Путь домой Отрезок–3.

Что быстрее всего превращает мужчину в героя? Насилие…

Особнячок в центре Москвы, фальшивая утонченность вкусов и показное жизнелюбие. Деловая хватка и коллекционный фарфор…

Со всем этим — кончено. Если что и осталось — то ненадолго. Истекают последние секунды их бредового Зазеркалья.

Я машинально смотрю на часы…

Тварь подохла, как мне и мечталось. Я обещал сам себе, что тварь будет подыхать долго… не сдержал слово. Эвглена Зеленая умерла быстро и легко.

Или не так уж легко? Покалеченная и жестоко униженная собственной дочерью, которую пестовала с такой любовью.

Любовь — страшная штука, если попадает не в те руки.

Даже собственной фамилии у покойной Эвглены не нашлось (исходник затерялся в череде замужеств), — так и легла в гроб с моей. Наверное, этим обстоятельством я должен быть польщен…

Когда-то я думал, что Эвглена — воплощенное зло, предел. Оказалось, у зла нет предела. Елена уже сейчас в этом смысле переплюнула мать, и что с нею будет дальше — лучше не думать… Хорошо, что этой твари тоже не станет.

А Елену и Эвглену, вместе взятых, по всем статьям бьет Неживой. Вот уж кто бестия адская! Не зря он, зверюга, чуял неладное, не догадываясь только, что конец — вот он, истлевает вместе с сигаретой.

С какой сигаретой? Ха-ха!

Интересно, они там в службе ЗК все такие или Неживой — это уникум, эксклюзивный образец? Есть у него слабое место (вероятно, единственное): любит почесать языком. И вот, в приступах куражной откровенности, поведал мне, что их, то бишь службу ЗК, называют еще, по аналогии со службой внешней разведки, службой внутренней разведки. Иногда — «зад кремлевский»… И то, и другое верно. Но, сообщил Неживой по секрету, на самом деле мы фактически бандиты. Методы те же, и цели те же — контролировать и обогащаться. Служба с удовольствием «крышует», имеет легальный бизнес через подставные фирмы, а еще больше имеет криминального бизнеса, — вот как в случае с «Фермой-2». Любят тамошние офицеры деньги и власть, как и их начальство, естественно. Начальство получает свою долю (львиную, очевидно)… Я не морализаторствую, меня эти нюансы волнуют только потому, что в случае неудачи бегать по миру мне придется именно от них, от «защитников конституции».

Шеф Неживого — правая рука начальника Службы. Ну а я, скромно заметил Виктор Антонович, левая нога, несмотря на внешне скромную должность. Одна из конечностей тайного короля, «верноподданный князь»…

Даже жаль, что его нет в особняке. Привез вчера вечером Елену из абортария и тут же слинял. Хотя, ночуй этот демон здесь, вряд ли я бы стал искушать судьбу именно сегодня. Потому что с его чувством опасности, о котором он, скорее всего, не врал, приготовленный мною «черный понедельник» мог стать черным для меня одного.

Неживой сказал мне однажды, мол, мы с ним по разные стороны черты. Какой черты? А фиг знает, какой. Важно, что по разные. И это просто замечательно, я совершенно не против! Я готов сойтись с ним на Калиновом мосту. И то, что сейчас произойдет — как удар мечом, сносящий голову поганому чудовищу. Я не собираюсь приписывать себе избранность, как это делают некоторые, но быть чьим-то мечом всяко лучше, чем чьим-то мешком для мусора. Не так ли, Виктор Антонович? От вас падалью воняет, уважаемый господин мешок… Вы многое предусмотрели, кроме главного — у нас тоже есть оружие: вера и огонь. Вера, в которой сгорает страх, и огонь, на котором сжигают нечисть.

Будет вам огонь…

Правильно ли я поступаю? Вот парадокс: многие из тех, кто искренне думают, что делают богоугодное дело, на самом деле служат дьяволу, и точно так же, я уверен, есть люди, которые, поклоняясь дьяволу, на самом деле служат Богу. Далеко не всегда от человека зависит, кому он служит. К которым из этих групп мне себя отнести?

Ни к тем, ни к другим. Я просто хочу домой. Ну и — чтоб душа поменьше болела от воспоминаний. Такая малость.

А есть ли у меня хозяин и кто он, я потом сам решу.

Но если хозяин и вправду есть, то работу я выполнил, — до конца… Так и подмывает спросить: не полагается ли мне в таком случае награда — вроде того, как Неживой получает свои подачки? Многого не прошу. Кусочек счастья, пусть совсем маленький, но свой…

Господи, неужели я недостоин кусочка счастья?! Услышь меня, Господи…

* * *

…За дверью зима, больше похожая на весну. Тепло и слякотно; ощущение, что скоро все начнет цвести. Хотя, вторая половина января на дворе.

Отношение к погоде у меня сугубо практическое: в мороз и снег было бы тяжелее.

Дом я покинул рано утром — чтобы народу на улице как можно меньше. Избави меня Бог от невинных жертв, я и так столько накуролесил, цепляясь за жизнь, что сам себе противен. Утро, можно сказать, еще не пришло, а ночь уже ушла: этакое межвременье. Метро, во всяком случае, вот-вот откроется. В доме все спят. Принцесса Елена со своим шутом Балакиревым — в будуаре, Ширяй — в каморке тети Томы, Илья — в комнате Бориса Борисовича. Я же (после того, как все приготовил и оделся), позвонил в УВО, снял объект с сигнализации, тихо-мирно открыл дверь своим ключом и выскользнул на улицу…

Последнее, что я сделал в этом доме, — поджег сигарету. Ту самую, которая вот-вот догорит.

Не «выскользнул» я, конечно, а выехал. Спустился на коляске по пандусу, который по моему требованию приделали к крыльцу сбоку. Коляска у меня знатная, мейеровская, сам подбирал. Причем, не в Москве куплена, а доставлена из Гамбурга. Трехколесная, неброская с виду, очень похожа на обычные. Я даже никелировку состарил, чтоб не выглядела новой. Однако возможности у нее — ого-го! Я бы сказал, что это изделие «туристического класса», если б такой термин был в ходу. Абсолютно бесшумные бесколлекторные двигатели повышенной мощности, встроенные в ступицы колес. Гелиевый аккумулятор, заряда которого хватает на полсотни километров. Скорость — до 30 км/час (по идеальной трассе). Настоящий электромобиль — с микропроцессорным управлением и даже бортовым компьютером… Я почему так восхищаюсь этой игрушкой? Да потому, что без нее (как и без многого другого) шансов спастись у меня было бы куда меньше.

Самое ценное в этой коляске — то, что под сиденьем устроено что-то вроде багажного отделения, предназначенного для дополнительных источников питания. Сейчас там спрятан портфель с деньгами, а до того, в течение почти месяца кряду, тайничок использовался совсем для иных целей.

К раме крепко прикручены протезы голени — оба. Принайтованы, как выразился бы мой братец, которого я вряд ли когда еще увижу. Классные протезы, облегченные, с мягкой косметической облицовкой. Отцентрованные статически и динамически. Я уже вставал на них… почти забытое ощущение — «стоять». Ходить, увы, пока не могу, не было времени поупражняться… Ладно, поупражняюсь позже. Например, на свежем воздухе — там, куда я поеду после сделанного дела.

Оно еще будет у меня, время…

Протез предплечья с биоэлектрической кистью, само собой, на мне. Ужасно капризная штука, никак нам с ней не сработаться. Если по уму — то систему распознавания вырабатываемых мною электроимпульсов следовало бы настраивать индивидуально, на компьютерном стенде, и мастера-протезисты прямо об этом говорили, но Виктор Антонович запретил мне куда-либо ездить. (Не возражал, чтобы я собаку выгуливал, и то хорошо!) Так и осталась в памяти микропроцессора типовая настройка. В общем, до того момента, когда я навострюсь удерживать с помощью моей новой конечности мелкие предметы вроде вилки — или, скажем, брать стеклянный бокал, не боясь его раздавить, — было еще далеко; несмотря даже на то, что в искусственных пальцах стояли сенсорные датчики, контролирующие усилие захвата… Ладно. Кто о чем, а калека о протезах.

* * *

…Я тороплюсь. Нужно уйти (уехать) как можно дальше, потому что сигарете осталось гореть — в который раз смотрю на часы — ровно половину срока. Потому что рванет с такой силой, которую я, чего только не взрывавший по молодости, не могу себе представить.

Лучше всего, конечно, было бы отъехать метров на четыреста и наблюдать за происходящим через оптику, но для этого пришлось бы гнать со всей скоростью, взяв собаку на руки. Обязательно кто-нибудь запомнил бы, слишком уж необычное это зрелище — летящая по улицам коляска. Так что сдерживаю себя, сдерживаю изо всех сил.

Винч деликатно трусит рядом, не рвется в стороны, лишь поглядывает с сожалением то на оградку, вдоль которой тянутся трамвайные пути, то на знакомые, многажды помеченные углы зданий. Словно понимает: хозяину нынче не до прогулки… А вот и разрыв в ограде. Привычно сворачиваем и входим на бульвар. И опять я не даю псу воли: тяну его поперек бульвара — на ту сторону, к Большому Харитоньевскому, дальше, дальше, дальше…

Не смог я бросить Винча в обреченном доме. ТЕХ — смог. Запросто. ТЕ — не то, что не люди, даже не животные. Вернее, низшая их форма: простейшие. Патогенная фауна и флора. Что касается пациентов… Никого в палате нет. И субботним, и воскресным вечерами конвейер на втором этаже работал с полной нагрузкой: партия в Швейцарию, партия в Великобританию плюс пакет обычных российских заказов. А новых мотыльков приманить не успели. Так что никого лишнего упыри с собой в могилу не утащат. Невероятно удачный момент.

Могила будет братской…

И опять этот вопрос: правильно ли поступаю?

Да не вопрос это! Я же не могу просто уйти — либо не позволят, либо найдут. Значит, мне надо погибнуть, но так, чтобы остаться в живых. Вот такая хитрая задача. И если уж погибать, то вместе с ними со всеми, как же иначе… После субботнего разговора, когда Неживой уломал-таки свое ублюдище совершить ритуальное жертвоприношение, назвав это абортом, и когда я совершенно четко ухватил в его глазах смертный приговор, вынесенный мне, но вынужденно отсроченный, я понял: пора! А вчера, увидев, какой Елена вернулась из клиники, как она говорила и смотрела (это трудно описать, мысли стынут от омерзения), я решился окончательно…

* * *

…Что это было: мечта? Бред навязчивых состояний? Запал мне в душу тот сон, который я увидел в машине Неживого — в день неудавшегося побега, в день, когда я заключил сделку невесть с кем. Может, я этот сон не просто увидел, может мне его показали ? Не имеет значения. Важно лишь, что появилась цель. А чуть позже, после тщательного обдумывания, в общих чертах сложился и план действий.

Взрывчатки в доме, естественно не было, и раздобыть ее не представлялось возможным. Изготовить самому? Это несложно, если знаешь — как (я знаю; не логарифм, в конце концов); но, во-первых, пока достаешь реактивы, дюжину раз засыпешься. Во-вторых, наварить потребное количество без химического оборудования — это утопия.

А количество в данном деле — если не ключевая проблема, то близка к таковой.

Значит, нужно обойтись без взрывчатки. Нужно и можно.

Вот и стал я потихоньку-помаленьку выезжать на прогулки с собакой, приучая всех к своей блажи. Неожиданно для себя подружился с Винчем, этим удивительным существом с человечьими глазами, обладающим разумом и душою… ладно, замнем. В первый месяц, естественно, я ничего не предпринимал. Неживой наверняка отслеживал, что я делаю во время этих прогулок. Надеюсь, месяца ему хватило, чтобы успокоить свою мнительность… Впрочем, не надеюсь; теперь-то — уверен. Иначе позволил бы он мне довести задуманное до конца? Не смешите мой арбуз! Давно бы уже тормознул — и колясочку мою, и мечту мою!

Во всяком случае, сигаретку точно бы не дал подпалить.

Нет, не зря я заделался собачником. Как иначе я смог бы накопить столько бензина? Целенаправленно разговорился на бульваре с пареньком, который каждый день выгуливал таксу своей бабули, представился ему художником и попросил об услуге. Сестра, говорю, уехала в отпуск, а больше у меня никого нет. В последнее время, говорю, плотно увлекся батиком, это роспись по шелку: шарфики, платочки и все такое. Хорошо продаются. Но, как назло, нигде поблизости нет бензоколонки, так что с бензином — просто беда. Дело в том, что готовое изделие после запаривания стирают в бензине, чтобы удалить остатки резерва… что такое «резерв»? Это вязкая жидкость, которую наносят на ткань, обводя рисунок по контуру. Краска за пределы контура не растекается, вот такая технология. Бензин, кстати, входит и в состав резерва, помимо воска и резинового клея… Короче, парень ни на секунду не усомнился, что я и вправду художник. Я дал денег, пообещав ему, если не обманет, вознаграждение за работу. Сколько надо бензина? Да немного, три-пять литров… На следующий день он притащил мне заполненную пятилитровую канистрочку. И началась работа! Пять литров художнику (мне) требовались ежедневно, а парень был не дурак подхалтурить, тем более, я не скупился. Встречались мы на бульваре — в условленное время. Канистры я прятал в коляску, в «багажное отделение» под сиденьем. Потому и заказывал так немного, что емкости б О льшего объема туда не помещались. Возвращался с гулянья как ни в чем не бывало, пронося под задницей кусочки будущей бомбы…

За двадцать дней — сто литров бензина. Круто.

По ночам я поднимал канистры на чердак (в доме, кроме подвала, есть и чердак): там они копились, там ждали своего часа.

Вообще же, готовился я по всем возможным линиям. Я должен был погибнуть вместе с домом — и чтоб никаких вам сомнений! Помочь мне в этом, как ни странно, мог Стрептоцид, отличник и президентский стипендиат. Они думали, я раскрошил их дружка и сжег… вот еще! Такими драгоценностями не разбрасываются. Стрептоцид все это время хранился у меня в морозильнике, пребывая в состоянии глубокой заморозки. Я лишь отнял у него обе ноги и левую руку — в точности то же самое, что проделали со мной. Заказал по Интернету второй комплект протезов: стандартных, готовых. На основе биометаллических модулей, как и мои настоящие. Заказал вторую искусственную руку. А сегодня ночью выложил Стрептоцида оттаивать… В общем, когда развалины особняка будут разбирать, — найдут сгоревшие останки. Мои.

Более того, я и второй коляской запасся! Купил через те же интернет-магазины. Виктор Антоныч, по моим прикидкам, не должен про нее знать: товар доставили в его отсутствие, а в подвал ко мне он уже с полмесяца не заходил. И про запасные протезы не должен бы знать… все это слабое звено, конечно. Остается только надеяться и молиться. Касательно Ленки с Вадиком, то они принципиально не обращали внимания, что там за ортопедические гадости инвалид к себе в нору таскает, брезгливо воротили носы.

Самое тонкое, самое уязвимое место в моем плане было — Неживой. Общаться с ним — как по тонкому льду ходить: одно неловкое слово — и ты провалился… В наших бесконечных беседах среди прочих тем, естественно, возникал и мой отчаянный рейд со второго этажа на улицу. Я рассказал ему про Копытьева — как бы мимоходом. Поскольку сыночек продюсера остался жив, то меня это якобы беспокоило. Спать, говорю, не могу, боюсь, что их семейка мне отомстит. Либо этот чокнутый, либо его папаша — возьмут да подошлют сюда мстителя по найму… Неживой меня успокоил: не дергайся, граф, с ними поговорят. Больше мы к этой теме не возвращались, но… Мину я заложил. После взрыва среди прочих версий вспомнят о Копытьевых. Подозрение падет на обоих, и младшего и старшего. Прежде всего на них и падет, поскольку ясный мотив имеется.

* * *

Кстати, насчет беспокойства. Виктору нашему Антонычу не очень-то и соврешь; я и не соврал. Существование таких вот «тенятников» меня и вправду ломает. Боюсь я — не за себя, за мир. Если какая-то паршивая книжка заставляет людей друг друга жрать, что ж это за люди? И что за люди рукоплещут, когда самозваный пастырь сортирует их на «простых» и «иных»? Людей превратили в баранов. Понимаю, так нас легче стричь и резать. Испокон веков избранные (иные) пили и жрали всех прочих. Но теперь стадо внимает новым пастухам, которые не устают повторять, мол, Добро ничем не отличается от Зла, только подлее, потому что лжет красиво. И этот уродский вздор, вдруг ставший религией, раскачал коллективное бессознательное настолько, что в него запросто входит что угодно. Тенятник с его ОРТ — это еще пончики. Как и Эвглена с ее «студией»…

* * *

…Смотрю на часы. Четыре минуты — как ветром сдуло. Странное чувство, когда смотришь на циферблат: минуты летят, а секунды тянутся. Нервы, нервы. «И вечный стресс, покой нам только снится…».

Сигарета «Friend» полностью истлевает в среднем за пять минут. Я специально поэкспериментировал с разными марками: искал такую, чтоб подольше горела, но при этом с гарантией не гасла. Остановился на наших, российских (англоязычное название — дань рынку). Из десяти штук — все до единой прогорели до фильтра. А брендовое иностранное курево, хоть оказалось не менее надежно, все же не столь долгоиграющее — в среднем на минуту-две кратче наших… На всякий случай перед «часом икс» я просушил все сигареты из пачки, а ту единственную выбрал жребием.

Хорошая замена бикфордову шнуру.

Фильтр, понятно, я отломил, а сигаретину положил на стол в кабинете. Когда табак догорит — воспламенится дорожка из серы, наструганной со спичек. На другом конце дорожки (тут же, на столе) — пластиковая канистрочка, лежащая плашмя, с некоторой толикой бензина на дне. Огонь по тщательно уложенной бумажке добежит до горловины канистры и — пых! Бумага, на которую насыпана сера, поднимается к горловине канистры наподобие горки, пандусом (долго же я с этим делом возился!). Бензиновые пар Ы разорвут канистру; взрывчик будет нехилый. И это лишь начало…

(Бензин — страшная жидкость. Пары воспламеняются практически из-за ничего. У меня однажды, в прошлой жизни, полыхнуло над карбюратором, когда я всего-то лишь включил лампочку-переноску.).

Остается минута.

До чего же удобно взрывать дом, если все инженерные коммуникации в твоем распоряжении, и ни одна сволочь не посмеет сунуть к тебе нос!

Весь цимес в том, как сказал бы Неживой, что в доме есть автономная система пожаротушения. Это не рояль в кустах, а непременный атрибут для подобных зданий (например, на случай блокировки пожарных гидрантов). Резервуар с водой — на чердаке, слив — в подвале. Емкость — 300 литров. Сначала, естественно, я спустил всю воду, потом поднялся на чердак и залил вместо воды бензин — из всех двадцати канистрочек. Сто литров. Этого достаточно, чтобы устроить демонам ад.

Вот для чего я копил горючее. Вот для чего поднимал его на чердак.

Впрочем, главная хитрость была в другом. Кислородная форсунка в печи, позволявшая сжигать трупы, подразумевала наличие кислородных баллонов. И только мой изувеченный пытками мозг способен был додуматься до такого их использования… но все по порядку. Баллонов после Крамского осталось одиннадцать (запасливый был мужик, хоть одну хорошую вещь в жизни сделал). Сейчас их в подвале было семь — более, чем достаточно.

Один баллон для верности я вынес в гостиную. А перед уходом чуть приоткрыл на них на всех краны, чтобы подтравливало. На полную нельзя, иначе могло рвануть прямо при мне. Кислород тяжёлый, скапливается на первом этаже. И когда полыхнет, интенсивность горения увеличится в разы. Это будет огромный, роскошнейший буууум…

Таким образом, бомба размером с особняк была снаряжена — легко, как два пальца об асфальт. Вымыть руку и снова об асфальт. Оставалось лишь соорудить для нее детонатор.

Труп Стрептоцида с протезами я перетащил на второй этаж — чтоб сохранился для будущих исследователей. А то в подвале, в зоне наибольшей концентрации кислорода, он попросту превратился бы в пепел.

Все вышеописанное я совершил нынешней ночью, перед тем, как уйти.

* * *

Вера и огонь…

Возможно, существовал не столь замысловатый способ уничтожить ненавистный мне мирок. Наверняка существовал. Напустить газу в подвал… правда, кто-то из спящих мог учуять запах и проснуться. Или еще что-нибудь… Проблема в том, что пожара, пусть и жуткого, мне было недостаточно. Я хотел не просто уничтожить этот дом!

Я хотел сровнять его с землей.

И еще кое-какие подробности (для поборников точности). Подобные противопожарные системы срабатывают обычно в том месте, где появляется пламя, дым или повышается температура, но никак не по всему зданию. Так что первой моей заботой стала перенастройка датчиков. Я вскрыл щит на первом этаже и тупо закоротил — напрямую — все клапана исполнительных устройств: так, чтобы все датчики срабатывали, как один. Теперь достаточно было активизировать любой из датчиков, и тревожные сигналы пошли бы отовсюду — вдруг и разом.

Инициировать цепочку я решил из кабинета Эвглены. Во-первых, датчик там как раз над рабочим столом, во-вторых, путь для бегства очень удобен: близко к выходу, ближе разве что прихожая…

Сигарета с оторванным фильтром — это инвалид, огрызок вроде меня. Так задай им ж А ру, френд, не подведи в последний момент!

* * *

…Что это?

Невозможно. Нет.

К особняку на сумасшедшей скорости подлетает знакомый «FIAT». На капоте — впечатляющий жлобский рисунок: здоровенное инфернальное чудище с кожистыми крыльями и когтистыми лапами. Змеиная голова украшена козлиными рогами. То ли горгулья, то ли химера, вот такой «авто-арт». Обычно Неживой ездит на служебной машине, но в редких случаях — на своей; и сейчас — как раз тот редкий случай.

Я смотрю на часы и не могу сообразить… сосчитать… четыре с половиной минуты, значит, осталось тридцать секунд… плюс-минус пятнадцать…

Неужели почуял? Все чует — невероятный, фантастический гад! Пижон и хвастун — с тачкой своей распальцованной… Неужели все псу под хвост?

Я уже пересек бульвар, стою на противоположной стороне — наискось. Заметить меня, находясь возле особняка, не просто. На всякий случай прячусь за один из припаркованных автомобилей и смотрю через стекло. Успеет или не успеет, думаю я, охваченный отчаянием. Сбросить на пол сигарету или смахнуть бикфордову дорожку — доля секунды. Добежать до кабинета — пять секунд. Да нет же, не может он успеть, он же не знает, где находится мой детонатор! Или и это ему ведомо, нашептано всевидящим оком?

Неживой буквально выпрыгивает из машины, оставив дверцу открытой. Мчит к дому. Я в который раз смотрю на часы. Секунды становятся совсем уж медленными, тягучими, как подогретая смола. И вдруг он останавливается… Встает перед крыльцом, пятится, озираясь… Ищет кого-то взглядом! Чувствует, что за ним наблюдают! Со мной — Винч. Может, правду пишут, что эти сущности очень чувствительны к собакам?.. Нет, не заметил. Не умеет видеть сквозь машины. Снова рвется к дому — и опять назад… Хочет войти внутрь и не может себя заставить. Не может принять решение… Туда — обратно, вперед — назад; и все это с умопомрачительной быстротой. Возникает впечатление, что Неживой успевает за одну секунду совершить несколько таких колебательных движений…

Ну же!

Смотрю на часы…

Подтаскиваю Винча за поводок и крепко беру за шлейку, чтобы не так сильно испугался.

Сейчас… Сейчас…

Неживой наконец принимает решение: бежит прочь от дома, огибает свою стальную цацу… тут все и начинается.

Я вижу вспышку в кабинете, яркую, но беззвучную, потому что стеклопакет выдерживает. Ага, взорвалась канистра. Бензин из канистры разливается и воспламеняется. Разбуженный датчик активирует систему пожаротушения, сплинкеры начинают разбрызгивать бензин мелкими каплями — одновременно по всему дому. Очень хорошо себе это представляю. Убийственный душ заливает этажи и лестницы, комнаты и коридоры, но главное — «студию», их гордость, этот дьявольский филиал ада!.. Капли мелкие, — значит, больше пар О в. Больше паров — значит, ярче эффект… ох, как же ярко!

Раннее утро, подсвеченное лишь фонарями, внезапно украшается буйным фейерверком. Как в давешнем сне, только со звуком. Окно кабинета лопается, лизнув улицу языком пламени; и тут же, долю мгновения спустя, огонь брызгает из всех окон первого этажа… и тут же, словно передавая эстафету, вспыхивает второй этаж — весь сразу. Взрывное возгорание. Большой Пых. Дом превращен в пылающий факел…

Прощайте, нелюди. О чем каждый из вас думал в свой последний миг, мне фиолетово, как сказал бы Вадик Балакирев. Ни о чем вы не думали — спали. Сон вашего разума родил меня…

Виктор Антонович Неживой бежит, отвоевывая у смерти мгновение за мгновением; одежда на нем горит… Он меня тоже не интересует — пока. Я вижу, ясно вижу, как разогреваются баллоны с кислородом… одна секунды, одна с половиной… И все.

Баллоны в подвале детонируют. Две стихии соединяются.

Это экстаз…

* * *

…Балакирева разбудил запах. С раннего детства он спал чутко и настороженно — спасибо папаше. Странный был запах: вроде как бензином откуда-то тянуло. На втором этаже не было и не могло быть бензина, он точно это знал. Сейчас разберемся, решил он, зевая… вот только отлить бы… после чего выполз из-под одеяла и побрел в туалет, почесывая промежность.

Когда из распылителей под потолком хлынуло, он сориентировался моментально, заорал — так, что Елена подскочила едва ли не вместе с кроватью.

— Атас! Рвем когти!

Елена очумело озиралась, распахнув фамильные зеленые глаза.

Он побежал к «черной лестнице» первым, не дожидаясь любимую невесту. На бегу и сгорел, успев понять со всей отчетливостью, что сгорает, бля… сгорает ведь…

Елене повезло чуть больше: она-то ничего не поняла, даже главного — сон это все или реал…

…Ширяй с вечера долго не мог заснуть. Он вообще на этой скотобазе словно разучился спать; оно и понятно, в палате со смертниками не очень-то расслабишься. Но сегодня, когда палата пуста, расшатанная психика могла бы и сжалиться… Нет. Ворочался с боку на бок. Лежал, слушал, как этот ужасный человек, Саврасов, только кажущийся инвалидом, бродит чего-то по лестнице вверх-вниз, на чердак зачем-то поднимается… Никак было не отключиться. В конце концов Ширяй не выдержал, вставил себе кубик промедола. Несостоявшийся медик, он состоялся как наркоман: строго держал дозы и график приема, не собираясь сгорать в несколько лет. Однако сегодня что-то толкнуло его: надо.

Лишь отъехав , он обрел покой. И спал слишком крепко, чтобы проснуться…

…Илья вскочил с ясным пониманием: угроза смертельна. Разбудил его взрыв. Не звук, а скорее ощущение, что тонкие слои мироздания вздрогнули. И в тот же момент — в момент пробуждения, — заработал распылитель над изголовьем его кровати. Случайно вдохнув эту жуткую взвесь, он чуть не задохнулся. Размышлять, что и откуда, было некогда, единственный вопрос был: куда?! Первый этаж. Задний двор — за стеклом. Инстинкты буквально вопили: сюда, больше некуда! Однако окно забрано решеткой… Илья схватился за раму, прикидывая, чем бы расшатать и выбить железяку…

Сила, ворвавшаяся в комнату, сделала это за него. Сила была несоизмерима не только с его жалкими усилиями, но и с тем, что ей могло противопоставить окно. Раму вместе с решеткой, вместе с кусками оконного проема вымело наружу, — как и самого Илью, превратившегося в сгусток пламени.

А потом пришла настоящая Сила.

Тело прирожденного холуя долго еще лежало на земле — тихо догорало, постепенно становясь черной головешкой и принимая характерную «позу боксера»: руки согнуты в локтях и прижаты к лицу, ноги согнуты в коленях…

* * *

…Большой БУМ накрывает Большой ПЫХ. Объемный взрыв — это финальная точка. Не дом перед нами, а самая настоящая вакуумная бомба… От яркой огненной вспышки мир временно слепнет: уже не пламя, а плазма рвется сквозь стены и вкупе со стенами. Космического масштаба «Ху!» прокатывается по бульвару, сгустившийся воздух толкает меня в лицо, коляску ощутимо встряхивает.

В автомобилях срабатывает сигнализация: пол-бульвара воет и свищет на разные лады.

Винч, взвизгнув, прижимается брюхом к земле.

Один очистительный выдох — и все кончилось. Каменные ошметки падают на тротуар, особняк распадается на фрагменты, разваливается, проседает, складывается… Боюсь смотреть, но смотрю, заставляю себя: кого-нибудь задело?.. Удачное время, пустой тротуар… Ранний трамвай, такой же пустой, громыхает по рельсам… Не знаю, что там в соседних домах, что там позади дома, — и не буду узнавать…

Великанская длань одним махом сбивает Неживого с ног и швыряет на трамвайные пути. Надвигающийся трамвай яростно скрежещет тормозами. Ну же, азартно думаю я, вдруг обнаружив этот драматичный сюжет, развивающийся параллельно с основным… «Вам отрежут голову», — громко и радостно объявляет Директор… Неживой катается по асфальту, сбивая с себя огонь… Нет! Увы, экранизация Булгакова не состоялась: тело вывинчивается из-под самых колес, железная махина пролетает мимо…

Мой враг мечется в корчах, срывая с себя одежду. Завораживающая картина, глаз не оторвать.

Боже, неужели все и вправду кончилось?

То, что почти год служило мне миром, не существует. Вместо особняка — гора обломков. До чего же справедливый финал. Сбылась мечта идиота…

Всё действо заняло не более 3 секунд.

Однако нечего рассиживаться, не в театре! Мысленно помахав этому месту рукой, я уезжаю по Большому Харитоньевскому, — прочь, прочь, прочь…

* * *

Куда теперь? Вернее спросить — как мне теперь?

В квартиру на Вернадского нельзя, придется бросить. Ничего, брату останется. Если не нужна — продаст. С братом мне отныне заказано встречаться, это ясно, потому что меня больше нет. Даже весточку ему послать не могу — чревато. Вот такая мелодрама…

До акции, честно говоря, я не очень-то представлял, каким образом смогу уйти. Трудно мне скрыться, не оставив следов, слишком уж я заметен — и со своей коляской, и сам по себе. Стрептоцида, то есть «меня», найдут не сразу. А Неживой по первости ни за что бы не поверил, что я погиб в огне, бросился бы искать, задействовал все ресурсы. (В том числе и по этой причине я выбрал время — ночь-утро. Надеялся, что по ночам спят даже демоны, точнее, их телесные оболочки. Думал, два-три часа форы выгадаю, а потом, когда Неживой проснется и узнает о произошедшем, будет поздно, город я покину…).

Насчет «куда и как» были различные наметки, идейки. Собирался петлять, тщательно продумывал маршрут… Оказалось — лишний труд! Похоже, мне опять невероятно повезло! Спрашивается, кто за мной станет теперь гоняться, если главный охотник надолго сляжет в ожоговом отделении или в травматологии? А ведь сляжет-таки. Неживой серьезно пострадал, это даже издали было понятно. Главное — сам, он сам вывел себя за пределы игрового поля! Почуял неладное, примчался — как же это получилось кстати… С другой стороны — почему «повезло»? Не мог он не приехать, если есть хоть капля правды в его черных россказнях. Не мог он не пострадать — потому что так было надо… Кому? Да тому, кто выше всех «директоров» и «хозяев» вместе взятых, — это настолько же очевидно, насколько и справедливо…

Подытожим. Никто рыть землю, пытаясь меня достать, без Виктора Антоновича не будет. Получается, путь открыт…

Выживет ли он? Пусть решает его хозяин… если таковой у Неживого действительно есть. Впрочем, думаю, он не просто выживет, еще и краше станет! Такие сволочи умирают обычно лишь от старости. Но все же умирают, и то облегчение.

Еще один принципиальный вопрос: надо ли «срывать покровы», рассылать разоблачительные материалы в прессу, писать в прокуратуру, короче, геройствовать? А то и самолично лезть в ящик, в какую-нибудь передачу типа «Нового порядка»? Доказухи у меня в портфеле полно, прихватил для гарантии… Ответ я дал сам себе в первый же день, когда заделался графом на этой ферме. Геройствовать нет смысла. Повязаны все, и не в рамках отдельно взятой России, а по всей матушке планете. Кто ж позволит скандалу состояться — в условиях международного сговора?

Элита — это накипь. Это то, что всплыло. Упаси вас Господь хоть на секунду поверить элите, что нашей, что закордонной.

Я не верю никому.

И если я использую эту бумажную «бомбу», то лишь в личных, шкурных целях.

Презрение — вот единственно правильное чувство…

Я просто ухожу домой. В то место, о котором мечтал два последних месяца. Вопрос «куда» отныне не вопрос, ибо впереди — будущее.

А портфель с деньгами поможет сделать это будущее более-менее похожим на жизнь. Налички там, в багажном отделении подо мной, — хоть задницей ешь. Все два месяца я ею запасался — очень осторожно, не зарываясь. Неживой свои деньги контролировал жестко и жадно, однако всеми операциями, связанными с тратой семейных денег (протезы, коммунальные платежи, Ленкина школа и прочее) занимался я самолично. Величина утаенной суммы не такая, чтоб кто-то ее заметил на фоне прочих трат, особняк в центре столицы на нее не купишь, но, с другой стороны, для простого человека хватит надолго. А я — простой человек. Что это такое, «простой», и бывают ли в природе «простые» люди (не путать с простейшими), я толком не знаю, не думал. Единственное, что знаю точно: если уж применять это обидное для кого-то словцо, то ко мне — в самый раз.

Потому что я — не избранный. Не «иной». Принципиально.

Но все это — вздор! Шняга, если угодно.

Саврасов умер; это значит — Саврасов свободен, наконец свободен…

* * *

…Не доезжая до улицы Чаплыгина я нахожу того, кто мне нужен.

Молодой человек разогревает джип, готовясь куда-то ехать. Очевидно, на работу: в офис, на биржу, в какую-нибудь администрацию. А может, на завод, почему сразу на биржу? Мне, собственно, до него дела нет, меня интересует его машина. Большой корейский джип, видно, что далеко не новый. Мое транспортное средство поместится в его грузовой отсек запросто, коляску даже складывать не придется.

Подруливаю:

— Друг, поможешь?

Он вылезает. Смотрит с подозрением:

— Вам чего, папаша?

Объясняю суть дела. Мне срочно нужно к трем вокзалам. В метро с коляской не очень-то пройдешь, да еще без сопровождающего. А его супер-трассер — лучшее решение. Не согласится ли уважаемый господин подвезти калеку, готового заплатить пять тысяч за эту пустяковую услугу?

Он непроизвольно подается вперед:

— Баксов?

— За баксы я бы попросил отнести меня на руках. Рублей, естественно.

— А деньги-то у тебя есть?

Ага, уже на «ты». Симптоматично.

— One minute, — и я достаю заранее сосчитанную пачку. — Вот.

Он смотрит на деньги, на меня, снова на деньги… Крупный такой парень — в расстегнутом пиджаке и черных джинсах (застегнутых). Дубленка — на сиденье. Мне не нравятся его взгляды и его раздумья. Поэтому, когда он пытается выхватить у меня из руки деньги, я готов к сюрпризу.

Знаю я такие штучки. Сам по молодости и по дурости баловался: «рывок» называется. Схватил — убежал. Вероятно, этот брокер-дилер сколотил начальный капитал чем-то подобным.

Но до чего же нагло!

Перехватываю руку и сжимаю в локтевом суставе двумя пальцами — в той точке, где показывал Неживой. Срабатывает! Рука моментально повисает, как плеть. Быстро наматываю поводок на шею парня и притягиваю к себе.

— Удавить тебя, что ли?

Он хрипит. Я чуть ослабляю ремешок. Он произносит:

— Пусти, ты…

— Дурак, — говорю я ему. — Ну, соскочил бы ты с этими деньгами, и что? «Кореец» твой — дерьмо, но ведь пришли бы следующей ночью и побили его монтировками. Почему жадные дураки не видят дальше сегодняшнего дня?

— Я здесь… не живу… — объясняет он.

— Ах, вот что! Бояться, значит, нечего? А в бизнесе все средства хороши? Знаю эту науку, целый год изучал. Тебе что, трудно было меня подвезти?

— Подвезу, папаша… подвезу…

— Нет уж, не надо. Сучок ты гнилой. Я жвачку изо рта тебе не доверю, не то что себя.

Смотрю на него и размышляю: а что, вправду придушить? Ох, хочется, еле сдерживаюсь… Увидеть, как у подлеца стекленеют глаза и вываливается язык… Потом обратиться к людям: правильно ли я сделал? Половина крикнет — все правильно, мужик! А четверть вздохнет: мало эта сволочь мучилась…

Насилие ведь так притягательно. Спросите об этом женщин и подростков, они подтвердят. Что быстрее всего превращает мужчину в героя? Насилие. Зачем люди смотрят кино и читают книги? Полюбоваться насилием… Я скручиваю с его шеи поводок и стряхиваю с себя эту вошь. Он с ужасом смотрит на свою руку.

— Сегодня тебе повезло, — говорю. — Инвалид тебя пощадил. В другой раз такого не будет.

Он суетливо лезет в автомобиль и, орудуя одной конечностью, выруливает на проезжую часть, затем гонит, что есть мощи. Не впилился бы в кого с перепугу… Я опять один. Проблема остается: как добраться до нужного места? Проблема комплексная, решается по частям… В принципе, Комсомольская площадь здесь недалеко, пешком можно дойти… «пешком», ну-ну… выехать на Академика Сахарова — и вперед, никуда не сворачивая. Двадцать минут.

Так и сделаю. Чего мудрил?

Но только я принимаю решение, как из подъезда выскакивает кургузый мужичок. Не в том смысле кургузый, что без хвоста, — просто очень маленького роста. В потрепанном бушлате. И — бегом ко мне.

— Видел в окно… — говорит он, запыхавшись. — Как эта сука… Пока одевался, пока то-се…

Рожа под стать бушлату — помятая, видавшая виды. Но спиртным не пахнет, ни сегодняшним, ни даже вчерашним.

— Извините, — продолжает он. — У нас район чистый. Что это за поц — хрен знает. Наверное, у Алки ночевал… Чего он от вас хотел?

— Это я от него хотел, — говорю. — Мне к Казанке надо, просил подбросить.

— К Казанке? Да тут топать два шага … — он вдруг осекается. — Извини, братан, ляпнул, не сообразил.

— Нормально. Вы правы, я сам доеду. Думал аккумулятор поберечь. Да еще пес у меня маленький, годик ему. Непривычный к таким прогулкам, не заболел бы.

— Подождите! — загорается мужичонка. — Сейчас все сделаем… — он шарит по своим карманам: перебирает ключи, документы, сигареты, еще какой-то хлам; и вдруг находит… дверную ручку.

— Вот! — показывает мне. — Хорошо, что с собой!

— Полезная вещь, — говорю осторожно.

— Вы не понимаете… Стойте здесь, я быстро! Нет, давайте лучше со мной, — он разворачивается и семенит к подворотне. — Догоняйте! Там и погрузимся!

Что за сюрпризы? Как я устал от сюрпризов… Как же я устал воевать… Очередная ловушка? Рисковать, не рисковать?

Я медленно вползаю во дворик. Мужичок суетится у старого раздолбанного УАЗа: открывает заднюю дверь. Причем, открывает при помощи той самой ручки. Поясняет:

— Чтоб не лазили. Вам, наверное, временно десантироваться придется. На переднем сиденье сможете ехать? А то с вами коляску не погрузить. Давайте-ка, пересажу.

«Десантироваться…».

— Не надо, я сам.

Его рабочая лошадка целиком приспособлена для перевозки грузов: все задние сиденья вынесены, в кузове — обрывки упаковок, мешковина, доски от ящиков, свитые в кольца веревки. Отлично видно, чем мужик зарабатывает на жизнь. Простой человек, как и я…

…Выезжая на улицу, он произносит с болью:

— У меня друган вот тоже… Из Гиндукуша — в цинке. Официальная причина гибели — погиб в бою при возвращении в район дислокации. А что там на самом деле — хрен знает… Я как увидел вас с этим жлобьем, так все перевернулось внутри. Был бы винторез — шмальнул бы, в натуре. Почему всякое дерьмо считает себя лучше нас, людей? Если ты дерьмо, то место твое — задница…

Я слушаю его, я смотрю на его уверенные руки, сжимающие штурвал УАЗа, и пл А чу. Давно не плакал — два месяца. Сегодня — можно. Есть же люди, думаю я. Ведь есть люди, есть! Не только звери, монстры и нечисть, вот же они — настоящие… Как же мне вас не хватало!

Он бросает на меня короткий взгляд и тут же отворачивается.

— Не кисни, братан. Все у нас еще будет…