Как закалялась жесть.
Вчера вечером.
Чья-то любовь к жизни всегда оплачивается чужими смертями…61.
Человек от Виктора Антоновича явился под вечер; Елена провела его в кабинет матери, сопровождаемая угрюмыми взглядами Руслана.
— Здесь пока половина списка, — сказала Елена, показывая на штабель контейнеров. — Вторая порция — утром. Устроит?
— Пусть половина, — легко согласился посредник.
— Сразу на самолет?
— Вас это не должно волновать.
— Меня волнует качество. От него зависит оплата. А качество зависит от скорости доставки.
— Вас совершенно зря что-то волнует, кроме выполнения заказа. И, кстати, об оплате. Все расчеты после того, как груз доставят.
— Обычно мы берем деньги, только если «игрушки» понравятся… э-э… потребителям.
— Не думаю, что с этим будут проблемы. Ожидается большой спрос. «Потребителей», как вы изволили выразиться, ТАМ много больше, чем ваших «игрушек». Что вы хотите — Европа, земля господ. Страну-экспортера я по понятным причинам не называю, но…
— Виктор Антонович мне все сказал.
— Даже так?
— Есть одна проблема. Запас контейнеров у нас ограничен, а чтобы их нам сделали — нужно время, да и мороки много. Обычно мы просим клиентов возвращать пустую тару.
— Учтем. Могу я позвать своих помощников? Мне одному эту груду железа не погрузить.
— Разумеется…
Деловая встреча прошла на высшем уровне. Заказ был благополучно переправлен из кабинета в фургон, припаркованный к дому.
Косяком пошли звонки от прочих посредников. А также от отдельных клиентов, не считавших нужным скрывать свою личность под номерами списка, — вроде Алексея Алексеевича с его мальтийской болонкой. И всем, блин, подавай к утру новые порции «собачьей радости». И всем срочно. Такого наплыва заказов особняк давно не испытывал, во всяком случае не на памяти Елены. Вот только понять бы теперь, к удаче это или как?
Она договорилась с каждым: расставила очередность, как это не раз на ее глазах проделывала мать. Иначе говоря, Елена могла бы собой гордиться, если б не тревожная реакция менеджеров, — и Руслана, и Ильи, — если б не их тяжелое молчание, если б не высказанный вопрос, стоявший в их глазах…
Впрочем, не такой уж невысказанный. Верный Руслан, к примеру, дважды намекнул, что готов подняться на второй этаж и помочь. Чем помочь? Да чем угодно, лишь бы распоряжение дали. Будут ли у Эвглены Теодоровны распоряжения? — вполголоса интересовался он.
С этим надо было срочно что-то делать.
Елена знала — что.
* * *
Она прошлась по этажу, проверяя, все ли спокойно.
Балакирев мыл в операционной пол. Не потому, что от кровавых потеков пачкалась обувь, и даже не потому, что была вероятность поскользнуться. Елена попросила — он и делал. Без вопросов… Она послала ему воздушный поцелуй; он отсалютовал ей шваброй.
Стрептоцид отдыхал: поставил стул возле кровати безрукого музыканта и общался в свое удовольствие, с неподдельной любовию взирая на собеседника. Плотоядная улыбочка не сходила с его уст. Елена прислушалась.
— …У Эйнштейна спросили: когда по его мнению человечество избавится от антисемитизма. Он ответил: никогда. Спросили у Абрамовича: когда хозяева жизни полюбят Россию? Он ответил: никогда. Потом спросили у меня: когда вы сделаете обрезание? Я ответил: что за пошлые вопросы! И меня поняли. Правильно: ни-ког-да…
— Вы антисемит?
— Разумеется. Я ненавижу палестинцев. А вы еврей, Данила?
— Я пока только учусь, но обрезание (Долби-Дэн показал забинтованные руки ) позволяет творить настоящие чудеса.
— А вот я — еврей. В российских условиях антисемитизм совсем не такой, как везде, особенно, если он с государственным, а не бытовым душком. В евреи у нас записывают не столько евреев, сколько тех, кто имеет собственное мнение. Короче, кто еврей, у нас решают не этнографы, а идеологи. Так что лучше быть евреем, чем никем.
— Гениально. Это стихи. Когда я стану антисемитом, я напишу на них вокальную еврейскую дойну.
— Как говорил один импотент: «Желание-то у меня есть»…
Саврасов в текущих событиях не участвовал. Он спал — настолько крепко, что не разбудить. Как бросили его на кровать, так и валялся. Впрочем, разбудить его при желании было можно, только кому это надо? Когда уродец неожиданно свалился в обморок, Стрептоцид поначалу предлагал то, предлагал се (отличник рафинированный!), желая привести человека в чувство. Повозились чуток, а потом Елена махнула рукой. Тем более, со Старым такое уже случалось. Его обмороки обычно сами собой переходили в глубокий и здоровый сон. Вероятно, это было что-то психогенное. Или, может, органика. Да мало ли что… в общем, фиг с ним.
Сергей Лю тоже присутствовал лишь формально. Вроде здесь, но уже где-то там. Он пока что был жив: дышал, моргал. Смотреть на него — беспомощного, с вырванным ядовитым жалом, — одно удовольствие.
Наконец — мать…
Мать лежала тихо — как дохлая. С открытыми глазами, в которых не было жизни.
— Привет, — сказала ей дочь. — Поговорим?
Оскорбительно долгая пауза.
— Зачем?
— Определим наши отношения.
— Зачем?
Затем, чтобы ты поняла свое место, подумала Елена. Короткий, невидимый импульс ненависти заставил ее сердце на миг сбиться с ритма. Вслух она примирительно сказала:
— Ну, мы же не чужие люди.
— Странно, что ты об этом вспомнила… Аленькая.
— Меня зовут Эвглена. Эвглена Вторая. Кстати, ты сама меня так назвала… мама.
— А кто Первая, помнишь?
Елена (вернее сказать — Эвглена Вторая) окинула долгим взглядом тело на койке, с трудом сдержав смешок. Любовь к матери? Душевная близость? Нет, это из другого мира. Возможно, что-то когда-то и было… в прошлой жизни. В той жизни, в которой послушную девочку лепили, как пластилин.
— Предлагаю вариант, — сухо произнесла дочь. — Сейчас ты позвонишь Руслану…
— Уверена?
— …позвонишь и скажешь, что очень устала и ложишься спать. Попросишь, чтобы до завтра не беспокоили. Мы перевезем тебя в будуар. Завтра ты примешь Руслана в постели. Якобы заболела.
— А дальше?
— Болеть будешь долго — для всех. Там посмотрим. Например, уедешь на лечение, куда-нибудь в Германию.
— А на самом деле? Зарежешь родную мать?
— Я — не ты, — сказала Елена ровным голосом. — Своей матери тебе было мало, да? Дочь тоже примеривалась… на «аккорд»… думаешь, я ничего не видела?
— Что, что ты видела?! — в отчаянии вскричала Эвглена Теодоровна. — Кому ты поверила?
— Жить ты будешь здесь, передав мне все дела. За примерное поведение разрешу передвигаться по этажу. Тоже мне, «первая»…
Я не пластилин! — сказала себе Елена, совершенно счастливая.
Не кукла на ниточках!!!
— А что с другим охранником, с Илюшей?
— Его уволить. Завтра с утра. И взять кого-то, кто тебя живьем никогда не видел.
— Ты полагаешь, что все продумала…
— У меня есть хорошие советчики. Вот этот человек, например, гений, — Елена показала на Стрептоцида.
Тот привстал и поклонился.
— Давайте сюда телефон, гении, — сдалась мать.
Через пару минут проблема с менеджерами была снята. Временно, конечно, однако и это — победа.
— Теперь — Пагоде, — приказала дочь.
— Что — Пагоде?
— Звони. Ты тяжело больна. Болезнь придумай себе сама. Не то что делать, говорить почти не можешь. Поэтому весь наш семейный бизнес, пока не поправишься, перекладываешь на плечи дочери. Представишь меня и передашь трубку.
— Подожди…
— Что-то неясно?
— Разговор наверняка подслушают.
— Кто?
— Не понимаешь, кто?! Неживой Виктор Антонович! И те, кто за ним стоит.
— Если боишься, диктуй номер, я сама позвоню.
— Номер Пагоды найдешь в справочнике. Выход через секретаря.
Елена склонилась над кроватью — и вбила в ненавистное, потерявшее всякое очарование лицо:
— Домашний, а не служебный! А также мобильный!
— Это все?
— Еще продиктуешь список всех посредников и клиентов — с контактными телефонами. ВЕСЬ СПИСОК. Он у тебя в голове, я знаю.
— Да, никаких записей, к счастью, я не вела.
— Ну?
— Забавно. То же требовал от меня и Виктор Антонович.
— Если б не Виктор Антонович, сидели бы мы сейчас в дерьме, с разлагающимся материалом и без заказов.
— Значит, ты с ним сговорилась…
Елена сжала кулаки.
— Я. Ни с кем. Не сговаривалась.
— Я вот что скажу тебе, малыш… Не получишь ты из этого банкомата свою стопку евро, потому что обозналась. Это не банкомат, а очередной однорукий бандит с неоновой надписью «Облом» и с мордой Виктора Антоновича в окошке джек-пота. Тебя используют и уничтожат.
— Ты что, отказываешься?
— Будь уверена.
— Дура. Вот дура!
— А ты отрежь мне вторую ногу, отрежь руку, может, поумнею.
Дочь приблизила к матери белое от гнева лицо:
— Я ведь не просто отрежу. Я приведу с улицы бродячую собаку и на твоих глазах скормлю ей ампутанты.
Эвглена Теодоровна содрогнулась.
— Думаешь, если у меня фобия на собак…
— Представь: голодная, шелудивая псина, которая не станет играть с такими деликатесами, не станет валять их по полу. И знаешь что? Мне, пожалуй, ничего отрезать не придется, я просто суну твою руку ей в пасть.
— Нет… — вымучила мать.
— Что — нет?
— Не приведешь. Все испортишь. Руслан никаким объяснениям не поверит.
Елена медленно распрямилась.
И вдруг… засмеялась.
— Хорошо держишься, — признала она. — Как президент на острове Фаллос.
— Чего-чего?
Однако дочь уже отвернулась…
— Эй, отвлекись, — позвала она Стрептоцида. — Помнишь, о чем мы договаривались?
Тот с готовностью встал.
— А как же! Развязывать узлы на змеиных языках — мой конек.
— Пора за дело, гений…
62.
Лишь после того, как молодые люди вывозят Эвглену из палаты, я позволяю себе ожить.
Я давно очухался и опомнился, просто раньше не было причин напоминать палачам о своем существовании. Я полностью взял себя в руки.
А после того, что мне тут открылось, желание жить стало как никогда острым.
Во рту — мерзостный вкус железа. Ничего, пройдет…
Тихо сползаю с кровати, перемещаюсь к выходу.
— На разведку, — азартно шепчет Долби-Дэн.
Я люблю тебя, парень. Я сделаю все, чтобы нас с тобой не пустили на собачьи котлеты.
В коридоре достаю заветный приборчик, ставший уже привычным. Проверяю состояние аккумуляторов. Эта проблема всерьез меня беспокоит — аккумуляторы в обычных мобильниках вечно предают в самый неподходящий момент… Порядок. Заряд по сравнению со вчерашним уменьшился на десять процентов — всего-то. Техника будущего. Я втыкаю в уши наушнички — и…
63.
— …Меня уже как-то называли гением, — вещал Стрептоцид. — Одна леди, отношения с которой вас, дети мои, не касаются. Услышав впервые это слово, я поначалу вытянулся по стойке «смирно», пробив головой потолок. Верхний сосед спросил меня: «Ты кто?», и я честно ответил: «Гений». Он дико захохотал и сказал: «Говно ты, а не гений!». Соседом был Даниил Хармс, и тогда я все понял. «Паркет тебе Эвглена Вторая чинить будет», — натужно пошутил я и упал обратно, думая, кто ж мне-то починит мою пробитую крышу…
Он кривлялся, пижон, однако, шприцы готовил собранно и быстро.
Балакирев с Еленой тщательно связывали Эвглену Теодоровну, выполняя строгое указание Стрептоцида.
— Я раньше, когда смотрела боевики, никак не могла понять, как это они тиопентал натрия используют в допросах? — призналась Елена.
— Он же пентотал, как его называют на Западе, — покивал вампирчик.
— Я и говорю. Обычное снотворное, даже в список «А» не входит. Что за побочный эффект, думаю? А оно, оказывается, вон как просто…
— Кто ж тебе расскажет технологию «сыворотки правды»… Ну что, обездвижили клиента?
Клиента обездвижили.
Стрептоцид поставил поднос поближе к столу, взял б О льший из шприцев, пустил вверх струйку. Эвглена Теодоровна молча следила за всеми этими манипуляциями. Глаза у нее были в пол-лица.
— Это пока кофеин, — улыбнулся ей Стрептоцид.
Инъекцию он сделал в высшей степени профессионально, медленно выпустив все десять кубиков. Максимально допустимая доза.
— Теперь чуть подождем.
Технология и впрямь была очень проста. Сначала вводится кофеин, и только потом — тиопентал натрия. Можно и одновременно, но лучше через паузу. Кофеин возбуждает двигательный центр, а тиопентал натрия, наоборот, его подавляет. В результате получаем конфликт, вследствие которого растормаживается речевой центр, — вместо двигательного. Речь в таком состоянии не контролируется. Вот почему так важно связать допрашиваемого, иначе весь эффект уйдет в бесплодные корчи.
Минут через пять настала очередь второго шприца. Стрептоцид ввел Эвглене Теодоровне раствор — совсем уж медленно и осторожно.
— И снова ждем, — сказал он.
Ждали недолго, от силы пять минут. Эвглену Теодоровну прошиб пот; женщина раскраснелась, с хрустом сжала кулаки. Задышала часто и неритмично…
— Это, дети, называется парадоксальным дыханием, — сказал Стрептоцид голосом лектора.
— И что?
— Спрашивай скорее, что! Самое время!
— Включай диктофон, — скомандовала Елена Балакиреву.
Запись пошла…
* * *
…Дочь задавала вопросы, стараясь быть предельно конкретной и четкой в формулировках. И все равно мать постоянно сбивалась на словесный понос, который приходилось останавливать. Список клиентов с именами и кодовыми номерами, институт посредников, отношения с «крышей» в лице руководства Исполкома Думы, способы телефонной связи… Через восемь минут Елена знала все и даже больше. Через двенадцать минут непосредственное действие препарата ослабло, и откровенный разговор сам собою заглох.
— Что с ней теперь? — спросила Елена.
— Возбуждение продлится час-полтора. Потом она, вероятнее всего, заснет. На, введи ей седуксен, облегчи страдания родственнице.
Стрептоцид протянул третий и последний из шприцев.
— А я пойду отолью, — он быстрым шагом вышел из операционной…
И тут же вернулся.
— Там этот… циркач ваш, — сказал он растерянно.
— Какой циркач?
— Ну, отчим твой. С мобильником.
— Где?
— Да в коридоре. Откуда у него мобильник?
Балакирев, яростно зарычав, выпрыгнул в коридор…
64.
— Ты чего тут? — спрашивает.
— Гуляю, — говорю.
— А труба откуда?
— Какая труба?
— Дебила не вкручивай! Кому звонил?
Выскакивают остальные двое. Вот не пофартило! Рано я раскрылся, не готов я — против троих сразу…
Обращаюсь к Елене:
— Зря ты так с матерью, как к ней ни относись. Серьезно. Применять психофармакологию в интересах следствия — это не просто перебор… — я говорю, а сам пячусь, отползаю обратно в палату. — …Это значит развалить остатки Порядка, на котором держался ваш дом. Порядка с большой буквы. Явная ошибка. Стратегическая ошибка… — главное, не молчать, связывать их словами…
— Хорош гнать. Трубу давай, — Балакирев делает шаг вслед за мной.
Всё!
Мирное время кончилось.
— Да пожалуйста.
Швыряю телефон ему в лицо. Удачно попадаю, торцом в нос. Бросок у меня — что надо; не телефон это, а настоящий снаряд. Парень отшатывается и вопит, хватаясь руками за поврежденное место.
— Вадька! — бросается к нему Елена. — С тобой все в порядке?
К нему — не ко мне. Я уже развернулся и — на четвереньках, на трех обрубках и на одной целой конечности, — скачу галопом в сторону подсобки. Балакирев сзади исступленно топчет мобильник. Из носа его течет кровь. За мной не спешат гнаться, потому как — куда я от них денусь?
— Там сим-карты нет! — кричу. — Проверьте!
Шибздик, которого они зовут Стрептоцидом, вынимает из-под ноги Балакирева обломки и рассматривает их. SIM-карты в телефоне и вправду нет, все без обмана. Елена промокает носовым платком кровь с лица пострадавшего.
— Ну, гнида… — произносит тот глухо.
Это явно мне. Да только поздно яриться, молодой человек, — я уже заполз в подсобку. Швабра тети Томы — вот она. Просовываю палку в дверную ручку. Ручка здесь правильная — скоба; это я давно приметил, зарубку в памяти поставил.
Они ломанулись в дверь. Ха-ха!
— Саврасов, — зовет Елена. — Не глупите.
Я глуплю? Нет, девочка. Ты просто не знаешь, кто такой Саврасов, ты представить себе не можешь, что это за зверь, если загнать его в угол… или, вот, в каморку. Я разматываю «струну». Зажимаю в кулаке чугунную статуэтку. Убийственная тяжесть… Они начали войну? Они получат войну.
Кто-то лупит в дверь ногой: наверное, их бешеный Вадик. Ничего, я успею…
— Подожди, — слышу голос Елены. — Да подожди ты! Вы, оба, спокойно! Он сам себя запер, не видите, что ли? Я схожу вниз и принесу топорик.
Удары прекращаются.
— Топорик? — радуется Вадик. — Годится! Слышь, ты, червяк? Нашинкую тебя без всякой хирургии!
А ты кровожаден, малыш. Тем проще, тем проще…
Мой обостренный слух улавливает характерный щелчок: сработал замок на двери второго этажа. Елена, уже издалека, просит:
— Не закрывайте, я быстро…
ПУТЬ НА ЛЕСТНИЦУ ОТКРЫТ!
Это шанс.
Я выдергиваю швабру из скобы и толкаю дверь. Снаружи — чья-то фигура. Не теряя темпа, колю рукояткой швабры — как копьем. Тварь по имени Стрептоцид, ухнув от боли, корчится и валится, путаясь в ногах у Балакирева. Тот ревет, как медведь, и я от души засаживаю ему в лоб одноногим солдатиком на конце струны. Удар без размаха, но все равно это нокдаун: враг натыкается спиной на стену и стоит так, покачиваясь. Я выползаю из подсобки, торопясь к выходу, — ох, как же я тороплюсь! — однако путь снова несвободен. Балакирев быстро возвращается в строй: перегораживает дверной проем, — ноги широко расставлены, длинные грабли растопырены, морда искажена. Лоб рассечен. Он сдирает с себя куртку, оставаясь в черной майке. Широченные плечи бугрятся мышцами. Красавец! Даже жалко уродовать такого. Он быстро обматывает левое предплечье снятой курткой, хитрец…
Раскрутив над головой «восьмерку», я стою в центре, контролируя все пространство комнаты. «Восьмерка» — основное движение, легко переводится в удар. Жаль, перехватывать «струну» из руки в руку я не могу, иначе положил бы их всех — в момент! И тех, кто здесь, и тех, кто внизу, — всех… Так и стоим друг против друга. Он боится приблизиться, я не спешу атаковать. Одна неточность, и он блокирует мое оружие; его защищенная курткой рука — правильный ответ на угрозу.
Пат.
Стрептоцид, спрятав в карман стильные узкие очки, уползает под кровать. Отлично, этот не боец.
С лестницы суется Елена:
— Что тут у вас?!
Похоже, она не успела сбегать за топором, что тоже хорошо.
— Стой, не входи, — дергает Балакирев головой, на миг оборачиваясь.
Этого мига мне хватает, чтобы ударить. Бью с закруткой — и рву на себя. Гитарная струна захлестывает его руку — правую, голую, — он рефлекторно отдергивается, и совершенно зря. Струна у меня с оплеткой — в таких ситуациях действует, как пила. Кожа мгновенно содрана. Хлещет кровь… На возвратном движении статуэтка застревает, цепляется… блин! Была бы гирька — соскользнула бы, гирьки гладкие, в отличие от статуэток… Оружие становится бесполезным. Я на миг обмираю.
Балакирев помогает мне: ему больно, он в шоке, а эта штука впивается все глубже и глубже. Убрать, убрать ее!!!
Он сам распутывает «струну», сбрасывает ее с руки.
Блестяще!
Я раскручиваю уже не «восьмерку», а большой круг. Враг изумленно смотрит на свою изуродованную конечность, нежно прижимает к себе — и вдруг бредет куда-то вдоль стены, качаясь, как «ванька-встанька»…
Вбегает Елена:
— Вадька! Вадичка!
Без топора.
— Отойди, — спокойно говорю я ей.
Обезумело глянув на меня, она бежит к Балакиреву.
— Подожди! Зажгутовать надо!
Наконец-то путь по-настоящему свободен…
Выхожу на лестницу.
Сколько же месяцев я здесь не был? Или не месяцев, а веков?
— Эй, друг! — зовет Долби-Дэн.
Смотрю назад. Музыкант приподымает голову.
— Я буду терпеливо ждать вас. И держать за вас палец. Что это значит, я не знаю, да и держать мне нечего, но такое выражение бытует среди россиян.
Он машет мне обоими своими обрубками.
Вперед!
65.
— Что-то они там разыгрались, детки, — сказал Руслан Илье. — Пойди, посмотри.
Илья поморщился, но собачиться не стал. Татарин в последнее время командира из себя лепит: решил, видно, что хозяйка на него «запала». Кретин! Не понимает, что в этом милом девичнике фаворитов нет и быть не может, а есть только верные рабы. Так что, когда ситуация утрясется, мы еще посмотрим, на ком остановится хозяйский глаз. И кто здесь в конце концов будет старшим по званию…
Он вышел из прихожей, пересек холл, — и встал столбом.
Лестничную площадочку между первым и вторым этажами преодолевало странное существо, каких менеджер в жизни не видел. (Просто потому, что ему не довелось бывать во фронтовых госпиталях.).
— Вы кто? — спросил Илья.
— Скрипач, — ответило существо звучным баритоном.
Сверху через перила свесилась Ленка, хозяйская дочь, и закричала не своим голосом:
— Задержи его!
Илья промедлил, не понимая, что от него требуется. Полуреальный карлик, между тем, заторопился — и на первой же ступеньке то ли потерял равновесие, то ли нарочно повалился: безногое тело, удивительным образом сгруппировавшись, покатилось вниз. Убьется! — похолодело в груди у менеджера. Он рефлекторно шагнул к лестнице, чтобы поймать калеку, — и нарвался на подсечку, выполненную суковатой, непропорционально большой рукой.
Илья грохнулся на паркет.
Встали соперники одновременно. Ленка где-то наверху надрывалась:
— Не дай ему уйти!
«…Если он уйдет, это навсегда, так что просто не дай ему уйти ».
Смешно…
— Клади его!
Как такого класть? Даже стыдно как-то. Не пушку же доставать?
— Пропусти, — властно сказал незнакомец, назвавшийся Скрипачом. Он раскручивал в руке грузик на проволоке. Проволока со свистом рассекала воздух. Ясно было, что обращаться с этой штукой он умеет: так просто не подойдешь, не возьмешь… да и рука у него была более чем примечательна — поистине огромна. Промышленный манипулятор.
Бить кулаком? Несподручно, слишком велика разница в росте. Илья ударил ногой сбоку: метил в корпус, со стороны, где у калеки вместо руки культя. Однако, вот неожиданность, тот был готов — в один миг захлестнул опорную ногу бьющего. Кик, хоть и достиг цели, потерял силу и точность. Опять упали оба. Илья — с воплем. Похоже, ахилл поврежден. Карлик не отлетел к камину, как ожидалось, — проволока не дала; он словно бы прилепился к поверженному бойцу, так и не выпустив свое оружие. Быстро и ловко залез он на матерящегося менеджера, схватил его рукой промеж ног — и…
И все.
Илья вытаращил глаза. Открыл рот, словно хотел что-то сказать… затем попытался махнуть кулаком… и тогда жуткий карл сжал пальцы по-настоящему.
Закричать Илья не смог.
Ослепительная вспышка боли, родившись в промежности, выплеснулась за пределы Галактики. Большой Взрыв…
Человек мгновенно вспотел.
Гидравлический пресс — и тот был бы милосерднее.
— Если ты ниже соперника — это твое преимущество, — пошутил калека, не выпуская хватки.
Странные, пугающие ощущения распространялись из области паха, лишая воли и разума. Боль сжалась до размера теннисного мяча, но при чем здесь, вообще, боль? Мошонка раздавлена, потерянно думал Илья. Все раздавлено… гад… убить мало…
— Когда сможешь встать, уходи, — сказал ему монстр. И молодой человек послушно закивал, с ужасом глядя на сидящее на нем существо: уйду, уйду…
— Что за шум, а драки нет? — с наигранной веселостью возгласил Руслан, являясь из прихожей.
Некоторое время он оценивал ситуацию, меняясь в лице. Муж Эвглены Теодоровны, это убогое ничтожество, слез с тела Ильи и пополз ему навстречу. Руслан уже видел это существо. Хозяйка не знала, что любопытный менеджер однажды (в ее отсутствие) нашел повод побывать на Втором этаже; она вообще не подозревала о степени осведомленности своего сотрудника… впрочем, опустим это.
На лестнице застыла Ленка, словно боясь спускаться дальше. Когда убогий был уже метрах в трех, менеджер спохватился:
— Эй, стоять!
А потом полез за пистолетом.
66.
Он дает мне секунду. И право на одну-единственную попытку.
Тремя энергичными махами разгоняю «струну» до максимальной скорости и только тогда бью. В полную силу, на уничтожение, — иначе бесполезно. Против пистолета — какой гуманизм?
Попадаю!
Хлыстовый удар в лоб — мой коронный. Пробивает лобную кость, если вложить душу. Скорость грузика на конце «струны» сумасшедшая, так что одного раза достаточно… Характерный хруст — награда за точность. Голова горе-вояки словно подпрыгивает, а сам он валится, оседает на пороге выхода из холла. Увы, он успел снять свой шпалер с предохранителя, даже дослать патрон успел, и теперь его палец непроизвольно жмет на спуск… БАЦ! БАЦ! БАЦ!.. Пули пролетают надо мной — в опасной близости.
Он в меня стрелял!
В меня!
За что?
Два прыжка, и я рядом. Эта скотина еще жива — вот так подарок! Если до сих пор я вольно или невольно щадил палачей, делая скидку на их молодость, то сейчас… сейчас… как же я вас ненавижу…
Темное бешенство отключает разум.
* * *
…Последнее, что вспомнил Руслан, прежде чем мир заволокло красным, были почему-то слова Эвглены Теодоровны, прозвучавшие давеча в машине. Нам с тобой рано еще на тот свет, сказала ему хозяйка, прося не отвлекаться от дороги.
Рано, подумал он. Рано. Рано…
* * *
…Кладу руку ему на шею. Гортань мелко трепыхается, острый кадык упирается в ладонь. Сжимаю пальцы — большой с указательным. Ногти рвут кожу, мелкие хрящи, сосуды. Когда пальцы соединяются, я вырываю это дело на хрен. В кулаке — кровавая мякоть…
И только тогда я прихожу в себя.
Гнев сменяется отвращением. Что я натворил? Боже, что я натворил… Меня трясет.
Тело врага агонизирует.
Ты стреляешь в инвалидов, герой? — думаю я. Знай, что инвалидам есть чем ответить.
Для рефлексий — не время и не место. Вытираю руку о его пиджачок. Подбираю «струну», эту лучшую из своих подруг; подбираю также пистолет (стандартный «ИЖ-71»), затем, со стволом наизготовку, вползаю в прихожую.
Ну, есть тут кто еще?
Никого. Выход из дома сияет, как дверь в рай: это на улице горят фонари. Сзади кто-то топает, шумно бежит по холлу; нет, не успеете, малыши, не остановите меня… Оборачиваюсь.
Балакирев! Правая рука изувечена, а в левой — стальная кастрюля, которую они называют контейнером… И что-то происходит. Что-то с грохотом взрывается — вспыхивает ярче тысячи солнц…
Ага!
Это просто я успеваю выстрелить.
Я успеваю.
Успеваю…
Мерзкая тварь, так похожая на человека, валится передо мной на колени, держась за живот, но я не смотрю, не смакую это зрелище, я уже развернулся, я отбросил ненужный более пистолет и взялся за дверную ручку.
Дергаю стеклянную дверь на себя…
* * *
Реальность расфокусирована. Вечерняя Москва плывет, уходит из-под ног. Единственное, за что цепляется мой взгляд — большой черный автомобиль, припаркованный к особняку.
Еще одно препятствие? Последний редут, который нужно взять?
Передняя дверца машины раскрывается, едва я появляюсь на крыльце. Из салона высовывается… Неживой Виктор Антонович. Широко улыбается и приглашающе машет мне: сюда давай, приятель, без церемоний!
Подает руку, чтобы я мог забраться на сиденье… Неужели ждал? Неужели предвидел, что именно сегодня и именно сейчас я вырвусь на волю?
Неважно.
Я — внутри. Неживой располагается на месте водителя — а на заднем сиденье… Я обмираю. Думал, ничто меня уже не сможет потрясти или, тем паче, удивить… Сзади, в полумраке, сидит мой брат.
Неживой кивает на него и заговорщически подмигивает: да-да, мол, это он — собственной персоной.
Как?! Какими силами моего боцмана принесло сюда аж из Роттердама?!
— Самолетом, — объясняет Неживой. — Я послал ему на сухогруз радиограмму. О том, что ты нашелся.
Брат смотрит на меня и плачет, не скрываясь. Я — тоже. Оба плачем и молчим. О чем тут говорить — вдобавок, при посторонних?
— Я ему все рассказал, — добавляет Виктор Антонович.
— Все? — спрашиваю я.
— Все.
— И про то, что меня пустили на корм для собак?
— Абсолютно точно.
— Не могу поверить, что это правда.
Неживой усмехается.
— А ты думал, происходит что-то запредельное? Дикие ритуалы, жертвоприношения, тайные капища? Коптящие факелы и багрово-красные лица? Это — кино. В жизни все проще. Самое ужасное, что есть в мире, оно очень буднично и обыденно, и совсем не так красиво, как вам бы, людям, хотелось. И творится оно при солнечном свете. Любой желающий может посмотреть и поучаствовать.
— А смысл? — не сдаюсь я. — В чем смысл?
— Ты как дитя, Саврасов. Твой брат, например, сразу понял… Что отличает боссов от простых смертных?
— Каких конкретно боссов? От политики, от бизнеса?
— Боссов — как существ. Как подвид.
— Ну… Любовь к деньгам, жажда власти…
— Сверхразвитое жизнелюбие. Все остальное — производные. Они любят свою жизнь. Они хотят ее длить и длить, а также захватывать в свою долгую жизнь тех, без кого им скучно. Не друзей и не возлюбленных, которых у них нет и быть не может. «Друзей». В кавычках. Тех, кто создает им иллюзию близости и душевного тепла. И эта их любовь — любовь к жизни, — поистине ужасна.
— Друзья в кавычках, любовь в кавычках… — Я то ли смеюсь, то ли все еще плачу. — Куски людей, господин полковник, свеженарезанные такие кусочки, они тут не в кавычки заключают, а во вполне практичные кастрюли!
— Дело не в том, господин Саврасов, что некоторые граждане помимо своей воли оказались звеном совершенно новой пищевой цепочки. Это, в конце концов, частность. Просто чья-то любовь к жизни всегда оплачивается чужими смертями. Всегда. «Великий Закон Равновесия», — назвал бы это обстоятельство какой-нибудь модный беллетрист, провозгласивший относительность добра и зла и выжимающий из этого немудреного тезиса хорошие «бабки»…
Странно как-то Неживой разговаривает. Недобрые ухмылки — его, а слова — будто золотом в воздухе пропечатаны. Хотя, за две предыдущие наши встречи он не показал себя таким уж оратором… Имеет ли это значение? Никакого!
— Тоже мне, великий закон, — ворчу я. — Можно сказать и короче — свинство.
— Пусть свинство. Главное, что великое… Знаете что, господа? Беседовать с вами очень мило, да и вам друг с другом о многом нужно поговорить, но не пора ли отсюда двигать?
Он трогает машину с места…
67.
Дальнейшее — как в сказке.
Неживой перевозит нас в Питер — в загородный дом, приобретенный на сбережения брата. Там меня ждет женщина, специально нанятая ухаживать за мной. Надежная, сговорчивая женщина, подобранная лично Виктором Антоновичем, в чьи обязанности входит держать язык за зубами и выполнять любые мои желания, — в рамках разумного, конечно.
За что мне такая честь? Зачем полковнику Неживому возиться со мной? Ответ прост: ему нужен живой свидетель, позволяющий держать обеих Эвглен под контролем, — чтобы они не зарывались. Впрочем, после «дворцового переворота» (делится с нами полковник новостями) ситуация радикально поменялась. Девчонка производит впечатление очень разумной особы, даже более разумной, чем ее мать… однако свидетель все равно не помешает.
Если и есть на свете счастье — вот оно. Мы живем с братом вместе, в собственном доме. Я сделал себе протезы — две ноги плюс вторая рука! Протезы — лучшие, какие есть в мире: пальцы и суставы двигаются. Я могу ходить. И я хожу — с тростью в единственной нормальной руке.
Но главное: мы с братом организовали дело… Нет, не так — Дело. Бизнес. Брат приводит женщин, а я их режу. Контейнеры, заполненные «игрушками», расходятся в Питере «на ура». Режем мы женщин и только женщин. Ничего личного, но делаю я это собственноручно.
А рука моя тверда. Ни пальцы, ни совесть не дрожат. Жизнь отныне крепко схвачена — никто не в силах отнять у меня законную добычу…
* * *
— …Не выпускает, огрызок чертов! — раздается чей-то голос. — Блин… спазм какой-то…
И это последнее, что я слышу, прежде чем радужные картинки затягивает черная бархатная штора.
68.
— Спазм какой-то, — произнесла Елена. — Ладно, оставим, как есть.
— Отпилить корягу, с-суке, — с ненавистью предложил Вадим. — По самую шею.
Они пытались изъять у Саврасова ту дрянь, которая была намотана ему на руку поверх рукава, но так и не смогли разжать его жуткие пальцы. Причем, вдвоем разжимали! Пистолет-то уродец выпустил сам, когда получил контейнером по темечку, — и тут же сжал кисть в кулак. Рефлексы, черт их дери.
Ну и оружие у него! К одному концу гитарной струны привязана статуэтка, к другому — чайная ложка вместо рукоятки… как же нелепо оно все выглядит теперь! И как страшно было видеть это в действии…
— Чуть не шмальнул, — добавил Балакирев. — Я еле успел. Так. Несу пилу?
— Некогда, медвежонок, — сказала Елена. — Работы наверху — на всю ночь. А нам еще твоей раной заниматься.
«Медвежонок», скривившись, посмотрел на свою переднюю конечность, наскоро перебинтованную.
— Не кошерно, — согласился он.
— И кровища в зале… в паркет впитается…
— Ковры постелить.
— Все равно убирать надо… Слушай, Вадька. Я знаю, у тебя есть своя бригада.
— Какая бригада?
— Друзья. Не один же Стрептоцид?
— Гонишь байду, ласточка.
— Сам ты байда… Зови. Прямо сейчас.
— Кого?
— Кому полностью доверяешь, батхед. Двоих-троих.
— Зачем?
— Заменить Руслана с Ильей, зачем!
— О’кей, о’кей, понял…
Выглянули в холл.
Илья уже прекратил выть. Расстегнув брюки и спустив трусы, он с ужасом разглядывал свое мужское хозяйство. Встать не мог: лопнуло ахиллово сухожилие.
— Эй, гений! — позвала Елена Стрептоцида (тот как раз спускался по лестнице). — Помоги человеку!
— Уже, уже, — откликнулся вампирчик и движением фокусника вынул из-за спины шприц.
— Что это? — забеспокоился Илья.
— Спокойно, мужчина, просто обезболивающее.
Сделали укол.
— Что это? — повторил менеджер через минуту — вяло, заторможено. Голос его не слушался.
— Это как уснешь, — радостно сказал Стрептоцид.
— Песок с подогревом… — пробормотал Илья. — Покрышки подложи… Стой, не закапывай… — он отключился.
— Мы рождены кошмары сделать былью, — прокомментировал Стрептоцид.
— Хватит болтать. Падаль — наверх, — Елена показала на труп Руслана.
— В потрошильню?
— Да, сразу на стол.
— Разумно. Все на продажу.
— Потом оттащим Илью в Борькину комнату. Я покажу.
— А с твоим отчимом?
— Этого? На Нулевой этаж.
— Куда?
— В подвал! Пусть он там развлечется.
— Кто развлечется, отчим? — не понял Балакирев.
Елена засмеялась:
— Ну что ты! Есть там один, которому скучно… хотя, этому огрызку тоже, наверное, интересно будет. Перед тем, как сдохнет.
— Так. А что с кистенем? — Балакирев подергал «струну». — Пальцы я могу откусить, это быстро. Кусачками.
— Это не быстро, — возразила Елена. — Оставь, в подвале ему ничего не поможет.
Молодые люди в четыре руки подняли Саврасова с пола.
— Смотри под ноги, отличник, — сказал Балакирев, осторожно переступая через Руслана. — Скользко. Куда нести, ласточка?
Стойкий чугунный солдатик громко волочился по полу — вслед за своим одноруким генералом.
Веселая ночь только начиналась.