Три дня назад.

Продать человека по частям гораздо выгоднее, чем целиком…

22.

Все смешалось в доме Облонских, написал бы по этому поводу классик.

Разумеется, то, что многие годы творилось на втором этаже, можно было квалифицировать, как серию предумышленных убийств, однако никто из хозяев дома не согласился бы со столь вульгарной формулировкой. Метаморфозы, происходившие с пациентами, ни в коем случае не являлись причиной их смерти. Пациенты умирали от естественных и понятных причин: остановка дыхания, гемотрансфузионный шок, синдром сосудистого сгущения, — и тому подобное.

Теперь же…

Убийство было самым настоящим, в традиционном варианте. Труп обнаружила тетя Тома, выползшая под утро из своей кельи. Тетя Тома, как выяснилось, накануне вечером изрядно приложилась к бутылке, да еще не к одной, потому и проспала все на свете. Когда Эвглена Теодоровна устроила санитарке выволочку, она, корчась от совершенно искреннего чувства вины, вывела дрожащим маркером на доске: «У моего мальчика вчера был день рождения. Хотела выпить за его пропащую душу».

Оглушающая простота!

Из дома никого не выпустили. Руслан остался на вахте, хоть его суточное дежурство и закончилось. Явился сменщик Руслана, менеджер Илья; этого посадили на телефон («Оставьте ваши координаты, хозяйка вам перезвонит»). Борис Борисович сидел в обеденной комнате, потеряв и свой лоск, и свою всегдашнюю уверенность. Все эти холуи ничего не понимали.

Органы охраны правопорядка, по известным причинам, никто извещать не стал. По тем же причинам нельзя было обратиться за помощью к специалистам со стороны. Ситуация вынуждала рассчитывать только на собственные силы. Дочь рисовала схемы — кто где спал минувшей ночью и какими путями мог скрытно перемещаться по дому; мать вела допросы, пытаясь поймать хоть кого-нибудь на лжи.

Напрасные усилия. Самодеятельный сыск лишь обострил общую нервозность, не дав никаких результатов.

Труп Ромы Тугашева убрали из палаты ранним утром — еще до того, как особняк проснулся. Спустили на Нулевой этаж — и все, был человек, нет человека. Обычно подобной работой (переноской останков) занимался Сергей Лю, но сегодня китайца решили не посвящать в подробности. Не тот случай. Носилки тащили мать с дочерью. Тяжело, конечно, а что сделаешь? Эвглена Теодоровна была встревожена и одновременно — весьма, весьма огорчена. Встревожена полным отсутствием смысла в произошедшем (в самом деле, зачем умерщвлять того, кто и так скоро освободится от жизненных пут?). Огорчало ее то обстоятельство, что кровь в покойнике загустела, стремительно шли процессы разложения, иначе говоря, материал был совершенно не пригоден к реализации.

Безумная расточительность…

Ножи, разбросанные вокруг кровати Ромы Тугашева, были аккуратно собраны и отнесены на кухню. Тот экземпляр, который застрял в мертвом теле, вынули, отмыли и тоже вернули на место. И вдруг обнаружилось, что комплект неполон: одного ножа не хватает. Вот такая странность в ряду прочих.

В поисках этой важнейшей улики (пропавшего ножа) Эвглена Теодоровна даже провела личный досмотр, собственноручно ощупав одежду на каждом из обитателей особняка. Затем она перевернула все здание, начав с больничной палаты наверху. Особое внимание было уделено помещениям, где ночевали холуи: каморке тети Томы, учебной комнате (там спал Борис Борисович), комнате повара, комнате охранников-менеджеров. Никакого результата.

Странности прибавлялись и множились.

Пропавший нож рождал очень нехорошие предчувствия.

Психоз незримо вползал в дом.

23.

Разговаривали в будуаре, чтоб никто из домашних не помешал и не подслушал.

— А если Саврасов? — с сомнением произнесла мать.

— Откуда у него ножи? — возразила Елена.

— Ну… Ему принес кто-нибудь.

— Ага. Китаец, например.

— Подожди ты со своим китайцем. Дался тебе этот китаец.

Да, мысленно согласилась Елена, про господина Лю разговор будет особый. Вслух она сказала:

— Даже если Старому кто-то принес ножи, как бы он смог? Такие подвиги не для него, мама. Скорей уж — тетя Тома.

— Если только она окончательно спятила.

— Кстати, почему бы ей окончательно не спятить?

— Мне кажется, если бы наша Тома спятила, то не стала бы в простыню прятаться. Слишком уж это… осмысленно, что ли. Убийца не хотел, чтобы его узнали. Это проявление разума, а не безумия. И вообще, какой смысл ей кончать новенького?

(Подробности убийства, в частности, тот факт, что ночной гость был закутан в простыню, мать и дочь узнали от Саврасова. «Что ж ты сразу кого-нибудь не позвал?! — немедленно вскипела Эвглена Теодоровна, услышав его историю. — Не спасли бы мужика, так хоть материал бы сохранили!» «Я думал, это дурной сон, — был ответ. — Мне, знаешь ли, каждую ночь кошмары снятся, и все — один реальнее другого. Не могу забыть твои ласки, любимая». «Не язви! — взвилась Эвглена Теодоровна. — Как ты смеешь язвить в такой момент!..»).

— Тетя Тома несколько перебрала вчера, — напомнила Елена. — То есть пребывала в состоянии измененного сознания. Разговоры о смысле здесь неуместны. Ударил градус в голову, она и принесла жертву высшим силам, хранящим, блин, ее «мальчика».

— Саврасов слышал, как она храпела… Да нет же, нет, она бы созналась! Ты же видела, как я на нее давила.

— Океан слез и вулкан благородных обид, — согласилась Елена. — Тогда кто — Борька? Или Руслан? Кто еще остался?

…Некоторое время обсуждали тех, кто остался. Борис Борисович? Во-первых, он ничего не знает, — ни о тайной больнице, ни о семейном бизнесе двух Эвглен, — во-вторых… достаточно первого. Менеджер Руслан? Те же возражения. Впрочем, этот парень далеко не так прозрачен, как Борис Борисович. И вынюхать при желании мог достаточно, чтобы сделать выводы, и обращаться с ножами обучен, как-никак бывший десантник. Работает по рекомендации одного генерала. Какого-такого «генерала»? («Тихо, тихо, не шуми, — досадливо поморщилась мать. — Тебе его имя ровным счетом ничего не скажет…») Короче, Руслана нам подсадили, рубанула Елена. Может, и подсадили, не стала спорить мать. Но даже в этом случае — надо же иметь хоть какую-то причину для столь наглой вылазки. А еще — ключ от Второго этажа. Где убийца раздобыл ключ? Например, носил с собой легально, тут же ответила Елена. Мать отвердела лицом. Да, круг подозреваемых очень узок. Настолько узок, милое мое дитя, что в голову лезет чудовищный, непоправимый вздор…

А ведь она меня подозревает, вдруг сообразила Елена. Не кого-нибудь — именно меня. Прежде всего — меня. Вот это да… И мотив убийства под рукой имеется: насолить любимой мамочке. После вчерашнего-то разговора!

В самом деле, что мешало дочери зарезать любовника матери и таким нехитрым способом самоутвердиться? Ничего не мешало. Отношения между двумя Эвгленами в последнее время заметно осложнились. А подростки, как известно, это существа резких суждений и поступков; уж кто-кто, а Эвглена Теодоровна отлично понимает такие вещи, поскольку сама была когда-то исключительно трудным подростком. Вот только повзрослела ли она с тех пор? И, если копнуть поглубже, не найдется ли у нее самой пары-тройки мотивов для убийства — скрытых под толщей дряни?

Кто знает…

Мать и дочь молча смотрели друг на друга, словно соревнуясь, у кого взгляд крепче. Победила мать. Елена потерла глаз, который внезапно зачесался, и тяжко вздохнула:

— Я все-таки хочу вернуться к господину Лю. Почему ты отмахиваешься от слов своего мужа?

Эвглена Теодоровна взялась на секунду пальчиками за виски.

— Прости, Аленькая, я что-то потеряла нить… От каких слов я отмахиваюсь?

— Только не делай вид, что забыла. Твой муж узнал руку убийцы.

— Ну, помню, конечно. Видел якобы сон, который не был сном. В том, что видел, не уверен… Очень сомнительно.

«Дура, блин!» — чуть не ляпнула Елена в сердцах. Сомнительно ей… Рука с ножом, высунувшаяся из-под простыни, была единственной частью тела, которую ночной гость открыл постороннему взгляду. Так вот, Саврасову показалось, что рука эта принадлежит не кому-нибудь, а повару-китайцу.

Может, конечно, и вправду — всего лишь показалось. Но…

— Ты когда-нибудь замечала, с каким трепетом твой муж относится к конечностям? — спросила Елена, стараясь не сорваться. — Особенно к кистям рук. Пунктик у него. Я думаю, наши руки он знает лучше, чем наши лица. С руками господина Лю — та же ситуация.

— Все, хватит! — сказала Эвглена Теодоровна. — Идем по второму кругу!

— Это ты ходишь кругами! А я пытаюсь обратить твое внимание на самого явного кандидата в подозреваемые!

— Ну, ты пойми, Аленькая…

— Я не Аленькая!

Мать картинно всплеснула крылами, словно умирающий лебедь на театральных подмостках.

— Ты пойми, нас столько с Сергеем связывает. Столько грязи, крови… в голове не укладывается, что это он…

— Как ты объясняешь кухонные ножи?

— Сергей не на кухне спит и за столовую утварь не отвечает, — сказала мать упрямо.

— Короче, своему Саврасову ты не поверила, — констатировала Елена.

— С Саврасовым ни в чем нельзя быть уверенным. Этот человек лжет так же очаровательно, как улыбается… из-за чего, признаюсь тебе, я в него и влюбилась.

— Но если он про Лю наврал, тогда как насчет простыни? И про то, что тетя Тома якобы дрыхла…

Эвглена Теодоровна вдруг изменилась в лице.

— Тетя Тома… — пробормотала она. — Спала ли наша дорогая тетя?

Мать и дочь переглянулись, пораженные одной и той же мыслью.

— Отмечала день рождения, — добавила Елена. — Своего, блин, мальчика.

Не сговариваясь, они вышли из будуара в студию и заторопились к лестнице. Минуя операционную, минуя палату. Саврасов моментально сполз с кровати и наблюдал за их передвижениями. Эвглена Теодоровна приветливо помахала ему рукой.

На лестнице они не выдержали, побежали. Со второго этажа на первый — и ниже, еще ниже… Открыли промежуточную решетку и остановились перед стальной дверью, украшенной словом «Нулевой». Красные буквы на белом фоне — так же стильно, как надпись «Второй» двумя этажами выше.

Вход в подвал.

Стальная дверь надежно заперта. Не только на суперсовременный врезной замок, изготовленный по модной технологии «плавающих бороздок», но и на задвижку. Задвижка мощная, а в «уши» ей вставлен солидный навесной замок. Дверные петли укреплены. Все это внушает уважение.

Эвглена Теодоровна с пристрастием подергала запоры.

— Дедуля не мог выбраться?

— Когда мы утром тело вносили, навесной замок был на месте, — ответила Елена. — Я лично открывала. Не с первого раза в дырку попала.

— А ключ?! Ключ где взяла?!

— Мама, не сходи с ума. Ключи от обоих замков мне дала ты, и я их тебе вернула. Не знаю, где ты там их прячешь.

— Похоже, дедуля ни при чем, — покивала Эвглена Теодоровна. — Ты права, Ленусик, не будем сходить с ума.

Дочь дернулась, однако смолчала.

Меня зовут Елена, тупо твердила она, поднимаясь на Второй.

Еще вопрос, кто из нас сошел с ума, шевелила она губами, открывая операционную.

Подозревает! Меня! А китайцу, значит, доверяет?..

24.

Стаканы опустели. Я наливаю нам обоим — на треть. Тост мой незатейлив:

— Да обласкают его шлюхи в ментовском раю.

Пьем. Закусываем шпротами. Тетю Тому ничуть не удивляет, с какой это стати я ляпнул про «ментовской рай», — она вливает в себя водку с тихой обреченностью. Молчит. Что молчит — понятно, но черкнула бы в ответ хоть что-нибудь, зараза. Пластиковая доска и маркер под рукой лежат. Зачем, спрашивается, я раскрутил ее на эти посиделки?

Поминаем безвременно ушедшего Рому Тугашева. Хороший был повод поговорить по душам, если, конечно, такие слова применимы к немой идиотке… жаль, что мои старания (как и ее водка) пропали зря…

— Что-то ты сегодня совсем неконтактная, — признаю я свое поражение. — Аномальная какая-то.

Мы сидим у нее в подсобке, на топчане, бок о бок. Она сливает остатки водки себе одной и приканчивает их одним глотком. Ставит пустую бутылку возле мусорного мешка. Я точно знаю, у нее под топчаном стоит заначка, но намекать про добавку уже нет смысла. Побаловались, и хватит. Напиваться тете Томе нельзя: ее умелые руки очень скоро понадобятся суровой хозяйке.

Купчиха с дочкой — в операционной. Режут Алика Егорова. Его, а не меня.

Не меня…

На самом деле я пил за это, и только за это.

Внеплановый труп, конечно, выбил мясников из привычного ритма, но, как оказалось, ненадолго. Клиенты, кто бы они ни были, ждут с нетерпением, и это — святое. Так что машина, давшая временный сбой, вновь запущена… По логике вещей, лечь на стол должен был именно я. Алика оперировали вчера, тело другого любовника куда-то унесли, кто остается? Эвглена выбрала Алика. В порядке исключения, надо полагать. Обычно пациента сразу после операции не трогали, дарили хотя бы два-три дня надежды, но здесь — особый случай. Очевидно, за столь короткий срок моя супруга не смогла решиться покончить со мной; для столь торжественного акта нужно время. Прежде, чем зарезать законного мужа, ей нужно испытать всю гамму переживаний, нужно поплакать ночами, нужно, в конце концов, отдать на супружеском ложе последнюю дань любви. А на Алика ей наплевать.

Везучий я парень.

Меня вдруг пробирает дрожь… Обошлось. Опять — мимо. Боже… сколько еще раз Ты будешь спасать своего непутевого раба?..

— Придет и моя очередь, — говорю я скорее себе, чем тете Томе. — Отрава — в кровь, упадут шторы, и последнее, что я увижу перед этим — твой уродливый рот. Обидно. Слушай, пышечка… Может, признаешься наконец, кто подрезал тебе язык? Эвглена?

Она отрицательно качает головой и с материнской нежностью обнимает меня. Это довольно неожиданно, однако я не высвобождаюсь. Уткнувшись подбородком в ее теплый бюст, я произношу:

— Думаешь, я не догадываюсь, что ты знаешь убийцу? Когда он ночью прикрывал дверь в твою конуру, ты видела его лицо. Ты ведь проснулась в тот момент, правда?

Эта провокация — моя последняя попытка хоть как-то ее расшевелить. Тетя Тома выпускает меня из варикозных рук, и тогда я кричу шепотом.

— Чего молчишь? Потеряла дар письменной речи?

Смотрим друг на друга. Ее глаза полны слез. Слезы ползут по вялым щекам. Женщина берет доску, берет маркер — и застывает.

— Да что с тобой? — спрашиваю я. — Кто-нибудь обидел?

Она пишет:

«Я УСТАЛА. ТЕПЕРЬ УЖЕ НАВСЕГДА».

25.

Качественно зашитая рана — это совершенство.

Елена смотрела на творение рук своих и ощущала гордость. Тело пациента украшали сразу два федоровских разреза, которые применяются при удалении почек. Вчерашний сделала мать, а сегодняшний — работа Елены. Ровная линия, ровный шов. Красиво… Впервые мать доверила ей операцию от начала до конца, сама выступив в роли ассистента, и дочь не подвела…

Что означает ее показное доверие? — думала Елена. Хотела наладить отношения или, наоборот, искала повод придраться?

Алика Егорова переложили с каталки на кровать. На его счастье, он пока не знал о том, что лишился второй почки, — как и о том, что обе руки ампутированы до локтей. Узнает, когда проснется.

Затем Алика подключили к «искусственной почке» (через катетер, введенный в подключичную вену). Эту процедуру опять же выполнила Елена, а мать придирчиво наблюдала. Еще один катетер, введенный через бедренную вену в паховую, позволил поставить капельницу. Только после этого голый огрызок был наконец закрыт простыней, а бригада врачей смогла расслабиться. Пациент будет жить… недолго, но все же.

Эвглена Теодоровна окинула палату хозяйским глазом. Саврасов сидел на полу возле двери в подсобку, уцепившись своей жуткой пятерней за дверную ручку; тетя Тома не соизволила выглянуть. Вид пустых кроватей вызывал раздражение, смешанное с тревогой, однако давать волю чувствам было нельзя. Наступил сложный период, это да. Не в первый раз. Вытерпим, и не такое в жизни бывало… Эвглена Теодоровна улыбнулась Елене:

— Хорошо поработала, друг мой. Присядь, отдохни. Я полагаю, просить тебя заняться операционной — просто нечестно.

Она шагнула к подсобке. Увидела тумбочку, увидела шпроты, стаканы…

— Пьяница чертова! — закричала она. — Ведь, кажется, опохмелялась уже! Мало?

— Это я ее уговорил, — сказал Саврасов. — Покойника помянуть — святое дело.

— Ой, только не надо в благородство играть! Все кругом, понимаешь, благородные, одна я у вас — неизвестно кто… Марш вниз, на кухню! — приказала она тете Томе. — Пообедай и возвращайся. Приведешь операционную в порядок. Подожди! Захвати пару контейнеров, поможешь отнести ко мне в кабинет.

Контейнеры лежали на той же каталке, на которой привезли пациента, только внизу, на полке. Их было пять штук. Тщательно закрытые, готовые для передачи клиентам. В одном — почка, в четырех — фрагменты конечностей.

— А ты, — мать обняла Елену за талию, — побудь пока тут, чудо мое. Последи за состоянием молодого человека. Хватит нам материал терять.

Эвглена Теодоровна взяла три контейнера, тетя Тома — два. Женщины удалились. Елена бросила в бак фартук, испачканный кровью, затем подтащила стул к капельнице и села.

— Конвейер заработал, — подал голос Саврасов. — Надо же. Быстро она подсуетилась. Я был уверен, что эта история выбьет ее дня на два, на три.

Почему «ОНА»? — подумала Елена. Почему — «ЕЕ»?.. Прозвучавшая реплика, несмотря на внешнюю безобидность, больно резанула слух. Разве заслуга одной матери в том, что чрезвычайное происшествие почти не отразилось на семейном бизнесе? Мать, если хотите знать, только вела переговоры с клиентами да переназначала время! А теперь как ни в чем не бывало пошла раздавать контейнеры с «игрушками»! Вся больничка, вся черновуха легла на Елену… да всегда так было! Почему этого никто не замечает?

Так мне и надо, зло сказала она себе. Пластилин, кукла на ниточках, никто…

Урод подполз к ней, держа зачем-то в зубах пластиковую доску.

— На, посмотри. Вернее, прочитай.

Елена прочитала.

— Что это?

— Это крик души, — пояснил Саврасов. — В исполнении тети Томы. Тебе не кажется странным, что она «устала навсегда» как раз сегодня?

— Тетка с придурью, — Елена пожала плечами.

— Крик души всегда имеет причину, даже у теток с придурью. Я думаю, она чего-то боится. Или кого-то. Эта ее усталость, Елена, вызвана страхом. А вывод простой: тетя Тома далеко не всё вам рассказала про нынешнюю ночь, если, конечно, хоть что-то рассказала.

— Чего, по-вашему, она НЕ рассказала?

— Мне трудно говорить, ведь я такой же подозреваемый, как… — Саврасов виновато улыбнулся.

— Ладно вам, раз уж начали. Никто вас не съест.

— Подозреваю, девочка, меня именно-таки едят. Надеюсь, не ты…

Елена поморщилась — осознала, насколько сомнительной получилась ее шутка.

— А насчет поведения нянечки — могу лишь предполагать, — продолжал Саврасов. — Возможно, она видела убийцу в лицо. Возможно также, убийца ей что-то сказал. Что-то такое, что запечатало ее уста получше отрезанного языка. А теперь подумаем, кого она может бояться в этом доме? Кто тот единственный человек? Кого здесь вообще можно бояться?

«Сергея Лю», — чуть было не вскрикнула Елена. И вдруг поняла…

Она непроизвольно встала.

— Вы хотите сказать…

— Подожди, не торопись. Есть одна вещь, которую ты явно не знаешь. Дело в том, что мужик, которого наша одноклеточная хозяйка притащила вчера в свой будуар и которого ночью зарезали, был сотрудником правоохранительных органов… Что, с тобой не поделились этой информацией? О чем и речь.

— Вы-то сам откуда знаете?

— Перед тем, как его успокоили, он успел перекинуться со мной парой слов. Нас тогда на минуту вдвоем оставили. Звали его — капитан Тугашев. Ментовскую ксиву, правда, я не видел, но… Думаю, удостоверение хранилось в кармане пиджака или рубашки. Так что Эвглена Теодоровна, когда осмотрела его одежду, не могла не сообразить, как сильно вы влипли…

Словно стрела вонзилась Елене в грудь. Предательская стрела, отравленная гневом. Темное пятно стремительно расползалось по телу, как чернила по промокашке; гнев поднимался из груди в голову, наполняя ядом все поры мозга… Тетя Тома боялась в доме лишь одного человека — хозяйку дома, — как же ясно теперь это видится! Приказали — молчит… Мать запаниковала, решила срочно избавиться от опасного любовника, и неважно, чьими руками она это сделала — холуя-китайца или собственными…

Саврасов говорил:

— …Вот как в жизни бывает, любезная моя Елена Прекрасная. Иногда надо пройти через унижение, чтобы узнать себе цену. Может, это не самый удачный момент, но я скажу. Плевать мне и на вашего капитана Тугашева, и на причуды моей жены. Я смотрю на тебя и восхищаюсь. Я впервые вижу девушку, которая в таком возрасте, такая молодая, делает то, что не под силу многим зрелым мужикам. Слушаю тебя и поражаюсь, как этот голос звучит в нашей обители скорби. Смотрю на твое тело, такое гибкое, красивое, и диву даюсь: как же так, как ты могла подчиниться паразиту?! Ты взгляни на себя в зеркало. Во что ты превращаешься, когда слышишь ее голос или даже просто вспоминаешь о ней? В тряпичную куклу. Ты буквально сползаешь на пол. У тебя лицо становится, как маска…

Поддерживать беседу Елена больше не могла. Картинки проносились в ее голове, сопровождаемые вязким голосом комментатора. Как же подло, думала она. Как же подло ты со мной, мамочка. Правду прячешь — и от меня, и даже, страшно выговорить, от своего благодетеля, господина Пагоды. В какие игры ты играешь, что за пакости готовишь?..

Страха не было. Ну, почти не было. Если бы мент попал сюда по заданию — его бы вытащили, не дали так просто прикончить. В крайнем случае, нагрянули бы с утра, забрали полусвежий труп, а всех живых на пол положили. Выходит, в сети попал нормальный похотливый кобель, который честно собирался трахнуть породистую суку. Тем более, сука сама зад подставила. В этом случае, будь он хоть трижды сотрудником, его не сразу хватятся. Кому какое дело, в каких постелях господа офицеры по ночам блядуют? Короче, бояться поздно. Если к вечеру ничего не произойдет, значит, обошлось…

Саврасов мягко ввинчивал реплику за репликой:

— …Из-за Елены была повержена Троя. Из-за такой, как ты. А это существо по сравнению с тобой — что оно? Опухоль, которую надо вырезать. Есть люди, как рак. Ты думаешь, что опухоль маленькая и жить не мешает, а через месяц, через неделю ты уже дышать не можешь. Со мной всё кончено, это так. Но ты?! Она и с тобой сделает то же самое, что со мной. Надо будет, она и тебя под нож пустит, ни секунды колебаться не станет. ПОДУМАЙ ОБ ЭТОМ…

Звучали ужасные вещи. Заткнись, шут гороховый, хотела крикнуть Елена — и не могла. Что за бред?! — хотела топнуть она ногой…

Слова засасывали, как трясина.

— …Твой паразит смеется над тобой. Как она радуется, когда у тебя что-то не получается! Ты обращала на это внимание? Конечно, обращала. И даже этот ваш китаец… Да все они — поимели тебя и выбросили. Они тебя дурой сделали. Один путь тебе — на аккорд. На почетный, но все равно — аккорд. Поверь, недолго осталось ждать. Она чувствует, что ты постепенно занимаешь ее место. Все меньше и меньше любовников ложится на эти койки; ну, и где ей брать материал? Так что придет время и тебе стать материалом…

Елена ударила этого мерзавца. Уродец опрокинулся на спину, нелепо взмахнув культями ног. Девочка крутанулась, чуть не потеряв тапочки, и зашагала прочь — в операционную, отмывать стол от крови.

Она не видела, что Саврасов улыбается.

Почему меня бесит то, что он говорит? — удивлялась себе Елена, надевая свежий халат, фартук и перчатки. Какое мне дело до его параноидальных фантазий? Почему я не могу сдержаться?

Да потому что Старый прав. Он прав.

26.

Из комнаты повара сладко тянуло марихуаной.

Приятный запах, поднимающий настроение. Только это была не марихуана. На самом деле там курилась специальная ароматическая палочка, сделанная из китайского полынника. Наркотического действия никакого, а запах — не отличишь. Из-за этого запаха, собственно, Елена и решила, что китаец находится у себя — отдыхает после обеда. Это значит, что кухня пуста…

Комната повара расположена в торце «холуйского» коридора. В противоположном торце — служебная лестница, ведущая на второй этаж, прямо в будуар; там же — «черный» выход из дома, на задворки особняка (именно этим путем мать обычно проводит к себе любовников). Кухня — рядом с жилищем Сергея Лю. Еще в «холуйском» коридоре есть дверь в комнату гувернера, а также, точно по центру, проход в гостиную.

Елена приоткрыла дверь кухни, осторожно всунула голову….

Блин! Повар, оказывается, был здесь, — возился с говяжьей полутушей, висевшей на крюке. Он не услышал, что дверь пришла в движение — из-за посудомоечной машины: шума от которой не больше, чем от стиральной, но все-таки — звуковая завеса… Елена застыла.

Облом.

Она быстро огляделась. Многочисленные баночки с сухими травами были уже убраны. Стеклянные вазы с водой, похожие по форме на коньячные бокалы, стояли на подоконнике, поближе к свету. В них тоже были травы, только живые, срезанные, которые повар приносил из частной оранжереи (принадлежавшей, естественно, очередному китайцу); эти растения хранились не более двух суток. Короче, чистота и порядок.

Можно тихонько исчезать, пока не засекли. Обыскивать кухню при наличии в ней хозяина — как-то неприлично…

Цель, с которой Елена пришла сюда, была не вполне обычна. Она собиралась взять образцы тех якобы безобидных травок и корешков, которые Сергей клал в соусы и приправы. Образцы были нужны, чтобы затем отдать их одному знающему человеку… Вадиму, кому же еще. Мать не знает о существовании Вадима. Она о многом не знает, и в этом — наше преимущество. Одноклеточная, блин… Елена скривилась. То обстоятельство, что мать доверяет господину Лю, своему холую, больше, чем родной дочери, очень ее задело! А еще Елену зацепили слова Саврасова — мол, китаец над тобой смеется… и правда ведь смеется, пусть и виду не подает! Реальные слова!.. И вспомнилось ей, что любой хороший китайский повар обязательно владеет секретами блюд, которые оказывают психотропное действие. У них, у узкоглазых, издревле трансовые штучки в ходу. И стала юная разведчица ловить момент, когда можно пробраться в тыл врага…

Зачем доверенному слуге использовать психотропную кухню? Чтобы негласно и незаметно управлять — либо в личных интересах, либо по приказу чьему-то. Но, в общем, его мотивы — это второй вопрос. Сначала надо доказать сам факт. И если бы выяснилось, что в аккуратных баночках и вазочках хранится хоть один природный атарактик, то бишь дрянь, снижающая критику и подавляющая волю, вот тогда бы мы посмотрели, кто над кем посмеется…

Ладно, подумала Елена. В другой раз приду. Лучше всего — ночью, когда китаец спит… если он по ночам спит, конечно.

Наверное, так же рассуждал и тот, кто украл столовые ножи.

Она уж почти закрыла дверь, как вдруг обратила внимание на то, чем, собственно, господин Лю занимается. Коровья туша висела на уровне человеческого роста. А в руках у китайца были палочки, которыми тот накладывал еду, которые использовал вместо вилок и ложек. В каждой руке — по две…

Короткий стремительный выпад — и палочки вонзаются в парное мясо.

Разворот, полуприсед — удар второй рукой.

Пауза. Сергей вытаскивает застрявшие в туше палочки… Что он делает? — изумилась Елена. Развлекается, озорничает, пока никто не видит? Что за мальчишество?.. И тут поняла. Это тренировка. Отработка приемов боя.

А говяжья туша — это человек. Враг…

Еле уловимое движение… это ведь удар в область печени, понимает Елена… палочки вытащены из тела, и новое движение — удар в область легких. На этот раз повар вытаскивает палочки не до конца — одним движением обламывает их… Елена обмирает. Она словно видит, что происходит: одна палочка вошла в область легочного ствола, пробила легочную артерию, вторая — пробила легкие. Вся кровь — тут же, моментально, — хлынула в легкие. Мгновенная тампонада. Смертельный удар… да что там, если бы это был человек — все удары смертельны!

Наверное, она что-то непроизвольно сказала или издала какой-то звук. Сергей повернул голову — и конец уникальному спектаклю. Обломки палочек исчезли в рукавах халата. В долю секунды повар преобразился: только что был беспощадный воин, и вот перед нами слуга, просто слуга. Он шагнул навстречу и поклонился:

— Да, хозяйка?

— А что сегодня к чаю? — нашлась Елена.

— Венецианское печенье, — учтиво ответил повар.

Из гостиной в коридор вышла мать.

— Ты здесь, моя дорогая? Входи на кухню, чего в дверях болтаться.

— Я лучше к себе. Надо к зачету готовиться.

Елена ушла. Одна гостья сменила другую.

— Сергунчик, — сказала Эвглена Теодоровна. — Душа моя. Как освободишься, займись, пожалуйста, операционной.

— Вечером клиент? — спросил повар.

— Совершенно верно. Я перенесла время. Ленусик с Бориком, вероятно, после чая в театр отбудут, так что сегодня вечером тебе придется мне помочь.

— Да, хозяйка, — поклонился Сергей.

Тень улыбки скользнула по его лицу.

27.

Новенького привозят после обеда. Он появляется мирно и очень буднично. Никаких истерик и сильных сцен; и никаких вам драк в будуаре. Боже упаси. Не сравнить с предыдущим бешеным животным, которого пришлось обездвиживать при помощи китайской вазы. Наоборот, наш гость демонстрирует веселую покорность судьбе — почти как в моем случае…

…Так и вижу, как это было. Достаточно глаза закрыть. Первая наша ночь, первая настоящая близость. Удивительная кровать — под балдахином и с роскошными спинками. Жадно меняем позы, пока не останавливаемся на той, которую Купчиха предпочитает всем прочим. Она — сверху, я — под ней. Она любит быть Хозяйкой. Расположив мое тело поудобнее, она позволяет мне кончить… А потом, когда жертва расслаблена, нажат скрытый рычажок, отпущены стопора, освобождены мощные пружины. Спинки кровати падают, обрушиваются, как кара небесная, вдавливая мое тело в матрац. Спинки — это захваты, как здесь их называют. Один прижимает ноги, второй, который в изголовье, фиксирует голову и верхнюю часть торса, включая плечи и руки. Не вырваться. Кто только ей сделал такую машину, в какой мастерской? Средневековье. Фэнтези, черт бы его побрал… Шприц наготове, наркотическая дрянь входит в мое тело. Ночная операция, которую я не помню. Утреннее пробуждение, которое ужасно хочется забыть…

Сейчас даже шприц не понадобился. Пациент в сознании: прикованный к кровати, он хохочет на всю студию:

— Эй, тетки! Гитару… где моя гитара, тетки? Хотя бы гитару в живых оставьте…

Успокаивается, только когда брезентовый чехол характерной формы кладут ему в ноги.

Чехол…

Неужели в нем то, о чем я думаю?

Неужели вот так запросто я получу средство, из-за которого вся тропаревская босот? и гопот? с почтением звала меня Скрипачом…

— Почему твой новый друг бодрствует? — спрашиваю. — У тебя что, сонное зелье кончилось?

— Ты же видишь, что это за существо, — отвечает Эвглена. — По-моему, он и так под кайфом, ботаник.

— Я о другом. Всяк сюда входящий оставляет не только надежду, но часть своей плоти. Почему сей счастливый человек миновал белую комнату с зайчиками на сводчатом потолке?

— Ой, некогда с ним возиться. Позже займусь, через час-два. Клиент только к вечеру придет, и желательно, чтоб материал был свежим. Саврасов, возьми его пока под свое шефство… хорошо?

Эвглена и правда торопится. Закрывает голого пленника простыней. Рывком усаживает тетю Тому на стул:

— Чтоб тут сидела, как гвоздем прибитая! И хватит жрать водку, скотина! Уволю!

— Подожди, где ты такого нашла? — останавливаю я супругу, прежде чем она исчезает.

— Такого? Играл на улице, подаяние собирал. От нас неподалеку, на углу.

— И пел! — вдруг гордо добавляет парень. — Ей, кстати, понравилось, как я пел, — он приподымается и смотрит на меня.

Мой вид его не только не пугает, но даже не удивляет! Он ненормальный? Или «аномальный», как сейчас выражаются?

— Увела его для домашнего концерта, — поясняет Эвглена прежде чем пойти на выход.

— Мне нужен тру-уп, я выбрал ва-ас!.. — выводит он сильным, глубоким голосом. И заливисто хохочет.

Остаемся одни, если не считать немую санитарку. Некоторое время пленник пытается вытащить руки из браслетов, тихонько ругаясь. Затем окликает меня:

— Эй, сударь, вы очень странные вещи говорили. Хотя, вы красиво говорили, поэтично. Вы, наверное, поэт? Или писатель? И голос у вас красивый, вам бы тоже петь…

— Сам ты красивый. Ты, вообще, кто?

— Д?лби-Дэн, музыкант. А по совместительству — студент Гнесинки.

— Долби-Дэн… Данила, что ли? (Он кивает. ) Сам откуда?

— Из-под Зеленограда. Деревенские мы… Вы сказали, оставь надежду всяк сюда входящий. Мы, значит, в аду?

— Хуже, парень. Мы в художественной студии.

— Я подумал, это мне наказание за грехи, — произносит он на полном серьезе.

— И что за грехи у тебя, музыкант?

— Песни, наверное. Стихи. Когда заигрываешь с инфернальным или споришь с Создателем, будь готов держать ответ. Честно говоря, я всегда ждал, что чем-нибудь таким все и закончится.

Так. Оказывается, он ждал, чокнутый. Теперь понятно, почему этот ботаник не удивлен.

— У тебя в чехле правда гитара?

— «Хохнер», Германия — подтверждает он с гордостью.

— Разреши посмотреть?

— Вы разбираетесь в инструментах?

— Не столько в инструментах, сколько в струнах.

Я раскрываю молнию зубами, стаскиваю чехол. («Аккуратнее, пожалуйста…», — стонет парень.) Осматриваю вещь. Доли секунды мне хватает, чтобы осознать — повезло. Вот оно! Впервые повезло по-настоящему… Внешний вид и звук инструмента меня не интересуют. Только струны. Я боялся, что в его хваленом «Хохнере» окажутся пластиковые струны — вот это был бы облом! Но нет. Хорошая сталь. То, что надо…

Новенький рассматривает спящего Алика Егорова:

— Что с ним?

Алик подключен к аппарату гемодиализа, еще не отошел от операции. Я объясняю:

— Сначала от него отсекли малую часть. Затем — много-много малых частей, как внутри тела, так и снаружи. Ты видишь то, что осталось.

— А какой в этом смысл — отсекать малые части?

— Самый прямой смысл, парень. Бизнес.

— Вы же сказали, здесь художественная студия.

— Изделия из человечины пользуются в некоторых салонах большим спросом.

— Спасибо, что не соврали. Я, правда, ничего не понял, но любопытство удовлетворил… О, как эротично выразился! — он широко улыбается, словно предлагая и мне повеселиться.

Улыбка его вымучена. Губы дрожат. Разыгрывать из себя героя ему все труднее.

— Мне руки когда-нибудь отстегнут?

— Полагаю, к вечеру, — не вру я.

Объяснять ему, что произойдет ДО ТОГО, мне не хочется.

С минуту парень о чем-то размышляет, а потом начинает петь, отстукивая ритм босой ногой по корпусу гитары:

Искать смысл глупо, Найти смысл нельзя, Его нет, есть трупы, С названьем «друзья»…

Интересно, я-то сам за какие грехи страдаю? Ни песен, ни стихов за мной вроде не числится…

28.

Елена попыталась перехватить карандаши, не выпуская их из руки, и уронила на пол. Оба.

— Черт!

Карандаши играли роль китайских палочек. Они были совсем новые, не заточенные, с тупыми концами.

— Толстоваты, — сказал Борис Борисович. — Почему бы тебе не попросить у Сергея настоящие?

Она и сама не очень понимала, что за блажь ей взбрела в голову с этими палочками. В принципе, она знала, как надо их правильно держать, китаец не один раз показывал. Но… Подсмотренная на кухне сцена все стояла перед глазами, рождая ощущение чего-то важного и упущенного. А еще Елена вспомнила, как повар, разложив во время обедов-ужинов еду по тарелкам и блюдам — палочками, не ложкой! — затем умело их перехватывал и прятал в рукаве широкого халата. Она даже удивилась однажды: зачем он так делает? Тот любезно объяснил: по привычке, мол. Китайские повара никогда не расстаются с палочками, держат их наготове. А еще Елена не раз видела, как Сергей, когда был в хорошем настроении, виртуозно вертел свои палочки в руках… В общем, захотелось вдруг и самой изобразить что-то подобное, повторить хоть один из этих трюков. Ну, чистая блажь… или все-таки — нет?

— Похоже, вы твердо решили стать воительницей, моя валькирия, — сказал Борис Борисович. Он поднялся с диванчика и шагнул к Елене. — Смотрите, как еще делают. Зажимаете палочки крестом… (он особым образом вложил карандаши ей в пальцы ) …и получается оружие. Можно вот так ударить (встав позади, он взял ее за запястье и двинул рукой ). Можно вот так. Можно перехватить чужую руку, поймать на ударе. Можно ударить по глазам… (каждую фразу он сопровождал показом ). Так что вы правильно начали, с основ. Прежде всего нужно овладеть разными хватками и научиться мгновенно их менять.

— Ого! — искренне восхитилась Елена. — Ты крутой? Я думала, ты простой аспирант.

— На службе Ее Величества! — щелкнул тот каблуками.

— Давай, давай, показывай дальше!

— Я теоретик, а не практик. А если серьезно, то в боевых искусствах есть бой короткими палочками, зажатыми в пальцах. Палочки — серьезное оружие, не для воспитанных барышень вроде вас. — Борис Борисович обнял ее, притянул к себе и прошептал: — Так что не вернуться ли нам к учебникам?

…К учебникам они не вернулись. И дверь на сей раз закрывать не стали. Пусть их всех! Целовались, кружа по комнате, натыкаясь то на стул, то на стол; при этом гувернер медленно, но целенаправленно метил в сторону диванчика.

— Подожди! — Елена внезапно высвободилась и метнулась к письменному столу.

В стаканчике стояли заточенные карандаши — грифелями кверху. Она взяла один, вложила себе в пальцы. Здорово заточен, идеально. Грифель на конце — как игла.

Игла шприца…

— Вы чего? — спросил Борис Борисович. — Боитесь меня?

Он был несколько разочарован.

— Есть вещи, которых я боюсь, — задумчиво произнесла Елена, рассматривая предмет в своих пальцах. — Ты не входишь в их число…

Удар палочкой — это укол, мыслила она. Не палочками надо уметь драться, фиг с ними, с палочками. Шприцем!

А лучше — шприцами. Двумя…

Она испытывала сильное возбуждение.

— Я могу тебя и пальцем убить, если захочу. Показать, как?

— Показать-то и я могу, — сказал Борис Борисович. — Ну и шуточки у вас, валькирия. Тоже мне, дева битв.

Неужели я готовлюсь защищаться, изумилась Елена, не обращая внимания на дурака рядом с собой. И ведь готовлюсь! — только сейчас она осознала это. Но от кого? Если от Сергея — никакая тренировка не поможет. От матери? Неужели наши дела так плохи?..

Кстати, о самозащите я задумалась не сегодня, вспомнила Елена. Вчера, например, с пристрастием расспрашивала Бориса Борисовича о «фармакологическом связывании», и тот, простая душа, раскрыл жутковатый рецепт… Назначила Вадиму встречу, о чем мать, разумеется, не догадывается, — тоже забота о безопасности.

Девочка продолжала внимательно смотреть на остро заточенный карандаш в своей руке.

Мало иметь специальные препараты, их еще доставить надо. Куда доставить? В тело врага. Причем, мгновенно, ведь второй попытки никто не даст. Потому и шприц держать — только особым образом, иначе вылетит из руки. Надо представить, что держишь не шприц, а китайскую палочку… Ох, как вовремя Елена увидела тренировку господина Лю! Как вовремя она поняла, чему ей надо срочно научиться!

— Вот возьму и напомню, что сегодня у нас с вами «английский вечер»! — пригрозил обиженный гувернер.

— Еще не вечер, — машинально откликнулась она.

Дева битв… Почему бы нет?

29.

— Знаете, что такое «первач»? — спросил Борис Борисович, с хитрецой оглядев общество.

— Самогон, полагаю, — ответила Эвглена Теодоровна, отхлебывая из чашки.

— Первач — значит, свежезаваренный чай. А вот вопрос посложнее: когда первач весь выпьют и спитую заварку снова заливают кипятком, как этот, с позволенья сказать, напиток называется?

— Вторяк, — буркнула Елена. — Я тоже иногда хожу в общагу.

— Неправильно, милая барышня. Вторяк — это когда спитую заварку используют по третьему разу. А второй раз называется «первач свежёванный».

Гувернер взял печенье и разломил его пополам. По форме оно было похоже на букву «S». Именно такую форму имеет Гранд-канал, если посмотреть на Венецию сверху.

— Остроумно, — сказала Эвглена Теодоровна, не скрывая зевка.

Борис Борисович заткнулся…

Пили чай с бергамотом. Из мейсенского сервиза. Специфический цветочный аромат витал над столом. Печенье было высыпано из пакета в вазу: настоящее венецианское печенье, которое готовят только в Венеции, на островах. Причем продают там же, на островах, даже в материковой части города его не купишь. Доставили эту диковинку самолетом — знакомые матери. По вкусу оно напоминало курабье, только было тверже.

— Так ты не передумала? — спросила Эвглена Теодоровна у дочери.

— Пойду, — твердо ответила Елена. — Когда ты меня еще из дому выпустишь, пусть даже на оперу.

— Завтра в школу выпущу. Силком вытолкаю, если сопротивляться станешь, — мать мило улыбнулась: пошутила. — Но я хочу тебя на всякий случай предупредить, дорогая моя. Наши с тобой вчерашние разговоры не закончены.

— Сегодняшние тоже, — парировала Елена.

Эвглена Теодоровна повернулась к гувернеру.

— И вам я хочу напомнить, уважаемый. Все ограничения, наложенные мной на эту особу, остаются в силе.

30.

Музыкант Данила пел, вернее, голосил во всю глотку, — наверное, чтобы заглушить страх:

…Проклятый мир, жестокий мрак, он жизнь опутал, как паук, он враг всего, он лютый враг — реальный мир, источник мук…

Инъекцию сомбревина делала Эвглена. Повар-китаец крепко держал руку пациента. Прежде чем уйти в отключку, студент Гнесинки успел-таки дошептать куплет из своей странной песни:

…Ты знаешь сам, ты испытал и мерзость слез, и сладость драк. Семнадцать лет тебя пытал реальный мир, жестокий мрак…

После чего был благополучно увезен в операционную; там закипела работа.

А палата — вновь полупуста.

Алик Егоров тихо произносит:

— Та сволочь тоже была музыкантом.

Голос его столь слаб, что я вынужден сползти с кровати и приблизиться.

— Какая сволочь?

— Мужик, который мне свой компакт-диск подарил. «Растаманом» себя называл, козел…

— Ты что, бредишь?

Долгая пауза. Стою рядом. Он продолжает, собравшись с силами (речь дается ему непросто):

— Меня недавно из ментовской школы поперли за аморалку… не ту девку хотел трахнуть, которую можно. Средняя школа милиции, знаешь? Город Стрельна, под Питером… а девка — малолетка оказалась. Мамаша у нее — шишка в областном ОВИРе. Брат — песни пишет. Известный дядька, я его потом по ящику видел. Он меня пригласил к себе домой, поговорили по душам. Он сказал, что я нормальный мужик, и что сеструху давно пора кому-нибудь отодрать. Ну а материнский гнев, говорит, это стихия, ты уж пойми нас. Короче, лично он против меня ничего не имел… растаман хренов… и в знак дружбы подарил мне компакт со своими песнями. С дарственной надписью. А я взял да растрепал всем про этот компакт. Говорю, приссал композитор, прощения у меня просил, даже, вот, подарок со страху сделал. До него все это, конечно, дошло… Слышу потом по радио его новую песню. Он там, значит, наяривает нашу с ним историю, в подробностях, как оно все было, а в конце… в последнем куплете… мол, не знал глупый гость, что когда подаренный диск откажется петь, настанет его, гостя, время приссать. Глупый гость — это я, понимаешь?!

Молчу, не перебиваю и не вмешиваюсь. Пусть парень выговорится, всё полегче станет.

— Не понимаешь ты… В четверг, когда я в Москву собирался, стопку дисков случайно развалил. Коробки посыпались на хрен. У пары-другой крышки отлетели, а один диск вообще выскочил… тот самый. Трещина на нем появилась, з-зараза. Я проверил — диск не читается… не играет, значит. Отказывается петь… Что это было? Предупреждение?

Он ждет.

— Да уж, надо было тебе дома сидеть, — говорю. — Компакты просто так не трескаются.

— Дурак, вот дурак… — Алик стонет. — Зачем в Москву поперся? А певун этот хренов… накаркал беду… воронья морда…

— Давай о чем-нибудь другом, — предлагаю я ему. — О футболе. Давай о «Зените».

— А что «Зенит», — шепчет он. — Москва как всегда не отдаст нам первое место. «Мясо» вытянут, а нам — под зад. Поставят карманных свистунов на последние матчи, каких-нибудь Веселовского, Каюмова, Петтая… и опять Петтая… Может, и хорошо, что я это не увижу, — он закрывает глаза и лежит так с минуту.

«Мясо »…

Я не болельщик, но даже я знаю, что добрые питерцы так называют московский «Спартак», — из-за того, что когда-то, еще до войны, он с гордостью носил название «Мясокомбинат». И все-таки от этого обычного, казалось бы, слова меня дрожь пробирает.

— Слушай, друг, — говорит Егоров. — Вот эта штуковина, которая тут жужжит, чего она делает?

— Это аппарат «искусственная почка». Отсасывает у тебя кровь небольшими порциями, очищает и возвращает обратно.

— Я так и думал. Значит, у меня нету почек?

Не отвечаю. Если парень все понимает, зачем ему мое «да»? Он вдруг успокаивается.

— У меня нету почек, — произносит он равнодушно. — Их, наверное, уже вшили в какого-нибудь туза. Нету рук. Нету ног. Ту малолетку я не трахнул, на «Зенит» больше никогда не схожу… Настало время приссать.

— Вот уж — точно.

— От нас ничего не останется?

— Разве что зубы и пирсинг.

— Попались мы, как мухи в паутину… Ты, наверное, многих повидал, таких, как я. Ты тут, смотрю, настоящая Царь-муха. Может, подскажешь чего? Или, пока они там студента режут… поможешь ?

Алик силится поймать меня в поле своего зрения. Наверное, хочет посмотреть мне в глаза.

– Помочь — не могу. Я не убийца, мой мальчик.

— А другие, до меня… без рук, без почек… как они? Что делали?

— Другие? Кто-то плакал сутками, кто-то сходил с ума, кто-то входил в ступор и замолкал. Некоторые держались. Но никто — по крайней мере при мне, — никто не попробовал раскачаться в кровати и выдернуть катетер или иглу из вены.

— А это что, получится?

— При определенном упорстве. Раскачиваться можно с боку на бок и вверх-вниз, на кроватных пружинах. Имей в виду, фанат, в этом деле важно, чтобы никого кроме нас на всем втором этаже не было. Ни в операционной, ни в подсобке, нигде. Иначе тебя живо обратно подключат.

— Я буду первым, — загорается он. — Я сбегу от них… спрыгну… соскочу…

* * *

…Слова! Всего лишь слова.

То ли пороху не хватило Алику Егорову, то ли нужной степени отчаяния; во всяком случае, ни одной попытки соскочить не было. Ни одной. До утра он кое-как дотянул.

31.

Бела донна! О, вы статны,

Как слеза чиста, краси-ивы!..

И белье ваше опрятно,

И повадкой не спеси-и-ивы…

В Большом давали «Казанову». Новые хозяева театра решили идти в ногу со временем. Оперу ставил модный режиссер, либретто писал скандальный куплетист. Лирический тенор (мировая величина!) в жилетке на голое тело и кружевных панталонах «клеил» на глазах сотен зрителей подержанную оперную диву, изображавшую юную красотку.

Огромный зрительный зал, ритмично опоясанный барьерами лож, внимал.

…Ах, невинность! Счастья птица!

В жизни раз всего дана-а-а…

Зазевалась чуть девица,

Глядь — уж женщина она-а-а-а…

Елена с Борисом сидели в главной литерной ложе. Это практически на сцене, слева. Напротив, на другом конце сцены, помещалась правительственная ложа, — мать вполне могла заказать туда билеты, но решила не жлобствовать.

— How is the performance?[9] — шепотом спросил Борис.

— Спектакль не порнографический, но очень хороший, — ответила Елена обычным голосом — чтоб все слышали. Дамы в ложе укоризненно покачали головами. Мужчины хмыкнули, прикрыв рты платочками.

— My fairy lady, — зашептал Борис. — Firstly, such equivocal jokes here are indecent. Secondly, if I’m not wrong, we have got an English speaking evening.[10].

— I beg your pardon, a thousand apologies, a million apologies[11] … — она поднесла к глазам бинокль. — Look, a singer’s eyelids have turned blue.[12] И под глазами синева. Не высыпается, бедняжка — театр, семья, любовники…

— This is a make-up, I suppose.[13].

Елена аккуратно сместила взгляд — к зрительному залу. Положила бинокль на красный бархат. Еще повернула голову…

Вадим сидел совсем рядом — в крайней ложе бенуара. Вадим с завораживающей фамилией Балакирев. До него было метров пять-семь, не больше. От пяти с половиной до шести с половиной ярдов — в пересчете на «английский вечер». Вадима Балакирева совсем не интересовало происходящее на сцене — он смотрел только на Елену, она это чувствовала. Взгляды на миг соприкоснулись. Между ложами проскочила невидимая залу искра… только бы Борька ничего не заподозрил, озабоченно подумала Елена, — он дядька наблюдательный и ревнивый…

Страсти в спектакле, между тем, разгорались нешуточные. Взбешенный дож распекал потерявшую голову дочь:

…Что себе ты позволяешь?! Ах, ты дура! Ах, ты шлюха! С Казановой загуляла, ты — дрянная потаскуха! Ох-ха-а-а… Ох-ха-а-а… Ох-ха-ха, ха-ха, ха-ха…

Елена наклонилась к самому уху Бориса:

— Пошлятина. I’m so indignant, I can’t find any words. I’m going to look for.[14].

Тот встрепенулся.

— Подождите! Вы куда? — забыв про свой английский.

— Куда — куда?! Мочевой пузырь освободить. Драгоценнее мочевого пузыря у девочки ничего нет, ты сам слышал. Я бы дополнила этот список прямой кишкой. Насчет кишки намек понятен?

— Ну, не знаю, Эва Теодоровна просила…

— Вот тебе моя сумочка, — зашипела Елена. — Залезь в нее и оставь себе. Нет, ты залезь! Там все мои деньги, кредитка, мобильник, ученический билет, паспорт. Куда, по-твоему, я без этого денусь? Мягкую бумажку с собой не беру, думаю, в туалете найдется.

— Я с вами, — сказал Борис. Даже попу от кресла оторвал, скотина.

— Может, вы меня до толчка проводите? Подите, пожалуйста, на фиг, Борис Борисович!

Это было сыграно вполне убедительно. Соседи начали коситься. Елена вышла, а гувернер остался сидеть, тупо глядя в пространство.

Вряд ли он обратил внимание на то, что крайнюю ложу бенуара тут же покинул долговязый, коротко стриженый парень.

32.

Встретились, где договаривались — в боковом фойе с противоположной стороны от сцены. Подальше от глаз ревнивого гувернера. Фойе было просторным и пустым. Елена хотела сесть на диванчик, но Вадим, облапив ее длинными руками, полез целоваться. Разумеется, она была не против, и некоторое время они стояли, слившись в одно целое. Он расстегнул ей пуговицу на брючках и залез в трусы, — разумеется, она была не против. Кто-то вышел из буфета, кто-то вошел — им было плевать. Наконец она опомнилась:

— Стоп, снято!

— Соскучился, бля, — виновато сказал он, убирая руку.

Это Елена понимала. Ощущала нечто похожее. Застегнулась и сказала:

— Я вот для чего тебя вызвала…

— Зайдем, — предложил Вадим и, продолжая держать ее за талию, увлек в буфет.

— Пирожное? — спросил он, показав на подносы. — Бутерброд с икрой?

— Нам долго нельзя, гувернер пойдет искать.

— «Хуйвернем», — пошутил он и сам же засмеялся.

— Представляешь, Борька был готов меня возле толчка караулить.

— Забей.

— Девушкам говорят «отсоси».

— Так то девушкам… Заказываем чего-нибудь?

— Ну, хорошо. Давай просто кофе…

Они учились в одной школе, только Вадим — в выпускном классе. Почти взрослый. Балакирев — была его настоящая фамилия. Наверное, дальний родственник великого композитора, фамилия-то редкая. А может, нет. Елена никогда не спрашивала его о предках — незачем, пустое любопытство. Ценность Вадима состояла в другом — во-первых, это был друг. Нет, не друг, а гораздо больше, гораздо ближе! Во-вторых, он все мог достать. Из области фармакологии — буквально все. Несмотря на возраст, связи у него были фантастические. Собственно, он жил куплей-продажей специальных препаратов, — оплачивал таким образом свое обучение, содержал мать. Бизнес вел вне стен школы, потому как в школе была нешуточная служба безопасности…

Сели за столик. В буфете, столь же просторном, что и фойе, посетителей было мало — только те, кто пришел в театр не ради спектакля.

— Как тебе опера? Кайфуешь? — подколола Елена.

— Отстой галимый, — дал Балакирев краткую характеристику. Он всегда выражался кратко.

Елена передала ему листок с перечнем лекарств.

— Это надо срочно, — сказала она. — Хорошо бы завтра-послезавтра. Потому я тебя и побеспокоила.

— Да хоть всю ночь меня беспокой, — буркнул он, изучая список.

Елена смотрела на него, такого сурового, неулыбчивого, с хищным носом и волчьими глазами, и вдруг подумала: интересно, кто мне нравится больше, Вадик или… Виктор Антонович?

Идиотская мысль! Вадик надежен, как Гохран, и красив, как Аполлон на фасаде Большого, а Виктор Антонович — вот уж зверь, так зверь… вдобавок — отец… короче, сравнение некорректно по всем параметрам. И все же… Плевать, что отец, подумала Елена. Это даже упрощает дело. Какое, собственно, «дело»? Она не знала. Влечение, которое постепенно захватывало ее душу, не имело рациональной основы.

— Тиопентал натрия, — потыкал Вадим пальцем. — Эта позиция… прикольно. Расскажешь потом? Так. Аминазин, атропин…

— Достанешь?

— А то! Стопудово.

— Ну, ладно, пора расходиться. Поцелуй от меня своего Стрептоцида.

— Чего-чего?

— Шучу. Привет ему передавай.

Стрептоцидом звали Вадькиного друга и компаньона.

— Я тебе поцелую… — Балакирев накрыл ее руку своей. — Этот твой «хуйвернем», — он кивнул в направлении зрительного зала, — совсем оборзел. Так? Я приму меры.

— Брось, Борька тут ни при чем, — сказала Елена. — Это все мать. У нас с ней разговор был, я ей мозги вправляла. А она мне: «Милый дружочек, я вынуждена поставить ваши действия под полный контроль». Короче, если б было можно, она бы меня вообще в доме заперла.

— Как президента на острове Фаллос, — понимающе кивнул Балакирев.

— Чего-чего?

— Ну, как Горбачева…

Елена хохотнула:

— На острове Форос, отличник.

— Одна, бля, ерунда…

…Когда она вернулась, избитый Казанова в сопровождении хора мальчиков выползал из сточной канавы. Виды ночной Венеции были великолепны. Хор старательно выводил:

…Долго выл, пасть разевая, головою в муках дрыгал. Штаны с воплем надевая, на одной ноге запрыгал. Восвояси он убрался В страшной злобе и обиде. Он победы не дождался В этой половой корриде…

Опера длилась еще два часа. Елена не следила за происходящим и упустила тот момент, как и когда Казанова умер. А потом на колокольне Сан Марко, скрупулезно воссозданной на сцене, забили колокола, и поехал исполинский занавес — багровый бархат с золотыми кистями. И грянули аплодисменты. Рукоплескали ярусы, рукоплескали ложи. Встал партер…

Когда зажглась люстра, зал целиком был кроваво-красным. Кровавая обивка кресел и мебели, такая же отделка лож, пугающий цвет занавеса, — все как нельзя лучше гармонировало с теми ужасами, коим зрители стали свидетелями. С ужасами любви…

Елена аплодировала стоя — вместе со всеми.

33.

Эвглена приходит ко мне, когда все в доме уже улеглись. Елена с гувернером давно вернулись из театра: в форточку слышно было, как они из машины вылезали, переругиваясь. Вахтер Илья, которого здесь называют «менеджером», обошел дом и закрыл вход. Тетя Тома выключила в медицинском блоке свет, оставив только ночник в палате, и отдыхает у себя — дверь в ее келью, как всегда по ночам, распахнута настежь. Где обретается китаец Сергей, мне плевать. Наверное, где-нибудь при кухне.

…Эвглена приходит в шлепанцах и в халате, с распущенными волосами. Тихонько спрашивает:

— Спишь?

— Нет.

Она садится ко мне на постель. Халат без пуговиц распахивается. Видно, что под ним — голое тело. Кушак торчит из кармана.

— Помнится, ты говорил, что соскучился. — Она лукаво улыбается и лезет рукой под одеяло.

— У тебя феноменальная память.

— Ой, и правда соскучился!

Никуда не денешься, половая функция у меня, несмотря на все испытания, почти не ослабла. А моя супруга считает своим долгом хотя бы изредка делить брачное ложе с законным мужем. Не знаю, зачем ей это надо. Может, чтобы раз за разом доказывать миру, какая она правильная, а может, эта женщина просто нимфоманка. Мне без разницы. Роль брачного ложа исполняет моя больничная койка, которая, кстати, заметно шире остальных. Я не против таких встреч: естество берет свое. И вообще, я подозреваю, что Эвглена до сих пор уверена, будто я без ума от нее.

— Подожди секунду… — она вспархивает с места и прикрывает дверь к тете Томе. Стесняется чужих глаз. Невесомые полы халата — как крылья за спиной. Поворачивается ко мне…

Она невероятно соблазнительна. Увидев ее, Пизанская башня встала бы прямо.

Алик Егоров не спит — молча смотрит на нас из полутьмы. Эти глаза Эве не мешают.

Музыкант Долби-Дэн отходит от операции, поэтому он не с нами: витает в неких сферах — детская улыбка на лице, левая нога прикована к спинке кровати. Ему вкололи лошадиную дозу, чтоб до утра не беспокоил. У бедолаги нет обеих кистей — отошли какому-то клиенту. Его вожделенная гитара, как и прежде, лежит на стуле поблизости, только на что теперь ему это сокровище? И что с человеком будет, когда настанет его новое утро?

Синеватый свет ночника лишает мир реальности. Отбросив одеяло, Эва ласкает меня. Сначала рукой, потом губами. Потом шепчет: «Темно» и включает настольную лампу…

Она видит меня. Она видит меня в подробностях. И случается то, что случается всегда.

Моя жена плачет.

— Что же я с тобой сделала? (Голос дрожит. ) Какой великолепный был мужик… какое было тело…

Было неплохое, что правда, то правда. Раз в неделю я ходил на тренажеры, держал форму. Дома — гимнастика. Бег… Женщина, изувечившая меня, всхлипывает.

— Жестокая штука — жизнь… Чего только не сделаешь, чтобы заработать на кусок хлеба…

— С черной икрой.

— Ты прости меня, Саврасов. Муж ты мой, кормилец мой. Знал бы ты, сколько денег в семью принес, — она покрывает поцелуями все, что от меня осталось. — Я твоя единственная радость, я же понимаю… я понимаю…

То, что она говорит — вовсе не садистская насмешка. Эвглена не притворяется, в эту минуту она искренне переживает. Но обольщаться на сей счет не стоит: только что она — сентиментальная дурочка, но прошла минута, и перед нами живодер с отрешенным взглядом. Сколько раз я наблюдал эту жутковатую метаморфозу…

Ее хрупкость — обман. У нее сильные, властные руки хирурга. Точные и быстрые движения. Она ласкает меня так неистово, что я вынужден ее остановить:

— Эвочка, я уже на подходе. Куда мы торопимся?

— Тогда — ты меня.

Она возбуждена, как высоковольтная линия. Чтобы замкнуть контакт, мне достаточно руки и языка. Она ритмично вскрикивает. Раз, считаю я. Слова больше не нужны, только цифры. Она запрыгивает на меня, торопливо помогая себе рукой, и пошли скачки. Я держу наездницу за грудь. «О-ой!.. Еще!.. Еще!.. О-о-ой!..» Через десять минут я считаю: два! Она не кричит, а воет. Спрашивается, кто из нас чья радость?

— А ты? — говорит она, измученно валясь на бок — рядом со мной.

— Я позже.

— Умница. Позже. Обязательно…

Я себя полностью контролирую, иначе нельзя.

— Расскажи что-нибудь, — прошу ее. — Как там, снаружи?

Только в такие моменты и можно раскрутить Эвглену на откровенность.

— Ты меня любишь? — неожиданно спрашивает она.

— К сожалению, да.

— Во всяком случае, ты меня любил, даже если это и в прошлом… Тут Ленка с Борькой обсуждали проблему любви. То гормоны приплетут, то невроз. А я, простая баба, слушаю их и по житейски думаю: как испытать оргазм, ну скажем… во время мытья посуды? Не это ли главная тема русской Камасутры, буде она когда-нибудь возникнет?

Жмурится, кошечка, вот-вот заурчит. Очень довольна собой.

— Испытать оргазм, Эвочка, можно только во время мытья медицинской посуды, и ты это знаешь, как никакая другая женщина.

— Все подкалываешь? Я почему об этом говорю. Мне кажется, Ленка не случайно насчет любви прохаживается. Тонко намекает, что это уже не для меня, что мое время вышло. А вчера перед обедом вообще перл выдала: мол, студия давно пустая, мамочка. Что, мол, перестали на тебя мужики клевать?

— Так вот о чем был у вас разговор, из-за которого бешеный мальчик Рома появился.

Я смотрю на кровать, на которой отдал концы капитан Тугашев. Спящего музыканта положили на другую.

— Нет, это была прелюдия к разговору. (Она гладит волосы на моей груди. ) Угомонили мы бешеного мальчика, а Ленка меня в кабинете ждет. И давай правду-матку гвоздить! Клюют на тебя, мамочка, только впечатлительные и безвольные существа, истерики да истероиды. Мужики на тебя, мамочка, не клюют. Вот и получается, что пациенты у нас сплошь безвольные истерики. Пациенты у нас — дерьмо, говорит. И все из-за тебя… из-за меня, то есть.

Эвглена привстает, рассерженная.

— Ну, привела я волевого бойца! И что? Он был идеальным пациентом?

— Если его убили, может, и был идеальным.

— Ну вот. Спасибо, напомнил…

Да уж, убийство продырявило картину их абсурдного мира. В дом вошла Новая Сила, но, по-моему, ни одна из хозяек до сих пор этого не поняла. Я наврал им, что опознал руку повара-китайца, — маленькая пакость. Пусть грызутся друг с другом, пока невидимый игрок осваивается… И еще — я, конечно, сильно рисковал, сообщая Елене, что убитый Рома Тугашев был ментом. Мать и дочь запросто могли помириться и выработать общее мнение. Например, такое: пора рвать когти. Сворачивать больницу, избавляться от свидетелей и трупов, причем, как можно скорее. В этом варианте моя кандидатура — первая на уничтожение. Но я рассчитывал, что неприязнь Елены к матери достигла той стадии, когда разум пасует перед распустившимся цветком паранойи…

Похоже, я не ошибся.

— А ты скажи Елене, что критиковать — все мастера, — предлагаю я.

— Уже. Знаешь, что она ответила? Сама, говорит, пойду на улицу, если мать обос… обделалась. Чертовщина. Что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, не продолжить ли нам?

Эвглена сбрасывает халат.

— Правильно, хватит о грустном!

Она быстро возбуждается, кошечка. Она ложится на бок и подставляет мне попку. Я провожу пальцем по нежному позвоночнику. Млеет… Я легко могу ее убить. Задушить — одной рукой. Или сломать шею. Или взять за волосы и перекусить горло.

Если бы это могло меня спасти…

Убивать мою супругу нужно со смыслом, продумав все дальнейшее. Но если я почувствую, что меня опять пускают под нож, я сделаю это без всякого смысла. Я сделаю это.

— Ну? — торопит меня Эвочка.

Позы, которые мы практикуем, всего две: она сверху — я снизу, а также: она — спиной ко мне, я — сзади. На первый взгляд, иных вариантов быть не может.

— Давай попробуем по-другому, — предлагаю я.

— Как?

Я рассказываю.

— Ну у тебя и фантазия, — восхищается она. — А не свалишься с кровати?

— Ты меня держи.

Соединяем наши усилия.

Ее лодыжка на моем плече ходит ходуном, соскальзывает на культю. «Быстрее, Саврасов, быстрее!» Можно и быстрее. Теперь вся она бьется — как рыбина, выброшенная на берег. Я позволяю себе отключить самоконтроль, я отпускаю себя на небо. Т… т… три!!! Стонем хором.

Алик Егоров смотрит на нас с отвращением…

— Кстати, про любовь, — вспоминаю я «как бы вдруг». — Может, охлаждение твоих отношений с Еленой объясняется тем, что у нее парень появился?

— В каком смысле, — напрягается Эвглена.

— В том смысле, что не простой кавалер, а молодой человек с перспективой. По-моему, девушка думает о замужестве. Поздравляю, бабушкой станешь.

Она взволнована и не думает этого скрывать. Больше того, она пугается.

— Откуда знаешь?

— Елена сама рассказала. Только, пожалуйста, не ссылайся на меня, а то твой отпрыск меня за это…

— Своих источников не выдаю. И что за кавалер?

— Кажется, в школе с ней учится.

— Понятно… — говорит Эвглена. — Многое становится понятным… — Она сползает с постели, попадая ногами точно в шлепанцы. — Ну, детки чертовы. Сопляки. «Гормоны любви» у них, видите ли…

Потягивается. Набрасывает на себя халат.

— Слушай, ты даже не представляешь, как мне помог!

Она заглядывает к тете Томе («Спит, старушка…») и снова прикрывает дверь в каморку.

— Мой рыцарь, вы достойны награды, — провозглашает она шепотом.

Я знаю это.

34.

Мобильник внезапно заиграл, запел, засветился и даже затрясся.

— Приветствую, — сказал Неживой. — У твоей матери отключено. Не знаю, только трубка или мозги тоже.

— Ее разбудить? — сонно спросила Елена.

— Зачем? И с тобой можно прекрасно поболтать, несмотря на твой возраст. Ты во что сейчас одета?

— В ночную рубашку, — сказала Елена.

— Какого цвета?

— Белая в желтых цветочках.

— А под ней?

— Больше ничего.

Она отвечала с исключительной вежливостью. Ее трудно было вывести из себя столь примитивными способами.

— В твоем возрасте, — сказал Неживой, — девочкам полагаются пижамы. Ты с игрушкой спишь или без?

— С открытой форточкой.

— Ничего смешного. В твоем возрасте, чтобы психика развивалась гармонично, нужно пользоваться большими мягкими игрушками, изображающими сильных самцов — медведя, льва, дельфина.

Честно говоря, третье подряд упоминание о возрасте Елену все-таки достало. Круто достало. Трубка в ее руке вспотела. Она переложила телефон к другому уху.

— В комнате очень душно, Виктор Антоныч. Я вся горю. Я открываю окно и обмахиваю себя подолом ночнушки. Ложусь обратно и обнимаю сильного плюшевого самца ногами. Его морда утыкается мне точно в промежность…

Неживой выслушал до конца, не перебивая. Когда она выдохлась, сказал:

— Про мобильник вместо вибратора — хорошо придумано. Хотя, ясно, что ты никогда вибраторами не пользовалась. Пока, во всяком случае. Можешь затворить окно, подруга. И еще — не поленись, встань и закрой дверь на ключ.

— Зачем? — с трудом переключилась Елена.

— Я повторяю — встань, закройся на ключ. Боюсь, ночи в вашем доме становятся серьезным делом. Беда пришла, бабы дорогие.

— Да ну вас! — она наконец разозлилась. — Не надоело развлекаться?

— Ты против того, чтобы я звонил?

Сказано так, что Елена не смеет дерзить в ответ. Бывают ситуации, когда вдруг понимаешь — одно неловкое слово, и ты в опасности.

— А позвонил я, потому что почувствовал: надо позвонить. Я доверяю своим чувствам, дочка. Собственно, это единственное, чему я доверяю. Разве ТЫ не чувствуешь, что теперь тебе всегда, когда ложишься спать, придется закрываться на ключ?

Она чувствовала. Не совсем то, что сказал Виктор Антоныч, — нет, это был не страх, но… очень близко. Последние ночи Елена спала тревожно и, тем более, тревожно бодрствовала. И еще — она тоже доверяла своим чувствам.

— С какой стати я должна вам верить?

— Я слышал, у вас прошлой ночью труп завелся. А с утреца исчез куда-то. Так что настоятельно советую мне верить.

Она впилась зубами в мобильник. Только бы не ляпнуть что-нибудь… только бы не ляпнуть сдуру… пластмасса хрустнула… но где он мог это слышать ? Про убийство не знает никто. Никто — кроме них с матерью, кроме тети Томы да уродов в палате, которые со Второго этажа никуда не выходят и уже не выйдут…

— Что там за звуки? — остро заинтересовался Неживой. — Трубку со злости ломаешь?

— Наверное, помехи на линии. Вы про труп что, пошутили?

— Какие шутки! — сказал он. — Мне приснился вещий сон. А мои вещие сны всегда сбываются… дочка.

Пластмассовый корпус не выдержал-таки, развалился.

35.

Пока Эвглена выпаривает кетамин, я решаю спросить:

— Заказы, о которых говорил твой Неживой — их правда так много?

— Виктор Антонович пока не оставил заказов.

— Не оставил? Ты отрезала у этого гитариста обе руки, обе сразу! Обычно ты все-таки с ног начинаешь.

— А-а… это для вчерашнего клиента. Дня не прошло, ему опять понадобились пальцы. Как можно больше пальцев. Они сказали, вчерашняя порция вся ушла — с восторгом, с ритуальными плясками…

Я непроизвольно убираю с глаз долой свою единственную руку. На ней — целых пять пальцев. Я содрогаюсь, мысленно и телесно. Это не остается без внимания:

— Тебе холодно, мой сладкий?

— Эвочка, ну ты же понимаешь, о чем я спрашиваю. Вдруг эта наша ночь последняя?

— Материала пока хватает, — произносит она, задумчиво наблюдая за огоньком зажигалки. — Два «аккорда», и закрыли заказы. Так что не беспокойся…

Эвглена выпаривает «дурь», как чмо из подвала — на ложке. При помощи зажигалки. Эстетика дна и грязи. Кетамин пузырится, ложка вся уже в копоти. Это и есть та награда, которую Эвглена мне посулила — несколько минут космического кайфа.

Вообще-то кетаминовый наркоз — варварство и обман; не зря он применяется больше к животным, чем к людям. Во-первых, привыкаешь быстро, во-вторых, диссоциация сознания, которую вызывает этот препарат, вовсе не отключает боль. Когда Эвглена оперировала меня, она использовала более солидные средства — берегла мои рецепторы. Но совершенно другое дело — как сейчас…

На дне ложки остается белый порошок. Ждем, пока железо остынет. Это круче, чем ЛСД. Я знаю, я сам и научил мою супругу нехитрому фокусу с кипячением кетамина.

— Позволь, — говорит она, макает палец в порошок и щедро промазывает мне ноздри.

Затем — себе.

Ложится рядом.

Глаза закрыты.

Ждем.

— С Ленкой что-то происходит, — успевает сказать Эвглена. — Ей нужен если не отец, то хотя бы отчим. Мужчина, которого она уважает. Она тебя почему-то уважает, Саврасов, даже непонятно, почему. Помоги мне, и тебя ждет долгая, счастливая жизнь.

— Ты сделала предложение, от которого нельзя отказаться…

А вот и «приход».

Валюсь в сияющую бездну. Этот момент стоит того, чтобы родиться и умереть! Озираюсь в изумлении: цвета яркие, как в рекламе. Палата, в которой я медленно подыхаю, сворачивается до размеров бусины — ее нет. Фальшивка, ложь, сон. Все мои конечности целы! Прорастаю. Вокруг — вселенная, мой настоящий мир. Взлетаю. Лечу.

«Как красиво…», — слышу восторженный голос Эвглены. Она летит рядом, она всегда рядом. Мы — в ее будуаре. Я лежу, маленький и счастливый, а сгусток сексуальной энергии, разорвав джинсы, фантастической колонной уходит в небо…

КОМУ И ЗАЧЕМ ОТДАЛИ МОИ НОГИ?

…Размеры женщины не влезают в сознание. «Я сверху!» — командует она и, раскорячившись, вставляет мою колонну в себя. Если у тебя есть опыт и воля, ты можешь управлять вселенной. Я вырастаю до неба — и пусть крошечная тряпочная кукла беснуется где-то там, внизу. Слышу, как она смеется…

«…Когда-то мы с моими родителями были, ты не поверишь, бедными, как церковные мыши. А он мне — возьми свое. Возьми и продай. Я взяла и продала, а все вокруг удивлялись — откуда у сироты вдруг столько денег? Нет, такой богатой, как сейчас, я тогда еще не стала. Он был мне первым мужем, но ведь он, между нами, просто псих…».

Эвглена с увлечением рассказывает о своей маленькой жизни. Это неинтересно. Куда важнее то, что рассказываю я — о том, как мы с братом мастурбировали перед окном одной девчонки, как дрались с черемушкинскими, как прыгали с моста на самодельных резинках; о том, что погоняло у меня было Скрипач, поскольку я виртуозно владел «струной» — крайне эффективным в драке оружием, изготовленным из гитарной струны, гирьки и штопора…

КОМУ И ЗАЧЕМ ОТДАЛИ МОЮ РУКУ?

…Эвглена меня перебивает:

«Знаешь золотое правило торговцев людьми? Продать человека по частям гораздо выгоднее, чем целиком. Когда я доперла до этого, тут и начался мой путь на вершину. Человек вообще самый выгодный товар, потому как достается бесплатно. Причем, мужчины, как выяснилось, ценятся дороже женщин. Возьмем, к примеру, тебя…».

Она не договаривает, самозабвенно стонет. Я ей подвываю. Четыре! Или пять? Сбились со счета… Раз, два, три. Их трое, зависли неподалеку от спортзала, гопники чертовы. Я иду с тренировки — сумка на плече, в голове шум. «Пацан, дай прикурить». Отвечаю: «Пошел ты на…». Он мгновенно бьет, я автоматически ухожу и левым хуком отправляю его в нокаут. Остались двое. И набегают еще пятеро. Я достаю двоих или троих… меня валят и бьют ногами — я закрываю голову… больница с веселой медсестрой, колющей в вену разведенный спирт и выпаривающей кетамин в ложечке… палата на четверых оболтусов… вернее, студия с развешанными по стенам картинами… продать человека по частям гораздо выгоднее, чем целиком… гораздо выгоднее…

КОМУ МЕНЯ ПРОДАЛИ?

С той драки возле спортзала я и стал всегда носить при себе «струну», спрятанную в рукаве…

И вдруг Вселенная теряет воздух, как развязавшийся воздушный шарик. Нет больше ни объема, ни цвета. Черно-белая тоска захлестывает, как волна. Из сказочной реальности обратно в сон — не хочу, не хочу!

Всё, двери закрываются.

Это жестоко.

Жаль, но химическое блаженство так недолговечно. Пятнадцать минут, всего лишь пятнадцать минут… Пустота входит в мозг, и вместе с ней — острейшее желание вдохнуть новую порцию кайфа, и понимание, что делать этого ни в коем случае нельзя…

Какую судьбу ты расписала мне, хочу спросить Эвглену.

Ее уже нет рядом.