Бэрр. — И этот тоже не удержался. Ушел. Сам ушел. В позапрошлый раз Тюлл исчез, а теперь этот. Сколько их уже на этих зернах обманулись! А все равно идут… Не так просто настоящие зерна вырастить. Волшебных, поди, и вовсе нет, а ядовитых хватает. Попробуй-ка, отличи. Да… Хлебные Колючки. Удачи захотел Человек… Нет, парень. Пропадешь. Сколько таких повидал… Ведь хлеб растят не для выгоды, а чтоб сила была… Работать надо. Много работать. Тогда, смотришь, и удача рядом будет».

Небольшие каменистые гряды давно уже были позади, и густой низкий кустарник, стелившийся по пологим склонам холмов, опять плотными зарослями преграждал путь. Туман мало-помалу рассеялся, и яркие лучи солнца теперь неумолимо пекли, снова и снова напоминая о том, что лето действительно выдалось жарким.

Бэрр, весь в поту, с трудом пробивался вперед. Его суровое, обветренное лицо выражало спокойствие и твердую уверенность в себе.

«Все-таки ушел. Тут нечего жалеть, — думал Бэрр. — Такого не переделаешь. Жаль, рацию с собой унес. Ему она ни к чему. А Ветхий Барак придется теперь проверить. Этому Ранни наверняка что-то известно. Шустрый какой! Все на Базе разведал, до последнего уголка. Успеть бы! Хоть времени и маловато, а проверить все равно придется».

Лес стоял как монумент, сложенный из десятков, сотен, тысяч мощных гладких стволов, в два-три обхвата каждый. Где-то там, вверху, широко раскинулась сплошная темно-синяя крона, образовав почти непроницаемый живой покров. А здесь, внизу, всегда сумрачно и сыро.

Это была та самая зона плодороднейшей почвы, которая тысячелетиями вбирала в себя живительную влагу удивительных минеральных дождей, что каждую осень подолгу шли на планете. Та самая зона плодороднейшей почвы, которая дала невиданную силу этим исполинским богатырям природы. И не только им… Каждый клочок такой земли, отвоеванный людьми в этих краях под хлебные поля, стоил многих человеческих жизней.

— Ранни! — крикнул Бэрр, подходя к бараку, окруженному со всех сторон дебрями лжеорешника. — Ранни!

В глубине барака что-то брякнуло, но никто не отозвался. Бэрр усмехнулся и, не раздумывая, просунулся через узкий и низкий проем в стене, прикрытый ветвями лжеорешника. Шагнул вперед. Затем остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.

Впереди, шагах в пяти, у маленького окна стоял небольшой грубо сколоченный стол. В него упиралась перекосившаяся скамейка. Вдоль стен все отчетливее просматривалось множество стоящих на полу небольших холщовых мешков, наполненных зерном. Бэрр слышал о том, что это помещение использовалось рабами как тайное хранилище.

— Не дури, Ранни, — сказал Бэрр спокойно. — Напрасная затея. Слышишь? Я знаю, ты здесь. Выходи!

Бэрр подошел к столу, на котором лежали две плоские открытые коробки с отборным зерном.

— Да-а, — произнес он, осторожно усаживаясь на рядом стоящую скамью. — Суета…

И в этот момент пропел знакомым перебором трещотки предохранитель автомата.

Сразу же воцарилась напряженная, гнетущая тишина.

Ранни стоял в проеме, держа автомат наготове. Два маленьких, колючих глаза напряженно сверлили Бэрра. Беспокойство, которое исходило от Ранни, казалось, совершенно ему не передавалось. Бэрр продолжал молча сидеть. Он выжидал. Молчание несколько затянулось.

— Чего же ты не стреляешь? — наконец холодно спросил Бэрр.

— Убивать надо с умом, — назидательно, но с волнением произнес Ранни. Казалось, он был доволен собой. — Встань.

Подними правую руку. Левой возьмись за ремень автомата. Сними его и брось сюда.

Автомат Бэрра тяжело громыхнул металлом у ног Ранни.

— Так-то вернее будет, — съязвил Ранни и сглотнул слюну. Чувствовалось, что он все-таки никак не может справиться с собой.

Бэрр продолжал стоять, не проронив ни слова.

— А знаешь, я дам тебе шанс остаться в живых. Помни, Бэрр. Не я пришел к тебе, а ты ко мне, — протараторил Ранни, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты же знал, что я приду сюда, — возразил Бэрр спокойно.

— Разве? Зачем тебе это? — Ранни сделал вид, что удивлен.

— Лучше будет, если ты прекратишь спектакль и скажешь, что пошутил, — Бэрр внимательно смотрел на Ранни.

— Слышишь? — истерически закричал Ранни. — Слышишь? Если вздумаешь артачиться, то я убью тебя как паршивую собаку!..

— Ты совсем сошел с ума…

— Это мое дело, — Ранни по-прежнему нервничал. — Но я, пожалуй, отпущу тебя. Только вначале ты съешь зернышко из любой коробки. Только одно зернышко, Бэрр. И тогда я тебя освобожу…

Бэрр в раздумьи посмотрел на две одинаковые коробки, по-прежнему стоявшие на столе. Затем перевел взгляд на Ранни.

— Странные у тебя условия, — произнес Бэрр. — А ты случайно не идиот? — вдруг добавил он резко.

— Ну? Чего же ты? — ехидно засмеялся Ранни. — Одно маленькое зернышко — и все кончено…

— Значит, в одной из них зерна ядовитые, — вслух заключил Бэрр. — И ты решил выяснить на мне… Ну что ж. Я сделаю это. Сейчас. Сразу. Пока ты еще не сообразил, что ошибся…

С этими словами Бэрр быстро взял зернышко из ближайшей коробки, положил его в рот и принялся проворно жевать.

Роковое сомнение внезапно всколыхнуло Ранни. Он сделал шаг вперед, но тут же растерянно остановился. В изумлении вытаращив глаза на Бэрра, он теперь не знал, что ему делать.

А Бэрр, воспользовавшись колебаниями Ранни, решительно двинулся прямо на него.

— Ты не выстрелишь, — строго проговорил Бэрр. — Не выстрелишь. Слышишь? Иначе не узнаешь, от чего я умру. Это во-первых, — Бэрр уже вплотную подошел к Ранни и левой рукой взялся за его автомат. Затем резко перевел предохранитель обратно в нейтральное положение.

Ранни всего трясло.

— А во-вторых, — уверенно продолжал Бэрр, — ты идиот, Ранни. Ведь я мог взять волшебное зерно и тут же загадать желание…

И тут, слегка развернувшись, Бэрр изо всей силы ударил Ранни прямо по лицу. Тот, вскинув руки, вылетел через проем и упал навзничь.

Бэрр перевел дыхание, немного постоял молча.

— Вот зараза! — вымолвил он наконец. — Так и не понятно, почему он не стрелял.

Затем вышел из барака, и подойдя к Ранни, перевернул его на живот. Достал из его ранца лауритовый шпагат, и заломив Ранни руки за спину, крепко их связал.

Когда Бэрр в другой раз выходил из барака, захватив свой автомат и упаковав в собственный ранец коробку с зерном, Ранни потихоньку начал приходить в себя.

— Вставай, да побыстрее, — процедил Бэрр, пнув Ранни ногой в бок. — Вставай, если хочешь жить.

Ранни с трудом и неуклюже поднялся. Его тут же стошнило. Он качался из стороны в сторону.

— Вперед, скотина, — приказал Бэрр.

Когда издали смотришь на эти места, они кажутся обыкновенным лесом. Но пройдешь по ним немного, и становится тяжело дышать, ноги наливаются свинцом, пот застилает глаза. Здесь тоже чувствуется терпкий запах испарений, только исходит он от могучих деревьев, а не от болот. Чужие, незнакомые места.

Бэрр, время от времени подталкивая Ранни дулом автомата, не уставал повторять:

— Давай, давай. Скоро придем.

Эти слова Ранни слышал уже часа два подряд, если не больше.

— Молчишь? Что, теперь тебе и сказать нечего? — неожиданно мягко упрекнул Бэрр.

— Ты одержимый, — наконец тяжело выдохнул Ранни. — Тебе что ни скажи — все не так…

Он спотыкался от усталости. Разодранный по шву комбинезон обнажал гладкую безволосую грудь. Связанные руки опухли.

— А ты говори, не бойся.

— Ты думаешь чей это барак? Рабов? Думаешь, это их зерно? Для восстания?

— Что такое ты мелешь?

— Я так и думал… Ты ничего не знаешь.

— Темнишь ты, парень.

— Темни не темни, а Кхаар там хозяин. Как ни крути, все это зерно принадлежит ему.

— Такое только ты мог придумать! Ну и дурак!

— Дурак не дурак, — заулыбался Ранни, останавливаясь и поворачиваясь к Бэрру лицом, — а комбинезончик-то чей на стенке висел? Скажешь, Сладкоголосого?

— Кхаара!.. Ну что, съел? А ты — восстание да восстание… Запасы…

— Молчи! Ты ничего не понимаешь. Топай!

— Эх ты, Бэрр…

— Иди и помалкивай. Ты ничего не понимаешь… Ну и пусть Кхаара. Все равно для восстания. Значит, и он за них.

— Да-а-а, — теперь протянул Ранни. — Я же говорил: что ни скажи — все не так.

— Давай, давай. Скоро придем.

Наконец в просветах среди толстенных стволов деревьев появились хижины. От леса их отделяла сложная система заграждений. Она представляла собой многоэтажную конструкцию, точь-в-точь как защитный комплекс Р-2, применяемый для охраны ремонтной базы. Но здесь она действовала наоборот. Бэрр это сразу понял, подойдя вплотную к заграждению.

«Врал Сладкоголосый, — подумал он. — Ни от кого они тут не защищаются вовсе. Туда запросто пройти любому. А вот обратно не выйдешь. Стерегут рабов…».

— Давай через заграждение, вперед… Уже пришли!

За хижинами расстилались до самого горизонта поля. Это были Хлебные Плантации. Ровными рядами уходили вдаль аккуратно обработанные кусты Хлебных Колючек. Неподалеку усердно трудилась группа рабов. Вдоль по прямой тропинке, идущей через все поле, важно и неторопливо прохаживался надсмотрщик, время от времени небрежно перебрасывая тонкий длинный кнут из одной руки в другую. Было неимоверно жарко. Все рабы покорно трудились.

Бэрр, подталкивая Ранни, не мог не заметить, что около опорных шаров заграждений охраны совсем не было. Он подумал о том, что Вуут и Нилли сделали свое дело. Ему даже в голову не приходило, что его товарищи могли не дойти.

— Теперь надо шлепнуть надсмотрщика. И можно начинать, — сказал Бэрр, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо еще.

Ранни с нескрываемым удовольствием посматривал то на Бэрра, то на группу рабов с надсмотрщиком.

— Чего опять ухмыляешься? А ну, пошевеливайся!

У Бэрра был тоже довольный вид, но каждый из них радовался не одному и тому же…

Тем временем надсмотрщик ушел на другой край поля. Казалось, он совершенно не обращал внимания на появившихся около рабов Бэрра и Ранни.

Бэрр решил, что новенькие появлялись здесь именно так. Ранни все еще улыбался.

— Эй, вы! — выкрикнул Бэрр. — Вы же люди, а не рабы! Разве вы забыли?..

Рабы по-прежнему усердно трудились. Никто из них даже не взглянул на Бэрра. Никто из них даже не поднял головы. Они молча работали.

Ранни будто бы с издевкой посмотрел Бэрру в глаза.

— Эй, вы! — повторил Ранни. — Вам говорят? Вы не рабы…

Бэрр даже не шевельнулся. В конце концов, не ради этого Ранни он шел сюда.

— Хоть кто-нибудь способен мне ответить? — крикнул он наконец. Похоже, Ранни его совершенно не интересовал. Вдруг один из рабов выпрямился во весь рост:

— Бэрр, лучше убирайся отсюда по-хорошему. Ты же видишь — мы работаем!

— Тюлл! — искренне изумился Бэрр. — Как же… Все-таки… Ты тоже… Зачем ты здесь?.. Среди рабов… Или ты…

— Да, я работаю, как и все. Не хуже других. И где ты видишь рабов?

— Как это?

— А вот так. Не мешай. Уходи!

Надсмотрщик появился внезапно, словно из-под земли. Не говоря ни слова, он со всего размаха ударил Тюлла хлыстом по спине. Потом резко повернулся к Бэрру.

— Убирайся! — со злостью прошипел он.

Кхаар!.. Это был Кхаар! Надсмотрщик! И вовсе не Смотритель Базы! Не смотритель!..

— Эй, ты, — обратился Кхаар к рядом стоящему Ранни. — Ты пойдешь работать в другое место. Не на поле. Зернышки будешь собирать, возможно, в следующем сезоне, — ухмыльнулся он. — А пока надо валить лес!

Ранни даже удивиться не успел, как двое Сладкоголосых подхватили его под руки и увели.

— Руки… Хоть руки развяжите… — жалобно стонал Ранни.

Бэрр молчал. Он не знал теперь, что делать дальше. Все планы полетели кувырком. Все оказалось зря. Впустую. Он начал понимать, что здесь он никому не нужен.

— Судя по всему, ты не знаешь, что ваш корабль уже давно отремонтирован и улетел, — сказал Кхаар, глядя Бэрру в глаза.

— Рация… — неожиданно для самого себя прошептал Бэрр. — Рация… Не сработала…

Он был ошеломлен. Все пошло прахом.

Бэрр отрешенно посмотрел на Кхаара. Потом — на рабов. На бесконечные, как ему казалось, ряды кустов Хлебных Колючек. И снова перевел взгляд на Кхаара, словно пребывал в каком-то шоке. Он был похож на человека, у которого неожиданно, в считанные мгновения, украли главное в жизни: его цель, его идеалы, его стремления, его мечты.

И тут он, словно цепляясь за последнюю надежду, как за соломинку, запустил руку в ранец, в коробку с зерном и целыми пригоршнями начал отправлять зерно себе в рот. Он, который никогда раньше не верил в такие вещи. Никогда… Руки немного дрожали, и семена падали на землю… Бэрр до конца не понимал, что же он все-таки делает. И зачем…

Зачем? Ведь он никогда не верил в волшебные зерна. Он вообще не верил в чудеса. Но сейчас на что-то надеялся.

Теперь он страстно желал лишь одного. Победы. Победы — и только.

Бэрр все еще никак не мог осознать, что он делает не то. И совсем не так, как надо. Все не то. Все не так. Все…

— Зря стараешься, — сказал Кхаар категорично. На его лице не было и тени улыбки. — Зерна не помогут. Ни тебе, ни таким, как ты.

Вдруг он приблизился и зашептал Бэрру на ухо так, чтобы не услышали рабы:

— Волшебные зерна — это только приманка. Нет их, нет, понимаешь? Их просто не существует!

Бэрр понял, что он сейчас вообще ничего не понимает…

— Так что же это такое, в конце концов? Объясни! Зачем эти поля, эти люди, этот изнурительный труд? А ты кто? Кто же ты сам?

— Здесь резервация, — снова шепотом ответил Кхаар. — Теперь ты понял?

— А ты кто? — повторил Бэрр свой вопрос.

Кхаар ничего не ответил ему. Потом повернулся и зашагал прочь.

У Бэрра на душе было скверно. Он чувствовал себя глубоко оскорбленным. Но, главное, винить в том было некого. Разве что только самого себя.

«Резервация? Зачем? — путано задавал он себе вопросы. — Труд очищает?.. Ранни сам пришел сюда. И Тюлл тоже. Искали наживы, а попали в резервацию. Ну и дела! Отсюда не уйти. Разумеется, их надо перевоспитывать. Обязательно… А как же Ветхий Барак? Комбинезон Кхаара? Как же так? Может, Кхаар сам ищет волшебные зерна? А может, я запутался? Да-а-а… Сложная штуковина человек. Попробуй, разберись! Да я же здесь ничего не знаю и не понимаю, а бросился освобождать… Нельзя так. Нельзя. Все. Кончено».

Неожиданно Кхаар обернулся:

— Тебе повезло, Бэрр. Завтра отправляется наш звездолет. В центр. Оттуда ты сможешь легко добраться домой… А этих роботов, Сладкоголосых, ты больше не убивай. Это бесполезно. Не они такое придумали…

Индикатор истины.

Коридор поражал своим великолепием. Внушительного вида колонны, высокие выбеленные потолки, аккуратно расставленные кадки с фикусами, темно-зеленая ковровая дорожка, что доходила до витражей в конце коридора, через которые мягко лился неяркий свет. По обе стороны располагались высокие двери с массивными ручками, выполненные под бронзу.

— Ты к кому, голубчик? — добродушно спросила пожилая женщина-вахтер у мужчины лет тридцати, который переминался с ноги на ногу. На нем были светло-серые брюки-плащевки, темно-синяя куртка с множеством молний и пряжек, белые кроссовки. В правой руке он держал изящный черный «дипломат».

— К главному, конечно…

— К нему так просто не пробиться. Заранее записываться надо.

— Да у меня телеграмма!

— Ну и что?

— И кроме того, важное изобретение…

— Эх, милок! Тут, поди, у каждого второго изобретение… — заулыбалась Марья Степановна. — И все жалуются, жалуются…

Посетитель задумался.

— Ты не унывай, — продолжала вахтерша. — Телеграмму оставь мне. Курьер передаст. И зайди к инспектору по общим вопросам. Иван Иванович примет.

— А куда это?

— Первая дверь слева по коридору.

— Благодарю.

Табличка на двери сообщала: «Инспектор по общим вопросам Петров Иван Иванович».

Посетитель решительно толкнул массивную дверь:

— Можно?

За большим, потемневшим от времени столом, который был завален бумагами, сидел гостеприимного вида человек с выцветшими глазами. Лет он был преклонных.

— Что у вас там? — с неохотой спросил инспектор. — Изобретение не берут? — уже мягче поинтересовался он.

— Да, Иван Иванович. Не берут. Получается, что никому не надо…

Посетитель был явно удивлен.

— Проходите, садитесь, — предложил Иван Иванович, — разберемся. Зовут-то вас как?

— Леонид Корниевич.

— А, простите, по батюшке?..

— Кириллович, — мужчина прошел к столу и сел. Иван Иванович с минуту молча рассматривал Корниевича и вертел в пальцах карандаш. Потом вытащил из кармана носовой платок и вытер жирный лоб.

— Ну, рассказывайте, Леонид Кириллович, что вы такое изобрели, — наконец участливо произнес Иван Иванович.

— Индикатор истины!

— Индикатор истины? — Иван Иванович задумчиво пожевал губами. — Дело важное. Конкретное.

— Да, весьма конкретное…

— Так это не ко мне!.. — обрадовался Иван Иванович. — Жаль, конечно, но по конкретным вопросам надо обратиться к Петру Петровичу.

— А где это? — быстро сориентировался Корниевич.

— Дверь напротив, — инспектор с улыбкой потянулся к телефону.

Табличка на двери сообщала: «Инспектор по конкретным вопросам Иванов Петр Петрович». Корниевич толкнул тяжелую дверь:

— Можно?

За старым массивным столом, заваленным бумагами, среди которых почти не просматривался антикварный чернильный прибор, восседал радушного вида пожилой человек в роговых очках, непонятным образом удерживающихся на остром носу. В правой руке он держал телефонную трубку.

— Разумеется, — то ли в трубку, то ли Корниевичу сказал инспектор. — Садитесь, поговорим, — вежливо предложил он и положил трубку на рычаг.

— Корниевич Леонид Кириллович, — представился вошедший. — У меня изобретение, я долго вас не задержу.

— Индикатор истины? — Да.

Петр Петрович выскочил из-за стола и забегал по кабинету.

— Индикатор истины? — резко остановившись, громко переспросил инспектор. — Для нашей Конторы это вопрос настолько важный, что его следует самым серьезным образом рассмотреть в общем и со всех сторон…

— Да, конечно, — согласился Корниевич.

— Так это не ко мне!.. — обрадовался Петр Петрович. — Очень жаль. Обратитесь-ка снова к Ивану Ивановичу. Вы, наверное, плохо ему все объяснили…

— Похоже, что так, — засомневался Корниевич. — Извините.

— Пожалуйста, пожалуйста, — Петр Петрович потянулся к телефону.

Корниевич подошел к двери напротив, взялся за ручку и… не поверил своим глазам.

На табличке было написано: «Инспектор по срочным вопросам Сидоров Михаил Михайлович».

В растерянности Корниевич отворил дверь. В кабинете никого не было. Только на стуле висел чей-то пиджак. Пахло свежезаваренным чаем.

— А ты дальше по коридору пройди, милок, — тронула его за плечо Марья Степановна. — Тут много дверей…

Корниевич послушался, но на него вдруг повеяло какой-то двусмысленностью…

Табличка на следующей двери гласила: «Инспектор по общим вопросам Петров Иван Иванович».

Иван Иванович сам поднялся ему навстречу:

— Что же это вы, голубчик? Почему сразу все толком не объяснили? Такое изобретение! Подумать только, индикатор истины! Не каждый может придумать. Вы для нас просто находка.

— Суть моего изобретения в том, что… — начал было Леонид Кириллович, но Иван Иванович тут же его перебил.

— Знаем, знаем, — широко заулыбался он. — Можно каждого проверить: что за человек, о чем думает, чего стоит, не расходятся ли у него слово и дело…

— Да, да, безусловно! — обрадовался Корниевич.

— А знаете что? Не мешало бы ваше изобретение проверить в действии, на конкретном случае.

— Разумеется! Я готов! — Корниевич положил свой «дипломат» на стол и уже щелкнул замком, но…

— Вот видите! — обрадовался Иван Иванович и высморкался в носовой платок. — Вы, наверное, неправильно поняли Петра Петровича. По этому конкретному случаю вам надо именно к нему… Сожалею, что ничем не могу вам помочь… Не мой профиль…

Корниевич вышел. Он был в недоумении. Происходило нечто поразительное. Неужели в Конторе его не хотят понять?

Он быстрым шагом направился к Петру Петровичу, но увидел на двери табличку с надписью: «Инспектор по устаревшим вопросам Михайлов Сидор Сидорович». Отворил дверь, однако в кабинете было пусто. На столе среди вороха бумаг лежал чей-то пиджак. Пахло кофе.

Корниевич раздраженно хлопнул дверью и пошел по коридору. Не-ет, тут их не обойдешь!.. Табличка на очередной двери сообщала: «Инспектор по конкретным вопросам Иванов Петр Петрович».

Петр Петрович стоял у окна, словно ожидая Корниевича.

— Дорогой вы мой! — обрадовался Петр Петрович. — И как же это я сразу не догадался посоветовать! Вам не ко мне надо. С таким изобретением — только к инспектору по специальным вопросам… И то лишь после приема у инспекторов по срочным, неотложным, устаревшим и критическим вопросам.

— Да разве их всех найдешь…

— Дело, конечно, сложное, но я могу вам помочь. Сейчас Ивана Ивановича попросим. Пойдемте! — Петр Петрович схватил висевший на спинке стула пиджак и набросил его на плечи.

Иван Иванович уже ожидал в коридоре.

— Петр Петрович!

— Иван Иванович!

Они, льстиво улыбаясь, пожимали друг другу руки. Леонид Кириллович стоял чуть поодаль и внимательно их рассматривал, словно видел впервые.

— Да-а! Все ясно. Здесь, среди бюрократов, истины не добиться! — выпалил Корниевич. — Никакой прибор вам не нужен… А к главному мне все равно придется зайти. В другой раз, — он решительно зашагал к выходу.

Иван Иванович и Петр Петрович переглянулись, понимающе улыбаясь друг другу.

— Поработаем еще, Иван Иванович?

— Непременно поработаем, Петр Петрович!

Они с гордым видом и чувством удовлетворения направились было к своим кабинетам… Но там, где раньше находились двери, теперь оказались только гладкие, пахнущие свежей масляной краской стены. В коридоре вообще ни одной двери не осталось.

— Что за чертовщина, Петр Петрович!

— Я и сам не пойму, Иван Иванович! Неожиданно по коридору прошла вахтерша.

— Марья Степановна, — обратился к ней Петр Петрович. — Подождите! Может, вы знаете, что здесь произошло? Куда все наши кабинеты подевались?

— Ясное дело: бюрократов повыгоняли — и дело с концом! Да и директор у нас теперь новый — Корниевич Леонид Кириллович. Слыхали о таком? Один здесь работает. Изобретатель! А вы сами-то откуда? Неужто жаловаться пришли?..