Два дня назад.

Любовь, как вода, протекает сквозь пальцы…

36.

Труп тети Томы обнаружили утром, но довольно поздно, когда Елена уже уехала в школу, а Борис Борисович — к себе в институт.

Эвглена Теодоровна поднялась на Второй этаж, встревоженная тишиной, оттуда исходящей. Саврасов дрых без задних ног (до чего же точно, успела подумать она, — «без задних ног»). Алик смотрел в потолок, до сих пор пребывая в ступоре. Студент-музыкант тоже очнулся — он уже обнаружил отсутствие обеих рук, однако не кричал, не бился в припадке, не звал на помощь…

Санитарка лежала на своем топчане — мирная, всех простившая. С улыбкой на лице. А в груди ее торчал кухонный нож фирмы «SAAB». Нашлась-таки пропажа — таким вот образом.

Убили женщину, как и вчерашнюю жертву, ударом ножа в сердце. Вероятно, во сне, поскольку никаких следов сопротивления не было. Тело успело заметно остыть. Насколько Эвглена Теодоровна понимала в судебной медицине, смерть произошла около трех ночи… плюс-минус… неважно.

Кошмар множился.

Однако сегодня хозяйка дома была на удивление спокойна. Словно ждала чего-то этакого. Никакой суеты, никаких нервов, — сплошной сгусток воли и концентрации сознания. Сначала она разбудила Саврасова, что оказалось нелегко сделать, — тот спал, решительно ни на что не реагируя; очень похоже — оглушенный мощной дозой то ли снотворного, то ли наркотика. Проснулся — с мутью в глазах. Ничего, разумеется, ночью не видел и не слышал. Вероятно, их траванули обоих — Саврасова и Тому. Например, с ужином: они вчера вместе ужинали. Каким препаратом? Почему не почувствовали, к примеру, горечи?.. Проводить токсикологические исследования было некому да и некогда. К тому же результат ничего бы не дал, даже если б и был положительным. Ну, усыпили жертву и единственного свидетеля, — и что с этим фактом делать?

Остальных пациентов «студии» спрашивать было тем более бесполезно: снотворные средства входили в их противошоковую терапию.

Кто? — метался вопрос по дому.

Этой ночью, как и прошлой, в особняке ночевали всё те же, да плюс еще менеджер Илья. (Оба молодых человека, Илья и Руслан, в связи с чрезвычайными обстоятельствами отныне работали вне смен и графиков). Гувернер, согласно договоренности, проводил с подопечной весь уик-энд, и только в понедельник утром у него наступало личное время (аспирантура, диссертационные хлопоты, семья). В будние дни Борис Борисович должен был заглядывать сюда по вечерам — проверять у Елены домашние задания, — так что сегодня он еще появится…

КТО?

Впрочем, кое-что любопытное Саврасов все-таки сообщил. Оказывается, Тома вчера, будучи под градусом, почти созналась ему. Она видела, кто зарезал того крепыша… как там его… Рому. Саврасов даже показал доску с весьма показательной надписью: «Я устала. Теперь уже навсегда ». Почерк был Томин, нет сомнений. От чего бабка устала? От страха, вероятно; устала бояться. Доживи она до сегодняшнего дня — сама бы выложила, без понуждения, кого видела той ночью… однако, не дожила. А еще Саврасов удивился, что Эвглена ничего не знала ни про Тому, ни про этот ее письменный крик души. Оказывается, вчера он все рассказал Елене… и доску с надписью, говорит, ей показывал… Почему Елена промолчала? Навалились бы вдвоем на Тому — не теряя времени… Почему девчонка скрыла столь важный факт?

Не потому ли, что…

Эти предположения были чудовищны.

Эвглена Теодоровна позвонила Елене на мобильник — в промежутке между уроками. Поставила дочь в известность о случившемся… если, конечно, она еще об этом не знала, поганка… Судя по голосу — не знала. Или — искусно играла?.. С занятий было решено ребенка не снимать: школа есть школа, что бы дома ни творилось.

…Труп тети Томы унесли на Нулевой этаж. Физическая работа легла на плечи Сергея Лю (в этот раз без него было не обойтись). Эвглена Теодоровна сопровождала повара, открыла ему решетку. В нижней части двери, возле пола, была сделана маленькая дверца-окошко, — специально для подачи трупов. Сергей протолкнул туда мертвую Тому, после чего все было закрыто.

Покончив с неприятным, Эвглена Теодоровна взялась за поистине противное дело. Вызвала к себе менеджера Илью и в течение получаса растолковывала ему задачу. Тот, выслушав с каменным лицом, отправился исполнять приказ. Он отправился в школу, где училась Елена, — именно там мать намеревалась нанести первый удар…

Руслан остался.

Едва Эвглена Теодоровна принялась отзваниваться по накопившимся звонкам, в ее кабинете раздался звуковой сигнал — со Второго этажа. Давно она не слышала этого звука: тетя Тома обычно спускалась сама, когда случалось что-то экстренное. Тревожную кнопку, очевидно, нажал Саврасов, кто же еще… Неужели еще что-то стряслось?

Невозмутимость осыпалась с Купчихи, как лепестки с увядшей розы. Она помчалась наверх чуть ли не вприпрыжку…

37.

Как только труп тети Томы уносят, я немедленно принимаюсь за дело.

Мне нужно оружие. Похоже, настает время вооружиться; и я буду вооружен. Наконец-то я получу в руки настоящий боевой инструмент, не сравнимый, к примеру, с полуигрушечными ножами, которыми зарезали двух местных баранов.

Времени впритык. Эвглена или повар могут вернуться в любой момент…

Музыкант по имени Долби-Дэн лежит тихо, не разговаривает. Один лишь раз попросил судно; я подал, — и вся беседа. О чем бедолага думает? Что хорошего вспоминает?

Жалко студента. Гитарист без рук — это действует, особенно на того, кто понимает душу музыканта. Вспоминается почему-то Виктор Хара — гитарист со схожими травмами, замученный чилийской солдатней. Однако жалость не помешает мне, не остановит мою единственную оставшуюся руку…

Процесс изготовления «струны» продуман мною до мелочей.

Я, не спрашивая разрешения, вынимаю из чехла роскошный «Хохнер». Студент косит затуманенным глазом, но никак не проявляет недовольства. Его поведение и его состояние — вовсе не героизм и не уникальный самоконтроль. Честно говоря, повидал я и не такое в этих стенах. Это, скорее, начало психического расстройства; парень совершенно дезориентирован, мозг отвергает произошедшее, замещает страшную реальность какими-то безобидными фантазиями… Немецкая гитара хороша, но мне нужна не она. Несколько секунд я разглядываю струны, выбирая между 3-й снизу (соль) и 4-й (ре). Обе — в оплетке, это очень важно, но одна потоньше, другая потолще. Откручиваю колок и вынимаю третью — ту, что потоньше.

Действую рукой и зубами (а чем еще?).

Обычно в качестве рукоятки используют штопор. У меня нет такого богатства, зато есть чайная ложка, припасенная с ужина. Накручиваю на нее один конец струны. Обматываю все это дело скотчем, найденным в кладовке у Томы. Рукоятка готова. Скотч я не жалею, использую весь рулончик, — а сверху еще лейкопластырем. Проблема в том, что если струну напрямую, без защиты, крепишь к рукоятке, между пальцами в момент стираешь всю кожу. Я обычно ставил резиновую оплётку. Пластырь — не лучшая замена, но другого средства под рукой нет…

Теперь — боевая часть. На другом конце привязывают груз (чаще всего гирьку), в моем же случае отлично подойдет статуэтка стойкого одноного солдатика. Груз должен быть не менее 50 грамм, а здесь — литой чугун, раза в полтора весомее. Просто супер.

Как же пригодился мне твой издевательский подарок, возлюбленная Эвглена!

* * *

…Провозился чуть дольше, чем рассчитывал, но в срок уложился. Никто меня не засек, не поймал.

Засовываю гитару обратно в чехол. Затем пробую оружие: зажимаю ложку в пальцах, пропустив струну между средним и безымянным, и осторожно делаю «восьмерку» — перед собой, сбоку… и тут же целую грузиком пол.

Идиот! Если ноги у тебя ополовинены, до фигур ли высшего пилотажа? Тогда я кручу «восьмерку» над головой, параллельно полу… раскручиваю, раскручиваю до предела… тонкий свист ласкает уши… просто идеально.

Ловлю чугунного солдатика в кулак…

Организм вспомнил, как это делается! Моторика работает! Ха-ха, девчонки, ждите!

Было время, я разбивал бутылки даже без грузика, самой струной.

Наконец последнее, что осталось. Раньше я прятал эту штучку в рукаве, прикрепив ее нитками, и лишь в особых случаях брил левую руку. Зачем брил? Затем, что если намотать струну на руку, а потом снять, — эффект эпилятора гарантирован. В нынешних условиях побрить единственную целую конечность я не имею возможности, так что придется поискать другой вариант.

Изготовленную «струну» я обматываю вокруг талии, поверх майки. Грузик и рукоятку затыкаю за резинку бриджей. Надеваю рубашку. Нормально: и размотать недолго, и когда носишь — незаметно. Правда, насчет быстроты — это когда у тебя есть обе руки… Ладно. Теперь придется носить рубашку, не снимая.

Певец, закрыв лицо забинтованными обрубками, беззвучно плачет; слезы текут по его красивому бледному лицу, впитываются в бинт… Я смотрю на него и думаю: как ни жаль мне этого парня, но выживет из нас двоих только один. Выбор жесток.

Вдруг подает голос Алик Егоров, забытый и нами, и нашими мучителями:

— Я видел, кто это сделал…

Подползаю к нему.

— Чего-чего?

С трудом повернув голову, он мне подмигивает:

— Ловко у тебя получается… вжик-вжик… ты ведь отомстишь?.. за меня…

— Если ты мне кайф не сломаешь.

— Не боись, не сломаю… Позови… этих. Я видел… кто прикончил их бабку…

— Звать-то зачем?

— Сос… кучился…

38.

Эвглена Теодоровна взорвалась, как свето-шумовая граната:

— В чем дело, Саврасов?

— Все вопросы к нему, — показал урод на Алика. — Может, человек бредит, а может, решил помочь следствию.

— Я видел… ночью… кто убил тетю Тому… — сказал тот, улыбаясь. — Проснулся от боли…

Лучше бы не улыбался — сошел бы за нормального.

— И кто же?

Вместо ответа он поиграл язычком во рту. Удивительно похабное зрелище, если умеешь. Парень умел.

— И что сие означает? — осведомилась Эвглена.

— Хрен, — объяснил он.

— Правильно ли я поняла? Ты видел убийцу, но имя его не назовешь.

Он закивал, сияя. Она потемнела ликом.

— А если снова под нож, — сказала она. — Прямо сейчас.

— Катите колесики… Все для тебя… мадам…

— Язычок поганый отрежу.

— Стану… немым… спрашивай потом… у немого…

— На самом деле, конечно, начну с гениталий, — предупредила она.

Он хрипло закашлял — засмеялся.

— Я… бесполый…

— И без наркоза!

— Я… мертвец… ничего не чувствую…

— Так, — она огляделась, словно ища поддержку. Уродец уже забрался на свою койку и сидел там, изображая, что лично его эта ситуация не касается. Музыкант что-то напевал, вытирая слезы обрубками рук.

— Укол сделаю — все выдашь. Психохимию и мертвец почувствует.

— Отлично… кайф словлю… напоследок…

— Я еще вернусь, наглец — пообещала Эвглена Теодоровна. — С дочерью. Пусть поучится, как языки таким ничтожествам развязывать.

Она вышла, аккуратно закрыв дверь.

— I’ll be back,[15] — сказал Алик Егоров, подражая Терминатору, и хрипло закашлял.

39.

Понедельник в этом доме был не самым тяжелым из дней. Наибольшая операционная нагрузка обычно приходилась на субботу-воскресенье, так что понедельник мог бы сойти за выходной.

Так и сегодня: клиентов не ожидалось. Это сильно упрощало дело.

Специалист по электронной безопасности пришел к полудню. Эвглена Теодоровна вызвала его вне графика — через контору, назначенную когда-то Пагодой. Обычно этого человека не приглашали на Второй этаж, но сегодня предстояло нарушить правило.

Зачем понадобилось вызывать специалиста по прослушке? Да потому, что слишком уж много Виктор Антоныч Неживой знал и о больничке, и вообще, о том, что в доме делается! Объяснений этому обстоятельству Эвглена Теодоровна находила всего два: либо их подслушивают, либо в доме завелся «крот». А может, и то, и другое сразу…

Для порядка специалист излазил с аппаратурой первый этаж. Доложил: чисто. Перебрался на второй…

В студию, бывало, поднимались посторонние. Крайне редко, однако всякое в жизни случается. Иногда сантехник понадобится, иногда электрик. Или, скажем, мастер по ремонту медицинского оборудования. В подобных случаях, когда дело касалось нужд Второго этажа, специалистов присылали высокие покровители. Гости, разумеется, были не в курсе, куда пришли и что это за дом, однако узнать лишнее боялись даже больше, чем хозяева боялись перед ними раскрыться. Думали, тайная элитная больница от неназываемого крутого ведомства (так им говорили в конторе). Что по внешним признакам походило на правду.

…Музыкант Данила и фанат Егоров лежали под медленными капельницами, подававшими в кровь кетамин и дроперидол: их отправили поспать часок-другой, чтоб случайно не вякнули чего. В подобных случаях Эвглена всегда так поступала. Саврасова — не тронула. Доверяла его благоразумию. Саврасов был проверенный пациент: он давно уже вел себя весьма благоразумно. И вообще, он был не пациент, а муж, — поди, не чужой человек.

Специалист начал с визуального осмотра, в частности, снял со стен и осмотрел сзади все картины; вывернул из стен шурупы, на которых висели картины, снял вентиляционные решетки, проверил патроны обычных ламп и держатели ламп дневного света. Буквально обнюхал окна…

— Устаревшая система, — сказал он хозяйке.

— Вы о чем?

— Об оконных пакетах. (Окна студии состояли из блоков, наполненных инертным газом, исключающих вибрацию стекол. ) Лучше бы вам установить более современные — с волнистой поверхностью стекол.

— Установим…

И началось настоящее дело: гость пошел вдоль стен, манипулируя какой-то штуковиной с экранчиком. На людей, лежащих на койках, он старался, по мере возможности, не смотреть. Впрочем, сами койки вынужден был исследовать.

— Это у вас детектор электричества? — полюбопытствовал Саврасов, показывая на штуковину в руках мастера.

— Виноват?

— Ищете скрытые источники питания?

— Никак нет, — ответил тот, ни на секунду не прерываясь. — Элементы питания давно уже не ищут. Это скорее локатор. То есть работает по принципу, похожему на локацию. Любые полупроводники особым образом искажают электромагнитный сигнал, а без полупроводников, без диодов и транзисторов, как вы понимаете, ни одна микросхема не обходится.

— Саврасов, хватит болтать, — оборвала беседу Эвглена Теодоровна.

Нервничала…

«Жучки» были найдены во всех основных помещениях: в палате, в операционной и в будуаре. В палате — под шкафом с медицинским инструментом. Маленький белесый комочек — словно жвачкой по днищу шкафа мазнули. В операционной закладку приклеили прямо под столешницей, нагло и грубо. А в будуаре их было сразу две: первая — в патроне лампы, стилизованной под канделябр; вторая — над кроватью, в карнизе, на котором висел балдахин. Причем, если в канделябре — просто микрофончик, то над кроватью спрятали телекамеру…

— Кому отсюда уходила информация? — потребовала хозяйка ответ, не подумав.

— Да кому угодно, — пожал специалист плечами.

Кому угодно… Неживому? Пагоде? Господину Лю, дополнила бы список Елена… Ох, не зря Эвглена Теодоровна подсуетилась! Теперь хотя бы вражеские уши были обрезаны, пусть и не видно пока, на чьей они голове…

…По просьбе заказчицы специалист поставил датчики на окна, поднимающие тревогу, если на стекло направят луч лазера. После чего у него возник встречный вопрос: нужны ли датчики, если изнутри пойдет радиосигнал? Недостаток: система срабатывает на мобильники и, кроме того, нужно тянуть контур по всем помещениям, а это долго. Эвглена Теодоровна засомневалась. С одной стороны, на Втором этаже мобильниками не пользовались, с другой стороны, если это долгий процесс… Есть другой вариант, тут же сориентировался мастер, — поставить всюду глушилки. Быстро и дешево. Правда, эти устройства, прямо скажем, топорно работают, никакой избирательности… возможно возникнут проблемы с радиосвязью на первом этаже, — мобильники, телевизор… Но вы же все проверили, резонно заметила хозяйка. Может, пока и нет необходимости так страховаться?

Слово за вами, вежливо согласился специалист.

Прежде чем уйти, он выполнил последнее поручение заказчицы — установил телекамеру в палате. Объектив широкоугольный, типа «рыбий глаз», охватывающий все пространство комнаты. Монитор — в будуаре, там же — компьютер, на который, при желании, все записывается. Полезнейшее нововведение, выводящее свободу пациентов (и без того нулевую) прямо-таки в минусовую область…

…Пока в «студии» происходило все вышеописанное, с Эвгленой Теодоровной связался менеджер Илья. Он позвонил из школы и доложил хозяйке о том, что сумел выяснить. А выяснил он, собственно, все, что требовалось, причем, без особого труда. В службе безопасности школы вели негласные досье на каждого из учеников. Мать Елены — в лице ее доверенного сотрудника, — разумеется, была допущена к подобной информации… Подавив приступ бешенства (не при людях же!) она ненадолго уединилась в кабинете и лично позвонила директору. Школа, в которой училась Елена, входила в состав частной образовательной сети «Наше Будущее», владелец которой, сват министра образования, был одним из клиентов Эвглены Теодоровны. Так что проблем в разговоре не возникло. Директор отлично понял озабоченность матери и обещал принять незамедлительные меры…

Специалист по электронной защите получил оговоренный гонорар и удалился.

Когда обитатели больнички уже проснулись и начали отходить от наркоза, когда хозяйка распорядилась насчет обеда, когда день двигался к экватору, в гости явился Неживой Виктор Антонович…

40.

Сразу поднялись в будуар.

— Возьмите меня, — потребовала женщина, жадно притягивая к себе мужчину за ремень брюк.

Эта театральная фраза прозвучала в ее устах отнюдь не пошло. Высший пилотаж.

— Без вопросов, — сказал Виктор Антонович, аккуратно снимая пиджак. — А что еще тут можно взять?

С полчаса они не разговаривали, если не считать междометий. Затем гость поискал китайскую вазу, чтобы бросить туда очередной использованный презерватив. Вазы не нашел — и положил сию драгоценность на хрустальную ладонь, стоявшую на туалетном столике и выполнявшую функцию подставки для колец.

Он прошелся по будуару, с хрустом разминая руки, — в чем был, не одеваясь. В свои сорок пять полковник был — просто на загляденье. Усевшись на кровати по-турецки, Эвглена Теодоровна следила за ним взглядом готовой к прыжку кошки. Особенно впечатлял размер гениталий гостя и, если можно так выразиться, их фасон, о чем он был прекрасно осведомлен.

— Ну что, поговорим о делах наших скорбных?

— А это обязательно? — мурлыкнула хозяйка, не торопясь выходить из образа представительницы кошачьих.

— Дуру не строй из себя, — сказал он грубо. — Тебе не идет.

Она принялась одеваться. Он остановил ее:

— Подожди. Стопы мне разомни, если не трудно.

— С нас-лаж-де-ньем! — она в момент соскочила с кровати, уложила мужчину обратно и устроилась возле его ног. Работа закипела.

— Хорошо… — сказал Неживой расслабленно. — Ты доперла наконец, кому два последних дня отправляла… хм… игрушки в виде пальцев?

— Ну… не до того было… а что, правда не Первому заму?

— Ты, моя маленькая, газет не читаешь? Телевизор не смотришь? Первый зам — из чей команды?

— Вице-президента… кажется.

— Вот здесь помнИ, левее… и вот здесь… еще… еще… хорошо… а несколько месяцев назад — что случилось в семье вице-президента? Об этом разве что холодильник не вещал. Неужели не слышала?

— Вице-президент… — прошептала она. — Ну, конечно… А почему так сложно, почему не напрямую?

— Не задавай идиотских вопросов, Эвочка. Первые лица никогда не подставляются, для того и существуют преданные люди. И вообще, есть уровни, до которых тебе никогда не допрыгнуть, смирись с этим. Ну что, поняла главное?

— Я поняла, Виктор Антонович. Мое место возле параши.

— Грубишь?.. Да, вторую ногу… спасибо, маленькая… Твое место на том уровне, который тебе позволили занять.

— Вы решили меня закрыть?

— Зачем же! Твоя фирма приносит радость многим уважаемым людям. Дело, которому ты посвятила жизнь, пусть и попахивает мертвечиной, зато объединяет властную и финансовую элиты и в целом укрепляет стабильность в государстве.

Эвглена Теодоровна закончила массаж стоп и спросила:

— Кто ваш король, Виктор Антонович?

Он молча встал, взял с туалетного столика помаду и написал на экране монитора: «Служба ЗК».

Сразу стер.

— Не поняла, — честно призналась она.

— Вот и хорошо, что не поняла, — сказал он. Наличие в комнате монитора слежения наконец удостоилось его внимания. — О, новая игрушка?

На экране была видна палата. В изрядно искаженном виде, но целиком. Саврасов карабкался на унитаз, снимал бриджи… Неживой гоготнул.

— Да ты извращенка! Что решила насчет списка?

— Ка… Какого списка?

— Опять включила «дурочку»? — поморщился гость. — ВСЕГО списка. Нам нужны твои клиенты.

— Кто мне подсунул «жучков»? Вы, Виктор Антонович?

— Это вам, людям, чтобы узнать, нужно подслушать, — сказал он с гримасой, похожей на улыбку. — Мне нужно только захотеть узнать. Ты не ответила, моя сладкая.

— Я же не могу… — взмолилась она. — Это же как врачебная тайна… как тайна исповеди… Это непорядочно, это уже не бизнес…

— Ну, загнула! Не сходи с ума, девочка, ты не бизнесом занимаешься. Ты преступница.

— Я себя уважать перестану, — простонала она в отчаянии.

— Зато жива останешься, дура.

Несколько мгновений молчали.

— Все-таки — нет, — сказала Эвглена Теодоровна, приняв решение.

— Не поняла ты меня, не поняла… — Неживой покачал головой, — а жаль… не зря тебе дали такой псевдоним — Купчиха…

— Люди завистливы и малокультурны.

— Так и я о том же… Давай-ка опять навестим твою мясницкую. Поприветствуем твоего супруга… А вот это мы категорически исключим. — Он загасил монитор и вынул из разъема шнур, ведущий к телекамере. — Хорошая у тебя игрушка, Эвочка, но из меня плохой актер…

Гость собрал свою одежду с ковра (получился большой ком), отдернул портьеру и открыл дверь в больничный коридор, — не одеваясь.

— Вы что, прямо так пойдете? — ужаснулась она.

— Да какая разница. Все свои. Там и облачусь, чего зря время терять.

Он пошел к палате.

Она кое-как влезла в белье, в шелковый халат и побежала следом.

41.

Я слышу тяжелое шлепанье босых ног, идущее от будуара. Я вижу здоровенного голого мужика, выходящего из коридора. В первое мгновение мелькает безумная надежда: любовник «сорвался», оглушил Эвглену, пошел выяснять, что тут у нее творится… Облом. Очередной облом.

Узнаю Неживого Виктора Антоныча. Его видок меня не удивляет, я здесь отучился удивляться. Прямой опасности не чувствую, а значит его появление — это не повод слезать с горшка.

Он словно мысли мои подслушал:

— Сидите, сидите, — этак небрежно. Озирается и бросает ком с одеждой… мне на кровать!

Он отлично сложен, качественнее, чем я в мои лучшие годы. Широкий, но при этом плоский, — как парадная дверь в особняке. Его бы на операционный стол под зайчиками — вот девочки бы порадовались такому роскошному куску плоти… Необычный цвет кожи, правда, притормаживает эстетические восторги. Ноль загара — ладно. Человек не то чтобы бледный или, там, бело-розовый; нет, он как будто стеклянный, как мертвый. В тон волосам на голове… Впрочем, здоровенная сарделька, болтавшаяся между ног и устрашившая бы любого античного ваятеля, не оставляет сомнений в том, что мужик жив и готов к бою.

Хорошо, что его главный калибр находится в выключенном состоянии, а то даже я бы, наверное, смутился.

Зацепившись взглядом за Алика Егорова, возле койки которого стоит выключенная «искусственная почка», Неживой непроизвольно морщится. Конечно, для полноценного «аккорда» не годится, понимаю я. Речь, помнится, о десятках контейнеров шла… А кто годится? Лучше об этом не думать…

— Не плачь, парень, — участливо говорит Неживой. — Люди на гемодиализе живут по пять-шесть лет. Зафиксирован даже случай, когда пациентка прожила двенадцать лет. Мало того — ребенка в такой ситуации родила!

— Я уже свое… отрожал… — выдает ему Алик.

Гость от души смеется. Тут и Эвглена прилетает, завязывая на ходу поясок халата.

— Вам не холодно, Виктор Антоныч? — спрашивает она с намеком.

Тот не слышит вопрос. Продолжая смеяться, он показывает Эвглене на обгрызенные руки музыканта:

— Вот об этом я тебе и толковал, дурища-бабища!

— Я бы попросила…

— Тихо, тихо, я бы тоже попросил. Оставь нас, пожалуйста, с твоим мужем наедине. Поговорим, так сказать, тет-а-тет. Как мужчина с мужчиной.

Я уже справил нужду, уже подтерся, уже вернул штаны на место. Самое время возвращаться. Торжественно сползаю с трона…

И вдруг Виктор Антоныч портит воздух. Получается у него так громко и так неожиданно, что мы все застываем, застигнутые врасплох. Немая сцена.

Он радуется, как дитя:

— А здорово я пернул, да? Здорово пернул? — оглядывает всех искрящимися глазами. — Эвочка, ну ты скажи, тебе понравилось?

— В вас все прекрасно, вы же знаете.

— Прямо как Чехову Антону Палычу, царствие ему небесное… Ну и выброс! Господин Саврасов, вы, как художник, не можете этого не оценить!

Теперь он смотрит на меня. Ждет. Взгляд его из-под жутких нависающих бровей неподвижен и гнетущ. Маленькие глаза — как пуговицы. Ох, что за мутный человек… Надо бы ответить, так ведь вляпаешься сдуру…

— Это была музыка… — отчетливо произносит студент Гнесинки. — Трубы Судного Дня…

Неживой подходит к его койке.

— Какие трубы, любезнейший?

— Ваш духовой инструмент достоин этого места… чистое «фа», которое вы произвели… как и ваша нагота… что естественно — то не всегда прекрасно, но всегда понятно… вот почему нагота сатира естественна в своем уродстве…

Ну, Долби-Дэн! Ну, дал! Мало того, что отвлек внимание от моей персоны, так еще и врезал — наотмашь. Гость поиграл скулами.

— Сатир, говоришь? Ты пока еще не в Аду, малыш.

— Там мы тоже встретимся.

— Непременно. Я тебя сам найду… — Неживой разворачивается к Эвглене. — Насчет заказов, кстати, вопрос решен. Сегодня вечером к тебе приедут… за игрушками. И завтра. И так дальше — каждый день. Что конкретно нужно и к какому времени, я не помню, тебе сообщат… — Он многозначительно посмотрел на музыканта. — Я не вмешиваюсь в твою работу, Эвочка, но у тебя есть прекрасные образцы, с которых можно начинать. Сознание — отдельно, тело — отдельно. Идеальная чистота.

Я залезаю на свою кровать, жалея, что не могу стать невидимым. Гость тут же вспоминает обо мне:

— Моя одежда вам не помешает?

— Лишь бы я ей не помешал.

— Вы правы, есть вещи, которые поважнее людей… Эвочка, у тебя внизу никаких дел?

Несколько мгновений она стоит в растерянности. Уходить ей жутко не хочется, и вместе с тем — нельзя не уйти… Я впервые вижу, чтобы мужчина имел власть над этой женщиной, а не наоборот. Жаль только, не могу насладиться ее унижением, поскольку вовсе не являюсь сторонним наблюдателем.

Когда Эвглена все-таки выходит на лестницу и закрывает за собой дверь, Неживой подсаживается на соседнюю со мной койку и дружелюбно сообщает:

— Не бойся, Скрипач, телекамера и микрофон отключены. Можно говорить свободно.

Меня берет секундная оторопь.

— Как вы меня назвали?

— Брось, кто в Никулино не знает Скрипача. Три года состоял на учете в инспекции по делам несовершеннолетних, был фигурантом пяти уголовных дел, одно дошло до суда, но лично для тебя та хулиганка, в отличие от твоих корешей, закончилось по малолетству ничем.

— Это все до армии было, — возражаю я. — Тринадцать или четырнадцать лет назад. Считай, в прошлой жизни. Никакого Скрипача давно нет, и его никто не помнит. Некому помнить.

— А как же брат? Он, по моим сведениям, должен помнить.

Выдержка наконец мне изменяет. Сердце колотит в горло, сплющивая слова и фразы, но я все-таки говорю этому мерзавцу:

— Ты садист, Виктор Антоныч? Тебе нравится мучить смертников? Меня не сегодня-завтра зарежут, спасибо твоим заказам, так что все твои психологические этюды — фигня по сравнению с тем, что придумали Эвочка с доченькой. Пф-ф-ф! Пузыри!

Несколько секунд он смотрит мне в глаза, не мигая. Я не отвожу взгляд, держусь… хотя, это непросто, ох как непросто…

— Я не садист, любезнейший, — отвечает он ровным голосом. — Я милейший человек. Мне сорок пять лет, тебе — тридцать. Я — бывший мент, и я всегда прав. Ты, хоть и храбришься на эшафоте, но ждешь чуда. Так что прежде, чем сказать еще что-нибудь, пораскинь мозгами, как ко мне обращаться — на «ты» или на «вы».

Он попадает в точку. Я отчаянно надеюсь на чудо, я столько времени работал, чтобы чудо состоялось… неужели я сломаю все своими руками?

— Простите, Виктор Антонович, — вымучиваю я. — Брат — мое слабое место… Вам что-то о нем известно?

— Ничего особенного. Он вернулся из рейса три месяца назад. Приехал из Питера в Москву, а тебя нигде нет. Увидел, что квартира заброшена и запущена…

— У него есть ключи. Это мамина квартира, наша с ним общая.

— Тебе виднее. Вероятно, поспрашивал ваших общих знакомых… ну, и оставил в милиции заявление. О пропаже тебя. А потом уехал обратно в Питер, отпуск у него был — всего неделя. Я запросил пароходство — сухогруз «Владимир Гончар» сейчас в Роттердаме. Милиция, естественно, не предпринимала никаких шагов по твоему розыску, кому это надо.

— Спасибо, — говорю я искренне. Хоть у брата все в порядке — и то легче.

— Могу еще кое-что порассказать. До армии ты закончил реставрационное училище, художником по металлу. Служил в стройбате. Полагаю, решетки на генеральских дачах делал, так? После армии устроился в «Росреставратор». Не прижился там. Работал кузнецом в частных мастерских, например, в фирме «Ажур», но перед тем, как жениться на Эвочке, уволился и оттуда…

— По ее настоянию, — дополняю я. — Хотела, чтобы я курсы менеджеров закончил, а потом директором заделался в какой-нибудь из ее фирм. На самом деле просто подстраховалась, чтоб меня на работе не хватились, когда я исчезну.

— А как ты хотел, дружок? Коварство и любовь идут по жизни об руку. Ну, что у нас еще?.. Жили вы без отца, а мать ваша работала на стройке маляром-штукатуром. Там же и погибла в результате несчастного случая. Мои соболезнования. Тебе тогда было десять лет, твоему брату — четырнадцать. Опеку над вами приняла бабушка по материной линии, ее уже нет в живых…

— Вы много обо мне знаете, — осторожно говорю.

— Интересно вдруг стало, кого Эвочка себе в мужья взяла. Она ведь в стандартных мужчин не влюбляется.

— А я о вас — ничего.

— Да пожалуйста, какие тайны, — пожимает плечами Неживой. — Начинал я в Питере, лейтенантиком в тамошнем Главке. Потом, когда дорос до майора, в ЗООПе. Один генерал, который мне доверял, прозвал меня «верноподданным князем». А выше того генерала в Питере тогда не было. Служил я ему верой и правдой, пока он не ушел на пенсию и не передал меня в Москву… Кстати, ты знаешь, что Эвглена тоже из Питера? И что росла она, как и ты, без родителей?

— Знаю, ее родители из экспедиции не вернулись.

Он наклоняется ко мне и вдруг произносит шепотом:

— Туфта. Девочке пятнадцать лет было, когда она прирезала обоих. И отца, и мать. Ночью, когда они спали. С вечера растворила в вине донормил, чтоб сон был беспробудным. Это снотворное, почти без горечи. Ужинали они всегда красиво — с красным вином. Трупы продала целиком — по неопытности. Да и начальные деньги были нужны — для покупки инструментов и любовников. Я тогда прикрыл Эвочку, отпустил ее на все четыре стороны. Разве что трахнул пару раз… молодой был, резвый… вот и сейчас пытаюсь спасти дурочку.

— Как же так, — шепчу я в ответ. — Вы, сотрудник правоохранительных органов, должны бороться со злом… и тогда должны были…

— Во-первых, уже не сотрудник. Во-вторых, менту со злом бороться — все равно, что пилить сук, на котором сидишь. В третьих, Эвочка никакого отношения к нашему отделу не имела… И вообще, аккуратно она все проделала. Вы будете еще больше возмущены, но приобщил Эвглену к этому странному занятию ее учитель биологии. Учитель! В школе! Он потом стал ее первым мужем… Я на них обоих вышел только потому, что был знаком с посредником, который трупы купил. Мне тогда, кстати, уже «капитана» дали…

— Виктор Антонович, — продолжаю я шептать. — Не знаю, чем я заслужил такую откровенность, но… куда уходят наши тела? То, что не в клиники по трансплантологии, это ясно. Эвглена любит повторять, мол, человека дороже продать по частям, чем целиком… Что за бред?

— Так ты не знаешь? — Неживой радостно изумляется. В полный голос. — Тебе что, главного не сказали?

Он раскатисто хохочет и хлопает от избытка чувств себя по голым бедрам. Я не вижу ничего смешного, но на всякий случай улыбаюсь. Впрочем, представление длится недолго: словно Луна на секунду показалась в разрыве туч и спряталась обратно. Гость мрачнеет:

— Извини, конечно, но если супруга не считает возможным посвящать тебя в тонкости процесса, то я не вправе вмешиваться. ПОКА не вправе… Что касается этой ее фразы — насчет продажи человека в розницу… то это, видишь ли, моя фраза. Пошутил как-то при ней. Кто же знал, что девочка все буквально воспримет. Всегда была без чувства юмора.

Я наконец понимаю, к чему он клонит. И вообще, с какой целью меня окучивают. «Пока не вправе…».

— Могу я что-нибудь сделать для вас, Виктор Антонович? — спрашиваю этак не всерьез. — Чтобы подружиться с вашим великолепным «пока»?

— Чтобы подружиться? Расскажи мне для начала чего-нибудь, чего Эвочка не знает.

Стать информатором такого влиятельного человека? Да с наслаждением…

…Я развлекаю гостя печальной историей Ромы Тугашева, который был ментом, но Эвглену почему-то это обстоятельство не взволновало, иначе обязательно поделилась бы информацией с Еленой. Неживой слушает меня с горячим вниманием. Особое удовольствие у него вызывает рассказ о том, как его коллегу умертвили: он требует подробностей, он чуть ли не подпрыгивает на кровати, — в полном восторге…

— Тугашев умолял позвонить какому-то «драматургу», — сообщаю я. — Может, бредил под наркозом?

— Все правильно, — радуется Неживой. — Драматург — это мой лучший друг, Андрюша Дыров. Кличка такая. Чехова обожает… скотина. А капитанчика его, было дело, я поучил вежливости, так он, как видишь, не смог забыть того урока.

— Тугашев что, за вами следил?

— Если за мной и будут следить, то не такая шелупонь. А этот — случайно заметил меня в метро. Как раз на Тургеневской. Я-то заметил, что он меня заметил, а он не понял. Поперся за мной, герой… Хотя, почему случайно? Нужных мне людей я на улицах случайно не встречаю. Я хотел , чтобы что-то такое было. Мои желания имеют свойство сбываться… Ты не поверишь, люблю я в метро ездить! Столько ненависти, столько энергии — м-м-м, деликатес! Подзаряжайся, не хочу.

— Если он за вами не следил, то почему тогда…

— Полагаю, увидел, что я был в этом доме, и решил познакомиться с хозяйкой… на свою голову. Самодеятельность проявил. Любопытный был экземпляр… Ладно, чем еще повеселишь?

Я рассказываю, как позавчера, подслушивая перед дверью операционной, услышал фамилию «Пагода». Из контекста разговора следовало, что этот человек имеет к бизнесу Эвглены прямое отношение. Может, конечно, однофамилец…

— Тот самый, — успокаивает меня Неживой. — Слушай, да ты хороший парень. Ценные сведения даешь. Еще что-нибудь есть?

Я окидываю мысленным взором свои заначки… «струна» на поясе… Елена, измененная моими вторжениями в ее сознание… кое-что другое, о чем лучше не вспоминать…

— Это всё, — отвечаю виновато.

Гость потягивается, хрустя мослами. Он явно к чему-то прислушивается; во всяком случае, разговор со мной вдруг становится ему не интересен.

— Ничего, будет время — будет веселье… — рассеянно произносит он.

И рывком встает.

Теперь и я слышу: внизу какой-то шум, вопли. Слышен топот шагов по лестнице. Неживой ждет, повернувшись к двери фасадом, азартно сжимая и разжимая кулаки. Он даже не думает одеваться; его многоуважаемые шмотки — по-прежнему свалены кучей на моей кровати…

Елена врывается в палату, едва не сорвав дверь с петель. Вся красная, пылающая гневом. Натыкается взглядом на голого мужика… и мгновенно потухает.

— Я показывал, как можно по отдельности сокращать ягодичные мышцы, а также прямые бедренные мышцы, левую и правую, — совершенно обыденно говорит Неживой. — Твой отчим, оказывается, хорошо разбирается в культуризме. Вот, смотри, как это делается… — он поворачивается в полуприседе, принимая классическую позу. Ягодицы его и впрямь ритмично дергаются — независимо друг от друга.

— Извините… — бормочет Елена и выскакивает вон.

…Оделся он по военному быстро. Он не сказал больше ни слова, а на губах его гуляла странная улыбка. Он вышел вслед за Еленой, не соизволив попрощаться… и в ту самую секунду, когда дверь за ним захлопнулась, я замечаю, что на моей кровати остался мобильник с гарнитурой…

В следующую секунду я прячу эту драгоценность под одеяло, лихорадочно думая: действительно ли телекамера отключена?

42.

Будь окна стеклянными — полопались бы на хрен от визга.

— Тебя видели с ним в туалете! — надрывалась мать. — В ДАМСКОМ!!!

— Это когда?! — не отставала Елена.

— Да много раз! После школы!

— И что в этом такого?!

— Что делает пятнадцатилетняя девочка с парнем, который старше ее на два года, в дамском туалете?!

— Трахается! На унитазе! Как в порнухе!

— Не смей! Как ты смеешь так с матерью разговаривать, мерзавка?

— А ты как смеешь в мою личную жизнь соваться?..

Сказать, что Елена была в бешенстве — ничего не сказать. Она чуть умом не тронулась, когда поняла, что произошло. Сегодня в школе, ближе к концу учебы, директорша вызвала Вадима и очень культурно ему объявила: мол, нам очень жаль с вами расставаться, но ваше место срочно понадобилось одному юному гению, за которого боролись несколько образовательных сетей. Мол, вас ни в коем случае не отчисляют, а всего лишь переводят в другую школу, входящую в состав «Нашего Будущего». Уровень образования там никак не ниже, а территориально это даже ближе к вашему дому. Учебный год только начался, так что ущерб для вас минимален, но если вы решите расторгнуть контракт с нашей системой, мы вернем деньги и за сентябрь, и за октябрь… В общем, подлянка.

И все бы ничего; в конце концов, подлянки на то и существуют, чтобы подлавливать людей в самые неподходящие моменты. Школа и в самом деле заманила к себе известного парнишку, чемпиона Европы по спортивному программированию, а тот филиал, куда Вадиму предложили перейти, и правда — ближе ему и удобнее… Если бы не менеджер Илья, с которым Елена столкнулась на переменке. Если б не бегающий взгляд этого холуя…

Мать откуда-то пронюхала про Вадима и надавила на директоршу.

Это было так же ясно, как и то, что в этом доме мать меньше всего доверяла тете Томе… теперь — покойной… несмотря даже на ее сильно усеченный язык…

— Ты еще не доросла до «личной жизни»! — крикнула Эвглена Теодоровна.

— Зато ты доросла! До настоящего маразма! За что ты выперла человека из школы?

— Он не нашего круга, как ты не понимаешь! Ты хоть знаешь, кто у него родители?

— У него мать-одиночка! Как и у меня, кстати!

— Ты еще смеешь сравнивать?

— А что ты чушь несешь? При чем здесь родители? Ты б еще сказала, его фамилия тебе не нравится!

— И скажу! Что это за фамилия — Балакирев? Может, всех композиторов переберешь? Тоже мне, «Могучая кучка»! Следующий кто, Римский Корсаков или Кюи?

— Бородин!

— Я тебе дам — Бородин!!!

Елена оскорбительно засмеялась:

— Кто бы говорил?! От твоей коллекции художников-«передвижников» у нормального человека вообще крышу снесет.

Мать взвизгнула на пределе голосовых связок:

— Ты с ним вступала в половую близость? Отвечай, поганка!

— Да! — с наслаждением воткнула Елена. — Да! Да!..

43.

Врет, думаю я. Ни с кем она не спала… то есть не вступала в половую близость, как изящно выразилась ее мамаша.

Елена — пока еще девственница, как бы ни корчила из себя взрослую…

Мать и дочь ругаются в будуаре. За плотно закрытой дверью. Я стою в коридоре возле кладовки, где они хранят контейнеры. Дверь в будуар, между прочим, хорошо звукоизолирована, — чтобы любовников не спугнуть случайными звуками из больнички, — так что в обычной ситуации ничего бы я не услышал.

Ситуация необычна. В руке у меня мобильник, в ушах — наушнички…

…Когда Неживой ушел, я выждал пару минут, залез под одеяло и перепрятал трубку к себе в карман бриджей. Еще выждал — только потом слез с кровати и заполз в каморку тети Томы. Эта комнатушка — единственное место в палате, куда телеглаз не может дотянуться. Мобильник я рассмотрел там. Крохотный аппаратик, из дорогих; раскрывается, как книжка. Включая его, я боялся, что понадобится вводить код, — вот был бы облом… Код не понадобился, экран благополучно загорелся. И все-таки облом состоялся. В телефоне не оказалось SIM-карты. Пытаться звонить кому-либо было совершенно бесполезно.

Зачем Неживой оставил эту штуку? Случайно выронил? Нет, невозможно. Он сделал это нарочно, разыграл спектакль! Вообще, с какими целями он столько времени торчал в палате? Очевидно, с несколькими сразу. Во-первых, поговорил со мною за жизнь… Действительно ли моя информация для него важна? Об этом можно только гадать… Во-вторых, ждал Елену, чтобы продемонстрировать ей свои чресла. О мотивах этого поступка не хочу даже предположений строить… Наконец, он подбросил мне неработающую «трубу». Зачем?

Задавая себе безответные вопросы, я тем временем вставил наушнички в уши, — машинально, не задумываясь, что делаю… и вдруг отчетливо услышал прерывистое всхлипывание.

Выдернул наушники — всхлипывание пропало. Вставил обратно — появилось снова. И тут я допер…

Дверь в каморку была открыта. Напротив двери, по ту сторону палаты, располагалась кровать, на которой лежал музыкант Долби-Дэн… вот он-то и издавал эти едва слышные звуки. Я развернул мобильник торцом в сторону Алика — и услышал в наушниках его тяжелое дыхание.

Неживой оставил мне спецсредство. Направленный микрофон, закамуфлированный под мобильник, — вполне вероятно, снабженный передатчиком. Шпионскую технику…

Эвглена с дочкой поднялись в будуар по боковой лестнице, минуя студию. О том, что мои девочки там, я догадался по неразборчивым воплям, внезапно грянувшим оттуда. Вот тогда я и решил проверить, каков мобильник в деле…

— …Вы хоть предохранялись? — омертвевшим голосом спрашивает Эвглена.

— Само собой.

Я отлично их обеих слышу. Ни стена, ни дверь — не помеха моим ушам, усиленным спецтехникой.

— Завтра проверим тебя на венерические заболевания и на внутренние инфекции.

— Мама, не сходи с ума. Какие, на фиг, венерические заболевания?

— И еще. Я нанимаю детектива, чтобы приглядывал за тобой вне дома. Служба безопасности в школе тоже будет предупреждена. Мобильника ты временно лишаешься, а все твои телефонные звонки я ставлю на контроль.

— Значит, мы уже не равноправные партнеры? — ехидно справляется Елена.

— Я — твоя мать.

— Ты — мое всё… Ассистировать тоже детектива пригласишь? А-а, поняла! Господина Лю — в операционную, меня — на кухню, обеды готовить. Рокировка.

— Никто тебя из операционной не гонит. Научись разделять семейные дела и бизнес.

— Отлично, давай разделим… шеф. Кто будет на Втором этаже убирать?

— Пока — ты.

— Я?! Одна?!

— А что ты предлагаешь?

— По очереди!

— Давай решим так: сегодня все-таки — ты… а завтра вернемся к этому разговору. Ну неужели ты не понимаешь, — в голосе Эвглены прорезалось отчаяние, — что я не могу… не могу — все сразу! Столько всего обрушилось…

Елена хмыкает:

— А детективов нанимать — можешь?.. Кстати, камера слежения что, уже сломалась?

— Виктор Антонович выключил. Сейчас, подожди… посмотришь…

Ага! Телекамера и правда не работала, зря я нервничал. Но теперь — лучше не рисковать… Я спешу в палату, на ходу засовывая в карман штанов и мобильник, и наушники.

Окончание разговора уже не слышу…

* * *

…Несколько секунд Елена разглядывала картинку на экране (два пациента смирно лежали на своих койках, а Старый бесцельно ползал по палате). Потом бросила в воздух:

— Трудно было предупредить, что наверху голый Виктор Антонович? Видела же, как я на Второй побежала! Хотела идиоткой меня выставить?

— Чушь-то не пори! — возмутилась мать. — Я что, по-твоему, специально?

— А что, НЕ специально?

— Деточка, я думала, он давно оделся! Мне и в голову не могло прийти, что он столько времени нагишом просидит! Как будто нарочно тебя ждал.

Может, и вправду ждал, подумала Елена. Отчего-то эта мысль была приятна. Голых мужиков она повидала на операционном столе, но Виктор Антонович — это было что-то особенное. На это стоило посмотреть… хотя бы просто посмотреть…

— Не о том мы говорим, Аленькая, — примирительно сказала мать. — Тетя Тома была такой безобидной, безвредной. Кому она помешала?

— Может, тому, кого она прошлой ночью опознала? — спокойно предположила Елена.

Мать и дочь столкнулись взглядами, как две соперницы на ринге. Обе явно хотели что-то сказать, и обе смолчали. Безмолвный поединок закончился ничьей: никто не смутился и не отвел глаз. Эвглена Теодоровна сообщила — с неким скрытым смыслом:

— Между прочим, этот парень, футбольный фанат, сказал мне, что видел ночью, кто Тому зарезал. Он якобы проснулся…

— Ну и?

— Что — ну? Отказался говорить! Наглец. Я собираюсь его как следует поспрашивать, без тебя не начинала.

Если она ждала, что дочь встревожится, то просчиталась.

— Ну так пошли, чего время терять, — сказала Елена. — Только, чур, спрашивать будешь ты. Мне на палача еще учиться и учиться…

Мать с дочкой покинули комнату переговоров, надутые, как две разгневанные индюшки.

44.

Алику Егорову давно пора было делать очередной сеанс гемодиализа. Изо рта его несло мочой, лицо заметно пожелтело. Однако класть пациента под аппарат пока не торопились.

— Черт, что же с ним делать? — в сердцах бросила Эвглена Теодоровна.

Свидетель закашлялся, захлебываясь слизью. Кашель заменял ему смех. И это был единственный его ответ — на все вопросы, задаваемые прелестным хирургом.

— Пытать военнопленных, тем более увечных, запрещено Венской конвенцией, — медитативно произнес Долби-Дэн.

— Идиот! — сказала хозяйка.

— Согласен… — сказал музыкант.

И вправду непонятно было, что делать. Эвглена Теодоровна уже сломала мерзавцу все пальцы на единственной уцелевшей ноге, уже лишила этих пальцев ногтей… пациент дергался в ремнях, — страдал, но терпел. Причем, похоже, терпел без особого труда: его ведь двое суток буквально накачивали морфинами. А психохимию мать с дочерью отставили сразу. Ни галлюциногенов, ни стимуляторов Алик мог не выдержать; слишком большая вероятность была, что умрет, едва войдя в транс.

— Дробить суставы? — с сомнением предположила Эвглена Теодоровна.

— Да ему это по фиг, — ответила Елена. — Нужно воздействовать на нерв. Напрямую.

— На какой?

— Например, на зубной.

— Я уже думала… но во всем доме нет бормашины! Самой завалящей! Как вскрыть канал? Драть зуб целиком?

Помолчали, с ненавистью разглядывая строптивца.

— Больнее всего… видеть… ваши рожи… — выхаркал тот.

— Блин, и что мы мучаемся? — вдруг воскликнула Елена. — У нас же есть готовый нерв! Прямо под бинтом, только рану вскрой!

Мать поняла ее на лету.

— Ты моя умничка.

Раскрутили повязку на обрубке ноги. Начали снимать швы на культе, освобождая еще не схватившиеся лоскуты кожи.

Алик повернул голову, нашел взглядом Саврасова и прошептал:

— Отомсти…

Уродец, глядя ему в глаза, быстро кивнул. Парень улыбнулся, успокоенный. Мать с дочкой хлопотали над телом, поэтому ничего этого не заметили.

Когда Эвглена Теодоровна оттянула кожу на обрезанной кости и взялась пинцетом за один из оголенных малоберцовых нервов, пациент отчаянно закричал и попытался выгнуться дугой. Наконец-то проняло подлеца!

— Больно мальчику, — сказала она нежно и отпустила пинцет. — Ну как, идем на контакт?

Обмякшее тело лежало без движения. Потом разлепились губы:

— Идем в жопу… под ручку с дамой…

— Фу, — поморщилась Эвглена Теодоровна. — Ну что ж, ты сам вынуждаешь меня…

Она вновь пошуровала пинцетом под оттянутой кожей. Ответом ей был только душераздирающий вопль — и ничего кроме этого: говорить пациент то ли уже не мог, то ли по-прежнему не хотел. На губах его пузырилась слюна. Воняло мочой. Клиническую картину дополняли позывы ко рвоте.

— Контакт разумов — главная проблема ксенологии, — изрек Долби-Дэн. — Особенно, если одна цивилизация гуманоидная, а вторая — нет.

— Замолчи, идиот! — сорвалась хозяйка. — На его место захотел?

Она предприняла еще попытку, и на этот раз не просто дотронулась до нерва, но вытянула волокно из раны, не отпускала некоторое время… вопль длился и длился, а потом вдруг оборвался.

У Алика Егорова начались судороги.

— Подключаем к аппарату! — скомандовала Эвглена Теодоровна.

Не успели. Остановка дыхания.

— Черт! Маску, быстро!

Елена плотно прижала к лицу пациента ротоносовую маску, Эвглена Теодоровна взялась качать воздушный мешок. Нет, простая вентиляция легких не помогала.

— Катим в операционную!

В операционной стояло «искусственное легкое» — к нему и повезли. Однако не довезли. Алик Егоров умер до того, как была вставлена интубационная трубка.

Массаж сердца пациенту уже не делали…

45.

Гонка была страшная. Тело, образовавшееся столь внезапно, нужно было продать до того, как оно бы протухло. Поручив дочери готовить операционную к «аккорду», мать побежала в кабинет — срочно обзванивать посредников…

И началась распродажа по сниженным ценам! Кто хотел получить товар вне графика, должен был приехать сегодня же. Постоянным подписчикам контейнеры предлагались бесплатно, в качестве подарка от фирмы. Клиенты проявляли вполне понятный энтузиазм, так что список потребных «игрушек» вскоре был составлен. Высшие чиновники, дельцы, политики, — многим из них сегодня повезло. Не остался без раздачи и бомонд (как же без бомонда?) — богатые шоумэны, певцы, артисты, журналисты…

Насчет головы Эвглена Теодоровна позвонила отдельно — и тут уж никаких скидок. Мол, свежая «доза» появилась, можете забирать, если еще не передумали.

Установив очередь и договорившись о точном времени, кто из клиентов когда прибудет, хозяйка бегом вернулась наверх.

…Тело разделывали в спешке. Ничего зашивать не требовалось — работа была чисто мясницкая. Укорачивали конечности, отпиливая кусок за куском; вынимали внутренние органы. Елена принесла два десятка контейнеров, которые быстро наполнялись, — в строгом соответствии со списком.

Гениталии отложили отдельно, эта деталь традиционно отходила супруге АО «Недра». Мать отделила голову и кромсала ее, как кочан капусты, срезая выступающие части. Нос и уши, как «мелкие игрушки», предназначались для нового вельможного заказчика — для Первого зама председателя правительства, того самого, которому за прошедшие двое суток уже дважды посылали полный комплект пальцев…

Вообще, гОловы с некоторого времени шли особой статьей. Елена знала, кто на них претендует, кто вожделенно ждет звонка от Купчихи. Очень странный клиент: в отличие от всех прочих, он брал куски человечины ДЛЯ СЕБЯ ЛИЧНО! Всегда — только голову. Вернее, ему нужен был мозг. Между прочим, сынок большого телевизионного босса… «Игрушки» этот псих примитивно жрал, называя их «дозой». Прочитал в какой-то книге, что если регулярно съедать сырой человеческий мозг, то постепенно из человека превратишься в супера (в книге таких гурманов, обладающих сверхспособностями, называли «тенятниками»).

Впрочем, чужая глупость никого не касается, если она хорошо оплачена. До того, как появился покупатель на головы, их приходилось попросту выбрасывать.

Елена, кстати, из любопытства начинала читать ту книжку про тенятников, но бросила. Противно стало. Физиологии ей и в «студии» хватает. Кроме того, хоть бы один симпатичный герой был, а то всё маньяки, людоеды, ведьмы, да борцы с этой нечистью, которые ничем от своих оппонентов не отличаются…

Уложились в полчаса. Остатки сложили в пластиковый мешок, чтобы потом отнести на Нулевой этаж.

Два десятка заполненных контейнеров плюс пластиковый мешок с требухой — вот и все, что осталось от Алика Егорова.

46.

Ох и разбередил Неживой мне душу своим разговором! Про брата, про мать… особенно — про мать. Зачем бывший мент наводил обо мне столь подробные справки — отдельная загадка, которая когда-нибудь разрешится сама собой, я это чувствую, но воспоминания, наполнившие меня после его ухода, как дрожжи разрыхляют и вспучивают мозг. Не взорваться бы…

Воспоминания делают меня слабее.

Брат у меня и вправду моряк, закончил Арктическое училище в Питере. Без работы на берегу не сидит. Дослужился до боцмана. В Москву приезжает редко и неохотно — наверное, не может простить этому городу свое сиротское отрочество. Все-таки ему уже четырнадцать было, когда мама со строительных лесов навернулась; он и понимал тогда гораздо больше меня, да и маму куда лучше помнил. Едва школу закончил — удрал от нас с бабкой, фактически оставив мне московскую квартиру…

Ради этой проклятой квартиры, мама, собственно, и пошла работать на стройку (в советские времена это был один из способов получить жилплощадь). Строили Юго-запад Москвы, сносили старое Тропарево-Никулино, тянули проспект Вернадского… там же мы и поселились. Мать не была замужем, поднимала нас в одиночку. О папаше, которого мы никогда не видели, так и не рассказала, впрочем, утверждала, что отец у нас с братом один. А погибла она так глупо, что до сих пор выть хочется. Работала на лесах — всего-то на третьем ярусе! Незакрепленные доски в настиле вывернулись под ногой, соскользнули — она и провалилась, да так неудачно, что попала в дырку с лестницей между первым и вторым ярусами… в общем, судьба. Или — не судьба.

«Хулиганка», о которой упомянул Неживой и которая едва не опустила меня на шхеры, случилась, когда мне было пятнадцать. Забрались мы с пацанами в «Высотник», то бишь Дом культуры строителей, — вернее, в краеведческий музей при Доме культуры… тьфу, глупейшая была затея! Неохота вспоминать… В общем, как раз после той истории я начал взрослеть: закончил школу и попытался поступить в Строгановку, в высшее художественно-промышленное училище. Не попал, естественно. Тогда пошел в среднее специальное, учиться на художника по металлу, благо там рисунок не сдают (но рисовать все равно надо уметь). Подозреваю, в училище меня взяли исключительно из-за фамилии, да еще из-за того, что парень был сильный. «Художник по металлу» — это ведь, собственно, кузнец… Потом в течение восьми лет я ковал решетки, решетки, решетки, — каминные, оконные, для заборов и балконов, — а еще делал цветы (кованые), декоративные ручки, скобки, люстры… пока меня не сожрала Эвглена Зеленая, одноклеточная ценительница прекрасного.

Психологией увлекся где-то на пятом году рабочего стажа, когда в фирму «Ажур» перебрался. Любопытный факт: с течением времени почти каждый художник проявляет интерес к психологии. А психологи и психотерапевты, соответственно, рано или поздно начинают потихонечку рисовать или лепить, — вот такая инверсия. Не знаю почему, но это происходит. Вероятно, художники однажды задумываются, как воздействуют на людей их творения, в частности, какие эмоции вызывают те или иные цвета и сочетания цветов… а психологов, думаю, к самостоятельному художественному творчеству подвигает широкое использование графических методов диагностики. Цели у тех и у других похожи: получить еще б О льшую власть — над зрителями, над пациентами… В моем случае было так: с детства я любил смотреть на огонь (может, потому и пошел в кузнецы). Работая в кузнице, наблюдая за жизнью огня и восхищаясь, как причудливо меняется цвет металла, я вспоминал гипнотизеров, которые используют блестящие предметы для концентрации чьего-либо внимания. Этот образ цеплял меня все чаще, пока наконец я не начал покупать и почитывать брошюрки, в изобилии лежащие на книжных лотках…

Хоть в чем-то мне в жизни повезло.

Коварство и любовь идут по жизни об руку, сказал давеча Неживой.

Если б не мое дилетантское увлечение психотехнологиями, хрен бы я приручил этого малолетнего монстра, который сейчас убирает наш этаж…

* * *

…Елена сухой шваброй подметает пол в палате. Она уже привела в порядок кровать, на которой умирал Алик Егоров (сменила матрац и белье), а до того — вымыла операционную. Короче, заняла место павшей тети Томы. Мурлычет что-то себе под нос, подпевая телевизору.

Музыкальный канал транслирует концерт модного коллектива «Глиста чухонская». Судя по названию, группа родом из Карелии, откуда-нибудь из Олонца. Под нескончаемое техно танцует кордебалет. Синюшные тела извиваются на сцене и летают на пилонах. Ультрафиолет искажает цвета костлявых танцовщиц… Елена заинтересованно поглядывает на экран. Неужели ей нравится?

Она вдруг пытается повторить пару-другую танцевальных па, увиденных по телевизору. Получается недурно: вращение, высокий батман, снова вращение. На лице ее — короткий миг восторга; швабра в руках — вместо партнера…

А ведь во многом Елена ребенок, думаю я. Просто ребенок. Любит блеск и танцы. При этом кое-что умеет: в элитной школе учат основам хореографии. Движения ее быстры и свободны. Хорошая растяжка, характерное переступание… Я много месяцев наблюдаю за ней, давно оценил и пластику ее, и реакцию (как ловко она подхватила позавчера стойку от капельницы, опрокинутую Аликом!). Из Елены получился бы хороший боец, если чуть подправить бабскую манеру двигаться. Вот она вильнула бедром и не присела — не привычна к ударным техникам. Тогда как уход, например, от удара ногой включает в себя обязательный присест…

Я, глядя на нее, привычно стараюсь скопировать выражение ее лица. Мое дело — не моторику ей подправлять, а мысли. Она, заметив мой взгляд, улыбается мне в ответ. Я улыбаюсь ей.

Раппорт (он же контакт) установлен.

— Елена Прекрасная… — говорю.

— Все смеетесь?

Она устало опирается на черенок швабры. Пауза в работе.

— Я?! Смеюсь?! Никогда я не позволяю себе смеяться над людьми, подобными тебе. Бывает, что мой плач принимают за смех… (Я действительно пускаю по щеке слезинку, это несложно. ) Я бы гордился такой дочкой — в другом месте и в другой жизни. А так… Мне больно — за себя, за тебя, за нас…

— Почему — за меня?

— Тебя сегодня ударили. Прости, что лезу не в свое дело, но… Это видно. Тебя ударило существо, которое обожает рассуждать о любви, при этом за собственной дочерью не признает права на нормальные человеческие чувства.

Швабра с сухим стуком падает. Елена темнеет лицом и распрямляется — очевидно, вспоминает своего кавалера, выпнутого из школы. Я не хуже Купчихи знаю, куда бить, где у девчонки самое больное место. Я говорю:

— Если это существо разрешает любить, то только себя. И подразумевает под любовью полное подчинение… Кстати, где оно?

— В кабинете. С посредниками общается.

— Похоже, в доме черт знает что творится? — начинаю я атаку.

— Да, — признает Елена.

— Тревожно на душе?

— Да.

— Но ведь ты пока держишься?

— Да…

— Надо принимать решение, пока эта медуза не ударила еще больнее.

Я ввинчиваю в мозг Елены это мое «надо», как шуруп-саморез — безжалостно и глубоко.

Хитрость в том, что после трех очевидных утверждений, на которые волей-неволей ответишь «да», человек бессознательно согласится и с четвертым…

— Ты отлично видишь все, что происходит, — продолжаю я. — Ты слышишь, какие унизительные вещи они говорят прямо тебе в глаза, ты чувствуешь, как несправедливость стягивается вокруг тебя змеиным кольцом. Ты видишь их иезуитские улыбочки, слышишь их ложь, чувствуешь, что терпеть это больше не можешь. НАДО решаться…

(Девочка в трансе — смотрит сквозь меня стеклянными глазами. )

— Были у тебя когда-нибудь настоящие куклы? Чувствовала ли ты настоящую любовь? Подумай. Вспомни. Позволяла тебе мать дружить, чувствовала ли ты настоящую дружбу? Каждый человек достоин любви и дружбы, и ты тоже. Признайся себе честно, хочешь ли ты любви? Ответ один — конечно, да. Нужно, чтобы хоть кто-то на этой земле любил тебя просто за то, что ты есть. Неважно, кто это будет: собака, кошка, такой калека, как я. Какую участь уготовила мне одноклеточная тварь, я знаю. Но мне бы хотелось, чтобы ты поняла и запомнила: все средства хороши, когда человек дерется за свое право любить. Пистолет. Яд. Ампутационный нож… никаких моральных преград!

(Ее глаза на миг вспыхивают. Она готова драться, а преграды — это прекрасный допинг. )

— …И еще — я горжусь тобой! Ты перешагнула через свой страх, прекрасная валькирия…

Конец монолога. Очередная порция слов-шурупов вошла во вскрытое мною подсознание.

Согласен, работа грубая, топорная. Однако интуиция мне подсказывает, что взрыв близок, так что не до эстетики. Чем больше дыр я понаделаю в черной девичьей душе, тем больший эффект будет иметь вложенная программа…

Программа ненависти.

47.

В последнее время цифра «четыре» его словно преследовала.

Началось еще с российского паспорта, полученного при великодушном содействии юристов самого Ше Хуана, Желтого Змея. Столько лет прожить на птичьих правах, и вот, здрассьте, — обнаружить, что долгожданный документ имеет серию «44». И в номере паспорта нашлись еще две — ДВЕ! — четверки. Это ж угораздило! Душа Сергея содрогнулась, когда он впервые раскрыл корочки… Или, например, в пятницу он ездил в Петелино, — на птицеферму за вороном. Так вот, разовый пропуск на территорию птицеводческого предприятия ему выдали как нарочно: под номером «41». И на бланке заказа красовалась проштампованная цифра… четыре, конечно! Мало того, со вчерашнего дня кто-то повадился слать ему на мобильник SMS-ки с одним-единственным текстом: «444»… Пугающие странности.

Учитывая, кто и за какие услуги помог ему с получением гражданства…

* * *

…Господина Лю звали вовсе не Сергей. Настоящее его имя было Се-эр, что в переводе означает Се Второй. (Се Первый — это старший брат, оставшийся на родине. Обычное дело: родители назвали обоих сыновей одинаково, вот младший и получил к имени добавку «эр».) Только став невозвращенцем, Лю Се-эр превратился, на местный манер, в Сергея Лю, — для пущего врастания в новую жизнь.

Он приехал в Россию из Харбина, из тех многострадальных земель, которые для русских были когда-то Манчьжурией. Сейчас это — КНР. Так что Елена зря клеймила домашнего повара словом «господин»; обращение «товарищ», вероятно, звучало бы уместнее. История переселенца была проста и печальна. Два десятка лет назад молодой гунцинтуань юань (то бишь комсомолец) приехал в Питер, тогда еще Ленинград, учиться в Педиатрическом институте. Отец его, почтенный Лю Бао, был известным в Харбине врачом, заведующим гинекологическим отделением в Центральной больнице КВЖД. Однако в институте молодой человек не доучился: сбежал с четвертого курса, как только получил известие, что отца его — вместе с матерью, — на родине арестовали…

Таким подобрала его Эвглена — без крыши над головой, без денег, без образования.

И поваром он был не вполне настоящим. Готовить научился подростком, когда работал в ресторане, директором которого был его дядя. Работал-то он уборщиком, но времени не терял — смотрел и спрашивал, поощряемый дядей и прочими родственниками.

Фамильный иероглиф «Лю» имел множество значений: от небесных (созвездие Плеяд) до самых что ни на есть земных (русский рубль). Были и обычные: ждущий, сберегающий, хранящий… вот именно последнее толкование и нравилось более всего Се-эру. Потому что имя Се означало «благодарность». Вместе с фамилией получалось — Хранящий Благодарность.

Таким он и виделся сам себе — хранящим благодарность.

Добрые чувства его к хозяйке этого дома и к самому дому не имели границ.

Вернее, границы эти совпадали с границами Российской Федерации. Много лет он жил при Эвглене фактическим нелегалом. Хозяйка обещала помочь, она могла бы ему помочь… да все, видно, забывала… то ли за делами, то ли по какой-то иной причине…

Он сам нашел, кто ему поможет.

Уже помогли. В «высотке» на 6-й Парковой улице, известной в определенных кругах как Хуаншэлоу («Башня Желтого Змея»), с ним обращались совсем не так, как в этом особняке. Выслушали со вниманием, и мелкое препятствие в виде отсутствия гражданства решили за какой-то жалкий месяц. Паспорт, пусть и с этими погаными четверками, — есть паспорт! Отныне человек по имени Сергей Лю — полноправный гражданин России, о чем его хозяйка даже не подозревает.

Хозяйка о многом не подозревает.

Она знает, конечно, что в преданном псе, прикормленном ею много лет назад, нет ничего настоящего. Никакой он не «Сергей», не повар, не медик и, тем более, не господин… Все они об этом знают. Какой из слуги господин? И давно уже не «товарищ». Короче, не человек, а только видимость, тень… Чего они не знают, так это того, что мечта его жизни, — обрести плоть, стать материальным, — вот-вот сбудется. Спрашивается, отчего бы ему не испытывать искреннюю, выстраданную симпатию ко всем, кто обитает в этом доме? Как не любить то, что очень скоро будет принадлежать ему?

Дом, бизнес, люди, — ВСЁ.

* * *

И вдруг это странное обилие четверок… Нельзя сказать, чтобы такие совпадения всерьез пугали закаленного жизнью бойца, но определенные мысли, как их не гони, в голову лезли.

Если белые избегают цифру тринадцать (непонятно по какой причине), то с отношением китайцев к четверке все предельно понятно. Иероглиф, обозначающий эту цифру, и иероглиф слова «смерть», хоть и пишутся по-разному, но читаются абсолютно одинаково: «Сы». Из-за того-то в китайских гостиницах нет четвертых этажей (после третьего идет пятый или нумерация начинается с пятого, а не с первого), из-за того-то некоторые телефонные номера можно получить почти даром, — и тому подобное. Так что, хочешь не хочешь, а забеспокоишься…

Ну, положим, с «эсэмэсками» более-менее ясно: их, скорее всего, шлет Елена. Глупая девчонка решила пошалить. Видно же, какие взгляды она бросает на своего верного слугу (а также слышно, что нашептывает матери). Но всё остальное как понять? Знаки ли это, посылаемые свыше? Или простая случайность?

Вот и сегодня на ужин хозяйка распорядилась поставить не три прибора, как обычно, а четыре…

48.

Повар Сергей принес красно-оранжевые ломти в открытом блюде, разложил их по тарелкам, подал.

— Ты сюда-то тоже клади, не жадничай, — сказала Эвглена Теодоровна, указав на пустующее место.

Четвертая тарелка предназначалась тете Томе. Как и бокал с вином. Дань памяти усопшей, — так объяснила мать свое распоряжение насчет количества приборов. (Дань глупости, думала на сей счет Елена.) Впрочем, посмотреть, как отреагирует на эту блажь господин Лю, было нелишне.

Нервничал господин Лю. Всегдашняя его невозмутимость стоила ему заметных усилий, что при внимательном наблюдении становилось очевидным: забыл нарезать лимон, вместо белого вина поначалу принес красное…

На ужин была форель под кедровым соусом. Роскошно звучит, но ужасно невкусно есть. Хотя сама по себе форель — это очень красиво и очень вкусно. Прежде чем положить кусок в рот, Елена счищала ножичком пахнущую хвоей дрянь… своеобразный был ножичек. От рукоятки отходило нормальное лезвие, которое потом утоньшалось. И вилка была специальная — с двумя зубцами. И вообще, вокруг тарелки лежало множество мелких, почти хирургических инструментов (вилочки, ножички, щипчики), — для операций над морепродуктами. К рыбе обязательно подаются морепродукты, из коих сегодня были креветки. В детстве, помнится, Елена отказывалась кушать рыбу только потому, что нужно было пользоваться всеми этими штучками.

— Что вы ищете, Борис Борисович? — спросила Эвглена Теодоровна.

— Лимон.

— А вы любите остренькое, шалунишка. Почему вы сегодня такой молчаливый? Что с вами?

Гувернер и вправду приехал какой-то пришибленный, потухший. За истекший час произнес, самое большее, пять с половиной фраз.

— Размышляю об оптических иллюзиях.

— В каком это смысле? — напряглась Эвглена Теодоровна.

— Да вот… смотрю на радужную форель… это ведь радужная форель?

— Разумеется.

— Лучи света, падая на брызги воды, рождают радугу, прекрасную, но такую недолговечную. Вода не умеет сохранять прекрасное. Те же лучи, падая, к примеру, на фотопленку, тоже рождают разноцветные картины, куда устойчивее и прочнее. Но по какой-то причине то, что люди оставляют себе на память, язык не повернется назвать прекрасным… Красота эфемерна, лишь уродство стабильно и надежно.

Хозяйка дома неодобрительно покачала головой.

— Похоже, дружочек, тяжелая пища действует вам на нервы.

— Рыба, мама, — это легкая пища, — вмешалась Елена. — А Борька, по-моему, опять завел песню… ты будешь смеяться… о любви. Что нового ты хочешь поведать нам о любви, Борис Борисович?

— В соотношении с рыбой? — уточнил тот.

— Под рыбу, как ни под что другое, естественно говорить о любви. Потому что это вода, и потому что перед нами не простая форель, а радужная.

— Какое отношение вода имеет к любви? — Эвглена Теодоровна поморщилась. — Что за странная ассоциация?

— Нам на эстетике рассказывали, — сказала Елена. — Вода — это среда, в которой человек чувствует себя легче, чем на суше. А женщина чувствует себя в воде более изящной, более слитой с окружающей средой. Не зря так любят показывать эротические сцены именно в воде: в ванне, в море…

— К черту с вашей любовью, — произнес Борис с раздражением.

— А-а, так речь, наоборот, о ненависти?

— Ненависть — вовсе не противоположность любви, дорогая моя отличница. Эти чувства одного знака. На другом полюсе, к вашему сведению, лежит безразличие. Двойка вам по эстетике.

— Хватит, — попросила Эвглена Теодоровна. — Эротические сцены им подавай…

— Но главное — любовь, как и вода, протекает сквозь пальцы, — повысила голос Елена. — Не удержишь, хоть ты трех холуев ко мне в школу подошли.

— Да хватит! — рявкнула мать, отбросив вилку. — Других тем для разговора нет, что ли? Как жрать, так они за свое…. Борис Борисович, если я хоть раз услышу от вас это нелепое слово, вы понимаете какое, вы будете тут же уволены.

Гувернер склонил голову, отрезал от лимона горбушку и принялся выжимать ее над остатками блюда…

Что мы тут нагородили, с отвращением подумала Елена. Вся эта болтовня, вся эта безобразная чушь, — о чем?

О том, какую подлость сегодня сделала мать. Только об этом. Что бы Елена ни говорила — она говорила о Вадиме Балакиреве и о той несправедливости, которую взрослые называют заботой… и мысли матери, судя по ее горящему взгляду, работали в том же направлении.

О чем говорил за ужином Борис Борисович, было не вполне ясно. Да это никого и не интересовало.

Наличие четвертой тарелки было забыто. Упокоившаяся душа Тамары, рабы Божьей, не потревожена была ни единым поминанием.

49.

— От меня жена ушла, — объяснил он. — Кто-то подбросил ей эти чертовы фотографии… Извини, но я, боюсь, не смогу с тобой сегодня полноценно заниматься.

Борис Борисович невидящим взглядом изучал анатомический атлас над столом.

Он впервые назвал ученицу на «ты».

— Что за фотографии?

— Ну, там где я…

— Со мной? — спросила Елена. — У нас же ничего особенного не было. Лапал — это да, поцелуйчики себе позволял… и все, кажись.

— С тобой — тоже подбросили…

«Тоже»? Елена удивилась. Фотки, где они в разных видах целуются взасос, а руки Бориса шарят в разных укромных местах, сделала и послала, разумеется, она сама. Сделала давно, а послала не далее как вчера. Проверочку решила учинить, сымпровизировала. Но, получается, был и какой-то другой компромат?

— Вон оттуда снимали, — показал гувернер. — Не вскакивай, я уже проверил — камеру изъяли… Главное — зачем? Зачем? Что за тварь завелась у вас в доме…

— У нас в доме много чего странного творится.

— Квартиру я пока жене оставил. Поживу здесь… а дальше видно будет…

— Это ж твоя квартира! — возмутилась Елена. — Вернее, моей матери.

— Я и говорю — пока…

Она прекрасно знала его обстоятельства. Ситуация была такова: провинциал из далекого Саратова приехал когда-то покорять Москву, поступил в медицинский, закончил с отличием, поступил в аспирантуру, женился на такой же провинциалке… Эвглена Теодоровна купила аспиранту квартирку неподалеку, — там они с молодой женой теперь и проживали. А до того — ютились в общаге, о чем Борис Борисович очень не любил вспоминать. Квартира, согласно уговору, окончательно ему бы отошла, когда Елена закончила школу и поступила бы в медицинский.

— Все — к чертям…

Он обхватил голову руками и коротко застонал…

* * *

Елена с любопытством разглядывала его руки.

У Борьки были короткие толстые пальцы и короткие, но ухоженные ногти.

Ногти — это крайне важно, это едва ли не первый показатель светскости. Или, наоборот, несветскости. Нормальному человеку трудно представить, насколько влияет на репутацию то, с какими руками ты приходишь в общество. Руки должны быть холеными, причем, чтобы достичь требуемой степени холености, нужно потратить не меньше года. Проблема именно в ногтях — как за ними не ухаживай, нельзя за короткое время сделать им форму… А пальцы, в идеале, должны быть тонкими и длинными. Если пальцы короткие — это минус человеку…

Борис Борисович появился в жизни Елены чуть больше года назад. Аспирант с короткими пальцами. Как же он старался соответствовать стандартам! Ему ведь приходилось бывать с ученицей в таких местах, куда его раньше пустили бы разве что в составе бригады «скорой помощи». И за год он достиг поразительных результатов — речь опять же о ногтях, конечно… За все надо платить, Боренька, подумала Елена. Хочешь заполучить принцессу — сделай последний шаг и стань мерзавцем. Жену надо было бросить еще прошлым летом. Так-то.

Тяжело ему, сердешному. Притворяться всегда тяжело. Он ведь простой мужик, Борька, без этой манерности, которую ему навязывает мать. Какой из него, к свиньям, светский лев? Полные губы. Вообще — крупный мужчина, склонный к полноте, хоть и держит форму. Сахарный… И с постоянным внутренним конфликтом.

Столько сил угробил на то, чтобы врасти в новую жизнь, и вдруг — конфуз.

«Все — к чертям…».

Про пальцы да про светскость, собственно, он и рассказал Елене. А еще вот про что. Оказывается, если указательный палец длиннее безымянного, значит, перед нами человек, направленный на решение реальных проблем, то есть прагматик. Таков Борис Борисович — именно такое у него соотношение длин пальцев. Им управляет либо выгода, либо страх (Елена это просекла давным-давно). Если же безымянный палец длиннее указательного, то человек — романтик, и духовная жизнь для него гораздо важнее мирской. Таков, как ни странно, Саврасов… и сама Елена, кстати…

* * *

— Хочешь, приходи ко мне ночью, — невинно предложила она.

Он зашевелился, посмотрел на нее. Вышел из ступора, мущщина.

— Я понимаю, ты насмехаешься… впрочем, если нет — спасибо. Но…

— Что — но? Трусишь?

— Твоя мать — страшная женщина.

— Я не лучше. Видал, как я дерусь?

— Это с карандашами вместо китайских палочек?

— Я неплохо и скальпелем владею… Кстати, при чем здесь моя мамаша? — спохватилась Елена.

Он смолчал. И тут наконец она доперла.

«Другие фотографии»…

— Ты что, с этой амебой трахался?

Он отвернулся.

— И кто-то вас щелкнул? А потом послал фотки твоей жене? — Она захохотала. — Ну, мать! Ну, просто ни одного пениса не пропустит!

— Да всего один раз, когда нанимала… и еще разок чуть позже… Нет, Эва Теодоровна не могла это сделать, — тихо сказал Борис Борисович. — Зачем ей? Не понимаю…

Он сидел за учебным столом, нервно сцепляя и расцепляя руки. Его ученица вольно раскинулась на диванчике.

— Мне бы твои загадки. Иди лучше ко мне, учитель. А то скушно.

Он не сдвинулся с места.

— Тогда рассказывай, как ты мою мать ублажал. Валяй, валяй! Мне нужны все подробности…

50.

Два часа — это, конечно, не четыре, но тоже нехорошее время.

Повар Сергей Лю проснулся в два ночи. Секунду он смотрел на светящийся циферблат часов, сбрасывая с себя лохмотья сна…

«Циферблат часов…» Он поспешно выгнал из головы эти ненужные слова, вернее, заменил их русским эквивалентом. «Часы» в китайском языке фонетически совпадают со словом «похороны». В последнее время Се-эр стал таким суеверным, что самому противно делалось… но ведь ставки высоки! Так высоки, как никогда еще в его жизни… Он лихорадочно вслушивался.

В гостиной кто-то был. Громко сдвинули стул. Уронили что-то металлическое.

Он откинул простыню, подхватил с тумбочки палочки и бесшумно, не одеваясь, выскользнул из своей каморки. В коридоре и в гостиной — тьма. Он застыл. Посторонние звуки больше не повторялись, не слышно ни шагов, ни голосов… никого нет? Он перевел органы чувств в другой режим, пытаясь уловить чужое дыхание или шелест одежды… абсолютная тишина.

Сергей подобрался к выключателю, крепко зажмурился и зажег свет. Тут же открыл глаза. Коридор был пуст, все двери закрыты. Плотные портьеры, скрывавшие окна, висели неподвижно, — ткань не топорщилась, не морщинилась подозрительными складками. Можно ли за ними спрятаться? Сейчас проверим… И вдруг — опять скрежетнул сдвигаемый стул! Звук пришел из гостиной; кто-то там все-таки был, кто-то неуклюжий бродил ночью по первому этажу! Повар, превратившись в воина, бросился к выходу из коридора, не дожидаясь, пока ночной гуляка опомнится и даст деру…

Странная линия блеснула в воздухе чуть выше головы. Блеснула и исчезла — словно росчерк невидимого пера. Невесомая, незаметная глазу нить пересекала коридор, протянувшись от портьеры вглубь гостиной. Слишком поздно Сергей понял, что это означает, чтобы среагировать. Краем глаза он заметил, как некто в белом прыгает на него с подоконника, попытался в развороте уйти вниз и вбок… не успел, увы. Не успел. Космических размеров молот вогнал воина в пол.

Свет померк.

Грозные китайские палочки вылетели из разжавшегося кулака…

* * *

…Сознание вернулось к нему, когда злодей уже закончил трудиться над его беспомощным телом. Господин Лю Се-эр был обмотан скотчем — весь, снизу доверху. Вероятно, злодей знал, что с этим парнем шутки плохи, потому и подстраховался, трус. Ноги были стянуты в коленях и в лодыжках; руки заведены за спину и тоже зафиксированы — предплечье к предплечью, как в сумасшедших домах делают. Рот надежно заклеен…

Воин лежал на животе, уткнувшись подбородком в паркет.

Жив!

Вывернув голову, он обнаружил рядом с собой… замотанную в тряпье кочергу. Вот, значит, чем его шибанули по затылку! Подлое, позорное орудие, в самом что ни на есть русском стиле. Этим запросто прибить можно было, любая девчонка справилась бы… Пощадили, однако… Голова разламывалась… Откуда в доме кочерга?

Повернувшись в другую сторону, он увидел кусочек гостиной. А еще он увидел, как человек, завернутый в простыню с ног до головы, освобождает ножку стула от капроновой нити… И стало окончательно ясно, что произошло. Дичь попалась на примитивный обман. Охотник таился за портьерой — на подоконнике в коридоре, — и дергал за нитку, заставляя стул в гостиной двигаться. Сергей сдуру поверил звуковым эффектам, за что и поплатился…

Если связали, то не убьют, мелькнуло на периферии сознания.

Почему-то вспомнился дед, учивший юного Се-эра искусству самозащиты. Дед говорил, повторяя великого Лецзы: «У земледельца бывают разливы и засухи, у торговца — доходы и убытки, у воина — победы и поражения. Таково проявление судьбы…» Какой из меня, к черту, воин?! — подумал Сергей. Или торговец. Или, тем более, — повар. Так что моя судьба — в чем-то другом… «Ценящий жизнь, возможно, НЕ будет жить; презирающий жизнь, возможно, НЕ умрет, — говорил дед. — Бывает, что живут, когда нет возможности жить, или умирают, когда нет возможности умереть. Кажется, что все это происходит вопреки нашему желанию. Нет, Се-эр, не вопреки. Живут — сами по себе, и умирают — сами по себе. Таково проявление судьбы…».

Сергей Лю очень хотел жить.

Вспомнился отец. Отца репрессировали за то, что он успешно лечил женщин от бесплодия. Если б не успешно — вряд ли пострадал бы. У почтенного Лю Бао было мало неудач, но одна-единственная, увы, оказалась роковой. Доверилась ему супруга Первого секретаря Харбинского горкома партии. И вот, у высокородной дамы на фоне фолликулинотерапии совершенно неожиданно развился рак яичников… В общем, отца арестовали, как тайваньского шпиона. И мать, добрейшую Лю Му, работавшую у мужа ассистенткой, тоже посадили. Обоим дали пожизненное. Отец умер в тюрьме семь лет назад, а что с матерью, Сергей не знал… Остался лишь старший брат — с женой и двумя детьми. Сергей регулярно посылал им деньги…

Дед умер тогда же, вскоре после приговора. Не выдержал удара судьбы — той самой судьбы, которой, казалось, безоговорочно доверял. Так что его спокойная мудрость обернулась фальшивкой.

Все оказалось фальшивкой! И прежде всего — мечты, которые Сергей вынашивал последние полгода…

* * *

Он яростно завозился на полу, пытаясь перевернуться. Его схватили за волосы, катнули на бок, сильно пригнули голову к груди. И тут же последовал удар ножом. Превосходным кухонным ножом фирмы «SAAB».

В спину.

Лезвие вошло не вдоль позвоночника, а поперек — точно между первым и вторым грудными позвонками. Сантиметров на девять. Для того и нужно было голову нагнуть, чтоб позвонки раздвинуть; потому и хорош был кухонный нож, что сталь у него тонкая…

Ювелирная работа. Настоящее мастерство.

Краткая вспышка боли, и Лю Се-эр вдруг потерял свое тело — потрясающе сохранное, тренированное тело. Ствол спинного мозга был перерезан. Это означает пожизненный паралич от плеч и ниже, если, конечно, после такой операции жертва сможет дышать… Жертва дышала. Нож был вытащен из раны. Искалеченного человека наконец повернули лицом вверх, и он взглянул в лицо хирурга.

«Ты!» — хотел изумиться он, однако скотч помешал.

Хирург приложил палец ко рту. Затем взял Сергея за подбородок, запрокинул ему голову и воткнул кончик лезвия под щитовидный хрящ. Говоря попросту — под кадык. Трех-четырех сантиметров достаточно. Главным было не задеть сонную артерию, расположенную слева и справа, а попасть точно посередине, максимально аккуратно. Теоретически это знает любой студент-медик. Сталь погрузилась в область гортани. Нервы, обеспечивающие работу голосовых связок, — как и сами голосовые связки, — были повреждены.

И Сергей навсегда лишился дара речи — буквально.

Ни рук, ни туловища, ни ног, ни голоса — ничего не осталось. Даже боли. Ощущалась только голова, как центр пустой Вселенной.

Крови практически не было, тонкие струйки сочились из ранок.

Клейкую ленту содрали с его рта. Сергей Лю пытался что-то сказать: воздух с беспомощным сипеньем выходил из легких…

Он хотел сказать: «За что?!».