Вчера.

Кровать — это место, где заканчивается любовь и начинается бизнес…

51.

— Я надеюсь, ты не обыскивал эту квартиру до меня?

— Нет, Эвглена Теодоровна, — ответил менеджер Руслан, коротко взглянув честными глазами.

— И записи не слушал, не просматривал?

— Да что вы, Эвглена Теодоровна!

— Хорошо, дружочек, верю.

Разговаривали в автомобиле. Вел Руслан. Хозяйка сидела не сзади, как обычно, а на пассажирском сиденье рядом с водителем, — чтоб удобнее было общаться.

Проехали по Амундсена, по Медведковскому шоссе, свернули на проспект Мира. Москва в столь ранний час была дружелюбна к автомобилистам, которых насчитывалось на улицах сравнительно немного.

— Я ж все время у вас на виду, — сказал Руслан укоризненно. — Днюю и ночую при вас.

— Ночуешь при мне? Это успокаивает.

Она положила руку ему на бедро. На мгновение водитель оцепенел.

— Не отвлекайся, не отвлекайся от дороги. Нам с тобой рано еще на тот свет… Мне все кажется, ты хочешь что-то сказать. Ты все думаешь, думаешь о чем-то. Смелее.

— Ну, да… есть такое дело… Вы уж извините, Эвглена Теодоровна, но условия работы, по-моему, изменились. Зона моей личной ответственности расширяется, риски возрастают… вернее, риски появились, раньше не было… Короче… как бы это сказать…

— Скажи прямо — хочу пересмотреть наши финансовые соглашения.

— Ну, в общем… — менеджер покосился на руку, лежащую на его бедре. — Да.

— Понятное желание. Притормози.

Встали в районе гостиницы «Космос». Хозяйка отстегнула ремень и сладко потянулась, выгнув спину.

— Твой добрый друг Илья — он думает так же?

— Мой друг?! — вспыхнул Руслан. — Да пошел он в жо… простите. Я хотел сказать — он сам по себе, я сам по себе.

— И правильно. Илюша, конечно, хороший мальчик, но слишком на тезку своего похож.

— Какого?

— Который до тридцати трех лет на печи пролежал, пироги трескал, самогонкой запивал. Нашему Илье до тридцати трех — еще целых пять лет. На тебя, Руслан, одна надежда…

Она придвинулась к водителю, взяла его неистребимую щетину в свои ладони, повернула его голову к себе.

— Я ведь могу на тебя надеяться?

— С…само собой.

— Эх, Руслан, Руслан. Где ж твоя Людмила?

— Н…нет у меня Людмилы…

— Да знаю, знаю. «…И у ветра спрашивал, и у солнца спрашивал…» Может, не там искал? Может, поближе поищешь?

— Я все для вас сделаю, Эвле… Эвгне… Теодоровна…

— Умница, — женщина поцеловала его в губы.

И отпустила.

— Кури, если хочешь.

Дрожащими пальцами он полез было в нагрудный карман. Остановил себя:

— Спасибо, я потом…

— Значит, говоришь, финансовые условия изменились… Что ж, в отличие от Ильи, ты — ТЫ, — имеешь право на повышение, витязь мой Руслан. Вот только как быть с твоим генералом? Видишь ли, слуга двух господ не может рассчитывать на полное доверие.

— Эвглена Теодоровна! — воскликнул «менеджер». — Я давно уволился из Вооруженных сил и ничьим приказам не подчиняюсь. С товарищем Пустовитом, не отрицаю, мы неформально знакомы, но это ж не значит, что я обязан ему обо всем докладывать. Тем более, вы ж сами говорили, вы с ним в одной лодке плывете.

— Хорошо хоть не бьешь себя в грудь. И не клянешься в вечной преданности… Ты знаешь, чем мы занимаемся?

— В общих чертах, — осторожно ответил Руслан. — Я плохо разбираюсь в трансплантологии.

— В трансплантологии… Да, конечно. Понравилась моя больница?

Менеджер дернул щекой.

— Впечатляет.

— А в законах разбираешься получше, раз уж заговорил о риске, — Эвглена Теодоровна улыбнулась. — Ладно, поехали домой. Я подумаю, как сделать наши с тобой отношения более справедливыми.

Машина тронулась с места.

* * *

Пока ехали дальше по Мира, она молчала. Думала — как и обещала…

Нужен помощник и друг. Прежде всего — в операционной. Сергей оказался мелкой тварью, да и нет больше Сергея. Кем его заменить? Кого взять в ассистенты?

Руслан Алыпов. Кандидатура? Положим, в операционной этот мальчик бесполезен и даже нелеп (в качестве ассистента, конечно), однако в остальном… Это ведь с его помощью обнаружилось, что у Сергея есть квартира. В Свиблово. Именно оттуда Эвглена Теодоровна и ехала сейчас в компании бывшего офицера-десантника…

Удивил Руслан, удивил. Давно уже повар ему не нравился (а кому китаец в этом доме нравился?), и вот как раз в минувшую пятницу, когда они с ним на пару ездили в Петелино за вороньим мясом, Руслан обыскал плащ, оставленный в машине. Он и раньше так делал, да ничего интересного не находил. Но в этот раз нашел. Квартирную квитанцию, выписанную на русскую фамилию. Никому ничего не сказав, он провел короткое расследование, поговорил с мужиком, указанным в квитанции, и выяснил, что квартиру у того снял какой-то узкоглазый. Руслан показал ему фото Сергея… В общем, прокололся повар. И сегодня с утра пораньше, когда тело обнаружили, менеджер поспешил доложить хозяйке о своем открытии.

А уж как удивил Сергей, сожри его черви…

В тайной квартирке — почти пустой, без мебели, — скрывалось достаточно, чтобы Эвглена Теодоровна всерьез обеспокоилась насчет того, не побывал ли уже здесь кто-нибудь любознательный (тот же Руслан, к примеру). Российский паспорт на имя Лю — это ладно. Слишком долго китаец мечтал сорваться с крючка, чтобы не найти кого-то, кто за него похлопочет. Похоже, нашел-таки. Видимо, это те же люди, кому он хозяйку продал. Те, для кого он поганые записи делал. Домашнее аудио, понимаешь ли. А также горячее видео в жанре «adult» … Вот, оказывается, кто насовал «жучков» в студию! Вот кто пристроил видеокамеру в будуаре!

Эвглена Теодоровна, едва сообразив, что за коллекцию собирал ее ассистент, выгнала на хрен Руслана из квартиры, прослушивала и просматривала материалы в одиночестве.

Сергей начал «писать» их с дочерью еще с весны. Приемную аппаратуру, очевидно, прятал у себя в кухне — у него там, как на корабле, большое количество укромных мест (не сотни, так десятки!), куда стороннему человеку не придет в голову заглядывать. В настоящий момент и приемничек, и диктофончик были в квартире на улице Амундсена: унес их Сергей из особняка. Надо думать, унес из-за обысков и прочей суеты, которая началась в доме после первого убийства.

Права была Елена насчет этого человека. Ох, как тяжко сие признавать…

Однако вернемся к менеджерам. Очевидно, что Руслан в качестве помощника предпочтительнее, чем Илья. Во-первых, взрослее, во-вторых, спокойнее и злее. Вообще, оба они очень ревностно следят за работой друг друга, молчаливо соревнуются, кто круче (о чем хозяйке прекрасно известно — еще бы, ведь она неустанно подпитывает это здоровое соперничество). Но можно ли им доверять, им обоим? И дело не только в генерале Пустовите, одном из заместителей господина Пагоды по Исполнительному комитету, чей любопытный нос скоро укоротят. Вопрос в другом: не причастен ли кто-то из этих вояк, перековавшихся в холуев, к событиям последних дней? Иначе говоря, можно ли всерьез подозревать Руслана с Ильей — как в убийствах, так и в расправе над Сергеем Лю?

Сегодняшний случай многое расставил по местам. Менеджеры, конечно, мужчины непростые — со спецподготовкой, с кавказским опытом и все такое. Но вряд ли им, бывшим десантникам, было под силу сделать то, что сотворили с иудой-поваром. Здесь нужен не столько боевой опыт, сколько хирургический.

Круг подозреваемых, таким образом, сужается до двух человек. ТАК искалечить Сергея был способен или Борис Борисович, или…

Стоп!

Это безумие, сказала себе Эвглена Теодоровна. Этого просто не может быть…

Тело, кстати, обнаружил как раз Борис Борисович: вышел поутру в туалет… в общем, на его крик сбежался весь небольшой коллектив. Повар лежал в гостиной — украшал собою обеденный стол. Парализованный. Со вскрытой гортанью. До конца дней своих лишенный возможности как двигаться, так и звуки издавать, — а конец его дней в такой ситуации был ох как близок… Смешно. Устанавливали телекамеру на втором этаже, а нападение случилось на первом. Все было зря…

Первым делом Эвглена Теодоровна поговорила с менеджерами. Сказала, что милицию звать необязательно, никто ведь не погиб. Ну да, кто-то ранил слугу, — так мне же раненого и лечить. Ближайшая больница — ближе не придумаешь: в этом же доме. Если понятливые — получите хорошую премию… Мальчики были понятливыми. Эвглена Теодоровна говорила с каждым в отдельности. Руслану, помимо прочего, сказала: мол, своему генералу ты, конечно, доложи, — он, в конце концов, из нашей компании, плывет с нами в одной лодке. Руслан сделал круглые глаза: какой-такой генерал? Такой, такой, сказала Эвглена Теодоровна. Главное, никому другому не докладывай. У Пустовита крутой нрав — уж об этом-то его порученцы должны хорошо знать… С Ильей разговор был проще. Согласен ли ты, дружочек, помочь слабой женщине, спросила Эвглена Теодоровна, взяв молодого человека за руки. Он моментально стал согласен — на все. Конец разговора…

На второй этаж Сергея отнесли они же, Руслан с Ильей. Прежде чем поручить мальчикам это дело, Эвглена Теодоровна заперла Саврасова в операционной; туда же отвезла и кровать с музыкантом. Менеджеры впервые поднимались в больничную палату, и совершенно незачем было им кого-нибудь там видеть. Положили повара на свободную кровать, помогли его раздеть.

На груди и на плече у пострадавшего обнаружились татуировки: на груди — в виде какого-то иероглифа, на плече — змейка, кусающая себя за хвост. Увидев их, Руслан тихо присвистнул…

* * *

Когда проспект Мира превратился в Сретенку, хозяйка вновь заговорила.

— Тварь неблагодарная!

— Кто? — дернулся водитель. — Я?

— Знать бы все-таки, для себя он старался или по чьей-то просьбе…

— А, вы про повара. Мне кажется, я могу вас успокоить, Эвглена Теодоровна. Из того, что вы рассказали, с большой вероятностью следует, что информацию он только собирал, а не передавал в оперативном порядке. Копил c какой-то целью. Например, боялся чего-то… или кого-то…

— Меня, — кивнула женщина.

— Есть вариант, что он просто сколачивал компромат. На всякий случай. Касаемо работы в пользу третьих лиц… Вариант тоже вполне вероятен. Только и здесь он вел какую-то игру, иначе сливал бы всю прослушку по мере поступления. Допросить бы его, как положено.

— Это пока невозможно, — сказала Эвглена Теодоровна.

Увы, безо всяких «пока», подумала она. Какой с растения спрос? Как допрашивать бревно?

— Понимаю… Вы меня, конечно, извините, — сказал Руслан. — Вам виднее, кто он такой и откуда взялся, но если бы меня попросили описать типичного члена Триад — я бы с ходу взял вашего повара за образец.

— Ты серьезно?

— Про Триады? Вполне. Ну, вы посмотрите на Сергея посторонним взглядом. Для простой прислуги — слишком много прав себе забрал. Слишком много стрелок на него переводится. Постоянно контачит с другими китайцами, которые жизненно важны для вашей семьи, с тем же владельцем птицефермы… Я не удивился бы, если б он нового посредника вам предложил. А то даже сам посредником заделался.

Скандинавия, подумала Эвглена Теодоровна. Прислуга, которая клиентов приводит. Ох, какая я дура…

— Я в наших-то бандитах путаюсь, а тут еще иностранные, — сказала она горестно.

— Именно что бандиты, даже если называют себя с понтами. Честно говоря, я не слышал, чтобы китайцы по Москве в авторитете были, у нас своих структур хватает.

— Я спрашиваю — как отреагируют эти твои Триады на то, что Сергей искалечен? Если, не дай Бог, ты насчет них не ошибаешься.

— Немножко посожалеют, что им испортили такого хорошего повара, — пошутил Руслан. Поймал бешеный взгляд хозяйки и тут же дал задний ход. — Эвглена Теодоровна, как они вообще узнают, что ваш слуга искалечен?! Никак. Он просто исчез. Мы тут ни при чем.

— Предположим, придет кто-то, какой-нибудь другой китаец, спросит Лю…

— А мы ответим: госпожа его рассчитала, и он ушел. Выгнали вы подлеца. Продукты воровал и на рынок скупщикам сдавал. Если родственников у него нет — никто искать не станет.

Когда вывернули на Сретенский бульвар, хозяйка сказала:

— Я подумала над твоим прошением.

— Каким? — напрягся Руслан.

— Об увеличении денежного довольствия. Предлагаю радикальное решение. Хочешь долю в доходах?

— Какой процент? — быстро спросил менеджер.

— Процент обговорим отдельно, но поначалу на многое не рассчитывай. Вопрос в принципе. Или ты наемник, или ты в деле.

— Да не вопрос! Вы просто мысли мои читаете, Эвглена Теодоровна. Уникальная вы женщина.

— Не подлизывайся, Алыпов. И еще, как ты понимаешь, перемены в наших отношениях имеют смысл только при условии сохранения тайны. Что бы ты ни увидел в больничке, что бы ты ни услышал в моем кабинете…

А вот и Чистопрудный. Подкатили к особняку.

Руслан Алыпов выскочил из машины и открыл пассажирке дверцу, радуя мир удивительно хорошим, просветленным лицом.

* * *

Вернувшись домой, Эвглена Теодоровна в ту же минуту призвала к себе второго охранника — Илью. Через четверть часа, выдержав строго конфиденциальный разговор, розовощекий богатырь покинул кабинет хозяйки.

Он вышел красивым, сияющим, можно сказать, оплодотворенным. Такой вид бывает у счастливца, внезапно узнавшего свою истинную цену…

52.

Я смотрю на повара и радуюсь жизни. У меня так мало простых человеческих радостей, но сегодня мне сделали просто феерический подарок.

Сергей лежит на кровати, на которой совсем недавно помирал Алик. На горле — повязка. Уставился взглядом в потолок и думает о чем-то. Интересно, о чем? Ухода за ним никакого: местным бабам нынче не до него, да и не некому больше всерьез ухаживать за пациентами. Безрукий Долби-Дэн, к примеру, еще со вчерашнего дня просит меня подкладывать ему судно, что я и делаю (иначе мы все тут потопли бы в зловонии). А китаец, к счастью, не писается и не какается, — сделать это без посторонней помощи при его ранении трудновато. Катетер бы ему поставили, что ли, проявили милосердие. Елена Прекрасная обожает ставить взрослым мужикам катетеры, я не раз это замечал… Хотя, нет! Вот уж нет! Пусть мучается!

То, что Сергей временно забыт и брошен, говорит о том, что его уже списали.

Я в восторге.

Впрочем, Эвглена поначалу пробовала с ним поговорить. «Ты видел нападавшего? — спрашивала на разные лады. — Кто это был? Кивни, если да, или хотя бы моргни…», — затем перечисляла всех чад и домочадцев. Раненый никак не реагировал. «Зачем ты нас подслушивал?!» — трясла его Эвглена, и тогда он улыбался в ответ…

— Ленка там готовит операционный стол, — доверительно сообщаю ему. — Догадываешься, для кого? Твоя лучшая ученица. Кстати, ты ее кумир. Не знал? Ничего, скоро узнаешь, как хорошо вы с Эвочкой ее научили…

Ноль эффекта; ни одна жилка на лице мерзавца не дергается.

Елена и вправду сейчас за стеной — приводит мясницкую в рабочее состояние. А я не испытываю по этому поводу не только страха, но и беспокойства, — возможно, впервые за девять месяцев. Потому что сегодняшний день — не мой. Сегодня я зритель. Болельщик.

— Помнишь, как ты держал меня, когда я пытался оказать сопротивление, — напоминаю повару, — как не давал мне уползти со стола или вмазать кому-нибудь из вас в морду? Кунфуист хренов. А то, бывало, сцеплю я руки на груди, чтобы не дать вам сделать укол с наркотой, а ты, значит, возьмешь и разожмешь. Сильный ты мужик… был. Или помнишь, я лицо закрывал, чтоб мне маску не надели? А ты аккуратненько так, нежненько руку мою от лица отдираешь… Полиция ты наша. Долой полицию! Хорошо, что с тобой таких проблем не будет, повезло девочкам.

Ни звука в ответ.

— Упыри жрут друг друга, — говорю я уже себе. — Неужели дожил… дотянул… о, Боже…

Он, разумеется, слышит. Одинокая слеза ползет по его щеке: ага, проняло, нелюдь! Как же это справедливо…

— Вот так оно все и кончается, палач-недоучка.

О чем же он все-таки думает? Какими мыслями встречает мои словесные оплеухи?

* * *

Когда Елена появляется в палате, я уже насытил свою мстительность. Сижу на кровати, в окно смотрю. Констатирую, не оборачиваясь:

— Школу мотаешь?

— Это плохо? — говорит она с вызовом. Девочка взвинчена и агрессивна. Просто великолепно.

— Почему плохо? Ничего плохого, кроме хорошего. Любой нормальный человек только рад будет на уроки не ходить, ежели есть такая возможность. Правда, сегодня чуть-чуть другая ситуация…

— Какая ситуация?

Поворачиваюсь.

— А такая, что лучших людей начали выбивать, — показываю на Сергея. — Теперь неизвестно, где безопаснее, дома или в школе.

— Смеетесь? — спрашивает она после паузы.

— Да ни Боже мой! Ты — единственный человек в этом гадючнике, ты единственная, кто достойна другой участи. Хочешь не хочешь, а начнешь за тебя волноваться.

Я смотрю в ее глаза. Я проникаю за плотно задернутые шторы. Там — страх…

— С чего вы, вообще, взяли, что за меня нужно волноваться?

— С того, что война.

— К… как?

— Хорошая ты моя… единственная, неповторимая… Елена, победившая страх… Еще не поняла?

— Чего?

— На войне гибнут лучшие. А выигрывают одноклеточные. При любом раскладе.

Елена молчит; молчит и смотрит на меня стеклянным взглядом…

* * *

«Война, война, война…» — пульсирует в ее голове. Это нелепое слово, казалось бы, не имеющее к реальности никакого отношения, как заноза вошло в ее разум и сердце. Не убьешь ты — убьют тебя. Но если убивают лучших, надо ли оставаться лучшей? Не будет ли правильнее стать подлой и мелкой? Стать микробом — как они все… как ОНА…

Чтобы выжить.

Если врагом оказался не Сергей Лю, то кто тогда?

Черный страх туманит рассудок. Откуда страх? Ведь я победила это позорное чувство! — напоминает она себе. И рождается гнев.

Людей и без того катастрофически не хватает, Старый совершенно прав! Люди — самое слабое место в том деле, которым они занимаются. Между тем, кто-то умело раздувает пожар безумия, отыскивая все новые и новые мишени. Нужно самому быть безумцем, чтобы разрушать сложившуюся годами систему, — ради чего? Неужели только ради болезненного желания вернуть ускользающую власть?

Я тебя знаю, маска, усмехается Елена мысленно.

— Меня голыми руками не возьмешь, — говорит она Старому. — Я скользкая.

Тот медленно кивает…

* * *

Сергей Лю слушает эти пустые разговоры и думает о том, как причудлива людская благодарность. А также ее отсутствие.

Он всегда относился к Саврасову с симпатией; Саврасов — единственный из пациентов, кто сумел вызвать у китайца сочувствие за все время его службы на железную Эвглену. Если остальные — просто «материал», то этот — человек! Оба они, хирург и пациент, были лишены родителей; у обоих в живых остался только брат, — старший… Разве обидел его Лю хоть словом, хоть взглядом? Нет и нет! Раз или два он даже отговаривал хозяйку, ставившую своего мужа в план… Короче, в том, что Саврасов до сих пор жив, есть немалая заслуга Се-эра.

И Елену он поддерживал, когда у нее что-то не получалось, — это правда, правда!

А уж как верен был хозяйке…

И вот теперь, в тяжкую минуту беды, отчетливо видно, что зря он тратился на сочувствие и симпатию, ибо никто из большеносых не достоин светлых чувств.

«Большеносые» — это русские. Ограниченные, злые люди, несущие в себе порочное зерно несправедливости. Они пренебрежительно зовут всех азиатов «узкоглазыми», хотя, например, у тех же японцев (как к ним не относись) — глаза круглые. Россия — страна Больших Носов, Большого Хамства и Большого Невежества. Когда-то давным-давно, на одном из больших островов в дельте большой реки, на проспекте, также называемом Большим, большеносая Эвглена, притворившись женщиной, дала приют доверчивому гунцинтуаню… и этот маленький крючок оказался длиной в полтора десятка лет… и вот, наконец, история закончилась — рыбку попросту сожрали…

Это Судьба, мудро улыбается дед.

Мысли раненого теряют связность, неумолимо превращаясь в бред. Оно и понятно: бывший мужчина пребывает в посттравматическом шоке, который никто не собирается купировать.

По приезде в Ленинград Лю Се-эра более всего поразил тот удивительный факт, что здесь, как и в родном Харбине, оказался Большой проспект. Даже два Больших проспекта! — на Васильевском и на Петроградской. Он подумал тогда, что это знак, что суровый русский Север, возможно, не так уж сильно отличается от его родных мест… думал: врасту и приживусь, как люпин на кладбище… не знал он тогда, что невообразимые российские просторы сначала сузятся до размеров этого дома, а теперь и до размеров этой кровати.

ЗА ЧТО?!

53.

Тайные разговоры, как обычно, вели в будуаре.

— Значит, твой специалист по электронике нашел «жучки»? — с обманчивым спокойствием спросила дочь. — И ты мне сообщаешь об этом только сейчас?

Мать развела руками:

— Так получилось, Аленькая.

— ТОЛЬКО СЕЙЧАС?!

— Во-первых, не хотела тебя лишний раз возбуждать, — голос матери опасно зазвенел. — Откровенно говоря, в последнее время ты ведешь себя несколько… аномально. Во-вторых, с какой стати я обязана делиться с тобой всем, что мне докладывают мои сотрудники?

— Я тебя предупреждала насчет Сергея? А ты с ним разве что не целовалась… хотя, может и целовалась, откуда мне знать. Вот с такой стати, мама.

— Не смей так со мной разговаривать!

— И я тебе не Аленькая!

— Ты моя дочь! И всегда останешься дочерью, хочешь ты этого или нет!

— Ну да, маленькой шаловливой девочкой…

Несколько секунд они молчали. Елена смотрела на мать сверху вниз: она была выше на полголовы.

— Без второго ассистента — беда, — сухо произнесла Эвглена Теодоровна. — Ты хорошая помощница, но тебя одной мало.

— Кто-то выбивает нам лучших людей, — усмехнулась Елена.

— О чем ты?

— Так, о своем… Насчет ассистента есть вариант.

— Какой?

— Борис Борисович.

— Ты с ума сошла! — ужаснулась мать. — А если это он зарезал Тому и надругался над Сергеем?

— Я НЕ сошла с ума.

— Не цепляйся к словам. Просто никакой уверенности в том, что…

— Мы это уже обсуждали, — оборвала ее дочь. — У Борьки нет ни мотива, ни возможности.

— Есть должная квалификация.

— Мало ли у кого квалификация. Я Борьку проверила. Своим способом. Он не при делах, я уверена.

— Каким-таким способом?

— Долго объяснять. Послала кое-что его жене. Если б он после этого пришел к нам, как огурчик, свежий и веселый, значит, притворяется. Но он все мне выложил — и про фотки, и вообще… Ты видела, какой он вчера за ужином сидел? Не того человека опасаешься, мама.

— Фотки какие-то… А кого мне надо опасаться? — вкрадчиво спросила мать.

Она не верит ни одному моему слову, подумала Елена. Думает, это я совершила два убийства и напала на китайца. Я зарезала мента по фамилии Тугашев — вероятно, чтобы поставить точку в споре о годных и негодных пациентах. Тетю Тому — потому что санитарка меня якобы видела. Сергея — потому что давно боюсь его…

И пришло холодное спокойствие.

— Тебе? — оскорбительно изумилась Елена. — Кого-то опасаться? И правда, ляпнула я, не подумав. Извини.

— На что ты намекаешь?

— На то. Подозреваешь меня — и мне же говоришь «не сходи с ума»! А не сама ли ты все это устроила… спектакль этот с трупами?

— Я?! Зачем?!

— Не знаю, зачем. Объясни.

— Что за глупости! — закричала мать. — Ты хоть понимаешь, что я больше всех пострадала?!

— Ну, чемпион по глупостям у нас все-таки ты. Любительница дешевых эффектов. Достаточно посмотреть на картины идиотские, которые ты в палате поразвесила.

— При чем здесь картины?

— Ни при чем, естественно. Пустота и полное отсутствие художественного вкуса.

— Не смей! — голос Эвглены Теодоровны сорвался.

— Не смею, не смею… Вопрос по делу можно? Упорное нежелание завести собаку — это у тебя что? От большого ума?

— Как тебе не стыдно, ты же знаешь о моей проблеме.

— Вот-вот. Проблемы — у тебя, а веду себя ненормально почему-то я.

— Я сказала — аномально, а не ненормально.

— Ну да, вежливо, но в рыло.

Эвглена Теодоровна сморгнула:

— Не поняла.

— Историю в школе плохо изучала? Один командующий Белой армией инструктирует офицеров: господа офицеры, мол, если не хотите бунта, с солдатами обращайтесь вежливо. Вопрос из зала: «А с денщиками как?» Ответ: «Вежливо, но в рыло».

— Не смешно.

— Кстати, насчет денщиков. Почему я второй день убираюсь в студии? Ты обещала по очереди.

— Слушай, на меня столько всего свалилось…

— Держать слово у тебя нет времени, зато блюсти чужую честь — это мы умеем. Конечно, если нет своей чести, чем еще заниматься… Думаешь, выгнала из школы Балакирева, и решила вечный русский вопрос? Вот тебе! — Елена вскинула вверх средние пальцы — на обеих руках сразу. Типа: фак ю!

Мать поперхнулась от неожиданности. Не нашлась, что ответить.

— Дура, — вколотила Елена. — Неужели думала, что эта подлянка остановит нашу любовь?

— Да что ты понимаешь в любви, малявка?! — взвизгнула Эвглена Теодоровна. — Соплюшка!

— Медуза! Амеба!

— Для всего, что я делаю, есть причина!

— Причина? — Елена расхохоталась. — Ну да, ты психически нездорова. Это — веская причина.

— Не смей!

— Вот и Борьку заставила себя в задний проход трахать! Ничего, кроме задницы, ему не доверила! Это нормально, ты, знаток любви?

Мать, закусив губу, дала дочери пощечину.

Та, не задумываясь, дала сдачи.

Эвглену Теодоровну отбросило на пару шагов. Девчонка была физически сильнее.

— Обезумела… — пробормотала женщина и торопливо сунула руку в медицинский халат, который надела, готовясь к операции. Выхватила из кармана шприц, сорвала с иглы пластиковый колпачок. — Обезумела…

Елена лишь долю мгновения разглядывал инструмент в руках матери (5 кубиков какой-то дряни) — развернулась и помчалась прочь из будуара…

* * *

Уродец стоял в коридоре у самой палаты — вне зоны действия видеокамеры. Готовый, если что, быстренько вернуться назад. В ушах была гарнитура, в руке — лже-мобильник, подкинутый Неживым.

Он слышал все. Поэтому он успел убрать аппаратуру, когда страсти разгорелись не на шутку.

Елена вырвалась из-за портьеры и помчалась в сторону палаты. Саврасов рывком бросил себя к стене, чтобы не оказаться на пути этого вихря. Елена глянула на него дикими глазами, но ничего не сказала.

Следом выскочила Эвглена — с изрядным опозданием.

Елена добежала до стеклянного шкафа, рванула створки и схватила два шприца, лежавшие в кювете. Как и мать, она подготовилась к разговору. Подстраховалась — как раз на такой вот случай. Шприцы были заполнены прозрачной жидкостью. Девочка крутанулась и приняла защитную стойку, встречая противника.

Эвглена остановилась метрах в трех, подняв руку для удара. Застыла в этой нелепой позе. Шприц она зажимала в кулаке, словно рукоять кинжала, положив большой палец на поршень.

Елена, в отличие от матери, держала инструмент не совсем обычным образом: пластиковые цилиндры лежали на ее ладонях, пропущенные между средним и безымянным пальцами. Поршни упирались в подушки кистей. Кисть при ударе сжимается, и вместе с нею поршень вгоняется в шприц.

Урок господина Лю (с его палочками, воткнутыми в коровью тушу) не прошел даром.

— Что ты задумала? — прошипела Эвглена.

— То же, что и ты, мама. Прочитала твои мысли.

— Что у тебя в шприцах?

— Аминазин — два кубика. Спирт — один кубик. Плюс атропин. Ты против?

— Не слишком ли много ты читаешь специальной литературы?

— В самый раз.

Елена мягким шагом пошла вокруг матери, выставив иглы перед собой. Та встрепенулась и тоже задвигалась, не позволяя обойти себя сбоку. Уродец метнулся под ближайшую койку. Поединок начался.

Первой атаковала Эвглена Теодоровна. Елена отскочила, автоматически отмахнувшись. Задела иглой соперницу; Эвглена вскрикнула, на ее руке появилась царапина.

Ножевому бою или, там, фехтованию никто из сторон не обучался, так что ничего интересного во всем этом не было. Никакой эстетики. Бабская суета, сопровождавшаяся дурными визгами. Впрочем, на рожон девочки не лезли, очертя голову вперед не кидались, — осторожничали, ловя момент. Ведь достаточно было одного-единственного укола, чтобы решить дело. Кроме того, шприцы плохо годятся на роль холодного оружия: слишком хрупки… Елена делала выпад за выпалом — то слева, то справа, — стремясь загнать мать между кроватей, в узкое пространство. Эвглена держала дистанцию и свободной рукой ловила руку дочери, чтобы всадить иглу ей в плечо. Все было тщетно: сближаться боялись обе.

Патовая ситуация.

Через минуту, не сговариваясь, мать и дочь опять встали, шумно сопя. Красные, разгоряченные, некрасивые. С искаженными ненавистью лицами. Несколько секунд они мерялись взглядами, потом Елена поинтересовалась:

— А у тебя что? — она указала взглядом на шприц.

Эвглена ответила коротко:

— Дитилин.

— Опа! — восхитилась Елена. — Если попадет в кровь — паралич дыхательного центра.

— Я попаду в мышцу.

Из-под кровати вдруг выполз Саврасов.

— Рискуешь жизнью дочери? — сказал он. — Очень мило с твоей стороны.

Роскошный все-таки у него был голос. Бархатный баритон, мечта профессионального соблазнителя.

Эвглена Теодоровна взвилась от неожиданности.

— Это ты рискуешь!!! — издала она вопль. — Уберись, тварь!!!

— Я тебя тоже очень люблю, моя маленькая, — Саврасов подмигнул Елене.

— А ты — брось шприцы!!! — продолжала кричать Эвглена Теодоровна.

— Брошу. Только прицелюсь получше.

— Не доводи до греха!!!

— Пустить чадо на аккорд, какой же тут грех? — выцедила Елена. — Я тебя породил, я тебя и убью. Тарас Бульба в юбке.

— Ты больна!!! Больна!!!

— Спасибо тебе, мама. За унижения. За то, что лишала меня друзей. Позволяла слуге смеяться надо мной… Как же ты меня достала!

Ярость ослепила хозяйку дома. Отринув осторожность, она рванулась вперед — к этой идиотке, к этой юной стерве, забывшей, кто здесь кто… нет, не успела! Елена, перехватив шприц, метнула его, как дротик. Попала неудачно, плашмя, но — в лицо. Эвглена Теодоровна словно на стену наткнулась. Рефлекторно закрылась руками. Пригнулась, пытаясь уклониться…

Тут-то ее и поймал Саврасов. Схватил любимую супругу за кулак с зажатым в нем шприцем и дернул к полу. Она упала на четвереньки. Елена, не теряя ни мгновения, подбежала и всадила иглу в подставленную ягодицу, — сквозь халат.

Всё. Конец безобразной сцены.

— Шпага сломана, мушкетер, — сказал Саврасов. Его била дрожь…

Нога у Эвглены отнялась моментально. Боль была такая, что терпеть невозможно; она и не терпела — кричала, елозя по линолеуму. Силилась подняться, с ужасом ощущая, как теряет вторую ногу, теряет туловище. Все тело стремительно уплывало в боль. Сознание туманилось.

Дочь аккуратно вынула из руки матери шприц.

— Что ж ты натворила… зверенок…

Стоны превращались в тихий вой. Голос угасал.

— Три-четыре минуты, и абзац, — сказала Елена с гордостью. — Проваляется в отключке часов шесть, не меньше.

— Чем ты ее? — спросил Саврасов.

— Это называется «фармакологическое связывание». Его используют в психиатрических больницах, чтобы лишней дозы психотропов не давать. Сильное миорелаксирующее действие. Ну, то есть, расслабляющее.

— Прочитала где-то?

— Нет, Борька объяснил. Под горячий шоколад с круассанами. (Елена пнула мать ногой. ) Это, оказывается, круто.

— А дитилин — что такое?

— Курареподобное вещество. Если в мышцу — тут же судорога, потом расслабление и полное обездвиживание. Человек в сознании, а двигаться не может.

— Яд?

— Ну.

— Значит, она тебя отравить хотела?

Елена не ответила. Она задумчиво разглядывала неподвижное тело под своими ногами.

54.

Гувернер находился в своей комнате: покинуть особняк ему сегодня не позволили. Когда Елена вошла, он играл на компьютере во что-то кровавое, орущее, отвратительно-яркое.

— Хочешь подняться на второй этаж? — спросила Елена.

В глазах его мелькнул страх. Маленькие искорки.

— Зачем?

— Нужна помощь.

— Какая?

— Как врача.

— А где Эва Теодоровна?

— Наверху тебя ждет.

Он поставил игру на паузу. Елена, усмехнувшись, выключила компьютер вовсе.

— Я что, не вернусь сюда? — спросил Борис Борисович, сделав вид, что пошутил.

— Ты дурак? — ответила она грубо. — Там серьезное дело, а других врачей в доме нет.

— Это по поводу Сергея?

— По поводу него тоже.

— Дала бы хоть записаться. Я почти до конца уровня дошел.

— Играть в рабочее время стыдно. Пошли, стрелок…

…Первое, что увидел гость, войдя в студию, — лежавшую на полу хозяйку дома.

Затем он увидел все остальное: Саврасова, безрукого музыканта, Сергея Лю… но главное все-таки — Саврасова.

— Ничего себе! — сказал он обалдело.

Уродец широко улыбнулся ему со своей кровати.

— А что с Эвой Теодоровной? — спросил Борис Борисович.

Елена показала шприц:

— Мама была перевозбуждена. Пришлось успокоить.

— Ничего себе… — повторил он. — Подожди… Она жива?

— Обижаешь. Живее всех живых.

— Так ты хочешь, чтобы я привел ее в чувство?

— Наоборот. Для начала помоги мне ее перетащить. Ты — за плечи, я — за ноги.

— Подожди… В каком смысле — наоборот?

— Давай, давай, не боись! — сказала Елена, наклонилась и взяла мать за лодыжки. — Раз, два, взяли.

Секунду-другую он колебался.

— Куда несем?

— Вон туда. Первая комната налево.

Он решился.

Миниатюрная Эвглена Теодоровна была вполне транспортабельна. Елена, разумеется, справилась бы и одна. Борька ей понадобился совсем, совсем для иного, однако вводить аспиранта в дело требовалось постепенно, щадя его тонкую психику.

Тело доставили в операционную, сгрузили на стол. Борис Борисович озирался. Глаза его разгорались.

— Ты уже все понял? — спросила его Елена.

— Я давно понял.

— Что?

— Твоя мать входит в структуры, которые занимаются нелегальной трансплантологией. Она поставляет товар на рынок. Я прав?

— Сообразительный, — похвалила его Елена.

Пусть думает, что хочет, улыбнулась она мысленно. Нелегальная трансплантология? Пусть. Правды все равно не узнает. Лишь бы сбежать с перепугу не захотел… или блевать не начал…

— Органы куда, на Кавказ отправляете? — показал Борис Борисович свою проницательность. — Самолетами? По моим сведениям, в Москве гораздо опаснее оперировать, засыпаться легче.

— У тебя много вопросов.

— Да, много, — сказал он с вызовом.

Елена подошла к нему вплотную, обхватила мужчину за шею и впилась губами в его пухлый чувственный рот. Поцелуй длился и длился. Когда гувернер шумно задышал через нос, Елена отпустила его.

— Да, — шепнула она ему.

— Что — да? — прошептал он в ответ.

— На твой главный вопрос — да. Я согласна стать твоей женой.

Она расстегнула ему брюки, сунула туда руку, поймала непомерно раздувшуюся плоть и засмеялась.

— Отлично, и здесь «да»! Полцарства в придачу хочешь? Мужу полагается пятьдесят процентов семейного бизнеса. Ты примерно представляешь, сколько это — пятьдесят процентов?

— Тебе еще только пятнадцать лет, — сказал он хрипло.

— Четыре месяца подождешь с формальностями? А без формальностей — хоть сейчас.

— Она даст согласие на брак? — он кивнул на Эвглену.

— Если ты мне поможешь, она на все даст согласие.

— Отпусти, а то я штаны испачкаю.

— Не отпущу. Мое.

— Зачем тебе грязный муж в грязных штанах?

— В будуаре есть душ, туалет и богатый гардероб. Я покажу. Ах, да, ты же и без меня это знаешь… скотина. Пять ночей будешь прощение вымаливать.

— Хоть всю жизнь.

— Ты меня любишь?

— Черт возьми. Конечно, да. Нет, это слишком слабое слово.

— Поклянись.

— Клянусь нашим будущим ребенком.

— Поклянись лучше своей диссертацией.

— Клянусь диссертацией…

Елена вытащила руку из его брюк, отодвинулась и сняла со стены трубку местного телефона.

— Русланчик, — сказала она, пока Борис Борисович торопливо застегивался. — Мама просила вам передать, что мы очень заняты, у нас очень срочная работа… нет, она сейчас не может оторваться, она позже с вами поговорит… да, работа долгая… просила, чтобы вы все звонки заворачивали, она потом разберется… и еще. У нас тут Борис Борисович, помогает нам. Мама подтверждает свое распоряжение насчет него. Не выпускать ни в коем случае, что бы он вам ни говорил… Да, чуть не забыла. Тут ко мне должны прийти два молодых человека, вы их не обижайте. Конечно, мама в курсе. Она вам потом сама все скажет и прикажет…

Разговор закончился.

— Вот так, Борька, — улыбнулась Елена гостю. — Руслан в курсе наших дел, мать его взяла в долю. Назад пути нет, что бы ты сейчас ни решил.

— А что решать-то?

Азарт и алчность вытеснили страх.

— На чьей ты стороне во время дворцового переворота.

— Так это дворцовый переворот?

— Как видишь.

Борис Борисович глубоко вдохнул и шумно выдохнул.

— Что надо делать? — спросил он.

Словно в холодную воду нырнул.

55.

Инструменты лежали в сухожаром шкафу — еще с ночи. Как в термостате. Елена перед сном выключила обработку, но биксы не вынула. И вот теперь ими занимался Борис Борисович: вынимал, осматривал, раскладывал… Гувернер выполнял функции ассистента; впрочем, ни на что другое он пока не годился, нервничал слишком. А Елена сегодня была главной в операционной. Впервые в карьере.

— А это обязательно? — в который раз спросил ассистент.

— Первым делом — обездвижить и деморализовать, — терпеливо повторила Елена. — Она сама так пациентов ломает. Ты же видел — там, в палате.

— Да уж видел.

— Обездвижить навсегда, сечешь фишку? Парализовать волю.

— Как-то это странно… работодательницу. А тебе она вообще — родная мать…

Он посмотрел на Эвглену Теодоровну, распластанную на операционном столе, и сразу отвел взгляд.

— Мать? — изумилась Елена. — ЭТО?! Протри глаза! А фотки, думаешь, кто твоей жене послал? Работодательницу ему жалко!

— Да не жалко мне. Просто…

— Что, потряхивает?

— Есть немного, — признался он. — Руки как будто чужие.

— Ничего, обвыкнешь…

* * *

…Лампы давно разогрелись, халаты и стерильные перчатки были надеты.

На икру наложен жгут — чтобы избежать кровотечения. Операционное поле, то есть кожа на лодыжке, стерилизовано (спиртом, затем йодом и снова спиртом, чтобы снять йод). Конечность обложена стерильными простынями.

Время пилить…

Пациентка очнулась, как только Елена сделала разрез, — пришла в сознание намного раньше положенного ей срока. Застонала, шевельнулась.

— Ремни потуже, — скомандовала юная хирургиня. — Зажим, быстро. И колени держи.

Ампутировали стопу. Раздевать Эвглену Теодоровну по этому поводу не стали, только оголили ноги.

— Я же предупреждал, фармакологическое связывание — это не наркоз, — сказал Борис Борисович нервно. — Надо закись азота давать. Для начала.

— Я сказала — зафиксируй ее!

— Я в перчатках!

— Переоденешь!

— Ох, как же это все неправильно, непрофессионально, грязно…

— Цыц! Критик хренов. Еще зажим!

Женщина на столе попыталась открыть глаза. Веки не слушались, взгляд был мутен.

— Не надо… закись азота… — отчетливо прошептала она.

— З-зараза, — произнесла Елена. — Сосуды сочатся… — Затем громко: — Мама, как ты себя чувствуешь?

— Тошнит… Не надо наркоз. Делай местную анестезию.

— А выдержишь?

Эвглена Теодоровна не ответила. Грудь ее размеренно поднималась и опускалась, глаза были закрыты.

— Опять заснула, что ли? — удивилась Елена. — Ладно, местную, так местную…

Спешно обкололи ногу новокаином. Потом молча ждали. Борис Борисович заменил перчатки; руки его тряслись. Елене показалось, мало дали новокаина, — еще добавили. Потом она осторожно потянула кожу в месте будущего распила…

— Больше, больше оттягивай… — прошептала мать, не открывая глаз. — Четыре-пять сантиметров… минимум… Кожа на культе должна остаться лишней…

— Знаю.

— У нее чувствительность и так была потеряна, — сказал Борис Борисович срывающимся голосом. — Плюс новокаин. Думаю, все в порядке.

Он был сильно возбужден.

Елена зажала сосуды, вытянула и отсекла сухожилия, то же проделала с нервами. Завернула вверх мышцы — как рукав. Теперь — пилить кость. Кортикальный слой плотный, но внутри полость, там легче …

Елена счастливо улыбалась.

Когда она сняла надкостницу и опустила мышцы, Эвглена Теодоровна опять напомнила о себе:

— Не забудь… сосуды перевязать…

— Не забуду.

— А зашивай кетгутом… не жалей…

— Для матери ничего не жалко.

Операция близилась к завершению: в полость раны вводились антибиотики, зашивались мышцы и кожа.

— И трубочку поставь…

— Да что ж ты все подсказываешь?! — восстала Елена. — Не подсказывай! А то я сама не знаю, что делать!

Она оставила в ране резиновую трубочку, выведя конец наружу — чтоб избежать скопления жидкости и нагноения.

— Ну, вот и все, — буднично сообщила она.

Содрала перчатки. Аккуратно уложила отсеченную ступню в контейнер. Кивнула Борису Борисовичу:

— Накладывай повязку.

Затем отошла к окну и застыла, изучая взглядом бульвар… Ассистент некоторое время смотрел на нее — с восхищением и ужасом.

Она вытащила из-под халата мобильник и вызвала чей-то номер.

— Вадим? — сказала она в трубку. — Ну что, можете приезжать. Да, оба. Были, были затруднения, но… Устранены. Хирургическим путем, — она засмеялась. — Так что у нас день открытых дверей. Я тебя тоже…

— Кому звонила? — поинтересовался Борис Борисович, возясь с бинтами.

— Одному посреднику, которого эта медуза сдуру отшила. Скоро познакомлю.

— Елена… — позвала мать.

— Ау.

— Как же так… Елена? Как это все случилось?

— Меня зовут Эвглена, — отозвалась дочь. — Эв-гле-на.

56.

— Что это за человек — там, в палате? — спросил Борис Борисович.

— Который?

— Ну, такой… со слегка отталкивающей внешностью.

— Муж матери, — сказала Елена. — Мой отчим. Хороший, кстати, мужик.

— А чего он такой… неполный? Если хотели обездвижить, достаточно ногу. Ну, еще кисти.

— Мужик немножко сдвинутый, в смысле, психически. Сам себе портит конечности, их приходится ампутировать. Болезнь даже такая есть…

— Аутоапотменофилия, — кивнул Борис Борисович. — Навязчивое желание перенести ампутацию.

— Вот-вот…

Кажется, поверил. Гувернер теперь во что угодно готов был поверить: критика съехала до нуля.

Но можно ли верить ему, подумала Елена. Прагматик-то он прагматик, все сделает ради денег (ради денег моей матери) либо от страха. Либо от того и от другого в сумме. Но… Кто-то же убил мента и тетю Тому, кто-то превратил китайца в растение? Борьку надо проверить.

И проверим! Не зря же я затащила его сюда…

Сидели на материной кровати — в будуаре, ясное дело. В том самом месте, где обычно заканчивается любовь и начинается бизнес. Елена сказала после операции, что ей срочно необходимо расслабиться, а Борька намека не понял, все допытывался, когда же они возьмутся за следующего пациента. Ему было все равно, кого потрошить, хоть Сергея, хоть музыканта, лишь бы скорей, лишь бы по-настоящему, — в глазах огонь, в руках зуд, — вошел во вкус, интеллигент! Елена заявила, что смертельно устала, однако Борька снова ничего не понял, принялся выспрашивать про эту штуку с крышкой, в которую она положила отрезанный от матери кусок, и даже задал совершенно неуместный вопрос: зачем сохранять человеческие фрагменты, непригодные для целей трансплантологии, — и тогда она закрыла его рот поцелуем…

Елена уронила партнера на подушки и села на него сверху.

— Да что мы о всякой херне? — крикнула она. — Требую релакс!

— Психичка! — сказал он, притягивая ее к себе. — Будет тебе релакс, будет тебе стимуляция эндогенных[16] психотропов…

Она дала ему время разгореться и воспылать. Позволила его рукам лазить, где вздумается. Но едва лишь он попытался снять с нее футболку — вырвалась, спрыгнула на пол и полезла в туалетный столик.

— Ты чего?

— Эндогенных мало, — пояснила она, вытаскивая ящички. — Требую чего-нибудь экзогенного.[17].

— Выпивку ищешь?

— Нет, не выпивку.

— А что?

— А вот это, — показала она ампулу. — Чтобы закрепить наш союз.

Кетамин.

Борис Борисович рывком сел.

— С ума сошла? Я колоться не буду!

— Кто тебя заставляет колоться? Не надо колоться. Мама один фокус знает… — Елена достала закопченную ложку и зажигалку, — …мне однажды показала. — Надломила ампулу и заполнила ложку раствором. — Смотри…

Щелкнула зажигалкой, поднесла огонек. Жидкость быстро запузырилась.

— Сейчас все лишнее выпарится. Получим чистейшую, кристальнейшую, безупречнейшую диссоциацию сознания. Знаешь, что такое диссоциация сознания?

— Да побольше тебя. Реальные картинки смешиваются с глюками.

— В данном случае только с приятными. И никакого похмелья.

— Насчет похмелья — спорно. Я только не понимаю, зачем нам это…

— Хочу! — капризно сказала Елена. Она выключила зажигалку. На дне ложки остался белый порошок. — Подождем, пусть остынет, — она положила наркотик перед зеркалом…

И вдруг принялась раздеваться.

Отвлеклась на пару секунд, чтобы расстегнуть Борису Борисовичу брюки и рвануть на нем рубашку. Посыпались пуговицы.

— Давай, давай. Трахнемся с кайфом, вот зачем. Не боись, я пробовала.

— Пробовала? — спросил гувернер потрясенно. — Ты, девочка, даешь…

Разделись быстро. Оба. Он стоял — слегка поплывший, плохо соображающий, что делать дальше. Елена сорвала с постели одеяло:

— Ну ты, каменный! Согрей барышне ложе.

Он неловко полез на кровать. Она взяла ложку с кетамином.

— Остыла кашка? Остыла… Эй, смотри, как надо. — Макнула палец в порошок и промазала себе нос. — Вот ты и нашел свою сказочную принцессу, богатырь. Не отставай, а то улечу одна, без тебя. На!

Он медлил.

— Да бери же!

Он отвел ее руку.

Тогда Елена залезла следом на кровать, встала перед гувернером на колени (соски — точнехонько в его побледневшее лицо), сунула ему под нос ложку и нехорошо спросила:

— Проблема? Трабл?

— Ноу трабл, — попытался он улыбнуться. — Просто…

Она вдруг чихнула, успев отвернуться.

— Просто, ты трус и ханжа. Это первое. Второе — ты мне не доверяешь.

Она осторожно вернула ложку с порошком на туалетный столик, упала на спину, заложив руки за голову, и закончила мысль:

— А если не доверяешь, пошел отсюда на хер. Не ломай кайф, мудила нудный. Нудила мутный…

Молчаливая борьба между страхом и алчностью опять исказила лицо мужчины. Впрочем, длилось это лишь миг.

— Хорошо, — решился он. — Отравимся вместе.

Храбрился, чудак.

— Сиди, я все сделаю, — произнесла Елена с нежностью.

Она самолично обработала его ноздри порошком — чтоб наверняка и без сюрпризов.

Результата ждали, взявшись за руки. Спустя несколько минут Борис Борисович внезапно замер — с опущенными веками. Тут же раскрыл — нет, распахнул глаза и с изумлением оповестил окружающий его мир:

— Я не понимаю! А где прямые углы?

Зрачки в его глазах играли, выплясывая бешеный танец.

— Фантастика! — прошептал он. — Радуга — во всю глубину!

Это был «приход»…

* * *

Елена села по-турецки, поджав ноги, и натянула на плечи одеяло.

Устала. Так мало сделано, столько еще предстоит, а уже устала… Кусок дерьма, уткнувшийся ей в живот, восторженно изрек:

— Влагалище — это мировой океан! И наоборот! Ух, ты! Если падать, то в бесконечность! Марианская впадина…

— Я держу тебя, — отозвалась Елена и зевнула.

— Спасибо, леди. Солнечные блики играют на «барашках» волн. Какие очаровательные бирюзовые кудряшки! Я так и знал, что ты красишься. Надо быстрее. Осторожно, Ленка, двери комкаются. Придержи створки.

— Мои двери открыты только для тебя.

— Ух, ты! Урология — моя слабость. Тайная любовь. Урология — это катетеризация всей страны! Ленин сказал!

Она оторвала от себя Бориса Борисыча и уложила его, не обращая ровно никакого внимания на стоящий колом член. Наступало то, ради чего вся эта интрига с кетамином была затеяна.

Допрос под «дурью».

Проверочка…

Кетамин развязывает языки, вызывает неконтролируемое словоизвержение. И если направить речевое возбуждение в нужную сторону, встроившись в чужие глюки, можно узнать все, что человек скрывает. Впрочем, если ты сам в этот момент под действием наркотика, то ничего из речей своего партнера не запомнишь. Вот почему Елена организовала подлый обман. Вовсе не выпаренным кетамином она намазала себе ноздри, а простой содой, которую заблаговременно насыпала в пудреницу возле зеркала. Макнула в ложку средний палец, а в нос сунула указательный. Древняя детская «наколка». Борис Борисыч, к счастью, попался.

— Полетели, — сказала она.

— Куда? — с готовностью дернулся он.

Она взяла его руку в свою.

— Держись за меня.

— Летим синхронно?

— Само собой… Москву видишь?

— Где? Подожди… О! Какая палитра, какие мазки.

— Давай на улицу Амундсена.

— А где это?

— Что, никогда не был?

— Там наши враги? Мой меч к твоим услугам, — гувернер взялся свободною рукою за член. — Смотри, я прокалываю галактику… планета за планетой… ты сними доспехи, это, право, лишнее…

Он принялся ожесточенно онанировать. Елена, скривившись, прикрыла его куском простыни.

— Пространство искажается, Борька. Летим к тебе домой. Надо срочно забрать то, что ты прячешь.

Он ахнул.

— Опять искажается?

— Комкается.

— Я прячу их не дома, я закопал это в горшок с пальмой.

— Пальма, которая в гостиной?

— Там.

— Тогда летим в гостиную.

— Сквозь стены?

— Прорубайся мечом.

— Ура!

— Если окропить землю в кадке твоим семенем, тайник даст побеги.

— Даст побеги? — мужчина вдруг поежился. Даже прекратил на некоторое время двигать под одеялом рукой. — Нельзя! Виктор Антоныч запретил мне делать новые копии ключей.

«Виктор Антоныч»? Елена напряглась.

— А мы ему не скажем. Как он узнает?

— А как он узнал про дачу под Саратовом?! — Борис Борисович сильно разволновался. — А про ваш милый особнячок?! Про подвал, где вы держите ваше чудовище…

— Чего-чего? — Елена остолбенела.

Вот это было круто. Ох, как круто!

Времени оставалось немного, минут пять-восемь. Пора было браться за дело всерьез.

— Борька, ты вырастаешь. Ты колоссален, как Гулливер в стране лилипутов. Ты раздавишь любое чудовище, — сказала Елена, чтобы человек успокоился; и тот успокоился. — Твоя башня выше Останкинской, но мой океан поглощает ее, — она уселась на него верхом, поглаживая тряпичный холм перед собой. — Мы с тобой — одно целое, у нас одна голова и один мозг. Мы закрываем солнце, и наступает ночь. В доме все спят…

…Когда, уже на исходе дозы, Борис Борисович бурно кончил под простыней, картина его предательства в целом была ясна.

57.

Едва Елена оделась, позвонил Виктор Антонович Неживой.

Как по заказу. Елена даже вздрогнула, услышав в своей мобиле его голос.

— У тебя с кишечником все в порядке? — энергично спросил он.

— А что?

— При пониженной кислотности бывают запоры, особенно у девочек. У тебя ведь пониженная кислотность?

— Запоры бывают и при пониженной, и при повышенной кислотности, — ровным голосом ответила Елена. — И у мальчиков тоже.

— Ну да, ну да. Я же не врач, это вы там врачи… А понос тебя пока не беспокоит?

— Почему «пока»?

— Ураганный стресс часто сопровождается непроизвольной дефекацией. Называется «медвежья болезнь».

— А-а, понятно. Подождите, трусики проверю… Нет, чистые.

Неживой деланно засмеялся. Елена добавила:

— Понос еще бывает словесный. У людей, которым нечего сказать.

Теперь он засмеялся по-настоящему:

— О, хорошая шутка! Но я ведь тоже хорошо пошутил, правда?

— Правда.

— Нет, правда — правда?

— Обалдено пошутили.

— Тут новый заказ наклюнулся, а твоя мать не берет трубку, — сказал Неживой без перехода.

— Мама сейчас не может говорить.

— Ну ты же взрослая, сама справишься.

— С чем?

— Да хотя бы с этим разговором. Новый заказ — это огромный объем, таких объемов, девочки, у вас еще не было. А также новый посредник. И все это крайне срочно, потому что спецрейс вот-вот улетит в Великобританию.

— Вы посылаете «игрушки» самолетом?

— Разумеется. С дипломатической почтой.

Елена помолчала.

— Давайте не по телефону, — предложила она.

Он изумился:

— Что, кто-то прослушивает? Так это я сам и слушаю. Мобильные телефоны — лучшие друзья контрразведки. А капитализм, к вашему сведению, это контрразведка плюс мобилизация всей страны. Мобилизация — значит покупка населением мобильных телефонов. Ленин сказал!

Елена сглотнула и непроизвольно посмотрела на слабо шевелящегося гувернера. Ленин, блин, ему сказал… Совпадение? Случайно ли Неживой позвонил ИМЕННО СЕЙЧАС?!

На эту тему не хотелось думать, особенно после того, что выдал под кайфом Борис Борисович. Особенно если вспомнить, какой рыбак наживил пухлого аспиранта на свой крючок.

— Кстати, я хороший человек? — вдруг спросил собеседник — с живейшим интересом.

Ну и вопрос!

Может ли Неживой спрашивать с живейшим интересом? Еще как может! И попробуй ему не ответь…

— Так я хороший человек? — повторил он нетерпеливо.

— Хороший, — выдавила Елена.

— Ответ правильный… Мой посредник явится за первой порцией заказов сегодня, ближе к вечеру. Предварительно позвонит, скажет, от меня. Значит, ты сейчас берешь бумажку и ручку — или включаешь в телефоне диктофон, как угодно, — и записываешь… Не молчи. Готова?

— Готова.

— Список заказов такой…

* * *

Что же ему от нас надо, думала Елена, притиснув сжатые кулаки к разгоряченному лицу. Что за гадская интрига?

Вообще, сколько всего навалилось — разом и скопом… Мать спятила, это определенно. Повар со своими «жучками» — то ли компромат копил, то ли готовил товар на продажу. Борис Борисович исправно «стучал» Неживому …

Да, да и да! Теми гнусностями, которые натворил в последние дни «гувернер», управлял ни кто иной, как Виктор Антонович, полковник чего-то там секретного-специального. Подробности Елена не смогла вытащить из одурманенного мозга, но главное поняла: ее домашний учитель плясал на ниточках этого жуткого мужика. Скорее всего, не по своей воле, но разве от этого легче? Борис Борисович оказался марионеткой. Куклой с холеными ногтями. Жадным трусом… Причем, он ведь не только «стучал» Неживому, все не так примитивно! Умудрился изготовить копии ключей от Нулевого этажа, и когда темный полковник дал ему отмашку — воспользовался этими ключами. Пробрался ночью к подвалу и выпустил на волю то поганое животное, которое длит там свои дни. Выпустил — потом впустил обратно и запер дверь, как было. Один раз, второй… Ни мать, ни Елена и помыслить не могли, что такое возможно…

«Монстр из подвала», как выразился Борис Борисович. Название для культового ужастика.

Теперь ясно, кто шалил в доме по ночам. Хорошо хоть обошлось всего двумя трупами… вернее, тремя, если приплюсовать Сергея Лю; а его мы с удовольствием приплюсуем.

Где же Вадим?

Блин!.. Возбуждение от блистательной победы куда-то подевалось. Накатившее отчаяние оказалось совсем не тем призом, на который Елена вправе была рассчитывать…

* * *

Пришел Вадим Балакирев.

Он пришел со своим компаньоном, со Стрептоцидом. Кликуха такая. Елена этого парня раньше не видела, зато много о нем слышала. Впрочем, сначала гостей тормознули на входе: Руслан позвонил, доложил об их прибытии, и тогда Елена, очнувшись от тяжелых дум, поспешила к матери в палату. Мать еще не до конца отошла от шока, но связно мыслить и разговаривать могла.

— Ты понимаешь, что я запросто отрежу тебе руки? — осведомилась дочь. — Хоть сейчас.

Мать понимала.

— Но ты этого не хочешь?

Мать не хотела.

— Тогда постарайся обойтись без лишних слов, когда будешь говорить с Русланом. Там ко мне пришли двое. Скажи, чтобы пропустил обоих, и что ты посылаешь меня их встретить. Скажи, что они студенты-медики, и ты берешь их в ученики взамен Сергея. Если Руслан посмеет удивиться, напомни ему, что его место возле параши, и решения в этой хате принимает не он. А если ты все-таки вздумаешь меня сдать…

Дочь показала ампутационный нож и только потом дала телефонную трубку. Мать всхлипнула:

— Как я могу тебя сдать… ты дороже для меня всего на свете…дурочка…

Разговор получился скоротечным и, в общем, бестолковым. Так, репетиция. Настоящий, обстоятельный, серьезный разговор ждал, разумеется, впереди. Главное — мать сделала все, что от нее требовалось…

Еще вчера Елена выяснила, что холуи-менеджеры не знают Балакирева в лицо, — даже тупоголовый Илья, который был послан в школу, чтобы напакостить Вадиму. Так что с этой стороны сюрпризы не угрожали. Елена быстро сбежала вниз и провела парней сквозь прихожую — на том операция благополучно завершилась.

Наконец она была не одна!

Гости с любопытством озирали внутреннее убранство особняка…

Хваленый Стрептоцид, которого Елена наметила себе в ассистенты, произвел на нее благоприятное впечатление. Худенький, компактный, приглаженный. Свободный в движениях — приверженец этакой богемной расхлябанности. В тонких очечках. Длинные угольно-черные волосы зачесаны назад и перехвачены кожаным ремешком. Одет также во все черное, под цвет волос. Улыбчивый до кретинизма; даже когда говорил — улыбался, демонстрируя необычайно большие боковые зубы, больше похожие на клыки. Добрый вампирчик. Полная противоположность брутальному Вадиму… Стрептоцид и вправду был студентом медиком — учился на четвертом курсе в том же самом Первом медицинском, где аспирантствовал Борис Борисович, — причем, был отличником.

— А вы не торопились, — заметила Елена сварливо.

— Москва, — пожал плечами Балакирев.

— Моя госпожа напрасно гневается, — подал голос вампирчик. — Мы рождены в несуществующем городе, созданном больными фантазиями спятивших славян. Перемещение по нему на автомобиле столь же нелогично, как тифозный бред.

— А, так вы на тачке?

— Я бы сказал, на карете.

— Кстати, я рождена в Санкт-Петербурге.

— И Петербурга, увы, нет! Не вводите меня в заблуждение. Это миф. Я как-то пытался туда приехать — нет его!

— Сел в отцепленный вагон? — улыбнулась Елена, изобразив жестом укол в вену.

— Лег. Было темно, и я заснул. Проснулся уже в Москве. И понял, что я родился.

— Заново?

— Нет, это когда я в первый раз родился…

Наш кадр, подумала Елена. «Моя госпожа…» Если он и скальпелем орудует, как языком…

— Хватит трепаться, отличник, — сказал Балакирев.

Так и познакомились.

…В гостиной ненадолго задержались: Елена решила проверить кадку с пальмой. Выкопала из земли грязный полиэтиленовый сверток, внутри которого и вправду обнаружился комплект ключей, — от Нулевого этажа, от Второго, от черного хода. Даже от сейфа матери! Таким образом, предательство Борис Борисыча получило вещественное подтверждение… змеюка высокоученая! Как же вовремя новая хозяйка дома раскусила эту тварь!

Поднявшись в палату, Елена и Вадим долго целовались. Взасос. Специально — на глазах у матери.

— Какая дура… — шептала Эвглена Теодоровна. Слезы ползли по ее щекам.

Стрептоцид, тем временем, бродил по этажу, с восторгом осматриваясь и разговаривая сам с собой. (В частности, заглянув в операционную, отчетливо молвил: «А что, хороша живодерня…»).

Из раскрытой двери будуара неслись жалобные вопли пленника. Оно и понятно: очнуться в таком виде и в таком положении — непросто. Да плюс еще отходняк после «дури». Мерзавец был надежно, тщательно зафиксирован (прямо в постели): во-первых, спинками кровати, сброшенными со стопоров, во-вторых, боковыми ремнями, вытянутыми из-под днища.

Дав матери вволю напиться из горькой чаши поражения, дочь привела гостей в спальню.

— Голый, — констатировал Балакирев и с подозрением посмотрел на Елену. — Я не врубаюсь, солнышко. Вы с ним, что…

— Мы с ним ничего. Не тупи.

— Что вы задумали? — всхлипнул Борис Борисович, таращаясь на всех троих сразу.

— Просто поговорить, — Елена присела на край кровати.

— Зачем ты меня отравила?

— А по-другому ты разве сказал бы правду? Про то, что ты агент уважаемого Виктора Антоновича, что у тебя были ключи от подвала, и что ты, мон шер, жуткая мразь. «Стучать» дяде — это у тебя приработок такой? Мать тебе мало платила?

— Да какой приработок?! Он откуда-то про Саратов пронюхал… ну и…

— Что — про Саратов?

— Это еще до того, как я в Москву… ну, смысле…

— Сбежал.

— Зачем? Перебрался.

— И что там у тебя случилось?

Борис Борисович не ответил.

— Тиопентал натрия? — предложил Стрептоцид, потирая руки.

— Не надо, так скажет.

— Что вы собираетесь со мной сделать… ну, это… потом? — спросил гувернер слабым голосом. — Лишите меня жизни, да?

Елена засмеялась:

— Какой пафос!

— Пустите на органы? — Борис Борисович заплакал.

— Опа! — сказал Стрептоцид. — Это называется, привет всем параноикам! Люблю я вас, убогих, вы помогаете жить нормальным. Глядя на вас, становишься как-то спокойнее, веселее, добрее к людям.

Гувернер посмотрел на него, часто моргая:

— Ваше лицо мне знакомо, молодой человек… Где-то я вас видел… — и вдруг стал рваться из зажимов. — Домой! Хочу домой!

Балакирев заботливо подтянул ремни. Стрептоцид укоризненно покачал головой:

— Береги энергию, мужик. Или отдай мне на хранение. Я буду прокручивать ее через соответствующие структуры и получать дивиденды…

— А-а-а!

— Борька, перестань! — рявкнула Елена — так, что все на миг застыли. Заткнулся и пленник — Ты врач? Врач. Нам позарез нужен врач. К тому же ты влип по уши, когда мы с тобой резали мою медузу. Ты запачкался, Борька, так, что не отмоешься. Welcome to the gang.[18] Глупо тебя — на органы, еще пригодишься. Торжественно обещаю сохранить тебе жизнь, если откроешь свои секреты. Честное скаутское. Полежи спокойно и подумай.

Аспирант размышлял недолго. Он поверил, потому что страстно хотел верить.

— Да какие там у меня секреты…

— Секреты на бочку! — обрадовался Стрептоцид.

— Я, кажется, вспомнил, — сказал Борис Борисович. — Вы — наш студент. Не ваша ли фотография на «пятачке» висит, как одного из лауреатов президентской стипендии?

— Не отвлекайтесь, — сказал Стрептоцид строго. — Назовите свою фамилию, имя и отчество.

— Бородин Борис Борисович.

— Бородин… — повторил Стрептоцид. — Бородин, Балакирев… — Посмотрел на Вадима и коротко гоготнул. — Музыка сфер… Ноты судьбы…

— Что с тобой, чумной?

— Наверное, слишком часто ходил в консерваторию, — подсказала Елена. — Мужики, хватит хохмить, тут человеку не до юмора. Итак, Бородин Борис Борисович… Чем тебя взял Неживой?

— Это случилось, когда я еще был в фельдшерском училище… молодой был, не умел сказать «нет»… в общем, делал аборт одной девчонке. Мой бывший одноклассник ее обрюхатил, она ко мне за помощью прибежала. Девчонка вроде тебя, пятнадцать лет… было… кто ж знал, что у нее нарушение свертываемости крови? Умерла от кровопотери, так быстро, что я сообразить ничего не успел. Прямо там, у нее на даче…

— Короче, ты в Москву от уголовного розыска сбежал.

— Да не бежал я! Училище успел закончить… Она никому не сказала, что ко мне обратилась, даже своему парню. Его, кстати, через месяц машина сбила. Насмерть. У девчонки папаша — известная в городе фигура… печально известная. А Виктор Антонович меня с улыбочкой спрашивает: как ты думаешь, существует ли для безутешного отца срок давности за такое преступление? И если отец погибшей узнает, кто автор неудачного аборта, какая смерть ждет этого эскулапа — быстрая, как твоего дружка, или они что-то поизящнее придумают? Вот такие вилы. С одной стороны — вы с Эвой Теодоровной, с другой — саратовский бандюк.

— Давно ты «стучишь» Неживому?

— Давно.

— Еще до нас?

— Почему? До вас меня никто не трогал. Не пошел бы я к вам, ничего бы не было.

— Ну и когда он тебя вербанул?

— Да только первый месяц я работал спокойно. Потом Виктор Антонович остановил меня возле квартиры, которую вы мне отдали в пользование…

— Откуда взялись копии ключей?

— Удалось снять слепки. Сначала от будуара и от вот этого вот сейфа. (Борис Борисович показал взглядом на дверцу в стене. ) В один из тех моментов, когда… ну, ты понимаешь… когда Эва Теодоровна несколько размякает. Во всяком случае, в уборную она с собой ключи не брала… (он кивнул в сторону туалета )… а уже потом я сюда проник без приглашения, открыл сейф и снял остальные копии ключей.

— Где ты научился это делать?

— Виктор Антоныч дал мне воск, или как там эта штука называется. Непосредственно копии изготавливал уже он сам.

— Понятно. А зачем было выпускать этого… из подвала?

— Неживой приказал.

— Ты хоть знаешь, КОГО выпускал?

— Он сказал, там преступник, скрывающийся от правосудия.

Елена долго, долго смеялась, не могла остановиться. Даже новые соратники смотрели на нее с удивлением. Потом она спросила:

— Как же ты не побоялся, что тебя первого прирежут?

— Неживой посоветовал сказать ему «Приятного аппетита».

— Это могло не сработать.

— А еще просил передать, дословно, поклон со всем решпектом от Витюши.

— Заветное слово джунглей, — улыбнулся Стрептоцид.

— Значит, три раза ты выпускал его на прогулку, — подытожила Елена. — По приказу Витюши.

— Почему три? — испугался Борис Борисович. — Два.

— Как это — два?! Мент — раз, тетя Тома — два, Сергей — три.

— Только два раза, Елена! С разницей в сутки. Сначала — в ночь с субботы на воскресенье, потом — нынешней ночью. Чем хочешь клянусь!

— Кто-то уже клялся в любви, положив руку на диссертацию, — проворчала Елена.

— Ну, я не знаю… Зачем мне врать?

— Вроде незачем. Кухонные ножи кто с кухни крал, ты?

— Я.

— А зачем один нож спрятал? И где?

— Не прятал я никаких ножей!

— Боря! — укоризненно сказала Елена. — После первой ночи один нож пропал. Если не ты его спрятал, то кто?

— Не знаю! — истерично выкрикнул Борис Борисович. — Я тебе все рассказал! Когда ты меня развяжешь?

Елена по-прежнему сидела на кровати, задумчиво похлопывая рукой по матрасу. Потом вдруг встала.

— Я давно хотела тебе кое-что сказать, Борька, да все к слову не приходилось. Если не сейчас, то уже никогда не скажу.

— Да? — напряженно спросил Борис Борисович.

— Прежде чем клясться в любви, хорошенько выучи текст.

— Не понял…

— Могу на французском. Avant de dire tes serments amourex, il faut mieux apprendre le texte . Опять не понял? Тогда на английском: Before making a declaration of love, learn the script properly .[19].

Борис Борисович непроизвольно поморщился:

— Лучше так: Before swearing in love, learn the script properly .

— А мне нравится первый вариант, — бросила Елена, выходя из будуара.

Вернулась она со шприцем.

— Что это? — аспирант опять задергался, изо всех сил пытаясь вырваться.

— Сомбревинчик.

— Ты же обещала! Ты обещала, дрянь!

— Я тебя обманула. Ты меня вон сколько раз за год обманывал, а я тебя — всего один раз…

Пока Балакирев держал его руку, она вкатила наркоз в вену.

— Теперь в потрошильню? — спросил Балакирев.

Обмякшее тело освободили и погрузили на каталку.

— Добро пожаловать в новую пищевую цепочку, — сказал посерьезневший Стрептоцид.

* * *

…Дворцовый переворот завершился, подумал Саврасов, спешно срывая гарнитуру и рассовывая подслушивающую аппаратуру по карманам.

58.

Пока эта компания нелюдей режет и пилит чужую плоть, превращая людей в человечину, я решаю наконец пообщаться со своей супругой.

Она давно уже очухалась; но в себе ли она? Непросто удержать разум на таких виражах судьбы — кому как не мне это знать. Она лежит неподвижно. Под тремя капельницами сразу: противошоковая терапия в полный рост (заботливая дочь подстраховалась). Свободная рука пристегнута к кровати, как и положено новеньким. Со мной разговаривать не пытается, хоть наши койки и соседствуют. Смотрит в потолок…

Я смотрю на нее. И одна-единственная мысль скачет в моей раскаленной голове, как мячик в тесной комнате: дождался! ДОЖДАЛСЯ!!!

— Все еще тошнит? — спрашиваю ее.

— Не тошнит, — отвечает Эвглена. — Просто тошно.

Монотонный, заторможенный голос.

— Тошнит, тошно… Эвочка, мой глаз оттенки дерьма не различает.

— Надо было тебе первым делом язык отрезать, а уже потом все остальное.

— Язык? Это почему?

— Отстань.

— Как тете Томе?

— Тамара сама себе отрезала язык.

— Зачем?

— Чтобы я ей поверила. И я ей тогда поверила.

— О, какие у вас тут страсти были. А мой-то тебе зачем?

— Я знаю, это ты настроил Ленку против меня. Свернул девчонке мозги. Потом натравил меня на ее парня… Боже, только сейчас догадалась… только сейчас…

— Жаль.

— Жаль? Чего?

— Что ты догадалась. Я мечтал, как рассказываю тебе об этом. Как ты вдруг понимаешь, что запеленатая тобой добыча тебя укусила, и этот укус смертелен, что никакая ты больше не паучиха, а такая же муха, как все мы тут, и никто тебя не хватится, и жизнь закончена, хоть страх и гонит мысли по извилинам, а сердце — кровь по жилам…

— Хватит, Саврасов, — сказала Купчиха, повернула голову и посмотрела на меня. — Убей меня, Саврасов.

— К…как?

— Как хочешь. На твое усмотрение.

Вот это поворот! Вот уж вираж, так вираж!

Убить ее?

Сползаю с кровати. Встаю перед Эвгленой. Наши головы — почти на одном уровне. Убить ее… Почему нет?

— Ты серьезно?

— Это твой час. Закончи свое торжество красиво, ты же художник.

— Я кузнец.

— Вот именно.

— Я не убийца, в отличие от тебя.

— Дай мне руку, Саврасов… (Я выполняю ее просьбу. ) Страшная ручища. Как я любила ее… все эти месяцы…

— Все эти месяцы ты меня медленно укорачивала. Твое чувство прекрасного дорого мне стоило.

— Эту великолепную руку я бы ни за что не тронула. (Она кладет мою пятерню себе на шею. ) Знаешь, я ведь решила остановиться и больше не менять мужей. Ты был в безопасности, ты меня полностью устраивал. Жаль, не нашла времени сказать тебе это… Ну же. Сожми пальцы.

Шея ее тонка, горяча и подвижна. В артерии отчаянно бьется пульс. Сжать пальцы — как просто… Или лучше подушкой? Чтобы никаких следов. Елена подумает — последствия шока. Психогенная асфиксия, судороги гортани…

— А видеокамера? — напоминаю. — Ведется запись.

— Система испорчена. После случая с Сергеем я психанула, стукнула по пульту.

— Да, горяча ты, матушка… Что ж, признаюсь и я тебе. Ты права с Еленой, она была моим единственным шансом. Она — ваше слабое место, девочки. Дети и невротики всегда сравнивают себя с кем-то, пусть даже не отдают себе в этом отчет. Она, естественно, всю жизнь сравнивала себя с тобой. Посеять в ней сомнения оказалось так просто, что даже неинтересно рассказывать.

— Как ты завоевал мою дикарку?

— «Елена Прекрасная, я восхищаюсь твоими нежными и в то же время очень умелыми руками»… в таком ключе. Сироп. Твоя дочь падка на лесть, как и все вы, бабы.

— Это да.

— Оставалось мне только закрепить негатив позитивом и навесить на тебя побольше обидных ярлыков… Короче, я не о том хотел сказать. Ты, Эвочка, создала в доме идеальную атмосферу унижения и постоянно подпитывала ее. Так что без твоей помощи я бы не справился. Спасибо тебе за это — как матери и как боссу.

— Много говоришь, Саврасов, — шепчет Эвглена. — Где твоя ненависть?

И правда, что со мной? Чего я жду? Завершить месть — секундное дело. Если уж справедливость — то по полной…

— Ну же! Ну!

Отчего я убираю руку с ее шеи?

Не могу.

Эвглена беззвучно плачет. Я прижимаюсь лицом к ее обнаженному плечу, я слепо ласкаю ее грудь.

Не могу! Я до сих пор люблю эту женщину.

Адский выползень, утащивший меня в бездну, — как же я тебя ненавидел, пока ты была всесильна! Теперь, когда ты стала беспомощной и жалкой, я все тебе простил.

Ненависть — это форма любви.

И вдруг оказывается, что мои глаза тоже влажны…

59.

Стрептоцид вытащил биксу из сухожарого шкафа и сказал озабоченно:

— Пробник цел. Будем заново стерилизовать или как?

— Зачем заново? — удивилась Елена.

— Инфекцию занесем.

Пробник в биксе — это пузырек с порошком серы. Если сера во время термообработки не расплавилась, значит, инструменты не стерильны и не готовы, значит, есть опасность внести в рану бактерии… Елена развеселилась.

— У нас «аккорд», коллега! Тебе Вадька рассказывал, что такое «аккорд»?

— Вадька рассказывал, — буркнул Балакирев.

— Трупу инфекция не страшна, — сказала Елена. — Ты, главное, успокойся. По первому разу непривычно, я понимаю.

— А чего непривычно? — браво расправил плечи Стрептоцид. — Нормальное потрошилово.

— Маньяк-самоучка, — пошутил Балакирев.

— Почему самоучка? Па-апрашу! Лауреат президентской стипендии!

— Трепачи, — с удовольствием констатировала Елена.

Впервые в операционной была отвязная, раскованная атмосфера. Тело Бориса Борисовича лежало на столе под лампой, полностью готовое к употреблению.

— Поехали, — сказала Елена.

Дружно сменили перчатки.

И закрутился маховик, изящно поименованный одним из участников процесса, как «потрошилово»…

* * *

…Руки членили на специальном столике, отставленном вбок от основного операционного стола.

Елена и Стрептоцид работали поочередно, давая друг другу отдых. Лишь Балакирев вкалывал без замен: раз за разом подносил контейнеры, в которые сам же и закладывал готовые фрагменты.

Контейнеры хранились в кладовке. Их пока еще хватало, мать была запаслива, однако Елена озабоченно прикидывала, что же делать, когда невероятный по объему заказ Неживого будет сдан… Разумеется, клиенты-москвичи исправно возвращали эту специфическую тару обратно, но Виктор-то Антоныч грозил отправить их не куда-нибудь — англичанам! Вряд ли оттуда вернется хоть что-то… впрочем, вопросом этим можно и нужно озаботить посредника.

— А хорошо придумано, — с восторгом сказал Стрептоцид.

Оказывается, его мысли двигались в параллельном направлении. Пока она возилась с плечевым суставом, он подробно рассматривал один из контейнеров.

— Ваша система перевозки мяса проста до гениальности, коллега… — Стрептоцид причмокнул. — С виду — кастрюлька как кастрюлька, а внутре у нее… сюрпрайз! Где делают?

— На заводе «Ленинец» в Питере. Конверсионное производство. Только их ведь совсем для другого делают, это уже мать под наши дела приспособила.

Система и впрямь была проста и эффективна. Абсолютно герметичные «кастрюльки» были предварительно обработаны охлажденным газом, затем закрыты. В таком виде они ждали своего часа сколь угодно долго.

— Не говори «мясо», — ворчливо произнесла Елена. — Говори «игрушки». Привыкай пользоваться рабочей терминологией. Специфика товара требует осторожности и такта, особенно в переговорах.

— А правда, что у твоей досточтимой мамаши погоняло «Купчиха»?

— Погоняло у блатных. У порядочных людей — ники или псевдонимы.

— «У порядочных»!.. — Балакирев раскатисто хохотнул.

— Чего ржешь?

— Кошерно сказано!

— Заявка на роман «Идиот», присланная неизвестным автором, — прокомментировал Стрептоцид.

Все улыбались. Было весело…

* * *

…Когда занялись нижними конечностями, Елена спросила:

— Кстати, а тебя почему называют Стрептоцидом?

Добровольный помощник объяснил:

— Потому что я только в первую секунду кажусь сладким. На самом деле я горький.

— А лыбишься по-доброму.

— Улыбка, моя госпожа, это чисто животное движение, изначально предназначенное устрашить врага — показать зубы, оскалиться. (Он с удовольствием продемонстрировал свои клыки. ) То есть ничего доброго в улыбке, по здравому размышлению, быть не может…

Он поправил очки испачканным в крови пальцем.

* * *

…Когда Борису Борисовичу вскрыли брюшную полость, Елена изрекла, обращаясь к его изрядно укороченному телу, лежащему на хирургическом верстаке:

— «Обрюхатил», говоришь? Хорошее слово… Я думаю, ты мне с три короба наврал, принц. Небось, не от твоего дружка, а от тебя самого та девчонка и залетела. А ты ей взял и криминальный аборт прописал… фельдшер…

Это поразительно, но Елена была права! Жаль, что никто не мог в этот момент подтвердить ее ослепительную догадку…

* * *

…Когда очищенную от лишних деталей голову укладывали в контейнер, Стрептоцид полюбопытствовал:

— Неужто и такая безделушка в дело идет?

— Да в книге одной написано, что сырой мозг на тарелке — это завтрак для чемпионов. Вечная молодость и все такое. Кое-кто поверил.

— Автор книги, разумеется, из Москвы.

— Не помню, а что?

— У нас все приличные авторы в Москве, это общеизвестно. Ты сама, кстати, не пробовала…кх-кх… сей завтрак для чемпионов? Вдруг правду написали?

— Во-первых, с меня хватит и вороньего мяса…

— Пардон муа?

— Неважно, проехали. Во-вторых, я и так номер один.

— А вот это — точно…

* * *

…Когда оставшиеся от разделанной туши субпродукты побросали в мусорный мешок, когда в коридоре вырос штабель готовых к транспортировке контейнеров, когда мужчины, с разрешения хозяйки, тяпнули по паре глотков неразбавленного спирта, Вадим Балакирев сгреб в охапку обоих компаньонов и сообщил им, блаженно заглядывая в лица:

— Понтово! Йесс?

Елена содрала с руки перчатку и провела пальцем по его забрызганной красными капельками щеке:

— Что понтово, медвежонок?

— Все понтово, что в кайф.

Он был, по обыкновению, краток, но емок…

* * *

…Когда позвонил посредник, обещанный полковником Неживым, товар был уже спущен вниз, в кабинет Эвглены Теодоровны.

Новая знать благополучно обживалась во дворце страданий.

60.

— Теперь-то ты можешь все рассказать? — говорю я Эвглене.

Она долго молчит. Наконец рожает:

— Могу.

Она уже не плачет, и совершенно зря. Если долго оплакивать себя, целеустремленно обезвоживая организм, — возможно, не пришлось бы просить супруга сыграть роль Отелло.

— О чем ты хочешь спросить, Саврасов?

— Да хотя бы куда вы деваете все то, что от нас отрезаете.

Опять молчит.

— На что пошли мои ноги? — почти кричу я. — А моя рука?!

— Ты уверен, что хочешь это знать?

— А что еще мне, по-твоему, остается хотеть? Я понять хочу! Я даже жить хочу меньше, чем понять!

— Человека продать по частям выгоднее, чем целиком… — задумчиво произносит она.

— Я надеялся, что ты еще раз мне это напомнишь.

— А что? Здравая идея… Крамской, когда услышал это, подбрасывал меня на руках от восторга.

— Крамской?

— Мой первый муж.

— Школьный учитель биологии?

— О, ты в курсе.

— Обожаю мезальянсы.

— Он молодой тогда был… всего на шесть лет меня старше. Он, кстати, и нашел первых клиентов… и бизнес на самом деле — он организовал…

— А товар? Кто нашел первый товар?

— А что — товар?

— Да просто твои якобы сгинувшие в тайге родители — удобная сказка.

— Ах, вот вы о чем с Виктором Антоновичем так долго беседовали.

— Он мне ничего не рассказал. Он как бы не имеет права вмешиваться в нашу с тобой семейную жизнь. Чрезвычайно деликатный человек.

— Да, Виктор Антонович докопался до правды. «Верноподданный князь» — так его за глаза называли. Он тогда, хоть и капитанчиком был, у первого лица в питерском ФСБ в услужении состоял… кем-то вроде нештатного денщика… Интересно, кто теперь его король?

— В чем эта ваша правда?! Ответишь ты на мой простой вопрос?

— Правда в том, что Крамской меня обманул. Мои несчастные родители ему понадобились совсем не для того, что их продавать. Он был душевнобольной, он уже тогда совсем с рельсов съехал…

Я свирепею. В глазах краснеет от ярости. Я колочу обо что-то рукой. Эвглена вдруг орет от боли; наверное, я попал, куда надо.

Из операционной выскакивает Елена, заглядывает в палату, секунду глядит на нас.

— А, семейная сцена…

И нет ее.

— Кому и зачем ты продаешь человечину?! — киплю я, с трудом контролируя себя.

— Вы прекрасны во гневе, мой рыцарь, — пытается она улыбнуться. — Ну хорошо… если ты настаиваешь…

Она мне рассказала.

Я выслушал.

Я сам этого хотел, кретин…

Злость, агрессия, — где вы? Гроздья гнева повисают сосульками на моей встопорщенной щетине. Три дня уже не бреюсь… плевать. Теперь на все плевать. Жажда истины сменилась другим сильным чувством — безразличием.

Я думал, жизнь моя поделилась на две неравных части девять месяцев назад — в момент нашей с Эвгленой встречи на том бездарном вернисаже. Оказалось, ошибался. Жизнь моя раскололась только сейчас.

— А почему не бомжей? — вяло откликаюсь я. — Брала бы отбросы. То, что и без тебя бы сдохло. Почему — мы? Зачем эта… — обвожу пространство рукой, — …эта чистота?

— Мои покупатели как раз за чистоту и платят. Это называется — санитарные гарантии. А бродяг, если б хотели, они могли бы и сами в употребление пускать.

— Да ну, не может быть. Бред же! Эвочка, все это бред.

— Скорее, фантастика, — вдруг вступает в беседу забытый всеми Долби-Дэн.

Я подползаю к его кровати.

— О чем ты, малыш?

— О сюжете. Я, признаюсь вам, фанат всего ненормального. Я смотрел много фильмов, прочитал чертову кучу книг, но то, что она тут нагородила, не укладывается ни в одну известную мне сюжетную схему. Отсюда с большой вероятностью следует, что сюжета такого не существует вовсе. Ибо искусство куда больше отражает жизнь, чем жизнь искусство. Я хочу сказать, что если чего-то нет в книгах, то этого наверняка нет и в реальной жизни.

Надежда, как обморок, едва не валит меня с ног.

— Ты считаешь, что моя жена…

— Вариант один. Она психически больна и при этом обладает мощными парапсихическими способностями. Поглотила наше с вами сознание, включила нас в свои видения, и теперь мы тщетно пытаемся выбраться. Барахтаемся, думаем, что погибаем, а на самом деле лежим себе где-нибудь — целехонькие и здоровые.

— Так. Второй вариант?

— Все то же самое, но больны, простите, вы.

Я болен?

Похоже на то. Ощущение сделанности, иллюзорности всего, что меня окружает, преследует меня с первых недель пребывания в этой тюрьме. Уходит, снова приходит…

— Правильно делаете, что не верите, — говорит Эвглена. — Если б поверили — молили бы о последней в этой жизни милости, как я вот Саврасова. Но, мальчики мои, не хочу вам лгать. Моя дочь реальна. Она реальна, мои дорогие.

— Молчали бы, — грубит музыкант. — Личный пример — лучшая форма агитации, это еще большевики знали, дезертируя с фронтов Первой мировой. Почему бы вам СВОИ части тела не скармливать боярским псам?

— Личный пример? — Эвглена страдальчески смеется. — Извольте, — она вытаскивает из-под простыни ногу и показывает культю. — Вот тебе агитация… А теперь посмотри на свои руки, студент. Внимательно посмотри. Твои чудесные длинные пальцы — за каким чертом надо было их состригать?

— Да-да, за каким! За каким, поясните!

— А за таким, глупыш, что с полгода назад знаменитая сука нашего дорогого вице-президента ощенилась. У второго лица государства — время приятных хлопот. Как не побаловать совсем еще маленьких «друзей» игрушками, продлевающими собачью жизнь и укрепляющими их здоровье?

— Маразм! — студент срывается на фальцет.

— Саврасов, ты-то чего замолчал? Для тебя ведь старалась.

— Да подождите! — музыкант не унимается. — У меня было два жутчайший дня, башня работает с большими временными задержками, но даже я понимаю, что в ваших фантазиях нет ни вкуса, ни гармонии!

— Саврасов, угомони мальчишку. Давай поговорим. Подойди ко мне, Саврасов… дай мне руку…

Я и вправду не вмешиваюсь в эту внезапную перепалку. Сделанность нарастает, распухает огромным волдырем. Где хирург, который выпустит гной? Все местные хирурги обернулись поварами, обслуживающими — не Больших Дядей, нет! — всего лишь их четвероногих любимцев…

Даже не поварами, а мясниками.

Если поверить Эвглене, то ампутанты шли на корм для собак, владельцами которых были особо важные персоны с особо толстой мошной. В сыром виде, что очень важно. Мясцо, сахарные косточки… Особый смак, особая польза, — когда жертва еще жива, вот почему нас сохраняют живыми. После «аккорда», сказала Эвглена, мясо теряет в сортности… впрочем, совсем отказаться от «аккордов» пока нет возможности…

Какой в этом смысл? Все просто: собаки, регулярно получающие подобные дозы, не болеют и живут намного дольше обычного. Эвглена давно этим занимается, ею накоплено множество наблюдений. Даже, говорит, пироплазмоз, опаснейшее заболевание, либо не берет псину, либо протекает аномально легко. Короче, результаты не оставляют места для сомнений: метод работает. Сродни тому, как сырое мясо ворона продляет жизнь человека (про эту свою блажь она мне за девять месяцев все уши прожужжала). Феномен пока не имеет точного научного объяснения, — или Эвглену не озаботились познакомить с последними изысканиями, которые, как она подозревает, вовсю проводятся. Впрочем, если секретные научные центры не входят в число ее клиентов, то либо ученые имеют собственную базу для получения «игрушек» (а в таком случае зачем тому же вице-президенту обращаться к какой-то Купчихе?!), либо ее питомник пока что уникален.

Вот так.

Мой «генетический материал» этак запросто схрумкали Жучка с Шариком. Или нет, мы же имеем дело с аристократами! Ну, значит, Лорд и Кончита. Звучные клички, богатая родословная. Медалисты, конечно… Смогу ли я теперь любить домашних животных, как раньше?

Сохраню ли я рассудок, даже если вырвусь отсюда?

— Ответим на маразм здоровым перестуком вставных челюстей! — язвит Долби-Дэн.

— А ты хотел бы, чтобы твои похотливые пальчики вшили в паховую область стройной блондинки негритянской национальности? — не отстает Эвглена. — Нет, дружок! Их обглодали и бросили!

— Да нормальные ухоженные собаки не станут есть человечину!

— Кого-то приучать нужно, голодом поморить, а кто-то сразу ест. Это не мои проблемы, у них там свои ветеринары… Ау, Саврасов! Помнишь, я тебе рассказывала, что не беру деньги вперед? Потому и не беру, что собачьё по-разному реагирует…

Не хочу ничего слышать.

Все — ненастоящее. Слова, стены, боль, — фальшивка. В ушах шумит море, пол уплывает… Как же это хорошо — просто плыть!.. Неумолчно верещит сверчок. От качки слегка поташнивает. Корабль, летящий по волнам, оглушительно хлопает парусами… На палубе стоят песиглавые орки, мои верные товарищи по кровавому походу… Их н А больший подходит ко мне и говорит: «Ты бессмертен. Ты поделился своей плотью с высшими существами. Ты отдал новым богам кусок себя, и теперь ты — полноправный член Великой Стаи…».

Кто-то меня зовет:

— Саврасов, что с тобой?

Кто-то командует:

— Вадик, там в шкафу нашатырь!

Это сон.

Молочно белый потолок, как подушка, закрывает мне лицо…