Путь домой Отрезок–2.

Сколько в Москве педофилов, мама родная, сколько же их, грязных свиней…

Ужинали.

Дружная компания разместилась, как принято, в гостиной за столом. «Дружная», — это скорбная ирония, конечно. Среди волков в ходу не столько дружба, сколько корпоративные интересы: сообща догнать и сожрать. Саврасов однажды, когда Елена в приступе раздражения сравнила их всех с волками, то есть с безжалостными хищниками, возразил: дескать, слово «волк» — от «воля», и лично ему приятно ощущать себя вольным от природы существом… Демагог.

Елена его ненавидела.

Теперь-то она ясно понимала, как их с матерью «обули». Туман рассеялся, осталась горечь унижения. Как, какой силой этот урод запихал в ее голову ту дрянь, до которой она сама бы никогда не додумалась, за какие ниточки дергал, заставляя ее совершать непоправимое? Колдовство… За мать было обидно — до скрежета зубовного. Однако приходилось терпеть, стиснув зубы.

Елена — не хозяйка здесь. Впрочем, от этого, как ни странно, было легче.

Урод теперь был хозяином.

А над его подколкой про «вольных волков», помнится, похихикал сам Виктор Антонович, так что проглотим и забудем…

Чаевничали по-семейному: Елена с Вадимом да Саврасов с Неживым. Гостиная давным-давно была приведена в порядок, никаких вам следов былых боев. Виктор Антонович был нечастым гостем: захаживал раза два в неделю — как, например, сейчас. Ни Ширяя, ни Илью за один стол с ним, само собой, не позвали. В середине комнаты разлегся на ковре Да Винчи, весело поглядывая на людей. Да Винчи, или попросту Винч, был кобельком породы чау-чау, больше похожий на львенка или медвежонка, чем на собаку.

Мужчины общались, не обращая на молодежь внимания. Они частенько разговаривали — сцеплялись, как две колючки, и не поймешь, то ли это простая беседа, то ли поединок насмерть. Во всяком случае, невидимые постороннему взору искры частенько проскакивали. Жаль, не придумать было, как это использовать, как из искры разжечь пламя, чтобы спалить ненавистного карлика-колдуна… Виктор Антонович говорил, грызя сухарь:

— …Нет бабы, которая могла бы мной крутить. Попадались такие, которые пытались, стоили какие-то иллюзии, но они плохо кончали. Последний пример — на твоих глазах.

— Последний пример неудачен, — возражал Саврасов (он макал сухарь в чай, только потом откусывал ). — Сами же признались: решение о том, что кто-то плохо кончит, было принято по вполне понятным, рациональным причинам. Вы же мне — об иррациональности ваших отношений с женщинами.

— Во-первых, решение принимал я. Единолично. И взбесило меня в ней не тупое упрямство в делах, а как раз чисто бабская уверенность, что я должен ее защищать. Понимаете? ДОЛЖЕН! Я!!! С какой, спрашивается, стати? Только потому, что перепихнулись пару раз?

— А во-вторых?

— Во-вторых, ты меня сбил с мысли. Я хотел объяснить, почему у баб со мной не получается того, что, например, у них получается с тобой. Тогда, может, мозги у тебя и встали бы правильно…

Они говорили о матери, поняла Елена. Все так и было, как сказал Виктор Антонович: ему действительно пришлось выбирать между Эвгленой Теодоровной и ею. Он сделал выбор: из двух женщин оставил в этом доме одну. Он выбрал Елену. Это много значит… ох, как много это значит!.. Она оторвала взгляд от чашки и посмотрела на Вадима. Тот с готовностью ей улыбнулся. Муж, подумала она, в который раз примеривая к женишку это слово. Елена Балакирева… Не Крамская же, не Серова, не Сурикова. Тем более — не Саврасова же (тьфу, гадость какая)! Пора обзаводиться собственной фамилией… В тот жуткий день Виктор Антонович хотел Балакирева посадить, если не хуже («Сотру, — цедил он, прижав Вадьку к стене. — Зарою. Ты чего тут наворотил, Геракл?»), однако Елена поставила ультиматум… и ее, как ни странно, активно поддержал Саврасов. Виктор Антонович прислушался к их голосам, вот так Балакирев и остался в качестве ассистента… Короче, с мужем решено.

Кто станет отцом ее ребенка — совсем другое дело.

Стоп, сказала она себе. Укороти мечты, а то тебе их кто-нибудь другой укоротит, как это уже было.

— …Женщина исторически и традиционно находилась в подчиненном положении по отношению к мужчине, — между тем, умничал Саврасов. — Потому и вынуждена была научиться его понимать, в том числе без слов. А заодно — управлять им. Просто чтобы выжить. В наше время подчиненность исчезла, а умение осталось. Не об этом ли вы хотели просветить меня?

— Абсолютно нет. Пальцем в небо. Весь цимес в том, что есть один сволочной миф, который никак не помрет. Будто женщины дают мужикам. Они, видите ли, отдаются … Туфта! Саврасов, давно пора поставить ситуевину с головы на ноги. Мужчины для женщин всегда были и всегда будут расходным материалом. Смотри, что они получают от нас… от вас? Деньги, квартиры, машины. Цветочки, рестораны, театры. Место, куда всегда можно слить свое плохое настроение или истерику. И подпитаться при этом энергией. Я, конечно, утрирую, но список огроменный, все сразу и не вспомнишь. А что происходит во время полового акта? Вместе со спермой они впитывают огромное количество биологически активных веществ и микроэлементов, укрепляющих их иммунитет и оказывающих омолаживающий эффект. Мужчины ТОЛЬКО ОТДАЮТ. Они — мясо. Их жрут и пьют. Для женщины естественно, когда мужчина жертвует ради нее своим удобством или свободным временем. Короче, бабы всего лишь потребляют вас, идиоты, и ничего больше.

— Есть исключения…

— Никаких исключений. Сто процентов женщин так и живут, как паразиты. Даже если думают себе что-то другое, красивое и возвышенное.

— Женщина дает мужчине чувство нужности, вносит в его жизнь смысл.

— Не чувство, а иллюзия! Семья, родной очаг, тепло родного человека, так называемая нужность, — это все иллюзии, великий обман, придуманный женщинами, чтобы привязать вас к себе покрепче.

— Хорошо, как насчет детей? Женщина дает мужчине ребенка.

— Чушь! Она рожает его себе. Прежде всего — себе. А мужчину принуждает обеспечивать уже их обоих…

При слове «ребенок» Елена вздрогнула. Вот так гонишь, гонишь из башки этот страх, медленно пожирающий организм, а тебе оплеуху — бац! Чтоб помнила, чтоб не забывала… Она взяла с тарелки ватрушку, откусила и принялась жевать, не ощущая вкуса. Салат из огурцов с помидорами стоял недоеденный, а от вида пшеничной каши ее мутило. Только омлет съела целиком, еще до чая.

В гостиную вошла повариха, рекомендованная Неживым и нанятая Саврасовым. Осторожно спросила:

— Я могу собрать пустые тарелки?

— Валяй, — махнул Виктор Антонович рукой.

Эта упитанная тетка, вечно прятавшая руки в кармане передника, готовила, в общем-то, неплохо. Приходила утром, уходила вечером. Выходной — воскресенье, когда еду привозили из ресторана. Тем, что происходило вне стен кухни, не интересовалась. Вроде бы именно такой человек здесь и нужен, однако… Если сравнивать с кулинарными талантами Сергея Лю, то поневоле вздохнешь с сожалением, потому что — не сравнивается.

Кстати, по воскресеньям, во дни ресторанной пищи, Елена питалась отдельно, у себя на Втором. Прочие обитатели особняка тоже предпочитали разойтись по своим конурам, разобрав подносы с едой. В гостиной оставался один Саврасов, откушивая свои любимые блюда, которые ему доставляли отдельно — из корейского ресторана. Блюда, сами понимаете, были из собачатины. Азу, бифштексы, что там еще… и с каким же смаком он все это уплетал! Отвратно — до блевоты…

Опять Елену замутило.

— Винч! — позвала она. — Голос!

Чау приподнялся и с готовностью гавкнул.

— Можно я дам ему печенье? — спросила Елена.

— Испортишь пса, — коротко сказал Саврасов.

Она смолчала. Не при Викторе же Антоновиче семейные сцены устраивать?

Хотя, обидно до колик. Собаку-то завела Елена — назло им всем. Прежде всего, конечно, назло покойной матери, но и Саврасову тоже… Все мимо. Не сладилось у Елены с Винчем. Взяли пса годовалым. Привитым, можно было сразу гулять. Он очень непросто адаптировался, поскуливал частенько, тосковал по прежним хозяевам. Но почему-то сразу сдружился именно с Саврасовым, признав его за вожака. Непонятно…

Ведь урод ненавидел собак до такой степени, что жрал их раз в неделю! Уверял, что главная мечта его жизни — поохотиться на собак! И, несмотря на это, возился с Винчем, как с младенцем: расчесывал, мыл, заказывал ему корма — исключительно класса «суперпремиум». А как они играли в «собачьей комнате», глаза бы не видели. Мало того, выгуливал Винча по большей части тоже Саврасов, благо бульвар под окнами. Ехал в своей наворочанной коляске, держа пса на длинном поводке-рулетке… Чем все это объяснить? Наверное, тем, что чау-чау, во-первых, на собаку-то и не похожа, и во-вторых, Винч оказался почти что вегетарианцем, легко обходясь без мяса.

— …Причем, женщины открыто используют не только мужей или любовников, — жарко говорил Виктор Антонович. — Любых мужчин! Так называемая галантность, воспитание — та же выдумка женщин. Мы, вернее вы, почему-то должны уступать им лучшие места, уступать очередь, пропускать впереди себя. И при этом чувствуете себя героями. Так вас запрограммировали, уж и не знаю кто… (Саврасов слушал, чему-то улыбаясь. ) Вот кстати, послушай историю. Давно это было. Еду я как-то в общественном транспорте, сижу. Сначала было пусто, потом народу поднабралось. И встала возле меня молодая девица с животом. А я сижу. И стали мне вокруг шептунов пускать, мол, встаньте, уступите место беременной женщине. Я, естественно, сижу, хотя внутри постепенно гореть начинает. Мужик какой-то ко мне руку тянет. Я ему: «Подумай мозгом, герой», — нет, все равно тянет. Ну, я взял его руку в районе локтя, двумя пальцами, и сжал. Вот здесь, смотри — болевая точка. Запястье и кисть моментально отнимаются… Бабы завопили: мерзавец, мол, подонок. Я им объясняю: с какой стати я должен кому-то уступать? Во-первых, для таких пассажиров есть специальные места. Во-вторых, я купил билет, оплатив тем самым удобство, которого меня вдруг лишают. В третьих, есть другие пассажиры, те же женщины, которые могут уступить место, если им дорого состояние их беременной подруги… Главного я тогда не сказал. Скажу сейчас. Сколько раз я видел, как соплюшки, эти с О ски-пидиростки, не уступают место пожилым мужчинам, практически старикам! Почему? Для них это западло. Уступать должны мужчины, и точка. Короче, так им, то есть вам, и надо. Вы отдаете гораздо больше, чем получаете, а потом удивляетесь, почему так мало живете…

Час от часу не легче, подумала Елена. Не про детей, так про беременных. Что за разговор у них сегодня уродский… Она посмотрела на Вадима. Тот внимательно смотрел на нее. Оба они не участвовали в споре, помалкивали. Крупный парень — Вадька. Очень крупный, породистый, мясистый… Взгляд у Елены стал на миг оценивающим, профессиональным. Сколько заказов одним махом можно закрыть… Она мысленно одернула себя: это ж супруг будущий! Что ты себе воображаешь, маньячка?

Елена громко хмыкнула. Теперь все посмотрели на нее.

Хотя, с другой стороны, мать-то резала мужей — и нормально…

А Виктор Антонович сущую правду говорил насчет взаимоотношений полов. Все они, самцы, — это корм. Елена подмигнула Балакиреву (тот расцвел), куснула ватрушку и запила остывшим чаем.

— …Я не такой, — подытожил Неживой. — Я никому не отдам своего. Для меня высшая ценность — я сам. И этим я всегда ставил женщин в тупик. Они ждут от меня привычного поведения, стереотипной жертвенности, и потому обижаются. Они думают, я их ненавижу. Глупость. Я просто понимаю систему этих вампирских отношений и не участвую в ней.

— Браво, — Саврасов ему поаплодировал. — Настоящий манифест.

Он поаплодировал символически: соединил пару раз здоровую руку с протезом. Жутковатого вида был протез — похоже на руку у Терминатора. Биомеханика, с которой урод пока не очень-то управлялся.

— Жаль, что нет такого трибуна, такого, не побоюсь сказать, мессии, который донес бы до вас, мужиков, эти простые мысли. А то изувечили хороший мир. Вы ничего бабам не должны, когда ж, п-твоить, вы все это поймете… — Неживой обернулся и крикнул: — Эй, пампушка! Еще чаю!..

— Вы не учитываете некое таинство, называемое любовью, — сказал Саврасов.

— Я не знаю, что это такое.

— Другие-то знают. В этом ваша ошибка.

— Я не знаю того, чего нет. Того, что не существует в природе.

— Любовь — не существует?

— Абсолютно так.

— Если вы чего-то не знаете, это не значит, что его нет. Предположим, б О льшая часть женщин и вправду живет по вашим принципам, но из ваших ста процентов нужно вычесть тех, кто любит. Боюсь, вы и вправду не знаете, какими жертвенными могут быть женщины.

— Примеры? — быстро спросил Неживой.

— Да сколько угодно! Возьмем то, что на поверхности. Жена не бросает алкоголика, опустившегося неудачника, зачем-то поддерживает его, хлопочет над ним, хотя, никакого «мяса» и прочих бонусов давно уже не получает. Часто сносит побои, — почему, зачем? Любит. Или, скажем, живет женщина с инвалидом, почему-то не бросает его, обеспечивает, мало того, даже не изменяет. Почему? Любит.

— Ты мне настоящий пример дай, а не то, что в книгах или в кино показывают.

— Про пьяниц и инвалидов — это не кино. В жизни таких случаев полным-полно. Я, знаете, жил на дне, повидал многое.

— И все-таки, мне кажется, ты придумываешь. Эта ваша любовь — химера. В лучшем случае — болезненное проявление какого-нибудь инстинкта.

— Мы с вами никогда не договоримся, Виктор Антонович.

Неживой радостно оскалился:

— Ничего, в главном мы договорились, — он широким жестом изобразил сферу, означавшую, по-видимому, особняк и все с ним связанное.

И в этот момент Елену вытошнило…

Блеванула она роскошно — на себя, на стол, Вадьке перепало. Все вскочили, даже Саврасов дернулся было из своей коляски.

Виктор Антонович Неживой изменился в лице. И так-то он вызывал загрудинный трепет, в том числе когда бывал, как он выражается, благодушен; теперь же стал страшен.

Он все понял.

Он подошел, взял Елену за руку и молча повел прочь из гостиной. Втолкнул в кабинет, закрыл дверь и спросил:

— Токсикоз?

Она промолчала.

— Ты же предохранялась!

Молчала.

— Как это вышло?

— Не знаю.

— Врешь, дура! Колись, как ты это провернула?!

Некоторое время молчали оба. Елена не собиралась «колоться».

— Сделаешь аборт, — вынес Виктор Антонович свое решение…

Саврасов тем временем отъехал на коляске от стола и порулил к лестнице — к спуску в подвал. Да Винчи тут же встал и пошлепал за ним. Вниз по ступенькам был проложен специальный пандус для коляски — как, к слову сказать, и на крыльце при выходе из дома… Дверей в подвале не было — вообще. Что стальных, что каких-то еще. Двери были демонтированы и вынесены, включая решетку, преграждавшую когда-то путь вниз. Причина проста: Саврасов боялся, что его закроют, никак не мог избавиться от этого параноидального страха, — вот и подстраховался…

Он спустился к себе. Его никак не волновало то, что происходило между незаконнорожденной дочерью монстра и самим монстром.

Балакирев, посерев и позеленев одновременно, сверлил взглядом дверь кабинета. Он тоже все понял…

* * *

…Спускаться вниз Елене не хотелось. Вадим ушел, она осталась. Стояла у окна операционной, смотрела на улицу. Было раннее субботнее утро: в школу сегодня не надо. Тяжко, конечно, совмещать учебу и работу, но это, в конце концов — ее выбор.

Очередной «аккорд» позади. Руки тяжелые, голова тяжелая…

Вадим показал себя хорошим ассистентом: он потрясающе быстро обучается, с каждой новой операцией все меньше и меньше раздражает хирурга, то есть ее, Елену. А она теперь в операционной главная. И они вдвоем пока справляются. Это фантастично, невероятно, но — справляются. Мать бы ею гордилась. И Стрептоцид ободрил бы, сказал бы что-нибудь юморное, черненькое, в своем духе… Стрептоцида нет. До сих пор его жалко, отличника. Унесли в подвал, к печке, — еще в тот день, благо далеко нести не пришлось. Занимался трупом Саврасов, искрошил и сжег. Елена с Вадимом не смотрели на это действо, слишком тяжело им было. Проводили товарища заочно (Елена тогда впервые в жизни напилась). А для остального мира Стрептоцид пропал без вести.

Вот так уходят друзья.

Вообще, кремацию остатков взял на себя Саврасов, заменив собою Крамского, и, надо сказать, очень хорошо врос в это дело. Он, гад, во все хорошо врастает, за что бы не взялся: и с посредниками общается, и с клиентами, — становится вдруг весь из себя такой представительный, хоть и сидит в коляске… тьфу! И бухгалтерию ведет, приход-расход, счета оплачивает. На что, кстати, уходят деньги? Как и при матери, Елена денег не видит. За нее платит Саврасов. Безотказно, никаких подколов или, там, мыслей вслух, но все равно — «спасибо» за это он не дождется.

На второй этаж ненавидит подниматься, и то счастье. Целыми днями сидит в своем подвале; это когда не общается с клиентами и когда не гуляет с Винчем. Там же, на Нулевом, и ночует.

Такая теперь в мире справедливость: деньги — у Неживого с Саврасовым, а самую грязную работу делают Елена с Вадимом…

— Ширяй! — позвала она. — Иди приберись!

Из каморки, которую когда-то занимала тетя Тома, выполз Ширяй, сильно хромая. Саврасов испортил ему ногу качественно. Если разорванный ахилл у Ильи медленно, но зажил, то здесь случай безнадежный… Елена встретила его в коридоре.

— Там все в дерьме, — показала она на операционную. — Сделаешь?

Тот испуганно закивал. Боится стать ненужным — помнит, как решали вопрос, что с ним делать… Правильно боится. Работа уборщика теперь — единственное его спасение, потому что с увечными руками и с ногой ни на что больше он не годен. Удивительно, как он навострился-таки со шваброй да с ведром управляться. Другим двум приятелям Вадима повезло меньше… Опять Елене вспомнился ТОТ ДЕНЬ. Когда все рухнуло. Когда незнакомые мужики бродили по этажам, а потом пришел новый порядок и вымел всех, когда особняк внезапно восстал из руин и настало время узнать, кто здесь лишний… Ширяя удалось отстоять с еще б О льшим трудом, чем Вадьку. Отстояли. Зато остальным подельникам Балакирева, которые были в тройке Ширяя, применения не нашлось. А поскольку свидетели Виктора Антоновича нервировали, они и стали первыми пленниками больнички. Первыми, кого забили на вновь открывшейся ферме.

У менеджера Ильи, на его счастье, таких проблем не возникло: он остался почти в прежней должности, — вахтером при входе. Виктор Антонович справедливо решил, что бывшего десантника надежнее купить, чем, как он выражается, «стереть». У Неживого, как поняла Елена, и без Ильи хватило проблем с генералом Пустовитом. Русланчик-то исчез. Впрочем, Руслан Алыпов был шпиёном, и это облегчило задачу. Его списали на Крамского, который вырвался на волю. Намекнули, что Руслан и выпустил чудовище — не нарочно, просто хотел проникнуть в подвал и посмотреть, что там да как, проявил инициативу на свою голову. И те, кто приставил Алыпова к Эвглене, вынуждены были скушать эту версию, иначе пришлось бы им открыться…

…Вернулся Вадим. Вид — странный, в руках — полиэтиленовый пакет. Вадим со вчерашнего для изменился: и так-то нелюдимый тип, а теперь вообще замолчал. «О, кей», «стопудово» да «забей», — вот и весь лексикон.

При появлении Балакирева пациенты, как обычно, заволновались, начали всякие слова выкрикивать… Елена не обратила внимания. Давно научилась отфильтровывать эти звуки. «Пожалуйста, отпустите… Это страшная ошибка… Вы меня вчера не так поняли…». Прочь из ушей, вон из мозга!

Не произнеся ни слова, Балакирев взял ее за талию и повел в будуар. Только там он вытащил из пакета небольшую плоскую коробку…

«Frautest»! Тест на беременность!

Ну, мальчик дает.

— Проверимся, — сказал он, распечатывая коробку и вытаскивая кассету.

— Проверяйся, — сказала она.

— Надо знать точно, — сказал он, пряча глаза.

Она засмеялась.

— Ты супер! Даже время выбрал правильно.

— Надо утром, — кивнул он. — Пораньше.

И правда, концентрация хорионического гонадотропина в моче — по утрам максимальна. Вызнал откуда-то… А-а, в инструкции, наверное, вычитал.

— Да с чего ты взял, что Я ХОЧУ это знать.

— Тебе трудно, да?

— Мне пофиг.

— А мне нет. Возьми… — он протянул тест-кассету. — Сходи… ну, это…

Туалет был здесь же, в будуаре.

— Пописать, — помогла она. — Уломал. Схожу, — она взяла пластмассовую штучку, вошла в туалет, не закрываясь, и с размаху бросила тест в унитаз. Вернулась, глядя на Вадима с вызовом.

— Технично, — согласился тот. Снова полез в свой пакет — и…. достал второй комплект, точно такой же.

— Вадька, не дури.

Он смотрел на нее с нехорошим прищуром и улыбался. Елене стало не по себе. Честно говоря, она даже испугалась — самую капельку, но все же. И кого? Балакирева! Даже отодвинулась:

— Остынь.

Тогда он прошелся по будуару, деловито озираясь. Ворчал: «Не то, не то…». Потом вдруг сгреб Елену в охапку и потащил ее в коридор. По пути, не разжимая хватки, залез в кладовку и взял наручники. Она яростно брыкалась — он только дергался, когда она попадала. Все это было молча, но всерьез, никакой игры.

Кончилось тем, что Балакирев пристегнул ее к трубе отопления в коридоре, возле туалета для медперсонала. И тут стало ясно, чем ему не подошел будуар — там трубы были спрятаны под гипрок, тогда как здесь — тянулись по стене в открытую.

— И что дальше? — спросила Елена, сидя на корточках.

— Ширяй! — крикнул Вадим. (Уборщик высунулся из операционной. ) — Тащи судно.

— Кому?

— Мне, тормоз!

Пока Ширяй ковылял до палаты и обратно, он сел на пол рядом с Еленой, — спиной к стене, раскинув длиннющие ноги поперек коридора.

— Когда поссышь, отстегну, — бросил он в воздух.

— Опух, мудак, — зло откликнулась она.

— Не пыли.

— А я говорю, тайгу пылесосишь.

— Посмотрим…

Славно поговорили. Когда судно было доставлено, Елена осведомилась:

— Ну и? Ссать при тебе? Ширяеву, наверное, вот, тоже интересно поглазеть.

Балакирев, кряхтя, поднялся.

— На горшок — сама. А проверим вместе, — он показал пипетку, с помощью которой капают мочу в специальное отверстие в тест-кассете. — В общем, кликнешь.

Развернул своего приятеля и легонько подтолкнул его:

— Гуляй, плевок.

Пошел и сам — к будуару.

— Я тебе этого не прощу, — сказала ему в спину Елена.

Он оглянулся.

— Я тебе тоже.

Скрылся с глаз. Слышно было, как он с грохотом обрушился на кровать. Портьера скрывавшая вход в спальню, долго еще колыхалась.

* * *

Трубу не порвешь, сколько ни дергай… Она и не дергала. Позвать кого? Ширяй — калека и трус, Виктор Антонович неизвестно где, Саврасов — гниль поганая, а ключи от браслетов все равно у Балакирева… Сдаться?

Вот еще!

Здесь же, в коридоре, громоздился вдоль стенки штабель заполненных контейнеров, результат «аккорда». Маленькая гордость. Смотрела бы на них Елена, и душа бы радовалась, если б не Вадькин взбрык. Контейнеры надо будет еще в кабинет спускать… но это позже, когда посторонние с первого этажа уберутся. Там к Саврасову явился мастер протезист, из-за чего, собственно, Елена и осталась на Втором после операции. Не хотела видеть отчима, ну не хотела! Ему делают протезы голени, а сегодня как раз принесли изделия «на примерку». Собираются впервые поставить урода на ноги…

Она сменила позу: ужасно устал локоть, болело запястье, сил терпеть было все меньше. Интересно, как терпят эти, в палате? Сутками ведь в наручниках…

«Не посмеют… — неслось оттуда горячечное бормотанье. — Нас найдут… У меня свояк в ментуре служит, так что щас всю Москву трясут…».

Были бы люди — было бы жалко.

«Материал», как и прежде, поступал через будуар, но наживкой теперь была Елена. Честно говоря, она поначалу надеялась, что Виктор Антонович как-нибудь поможет: к примеру, отловленную ментами шпану будет привозить или, скажем, нелегальных мигрантов, которых вокруг любого рынка — собирай, не хочу. Нет, зря надеялась. Неживой поставил вопрос жестко: сами, ребятки, с этими делами справляйтесь, а я к вам никакого отношения не имею. Проблемы, говорит, решу — в разумных пределах, — но в работе не участвую… Осторожный.

Ох, как жаль, что бомжи или еще какое чмо в качестве товара совершенно бесполезны. Один из новых посредников (бывший ученый, по словам Неживого) пытался объяснить Елене, в чем фишка, почему нужный эффект получаем, только если берем сравнительно молодых и, главное, благополучных людей. Говорил про отличия в микрогормональном фоне, про аберрацию иммунной системы… увы, Елена так и не въехала, образования маловато. Да и сам посредник признался, что все объяснения — только гипотезы. Короче, клиенты платят за «игрушки», сделанные из нормальных, не опустившихся, не сломанных жизнью мужиков, — и смирись с этим. Вот почему мать использовала постель в качестве приманки. А Елена думала — блажь да гонор…

Ничё, они с Вадькой и здесь не обделались.

Рыбная ловля «на Елену» оказалась ничуть не хуже, чем «на Эвглену» — если не лучше. Сколько в Москве педофилов, мама родная, сколько же их, грязных свиней! И как приятно их потом пилить, резать, снова пилить и снова резать… Поступление нового «материала» происходило таким образом: Елена шла вечером на бульвар и заводила кокетливые разговоры с мужчинами. Кто-то шарахался (нормальный, значит), а кто-то, наоборот, подхватывал тональность, — такого Елена приглашала к себе в гости. Мол, папики у нее богатые, но жадные (может, потому и жадные, что богатые). А ей, молодой и сексуально озабоченной, позарез нужны деньги. Готов ли уважаемый господин расстаться с малой частью своего кошелька? Если готов, то все очень удачно складывается, папиков как раз нет дома, в клуб уехали… Дальше возможны варианты. Часто клюнувший мужик настойчиво звал к себе, от чего Елена категорически отказывалась: мол, боюсь я, не девочка, и жисть навидалась во всяких видах. Иногда добыча срывалась, потому что и сама трусила. Но если не с первой, если не со второй, то с третьей попытки обязательно кто-нибудь шел с ней — попробовать ранней клубнички.

Вадим всегда был поблизости — страховал…

Вообще, работы навалилось — по горло и выше. Обслуживали, как и прежде, традиционных клиентов — элиту расейскую. Да плюс непрерывный экспорт — для элиты мировой. Пациенты в палате не задерживались. Ну, день, максимум два. Чаще всего из будуара попадали сразу на «аккорд». Иначе говоря, романтический, штучный период закончился, сменившись бездушным конвейером. Впрочем, так оно всегда и бывает: искусство сначала превращается в ремесло, а затем — в производство.

Забавно вот что: головы Саврасов принципиально не продавал. Собаки, говорит, твари неразумные, что с них требовать, а мы, люди, не должны познавать друг друга до такой степени. Моралист хренов…

Что же делать? Позорище. Как в такой ситуации поступила бы мать? Ясно, как: выполнила бы все требования взбесившегося жениха, а потом, помирившись с ним в постели, усыпила бы его и укоротила — навсегда. Крута была Эвглена Первая.

Была…

Эвглену Теодоровну прятать не стали, наоборот, предъявили миру ее тело. Про то, что она покончила с собой, никто не узнал. Зачем? Это известие ударило бы по репутации «фермы», что совершенно не нужно. Проскочила лишь информация о нападении известного маньяка-каннибала на их дом, и том, что четко сработавшая милиция обезвредила преступника.

Виктор Антонович помог все замять, следствие было тихим (если вообще было). Единственным следственным действием, которое Елена наблюдала, был визит некоего сморчка, называемого почему-то «драматургом». Елена подписала свои показания. Прочитать их Виктор Антонович ей не дал. Саврасов тоже что-то подписывал, при этом у них с пришлым ментом состоялся короткий разговор.

— И какие были последние слова Ромы? — спросил гость.

— Просил меня позвонить «драматургу», — ответил Саврасов.

— Можете звонить в любое время, — сказал гость и протянул визитную карточку.

Неживой тут же взбеленился («Не дури, вонючка, отстань от моих людей!»), отобрал визитку… впрочем, все это Елену не касалось.

А Купчиха, согласно официальной версии, скоропостижно скончалась. Заключение патологоанатома организовал тот самый «драматург». Причина смерти: аневризма сосудов головного мозга. Бич молодых и здоровых, вздыхали на похоронах скорбящие клиенты, по большей части пожилые и больные. Похороны были пышные, и присутствовало на них много известных персон — сплошь люди из телевизора. Сюжет об этом даже показали в новостях сразу на нескольких каналах. Эвглена Теодоровна была представлена, как крупный благотворитель и бизнесмен по линии медицинских услуг. Кстати, именно на похоронах Саврасов, исполняя роль супруга этой незаурядной женщины, свел знакомство с нужными людьми, причем, моментально был принят за своего. Умеет языком работать, нельзя не признать. Как он там сказанул в своей речи? «Наши мышцы — патриотизм, наш мозг — демократия, наше сердце — либерализм. Мы с вами, господа, единый организм, и какое счастье, что есть люди, озабоченные его здоровьем. И как же правильно, что уходят они первыми, взяв на себя наши недуги…». Полный бред! Однако слова эти, особенно насчет мышц, пошли в массы. Елена сама видела на рекламном щите какого-то кандидата в депутаты: «Патриотизм — наши мышцы!» Короче, Саврасов, блин, у нас и патриот, и демократ и либерал одновременно, — вот так запросто взял и вытеснил мать буквально отовсюду. «Наследник»!

А я тогда кто? — спросила себя Елена, прижавшись щекой к теплой трубе.

Девка, наказанная за блядство…

Она успешно заменила мать не только в операционной, но и в будуаре. Спала с Вадимом, который в первую же ночь после ТОГО ДНЯ лишил ее девственности. Предохранялась, конечно; зря Виктор Антонович на нее наорал… Хотя, он ведь о другом спрашивал — там, в кабинете, когда ее вырвало при всех, — он ведь все понял, отец… единственный живой человек в этой могиле, кишащей червями. В сущности, единственный близкий человек…

ОН и она. Еще при жизни матери Елене пришла в голову странная мысль: если мать ЕМУ когда-то понравилась (в те же 15 лет!!!), то и она, Елена, сможет. Ну и что, что отец? Значит, изначально любит… Да конечно любит! — ОН уже доказал это, сделав ставку в своей непонятной игре на Елену, а не на мать. Она осталась в живых, а ОН потом еще раз доказал… и еще раз… и сколько бы ОН ни твердил, что нет на свете никакой «любви», это не имеет значения!

Зачем ей делать тест на беременность? Давно уже сделала. Давно уже наблюдала те самые две полосочки, означающие положительный результат.

Ей нужна дочь. Сначала она думала: не сейчас, рано еще. Да и от кого ей рожать, не от Вадьки же? Смешно — от Вадьки… Кто станет отцом, кому доверить столь важное дело, — ответа на этот важный вопрос не было, так что она, в общем-то, и не заморачивалась. Но потом…

Виктор Антонович сразу все понял. Она сама еще не понимала, какое чувство к нему испытывает, а он — увидел. В первую же их встречу, в то благополучное и удивительное время, когда были живы мать, Борис Борисович, Сергей… Отец все видит, ничего скрыть нельзя. До чего же приятно вспоминать: как он появился у них в гостиной, уверенный и сильный, как терзал ее провокационными шутками, как она иголки свои топорщила, словно ежик… Именно тогда — в одно мгновение — все и решилось.

Она хотела этого человека. Хотела — получила…

Ох, помучил Виктор Антонович Елену, дал ее желанию настояться! Обожает он помучить людей, это главное развлечение его жизни. Ухмылялся в ответ, ловя ее откровенные взгляды. А она все думала и не могла придумать — как бы затащить его в будуар? Учитывая, что Вадька почти все время в доме, а визиты Неживого предугадать невозможно… Он сам все сделал. Сказал Балакиреву, что нашел для Елены проверенного доцента-медика, который будет ее натаскивать в науках, типа репетитора, и ездить к нему надо — раз в неделю. После чего посадил ее в тачку, отвез в маленькую гостиницу (здесь же, на Маросейке) и пару часов никакая сволочь не мешала их уединению.

Через неделю сказка повторилась…

Кстати, насчет повышения врачебной квалификации — хорошая мысль. Давно пора что-то подобное организовать.

…Спустя примерно час Елена подумала: катись оно все!!! Я не сломалась, нет… Но сколько еще торчать тут в коридоре, выдерживая марку и фасон?! Балакирева все равно не переупрямишь, терпи, не терпи. Парень хочет знать правду? Пусть узнает…

Она спустила одной рукой штаны и трусы. Потом взяла судно, специально им погромыхала — чтоб все слышали, — и начала пристраиваться, шепотом матерясь…

* * *

…Если Неживой и Елена вошли в палату самостоятельно, то Саврасова внес Илья. Ходить на протезах урод еще не мог; да что там ходить — просто стоять, и то проблема. Тренироваться ему было и тренироваться. Да Винчи деловито вошел следом и уселся на пол, принюхиваясь.

Илья, кстати, на бывшего своего соперника зла не держал. Во-первых, Саврасов теперь — хозяин, пусть и формальный, во-вторых, убогий, как ни крути, и в главных — по линии урологии серьезных проблем у Ильи не возникло. Да, калека его в тот день здорово промеж ног приложил, но гематома и отек уже спали, половая функция оказалась не нарушена… чего еще желать от жизни?

Неживой громогласно объявил:

— Ну что, граждане подонки, педофилы, животные! Кто желает поработать на благо родины?

Граждане педофилы заныли на два голоса:

— Господа, это недоразумение, я думал, у девочки беда стряслась…

— Я готов возместить, так сказать, моральный и, если надо, материальный ущерб…

Третий из пациентов выждал паузу и произнес:

— Огласите, пожалуйста, весь список.

С великолепным презрением, как пишут в суровых мужских романах.

Повисло пугливое молчание. Винч деликатно чихнул: не нравились ему здешние запахи.

— С него и начнешь, с весельчака, — указал Неживой на третьего. — Тебе повезло, мужик, вечером полетишь в Швейцарию.

— У меня ни паспорта, ни визы, — растерялся пациент, который, ясен пень, ничего понял.

— А ты по частям полетишь, для такого груза паспорт не нужен.

Илья угодливо захихикал.

— Когда начинать? — спросила Елена.

— Да вот событие торжественное отметим… Балакирев твой где шляется?

— К матери уехал, — она посмотрела на часы. — Скоро должен вернуться.

— Как вернется, встанете за верстак. А пока — за стол, за стол!

Спустились обратно. В гостиной все было готово: повариха суетилась, обед на три персоны томился на кухне. Илья усадил Саврасова в коляску и отвалил к себе на пост.

«И их осталось трое…» Не считая собаки, конечно.

— Разноси, — махнул Неживой поварихе.

— Интересно, — сказал Саврасов, — зачем вы заставили меня сопровождать вас в этой странной ревизии?

— Без тебя никак, ты же тут хозяин. Пока.

— С удовольствием подарю эту привилегию кому угодно. Кроме нее, правда, — он кивнул на Елену и шаловливо ей подмигнул.

— Шутка дебила, — ровно сказала она, не отводя глаз.

— Подстраиваюсь под уровень собеседника.

Несколько секунд мужчина и девушка мерялись взглядами.

— Эй, эй, — позвал Неживой. — Брэк.

Расселись.

— И все-таки, зачем? — настойчиво спросил Саврасов.

Неживой придирчиво обнюхивал салат с бужениной, поэтому ответил не сразу.

— Пора тебе начинать с живыми людьми общаться, а не только с людскими остатками.

— Разве мы не договорились обо всем? Я согласен быть зиц-председателем, согласен быть истопником и мусорщиком, но живодера вы из меня не сделаете.

— Да что за слова такие! — притворно рассердился Неживой. — Здесь все хорошие люди, где ты нашел живодеров? Ладно, выпьемте за успех предприятия, — он быстро разлил по рюмкам коньяк. — Символически, по капельке. За Швейцарию!

Под зорким взглядом Виктора Антоновича выпили все трое. Да и как не выпить за Швейцарию, ежели эта страна банкиров и либералов, вслед за Британией, пожелала импортировать продукцию «Фермы-2»! Иначе говоря, Неживой организовал новый, второй по счету канал сбыта, неподконтрольный никому, кроме самого Неживого. И вправду — торжество.

Затем выпили еще по капельке — за США. Кроме старушки Европы появились ходы на американский рынок, занятый ныне исключительно мексиканцами и колумбийцами. И демократам, и республиканцам пришелся по душе такой вариант российского импорта. Мировая элита в этом смысле ничем не отличается от российской, разве что платить готова больше. Так что Америка — это настоящий размах, настоящие деньги. Если срастется — вот тогда будет праздник…

Под коньяк салат исчез мгновенно.

— Вы меня обманываете, — объявил Неживой, пододвигая к себе рыбную солянку. — Вы оба. С Еленой разберемся чуть позже, оттолкнувшись от тебя, как от трамплина, — он указал на Саврасова ложкой. — Два месяца ты здесь живешь, скоро Новый год встретишь в семейном кругу, и ни разу меня не спросил, почему я в свое время отпустил людоеда? А ведь ты очень умен и хорошо меня изучил. Ты знаешь, что я ничего не делаю, если ничего с этого не получу. Живешь в подвале, где испарениями Крамского все пропитано… Почему не спрашиваешь? Наверное, голова занята другими вопросами. Вывод напрашивается: что-то ты, кузнец, замышляешь.

— О, кстати, давно хотел спросить, — живо откликнулся Саврасов. — Почему вы в свое время отпустили Крамского?

— А зачем мне было его сдавать? Эвглена попросила, чтоб я не трогал ее учителя, что я и сделал. Если женщина ведет себя правильно, я всегда пойду ей навстречу. К тому же Крамской свою свободу купил, а не даром получил. Отдал мне квартиру, точнее, продал за один доллар. Знайте, вы оба! Если Неживой с кем договорился и условия договора другой стороной выполняются, он… то есть я, поступает соответственно. Договор — это святое.

— «Святое»… — Саврасов хмыкнул. — В вашем лексиконе есть это слово?.. И что было после того, как вы оставили ту парочку в покое?

— Ну, Крамской переехал к Эвглене… Тем более, от ее родителей они уже успели избавиться. Потом, правда, опять ему пришлось бежать. Стал бомжом, но тут уж — по собственной глупости…

— А как же те люди, которых Крамской убил? Заметьте, ПОСЛЕ того, как вы его отпустили!

— Какое мне до них дело? Если б за маньяка награда полагалась или, там, карьера бы взлетела… А так…

— Черт с ним, с Крамским. Почему вы Эвглену-то вовремя не остановили?

Мертвые глаза Виктора Антоновича полыхнули. А может, просто мимика лица дала такой эффект. Он привстал со стула и навис над столом:

— Не просто не остановил! Ты главного не понял, Саврасов! И она не поняла, дуреха. Я ее, наоборот, подтолкнул . Это я помог ей стать убийцей, а не Крамской. Хотя, Крамской со своей стороны тоже поучаствовал, не отрицаю.

— Если человек стоит на скале, не решаясь прыгнуть, помоги ему, — спокойно сказал Саврасов. — Да?

— Зачем? — не выдержала Елена (зарекалась ведь: когда ЭТИ цапаются — не лезь, не лезь!). — Вы что, правда маму подтолкнули?

Неживой сел на место.

— Работа такая — подталкивать вас, людей. Работа у меня такая. И вообще, этот разговор я затеял неспроста, специально для тебя, моя маленькая, — сообщил он вдруг Елене.

Не часто случалось, чтобы Виктор Антонович обращался к ней за столом — напрямую. Да плюс намеки насчет ее вранья… Она аккуратно положила ложку на стол и отодвинула тарелку с солянкой, из которой, честно говоря, не зачерпнула ни разу.

Неживой громко развернулся вместе со стулом:

— Кухарка! Ау!

С кухни прибежала эта пышка, роняя на ходу: «Второе, да? Подавать, да?».

— Если еще хоть раз услышу, что ты там у себя щелку приоткрываешь и ушко подносишь, — ровно сказал Неживой, — я тебя закопаю живьем. Проваливай. Позову, когда надо.

В один миг лицо женщины пошло красными пятнами. Она попятилась, попятилась… из гостиной — в коридорчик… Виктор Антонович подождал, прислушиваясь. Стукнула дверь кухни.

— Ну, вот, теперь и поговорить можно.

— А то же самое сказать Илье? — предложил Саврасов.

— Илье я уже говорил, он знает. Цыц, шут, ты мне не нужен.

— Пока.

По лезвию ходил, урод! Однако собеседнику он был уже не интересен. Неживой пересел со стула на стул — поближе к Елене.

— Значицца, я договорился насчет аборта. Завтра с утра — на Маршала Тимошенко. Знаешь, что там? Роддом при ВЦКБ управделами Президента. Каков уровень, а? Вопрос решен, никто паспорт и полис не спросит, регистрировать не будут. Никаких следов.

Елена выпрямила спину.

— А со мной?

— Что — с тобой?

— Вопрос решен?

— Вот сейчас и решим. Ты что, против аборта?

— Я — против, — звенящим голосом сказала Елена.

— Зря боишься. Не бойся, час позора, и ты чиста.

— Ну да, как моча младенца… Я мало чего боюсь, Виктор Антонович, вы же знаете. И почему я не хочу делать аборт, тоже знаете.

Неживой закурил — прямо в гостиной. Такого в этом доме еще не было. Никому не позволено было курить в гостиной, что при Эвглене, что при Елене, что при Саврасове. Неживой нервничал…

— И насколько ты против?

Елена провела ребром ладони по своей шее: вот насколько.

— Так, — сказал он, встал и прошелся по комнате. Выглянул в холл. Вернулся к столу, но присаживаться не стал.

— Слушай внимательно, деточка. Это прозвучит странно… но ты слушай. Кроме Эвглены я сделал еще несколько закладок. Точнее — пять. Пятнадцать-восемнадцать лет назад. Оттрахал всех этих пигалиц, включая твою мать, и каждую подтолкнул в нужную сторону. Одна села, идиотка, и надолго, вытащить я ее не смог, слабоват тогда был. Ребенка отдали в детдом. Другая сделала аборт, третья отказалась от ребенка в роддоме. Этих двоих я закопал. У четвертой дела вроде пошли правильно, она хорошо поднялась, но ребенок пропал. Украли с целью выкупа. Я подключался к тому делу — безнадега, даже труп не нашли. Сработала только одна закладка — ваша. Совпадает буквально все! И то, что родилась девчонка, и то, что ты убьешь своего учителя, потом убьешь мать. Даже немая няня…

* * *

…Он сильно возбудился. Говорил сбивчиво, не пытаясь скрыть волнения. Не похож он был на себя. И вроде не так уж страшен… Что это за пророчество? — переспросил он Елену. Да нет же, никакое не пророчество! Скорее, техническое задание на выполнение важной работы. Было время, он пил, зверски пил, без удержу. Вполне реально вставал вопрос об увольнении его из органов. И вот однажды так перепил, что чуть копыта не откинул (Саврасов не преминул заглянуть под стол, посмотреть ). Короче, лежал в реанимации, подыхал. Шансов не было. Печень торжествовала, убивая его… И вдруг явился некто. В зеленом врачебном халате. Только консилиум реаниматологов и токсикологов удалился, вполголоса переговариваясь, — тут и явился. Подсел к кровати на стул. Спросил, хочет ли Витюша жить дальше? Если да, то есть работенка. Если нет, то… Как это — нет! Да, да и да!!! Вот тут гость и рассказал подробности предстоящей Витюше миссии. Забыв от удивления про боль, он спросил: вы кто? Директор, говорит. Директор чего? Всего, говорит, — не больше, ни меньше… На следующий день, когда состояние пациента резко улучшилось, лечащий врач сказал ему: вы из ада вернулись, батенька. Еще одна пьянка, и конец.

Из ада…

Глюк это был или не глюк, Витюша так и не понял. Однако не только со здоровьем у него все образовалось, но и на службе — тоже полный ништяк! Разве что шеф, как тот врач, сделал предупреждение: еще одна пьянка — и под зад пинком.

С тех пор Неживой не пьет. Максимум 30 грамм коньяка в особых случаях… вот как сейчас…

* * *

— А моя скромная персона включена в те пункты, которые должны совпасть? — спросил Саврасов.

— А что — твоя персона? Ты ведь, шут гороховый, по другую сторону черты. Уже потом… сравнительно недавно…

— Ага! То есть директор еще приходил?

— Это тебя не касается.

— Вы серьезно, что ли?! — закричала Елена. — Ладно втирать-то! Что, только из-за всей этой чухни заставляете меня… заставляете … — Не найдя нужных слов, она изобразила воображаемым ножом что-то вроде харакири.

— Заставляю, — Неживой тоже повысил голос. — Точно так! Знаю, что тебе с ходу трудно поверить, поэтому — да, навязываю и заставляю! Силой и властью, моя сладкая!

— Кин А насмотрелись!

— Ты не станешь рожать.

— Моя мать родила меня в 16 лет. Чем я хуже?

— Ты не хуже, дура! Ты просто другая!

— Иная, — вполголоса подсказал Саврасов.

Елена встала.

— Виктор Антонович, я ДОЛЖНА иметь наследницу. Как моя мать. Родится девочка, я чувствую, иначе и быть не может. Назову Эвгленой. Вырастет Эвглена Третья…

— Ма-алчать! — сорвался Неживой.

Обитатели особняка никогда его таким не видели. Побелел, как мертвяк, хотя и так был — куда уж белее.

— Ты не понимаешь, что говоришь, девчонка!

— Ну хорошо, — сказала Елена. — Во что мне, по-вашему, трудно поверить? В эту вашу байду про «директора всего»?

— В то, какие возможности и какая судьба будут даны моему ребенку, — ответил Неживой, вколачивая слова, как гвозди. Елена рванулась что-то возразить, однако ее опередили: — Одному ребенку! Только одному, выношенному убийцей! Тебе!.. Если родишь — все испортишь. Появится лишнее звено. Новый ребенок, родившийся от меня, снова сделает ситуацию неопределенной. А ведь мы оба знаем, от кого на самом деле ты понесла, правда? Да и тело твое изменится необратимо.

Елена растерянно оглядела гостиную, словно ища кого-то. Дурдом, подумала она. Неужели ОН серьезно?..

* * *

…Она обманула его, что было, то было. Виктор Антонович, казалось, все предусмотрел — чтоб никаких сюрпризов. Привез контрацептивы с собой, не доверяя столь важное дело партнерше. Нежелательной беременности он опасался куда больше, чем ответственности за совращение несовершеннолетней. Опытный, основательный мужчина, и чрезвычайно, болезненно подозрительный. Тщательно проверил гостиничный номер на предмет прослушки и подгляда (не доверял даже своей креатуре). Когда от ласк перешли к делу, предложил ей вагинальную таблетку. Презервативы, сказал, терпеть не может, гормональными препаратами травить юный организм — преступление, а вагинальная таблетка — это столь же просто, сколь и надежно… Лично проверил, как она, лежа на спине, ввела в себя эту штучку, и терпеливо ждал десять минут, пока препарат растворится. Не знал только, не мог предположить со всей своей мнительностью, что она успела промазаться жидким мылом — в туалете, непосредственно перед тем, как… Он — боец, она — медик. Откуда ему знать, что мыло и мыльный раствор инактивирует спермицидное действие вагинальных контрацептивов? Уловка, безусловно, могла и не сработать. Однако — сработала, как выяснилось через месяц…

* * *

…Саврасов смотрел с усмешкой — то на нее, то на Виктора Антоновича. Допер? Сообразил, на что Неживой намекает?

Она взбунтовалась:

— Отлично! Верю! Но с какой стати, блин, здесь сидит — этот? Если все так важно, зачем он нас слушает? Противно же — при нем!

— Пусть сидит. Мне нужен свидетель.

— Свидетель? Чего?!

— Того, что ты согласилась добровольно убить плод.

— Во-первых, не согласилась. Во-вторых, что, и это важно?!

— Согласие, детка, основа нашей работы. Добровольность — как известь в бетоне, без нее все рассыпается.

— Да я не про добровольность! Я про этого! — она ткнула пальцем в сторону Саврасова. — Свидетель-то зачем?

— У твоего уважаемого отчима тоже есть настоящий хозяин, хоть он об этом и не подозревает.

— Вы сумасшедший? — прямо спросил Саврасов.

Неживой неспешно подошел к нему, развернул коляску — и… дал калеке пощечину. Тот успел среагировать с запозданием: руку не перехватил, лишь отдернулся. Ладонь прошла не по щеке, а скорее по рту.

Винч вскочил и зарычал. Неживой вернулся к Елене:

— Полегчало?.. Этот пидарас опять какие-то козни строит, теперь уже против меня. Я это чувствую так же ясно, как скопление газов в моей прямой кишке. Не забывай, он появился здесь не случайно. Разве ты не видишь, насколько он отличается от прочих свиней, которых вы режете и крошите? Так что смирись… пока.

— О каких «возможностях» вы говорили, Виктор Антонович? — спросила Елена, демонстративно сменив тему. — О какой-такой особой судьбе?

— Тебе уготована власть, которую ты себе даже представить не может. Мне тяжело это признавать, но меня, к примеру, ты превзойдешь по всем параметрам, явным и скрытым. А я, не хвастаясь, многое могу… Взросление начнется лет с восемнадцати-двадцати. Пока тебе придется побыть обычным человеком. Вернее, просто человеком… Ну что, едем завтра в больницу?

— У меня будет дочь. А вы — идите, пожалуйста, на фиг. Будьте так любезны.

Елена вновь села за стол, подвинула к себе блюдо с нарезанными помидорами и принялась их есть, макая ломтики в открытую солонку.

Неживой повернулся к Саврасову и произнес яростно:

— Торжествуешь?

Затем Елене:

— Посмотри, посмотри как он радуется! Отец с дочерью не могут договориться, а ему — в кайф!

Елена вскочила, опрокинув стул… Сильный был аргумент. Ее упрямство наконец-то дало трещину…

И тут в дом вернулся Балакирев.

* * *

…Вадим протопал в гостиную, в чем был, не раздеваясь и не снимая обуви. Жидкая грязь, стекавшая с его ботинок-«берцев», тянулась за ним цепочкой следов, — по паркету, по ковру. «Видно было, где он шел», рыцарь во гневе. Скотина невоспитанная…

Он и в разговор ворвался, как жлоб: ни тебе «доброго дня», ни «приятного аппетита».

— Короче! — объявил он. — Я все знаю!

Он обращался к Неживому. На Елену не смотрел.

— Кор-роче… — с наслаждением повторил Виктор Антонович. — Это здорово, когда человек хоть что-то знает.

— И про нее, и про тебя!

Виктор Антонович нахмурился.

— Я могу тебя заставить выйти на улицу и войти, как положено. Я могу заставить тебя вылизать это дерьмо языком. — Он показал на грязные разводы. — Но тебе сегодня повезло. Я об одном прошу : подумай как следует, прежде чем еще раз мне «тыкнуть».

— Что ты «знаешь», батхед? — вмешалась Елена.

— То!

— Что?

— Ни к какому репетитору вы вчера не ездили! Ребята проследили за тачкой! Сегодня я сходил на Маросейку, в это ваше гнездышко. Побазарил с горничной…

— А чего сразу-то ко мне не прибежал? — с оскорбительным спокойствием сказал Виктор Антонович. — Вчера ж следили, не сегодня. На двух машинах, сначала на потрепанном «Фольксвагене-джетте»… подожди, посмотрю номер… — он вытащил смартфон — У меня все записано… бэ — сто пятнадцать — эн-о, семьдесят седьмой рус… я и говорю, рухлядь. На Покровке «Фольксваген» отвалил, зато остался четырнадцатый «жигуль», номер «а — три-два-три — эм-ха», девяносто седьмой регион…

Балакирев растерялся на мгновение:

— Вы их засекли?

— А чего там засекать? Корявая и тупая работа. Я смеялся.

— Ты смеялся??? — громыхнул жених. — Будешь плакать!!!

В глазах у него больше не было разума. Неживой поиграл плечами.

— Усохни, малыш, не позорься.

— Что, на блядей у бобика больше не сто И т?! Малолеток бычкуем?!

— Вадька! — крикнула Елена, вставая между мужчинами.

Балакирев ее оттолкнул:

— А ты… ты… За что ты меня, Ленка?!

Да уж, сцена ревности была хороша! Обманутый жених молча шагнул к столу, взял пальцами кусок ветчины и остервенело запихнул его себе в рот. Проглотил, не жуя. Некоторое время осматривал натюрморт из столовых приборов, барабаня пальцами по столешнице. А потом…

Потом он ловко подхватил тарелку с рыбной солянкой, оставшуюся от Елены, и выплеснул содержимое на соперника.

Солянка была безнадежно остывшей. Более того, ингредиенты, ее составляющие, не горючи. Однако в комнате полыхнуло; ох, как же полыхнуло! Настоящий взрыв!

Неживой занял вдруг все пространство, обратившись в огромный, бесформенный сгусток силы. Движения его не фиксировались глазом: так, мелькание какое-то. Зато отлично было видно, как летает от стены к стене здоровяк Вадик, с каждой секундой все более похожий на тряпочную куклу.

Отчаянно гавкал Винч.

— Виктор, стой! — надрывалась Елена. — «Аккорд» накроется! В Швейцарию!

И последний из этих выкриков подействовал. Картинка замерла. Балакирев лежал, распластанный по полу, а над ним, широко расставив ноги, громоздился Виктор Антонович с отведенным для удара кулаком.

— Ведь убил бы, — глухо сказал он. — Детский сад. Вы что, не понимаете, что меня нельзя доводить? Остановился в последнюю секунду… а мог бы не остановиться… кретины…

Он медленно опустил руку. Лицо Балакирева быстро наливалось сочной синевой, а сам он был весь измятый, свалявшийся, маленький. Куртка разорвана, один ботинок слетел. Он задвигал распухшими губами:

— Простите… меня…

— Ты хоть знаешь, кого ревнуешь?

— Больше не буду…

Неживой взял его за отвороты куртки, приподнял и каркнул:

— Я — ее отец! А она — мне дочь!

— Вы? — оглушенно спросил Балакирев. — Отец?

— Не знал? Родной! Биологический! И чем, по-твоему, мы в гостинице занимались?

— Н… не знаю…

— И правильно! Никого не касается, где и чему я обучаю свою дочь!

— А ребенок тогда от кого?

— Ни хера себе — «от кого»! В отказ идешь, мудила?

— Мы же, это… с презиками…

— Я не знаю, как вы там, со свечкой не стоял. Вспоминай! Стопроцентной гарантии даже «презики» твои не дают.

Жених начал послушно вспоминать и, похоже, вспомнил что-то подходящее, — или убедил себя, что вспомнил, — потому как синюшная морда его словно осветилась изнутри. Неживой удовлетворенно закончил:

— Ты, козявка, должен не болтом тут трясти, а доверять будущей жене! Ты даже говешки ее не стоишь, запомнил?

Балакирев перевернувшись, встал на четвереньки. Потом на колени. И так — на коленях — пополз к Елене.

— Прости, ласточка, — бормотал он. — Я вас с пацаном на руках буду носить. Я не предам. Отвечаю. Не то, что мой папаша…

Елена смотрела на него с отвращением. «Пацана» ему подавай, «отвечает» он…

— Виктор, я согласна, — сказала Елена. — Вези меня в свою больницу.

* * *

…В гинекологическом кресле было холодно и жестко, причем, холод особенно досаждал. Ночная рубашка, а также две пеленки (под задницей и под головой) даже иллюзии комфорта не создавали. И никакой тебе подушки. Но главное — это поза. Расставленные ноги лежали на подставках, на босые ступни медсестра надела стерильные бахилы… Именно из-за позы остроумные дамы называют гинекологическое кресло «вертолетом». Ладно бы вот так — перед мужиком. Когда же вокруг — несуетные и бесполые спецы, видящие в тебе лишь пациента, а не человека, тут уж не просто застесняешься, тут попросту испугаешься…

Острое чувство незащищенности вскрывало душу, как скальпель.

Плохо быть пациентом. Впервые Елена оказалась по другую сторону своей профессии и ничего приятного в этом не нашла. Самым противным было бояться. Со страхами она сражалась, ставила заслоны, однако эти пиявки, вившиеся вокруг ее запрокинутой головы, с легкостью находили все новые и новые пути проникновения… А вдруг у нее детей больше не будет? Сколько таких историй — именно с девочками-подростками, пошедшими сдуру на аборт… А вдруг после операции на нее обрушится депряк, о котором ей рассказывали в школе опытные девки (одноклассницы Балакирева)… А вдруг она плохо восприимчива к их наркозу: какой здесь, кстати, — спросить бы… А вдруг наркоз ее попросту убьет: были у них с матерью такие случаи…

— Дрожишь, милая? — наклонилась к ней медсестра. — Все хорошо, успокойся. Давай руку.

Елене перетянули жгутом плечо.

— Работай кулачком.

— Какой у вас наркоз? — спросила она.

— Очень, очень хороший. Каллипсол называется.

Медсестра сосредоточенно вошла иглой в вену.

Так вот зачем мне «релашку» ввели, подумала Елена. Для премедикации, чтобы не было «прихода».

— Мы таким не пользовались… — успела прошептать она, прежде чем заснула.

…Все прошло в высшей степени благополучно. Пациентке расширили шейку матки, ввели вакуум-экстрактор (узкая, короткая трубочка), затем отсосали содержимое матки, — и готово. Процедура заняла не более получаса.

Очнулась Елена, когда ее везли в палату. Наркоз был короткий, на одну ампулу; но самое ценное — без «отходняка». А я боялась, дура, думала она, прислушиваясь к себе. Тянущие ощущения в нижней части живота ее не обеспокоили: так и должно было быть. Если обойдется без кровянистых выделений — выпустят очень скоро… Над головой проплывал навесной потолок — влагостойкий, шумопонижающий, экологически чистый. В плиты гипсокартона были встроены и утоплены светильники дневного света. Вообще, интерьеры здесь — зашибись; не больница, а припонтованный офис…

Она вдруг спохватилась. А где же обещанное чувство потери? Где опустошенность, поселившаяся под сердцем, где мутный осадок и тяжкое переживание содеянного греха, о котором так много говорят праведницы и слабачки? Ау, депряк!

Ничего этого не было.

Тьфу на них всех.

Наоборот! Настроение улучшалось буквально с каждой секундой, обретенная свобода пьянила. Облегчение было, как будто гигантский фурункул вскрыли. Незнакомая, непонятная сила вливалась в нее; она ощущала этот поток физически, телесно, — сила и спокойная уверенность. Виктор был прав: она — избранная. Она — королева.

Елена улыбнулась. Неживой поджидал ее в палате… а может, на посту в отделении — клеил дежурную медсестру… а может, уже разложил на топчане размякшую от его напора деваху… бабник, каких свет не видел!

Все это было неважно.

Она станет тем, кого Витюша мечтает в ней видеть. Ждите, люди.

Здравствуй, новая жизнь, подумала она, предвкушая ослепительное будущее…