17. ВСЕ СНАЧАЛА.

Моя дочь Сьюзен венчалась с Генри Шульцем в субботу 2 августа 1952 года, в епископальной церкви Святого Марка, Канзас-Сити, Пасео, угол Шестьдесят третьей. Брайан присутствовал и вел дочь к алтарю. Мэриэн осталась в Далласе с детьми — и надо сказать, у нее был веский предлог не ехать: вот-вот должен был родиться очередной ребенок, она вполне могла бы не отпускать и Брайана. Но она попросила его поехать, чтобы не разочаровывать Сьюзен.

Сьюзен, по-моему, было все равно, но мне — нет.

На свадьбе присутствовало около половины моих детей, большинство с мужьями и женами, около сорока внуков, тоже с мужьями и женами, целый выводок правнуков и одна праправнучка. Неплохо для женщины, чей официальный возраст — сорок семь лет. И для женщины, которой по-настоящему семьдесят лет и четыре недели, тоже неплохо.

Невозможно, говорите? Отчего же. Моя Нэнси родила свою Роберту на Рождество восемнадцатого года. Роберта вышла замуж в шестнадцать лет (за Зэкари Барстоу) и 2 ноября 1935 года родила Энн. Энн Барстоу вышла за Юджина Харди и родила первого ребенка, Нэнси Джейн, 22 июня 1952 года.

Согласно архивам, Нэнси Джейн Харди (Фут) родила Джастина Фута Первого в последний день двадцатого века — 31 декабря 2000 года. Я вышла замуж за его (и моего) отдаленного потомка, Джастина Фута Сорок Пятого, когда вошла в семью Лазаруса Лонга в 4316 году по григорианскому календарю, почти двадцать четыре столетия спустя, на сто первом году своего личного времени.

Шульцы были представлены на свадьбе почти столь же внушительно, как и Джонсоны, хотя многим из них пришлось лететь самолетом из Калифорнии и Пенсильвании. Но они не могли представить пяти поколений своего рода. А мы, к моей радости, могли, и я не стала спорить, когда наш фотограф, Кеннет Барстоу, предложил заснять все эти пять поколений. Он усадил меня в центре с праправнучкой на коленях, а мои дочь, внучка и правнучка парили над нами, словно ангелы над Мадонной с младенцем.

Кончилось это тем, что нас отругали. Кен все снимал и снимал, пока Нэнси Джейн не надоело, и она не начала плакать. Тут подошел Джастин Везерел и попросил:

— Можно посмотреть твою камеру, Кен?

— Конечно, дядя Джастин. (Какой он ему дядя — седьмая вода на киселе. Семьи Говарда достигли той стадии, когда все друг другу родня — и с неизбежными отрицательными последствиями этих родственных браков пришлось бороться в будущем.).

— Сейчас я тебе ее отдам. Дамы, особенно ты, Морин, — мне надо сказать несколько слов строго между нами, членами Фонда. Посмотрите вокруг — здесь все свои? Посторонних нет?

— Джастин, доступ на прием — только по пригласительным билетам, — сказала я. — В церкви мог быть кто угодно, но здесь только приглашенные, и я приглашала только членов нашей семьи, а Иоганна Шульц — своей.

— Я прошел без приглашения.

— Джастин, тебя же все знают.

— Вот-вот. Кто еще вошел без приглашения? Старина Джо Блоу, которого тоже все знают? Это не он там, за столом, разливает пунш?

— Здесь, разумеется, присутствует некоторое количество посторонних. Музыканты, обслуга и так далее.

— Вот именно — и так далее, — Джастин понизил голос, чтобы услышали только мы четверо и Кен. — Вы все знаете, какие усилия мы прикладываем, чтобы скрыть свой возраст. Вот тебе, Морин, сколько лет?

— Э-э… сорок семь.

— Нэнси? Тебе сколько лет, дорогая?

— Пятьдесят два, — брякнула Нэнси и осеклась. — Тьфу ты, пропасть, папа Везерел, я не слежу за своим возрастом.

— Сколько тебе лет, Нэнси? — настаивал Джастин.

— Сейчас. Мама родила меня в пятнадцать лет, значит — сколько тебе там, мама?

— Сорок семь.

— Ну да, значит, мне тридцать два.

Джастин посмотрел на мою внучку Роберту и правнучку Энн и сказал:

— У вас я ваш возраст не спрашиваю — как бы вы ни ответили, ясно, что вас просто не может быть в природе, судя по официальному возрасту Морин и Нэнси. От имени попечителей скажу — нам очень приятно, что вы все так старательно выполняете волю Айры Говарда Но, опять-таки от имени попечителей, подчеркну, что нам никак нельзя привлекать к себе внимание. Нельзя позволить кому-то заметить, что мы не такие, как все, — он вздохнул и продолжал; — А посему вынужден сказать, что огорчен, видя вас пятерых вместе в одной комнате, и надеюсь, что этого больше не повторится. Я содрогаюсь при мысли о том, что вас сфотографировали вместе. Если эта фотография попадет в раздел светской хроники воскресной «Джорнэл Пост», прощай все усилия наших семей оставаться в тени. Кен, тебе не кажется, что пленку лучше засветить?

Я видела, что затюканный Кен уже готов уступить высшему чиновному лицу Фонда. Но меня не затюкаешь.

— Хватит, Джастин, перестань! Ты попечитель, все это знают. Но Господом Богом тебя никто не назначал. Эти карточки сделаны для меня и для моих детей. Только засвети их или заставь Кена это сделать, и я тресну тебя этой камерой по башке.

— Морин, Морин…

— Я знаю, что я Морин. В газеты снимок, разумеется, попасть не должен. Но пусть Кен сделает пять копий со своего лучшего кадра, по одной на каждую из нас. И одну копию может сделать себе, для своего архива.

На этом мы и порешили, а Джастин попросил еще одну — для архивов Фонда.

Тогда я считала, что Джастин — перестраховщик. И была не права. Благодаря ему и его настойчиво проводимой в жизнь политике, позже названной «маскарадом», восемьдесят процентов наших собратьев к началу царствования Пророков числились людьми моложе сорока лет, и только трем процентам было официально за пятьдесят. Когда начала свою деятельность тайная полиция Пророков, менять фамилии и среду обитания стало и трудно, и опасно, но благодаря предвидению Джастина этого, как правило, и не требовалось.

Судя по архивам, Брайан умер в 1998 году в возрасте ста девятнадцати лет — для двадцатого века это сенсация. Но в официальном его возрасте, восемьдесят два года, ничего сенсационного не было. Стратегия Джастина дала возможность всем говардовцам вступить в 2012 году в Эру Пророков с заниженным возрастом и прожить свою жизнь, не дав обнаружить, что живут они подозрительно долго.

Мне, слава Богу, не пришлось с этим столкнуться. Нет, не Богу, а Хильде Мей, Зебу, Дити, Джейку и милой, хорошей машине «Веселая Обманщица». Хотела бы я сейчас снова увидеть всех пятерых — маму Морин опять нужно спасать.

Может быть, Пиксель их найдет. По-моему, он меня понял.

Несколько приезжих гостей провели у меня уик-энд, но к утру вторника пятого августа я осталась одна — по настоящему одна, впервые за все свои семьдесят лет. Двое моих младших — Дональд шестнадцати и Пресцилла четырнадцати лет — еще не вступили в брак, но они уже были не мои. При разводе они предпочли остаться с теми, кого считали своими братьями и сестрами, и теперь уже юридически приходились им братом и сестрой — Мэриэн усыновила моих детей.

Сьюзен была самая младшая из тех четверых, что жили в войну в Канзас-Сити с Бетти Лу и Нельсоном, и вышла замуж последней. Элис Вирджиния вышла замуж за Ральфа Сперлинга сразу после войны, Дорис Джин — за Фредерика Бриггса на следующий год, а Патрик Генри, мой сын от Джастина, женился на Шарлотте Шмидт в пятьдесят первом году.

Бетти Лу и Нельсон вскоре после моего возвращения переехали в Тампу, взяв с собой трех детишек, которые еще оставались при них. Там, во Флориде жили и родители Бетти Лу и тетя Кароль, мать Нельсона — Бетти Лу хотела присмотреть за ними в старости. (Сколько же тете Кароль было в сорок шестом году? Она была вдовой старшего брата моего отца, значит, в сорок шестом — батюшки светы! — ей уже наверняка стукнуло сто. Но при последнем нашем свидании незадолго перед нападением японцев в сорок первом она выглядела так же, как всегда. Наверное, красила волосы?).

В субботу я была triste[29] не только потому, что мой последышек улетал из гнезда, а еще — и в основном — потому, что в тот день отцу исполнилось бы сто лет: он родился 2 августа 1852 года.

Никто больше как будто об этом не вспомнил, а я никому не говорила — день свадьбы принадлежит молодым, и никто ни словом, ни делом, ни воспоминанием не должен омрачать их праздник. И я молчала.

Но сама не забывала об этом ни на миг. Прошло двенадцать лет и три месяца, как отец ушел на войну, и я скучала по нему все эти четыре тысячи четыреста сорок один день — особенно в те годы, когда Брайан переменил мою жизнь.

Поймите меня правильно — я не осуждаю Брайана. Я перестала рожать еще перед войной, Мэриэн была в расцвете женских сил, а дети — цель говардовского брака. Мэриэн хотела и могла рожать Брайану детей, но желала, чтобы их брак был законный. Все это можно понять.

Они не стремились избавиться от меня. Брайан думал, что я останусь с ними, пока я твердо не сказала «нет». Мэриэн просила меня остаться и плакала, когда я уезжала.

Но Даллас — не Бундок, и моногамия была столь же естественна для американской цивилизации двадцатого века, как естественная групповая семья для квазианархической, лишенной структуры цивилизации Терциуса Третьего тысячелетия Диаспоры. Когда я решила не оставаться с Брайаном и Мэриэн, у меня еще не было бундокского опыта — но я сердцем чуяла, что, если я останусь, мы с Мэриэн волей-неволей начнем соперничать друг с другом, а это было нам совершенно ни к чему и могло бы сделать несчастным Брайана.

Но это не значит, что я уезжала с радостью. Развод, любой развод, как бы он ни был необходим, — всегда ампутация. Я долго чувствовала себя как зверь, который отгрыз себе ногу, чтобы вырваться из капкана.

Это произошло более восьмидесяти лет назад по моему личному времени. Неужели я все еще обижена?

Да. Не на Брайана — на Мэриэн. Брайан был человек беззлобный — в душе я уверена, что он не хотел так со мной поступать. Худшее, в чем можно его упрекать — это что он вел себя не слишком разумно, сделав ребенка вдове своего сына. Но много ли мужчин мудро ведут себя с женщинами? Таких за всю историю раз, два и обчелся.

Другое дело Мэриэн. Она отплатила за мое гостеприимство тем, что заставила моего мужа развестись со мной. Отец учил меня никогда не ждать от людей этой химеры — благодарности. Но могла я хотя бы ожидать, что моя гостья будет вести себя прилично у меня в доме?

«Благодарность». Химера, вознаграждающая другую химеру — «альтруизм». И обе эти химеры лишь маскируют эгоизм — естественное, честное чувство. Давным-давно мистер Клеменс в своем эссе «Что есть человек?» продемонстрировал, что каждый из нас руководствуется только своими собственными интересами. Когда вы найдете это, то легко найдете общий язык с другими, стараясь сотрудничать с ними на взаимовыгодных условиях. Но если вы убеждены в том, что вы альтруист, и пытаетесь пристыдить другого за его чудовищный эгоизм, вам ничего не добиться.

Где я ошиблась с Мэриэн?

Неужто впала в грех альтруизма?

Наверное, да. Мне следовало бы сказать ей: «Слушай, ты, сучка! Веди себя как следует — и живи здесь сколько влезет. Но не пытайся выжить меня из собственного дома, иначе я выкину на снег и тебя, и твое отродье. И смотри, как бы я кое-что тебе не выдрала». Мне следовало бы сказать Брайану: «Ты это брось, умник. Или я найду шустрого адвоката — и ты пожалеешь, что связался с этой шлюшкой. Мы тебя до нитки обдерем».

Но это так — ночные мысли. Брак — это психологическое состояние, а не контракт, скрепленный свидетельством. Если брак умирает, то он умирает и начинает смердеть еще раньше, чем дохлая рыба. Неважно, кто его убил, — важен сам факт смерти. Если она пришла, время делить вещички и разбегаться, не тратя времени на обвинения.

Зачем же я трачу время восемьдесят лет спустя, горюя над трупом давно умершего брака? Мало мне хлопот со страхидлами, которые того и гляди меня казнят? Пикселя небось не тревожат духи покойных кошечек, он живет только настоящим. Вот бы и мне так.

Вернувшись в Канзас-Сити в сорок шестом году, я первым делом решила записаться в колледж. И университет Канзас-Сити, и колледж Рокхерста находились в миле к северу от нас, на Пятьдесят третьей улице, в одном квартале от бульвара Рокхилл — Рокхерст восточнее, а университет западнее. Пять минут на машине, десять на автобусе, двадцать минут приятной пешей прогулки в хорошую погоду. Медицинский факультет стоял чуть к западу от пересечения Тридцать девятой и Стейт-лайн, в десяти минутах езды. Юридическое училище — в центре, в двадцати минутах.

Все эти учебные заведения имели свои достоинства и свои недостатки. Рокхерст был совсем невелик, зато, как иезуитский колледж, наверняка обеспечивал высокий уровень знаний. Это был мужской колледж, но не полностью. Мне сказали, правда, что если там и учатся женщины, то только монашки — учительницы, повышающие свое образование. Поэтому я не питала уверенности, что меня туда примут. Отец Мак-Коу, президент Рокхерста, успокоил меня.

— Миссис Джонсон, наши правила не высечены в камне. Хотя большинство наших студентов — мужчины, мы не отказываем и женщинам, серьезно заинтересованным тем, что мы предлагаем. У нас католическая школа, но мы охотно принимаем людей другого вероисповедания. Мы не предпринимаем усилий, чтобы обратить их в католичество, но, думаю, следует вас предупредить, что многие протестанты, познакомившись с католической доктриной, часто сами обращаются в истинную веру. Если, находясь среди нас, вы ощутите надобность в религиозных наставлениях, мы будем счастливы предоставить их вам. Но давить на вас не станем. Вы желаете получить степень или вам это не нужно?

Я объяснила, что уже записалась на специальный курс в университете с целью получить степень бакалавра.

— Но меня больше интересует само образование, чем степень. Потому-то я и пришла к вам. Иезуиты славятся высоким уровнем преподавания, и я надеюсь получить здесь то, что не получу в других колледжах.

— Надеяться никогда не лишне, — он нацарапал что-то в своем блокноте, оторвал листок и подал мне. — Вы зачисляетесь на специальный курс с правом посещать любые лекции. За некоторые занятия взимается дополнительная плата, например за лабораторные. Зайдите с этим к казначею — у вас примут плату за обучение и подсчитают, сколько с вас следует еще. А через неделю-другую приходите ко мне.

Следующие шесть лет, с сорок шестого по пятьдесят второй, я училась, не пропуская и летних занятий. Дома у меня малых детей не было, а значит, хозяйство не требовало особых трудов; то, что осталось, я поручила шестнадцатилетней Дорис, которая только что приступила, под моим чутким руководством, к выбору суженого из говардского списка, и Сьюзен — той было только двенадцать, и она (почти наверняка) сохранила девственность, но стряпала для своих лет превосходно. Я занялась ее сексуальным просвещением, зная по опыту, как тесно связаны кулинарный талант и высокое либидо, но обнаружила, что тетя Лу давно воспитала из моих девчонок невинных всезнаек, хорошо знакомых со своим телом и своим женским естеством задолго до того, как это естество пробудилось.

Из сыновей дома оставался только один Пат, в сорок шестом ему было четырнадцать. Я, поколебавшись, решила проверить и его знания по части секса — пока он не подцепил какую-нибудь заразу, не обрюхатил двенадцатилетнюю дурочку с большими титьками и малым мозгом или не ввязался в громкий скандал. Раньше мне не приходилось этим заниматься — сыновей просвещали или Брайан, или дед, или оба вместе.

Патрик был терпелив со мной и наконец сказал:

— Мама, ты хочешь спросить меня про всякое такое? Тогда спрашивай. Тетя Бет-Лу устроила мне такой же экзамен, как Элис и Дорис, — и я только на один вопрос не сумел ответить.

Я осеклась.

— Я не знал, что такое внематочная беременность. Но теперь знаю. Сказать?

— Не надо. Тетя Бетти Лу или дядя Нельсон говорили тебе что-нибудь про Фонд Айры Говарда?

— Кое-что. Когда Элис стала гулять с мальчишками, дядя Нельсон велел мне не лезть не в свое дело и помалкивать… и поговорить с ним, когда мне самому захочется гулять с девчонками.

Я не думал, что мне захочется — но потом захотелось, и я сказал дяде, а он мне сказал про премии, которые платят за говардских детей, а больше ни за каких.

— Ну, дорогой мой, кажется, тетя и дядя рассказали тебе все и без меня. А дядя не показывал тебе гравюры Форберга?

— Нет.

(Черт побери, Брайни, почему тебя тут нет? Это твоя работа.).

— Мне их тетя Бет-Лу показывала. Они у меня в комнате, — он застенчиво улыбнулся. — Мне нравится их смотреть. Принести тебе?

— Нет. А впрочем, как хочешь. Кажется, ты знаешь о сексе все, что нужно знать в твоем возрасте. Чем я могу тебе еще помочь?

— Да ничем, наверное. Вот только… тетя Бет-Лу всегда давала мне резинки, и я обещал ей, что всегда буду ими пользоваться. Но Уолгрен их ребятам не продает.

(Что еще Бетти Лу для него сделала? Считается ли сожительство с теткой инцестом? Точнее — с женой дяди, она ведь нам не кровная родственница. Морин, не лезь не в свое дело.).

— Хорошо, я тоже буду давать их тебе. А… где ты ими пользуешься, Патрик? Не спрашиваю с кем, но где?

— Пока что я только одну такую девочку знаю, и у нее мать очень строгая. Велит ей это делать только у них дома, в подвале, не то она…

Я не стала уточнять, что такое «не то».

— По-моему, ее мать очень разумная женщина. Ты, дорогой, тоже спокойно можешь заниматься этим дома. Надеюсь, ты больше нигде этого делать не будешь — в Суоп-парке, например. Это слишком опасно. (Морин, кто бы говорил!).

Все трое были хорошие дети, и я не знала с ними никаких хлопот. С помощью немногих спокойных указаний с моей стороны наше хозяйство шло гладко, и у меня оставалось много времени для учебы. К замужеству Сьюзен в августе пятьдесят второго года у меня был не один, а четыре диплома: бакалавра искусств, бакалавра права, магистра наук и доктора философии. Что за чудеса, скажете вы!

Сейчас расскажу, как кролик оказался в цилиндре.

* * *

Я нигде не могла предъявить свой школьный аттестат — выданный в 1898 году, он как-то не очень совмещался с моим тогдашним официальным возрастом — сорок четыре года. По возможности я старалась говорить, что мне «больше двадцати одного» и только припертая к стенке называла свой возраст, скрывая факт своего существования на свете до 1910 года. Для этого надо было всего лишь держать язык за зубами — никаких: «А вы знаете такого-то?» или: «А помните?».

Поэтому я и поступила в университет не как обычная студентка, а на специальный курс. Потом попросила разрешения сдать экстерном на право стать соискательницей диплома и не остановилась перед высокой платой за экзамены. Я сдавала английскую и американскую литературу, американскую историю, мировую историю, математику, латынь, греческий, французский, немецкий, испанский, анатомию, физиологию, химию, физику и естествознание. Сдавала весь семестр, зубря по ночам и для разрядки иногда посещая лекции в колледже по ту сторону бульвара.

Перед началом летних занятий меня вызвал декан, доктор Баннистер.

— Садитесь, пожалуйста, миссис Джонсон.

Я села. Декан напомнил мне мистера Клеменса, хотя не носил белого костюма и, слава богу, не курил этих жутких сигар. Но у него был такой же лохматый ореол седых волос и такой же облик жизнелюбивого Сатаны. Он мне сразу понравился.

— Вы сдали все дополнительные экзамены, — сказал он. — Могу ли я спросить, с какой целью?

— У меня не было никакой особой цели, доктор. Я сдавала их, чтобы определить уровень своих знаний.

— Хмм. По вашим бумагам я вижу, что среднюю школу вы не закончили.

— Я получила домашнее образование, сэр.

— Понятно. И никогда не учились в школе?

— Я училась в нескольких школах, сэр, но не настолько долго, чтобы получить от них свидетельства. Мой отец много путешествовал.

— Чем он занимался?

— Он был врачом, сэр.

— Вы говорите «был»?

— Он погиб в Битве за Британию, доктор.

— Вот как. Извините. Миссис Джонсон, вы почти сдали на степень бакалавра искусств… нет, позвольте мне договорить. Мы не присуждаем степеней экстернам, не прошедшим у нас курса. Намерены ли вы проучиться у нас еще два семестра, то есть следующий учебный год?

— Конечно — и летние занятия тоже буду посещать. Останусь и на более долгий срок, поскольку намерена, если получу бакалавра, защищать и докторскую степень.

— Вот как — и в какой же области?

— Философии, в частности метафизики.

— Миссис Джонсон, вы поражаете меня. Пишете, что ваш род занятий — домохозяйка…

— И это верно, доктор. Со мной еще живут трое младших детей. Но двое из них девочки-подростки и хорошие поварихи. Мы вместе готовим и делаем всю работу по дому, так что у всех остается время на учебу. И уверяю вас — мытье посуды ничуть не противоречит интересу к сверхчувственному. Я — бабушка, которой не довелось поучиться в колледже, но не верю, что слишком стара, чтобы учиться. Бабушка не хочет сидеть у огонька и вязать. В двадцать первом году здесь читал лекции доктор Уилл Дюран — он и ввел меня в метафизику.

— Да, я сам его слушал. Вечерний курс в соборе на Гранд Авеню. Замечательный лектор. Но сколько же вам было тогда? Двадцать пять лет назад?

— Меня водил на лекции отец, и я пообещала себе, что займусь этим, когда у меня будет время. Теперь оно есть.

— Понимаю. А знаете, миссис Джонсон, что преподавал я, пока не занял эту должность?

— Нет, сэр. (Конечно же, я знала. Отец стыдился бы меня, если бы я не разведала предварительно все, что можно.).

— Латынь, греческий и эллинскую философию. Но время идет — и латынь больше не требуется, греческий даже не предлагается, а греческих философов забыли ради новых идей Фрейда, Маркса, Дьюи и Скиннера. Вот и пришлось мне искать другое занятие, иначе пришлось бы уходить из университета и предлагать свои услуги где-нибудь еще. А это нелегко, — грустно улыбнулся он. — Профессор физики мог бы найти работу в «Доу Кемикл» или у Д. Д. Гарримана, но учитель греческого? Впрочем, неважно. Вы сказали, что намерены заниматься и летом?

— Да, сэр.

— Переведем-ка мы вас на старший курс и выпустим в конце первого семестра, в январе бакалавром искусств. Главной специальностью поставим, скажем, современные языки, второй — что пожелаете. Классические языки, историю. Летнюю школу и первый семестр можете использовать для занятий метафизикой. Так-то. Я и сам дед, миссис Джонсон, старомодный учитель забытых наук. Но, может быть, вы согласитесь, чтобы я был вашим куратором?

— Нет, правда?

— Меня заинтересовали ваши намерения — думаю, мы с вами составим неплохой комитет сочувствующих. Мм…

У старости стремления свои; Смерть все покончит; но перед концом Еще возможно подвиг совершить, Достойный нас, восставших на богов.

Я подхватила:

На скалах загораются огни; День меркнет; подымается луна; Ревет морская глубь. Вперед, друзья, Открытиям еще не вышел срок.

Он широко улыбнулся и закончил:

Покинем брег, и, к веслам сев своим, Ударим ими, ибо я стремлюсь Уплыть за край заката и достичь Вечерних звезд, пока еще я жив.

— Теннисон не знает износа, верно? И если Одиссей мог бросить вызов годам, можем и мы. Приходите завтра и мы наметим курс занятий, необходимый для вашей докторской. Большую часть работы вам придется проделать самостоятельно, но мы заглянем в каталог и посмотрим, что вам будет полезно прочесть.

В июне пятидесятого я защитила докторскую по метафизике, став доктором философских наук. Моя диссертация называлась «Сравнительные картины мироздания по Аристоклу, Аруэ и Джугашвили с точки зрения эпистемологии, телеологии и эсхатологии». Содержание сводилось к нулю, как и полагается в честном метафизическом труде, зато много было булевой алгебры, доказывающей, что Джугашвили — убийца и злодей, что и так слишком хорошо было известно.

Я подарила экземпляр своей диссертации отцу Мак-Коу и пригласила его на защиту. Он согласился прийти, посмотрел на название и улыбнулся.

— Мне кажется, что Платон был бы рад встретиться с Вольтером, но оба они и близко не подошли бы к Сталину.

Отец Мак-Коу был единственный, кто с первого взгляда понял, о ком идет речь в заглавии, не считая доктора Баннистера, который его и придумал.

Моя диссертация не имела никакой ценности, но по правилам для получения научной степени требовалось представить сколько-то фунтов научной макулатуры. И я прекрасно провела эти четыре года — и в университете, и по ту сторону бульвара.

Получив докторскую степень, я на той же неделе поступила на медицинский факультет и в юридическое училище — одно другому не мешало, потому что у юристов занятия в основном велись вечером, а у медиков — днем. Я не собиралась становиться доктором медицины, но хотела сдать на магистра по биохимии. Меня записали на несколько дополнительных курсов, но разрешили проходить их одновременно с подготовкой к магистрату (думаю, меня прогнали бы оттуда, не предъяви я свеженькое свидетельство доктора наук). Степень магистра сама по себе меня не слишком заботила — просто хотелось поучиться чему-нибудь полезному, устроить себе интеллектуальный шведский стол. Отец бы меня одобрил.

Я могла бы получить степень за год, но задержалась подольше, желая прослушать еще несколько курсов лекций. В юридическом же училище полагалось учиться четыре года, но я прошла у них кое-что еще в ту пору, когда там с тридцать четвертого по тридцать восьмой учился Брайан. Декан разрешил мне сдавать экстерном, лишь бы я полностью оплатила каждый курс — училище было частное, и плате за обучение придавалось первостепенное значение.

Адвокатские экзамены я сдала весной пятьдесят второго — успешно, к удивлению своих соучеников и преподавателей. Помогло, возможно, то, что я в бумагах называлась «М. Дж. Джонсон», а не «Морин Джонсон». А раз я стала адвокатом, то с дипломом проблем уже не было: училище гордилось как раз тем, какой высокий процент его студентов получает право на адвокатскую практику — а это барьер потруднее, чем диплом юриста.

Вот так, вполне законно, я и получила четыре ученых степени за шесть лет. Но искренне считаю, что больше всех дал мне крошечный католический колледж, где я была только вольнослушательницей и не претендовала на степень.

В большой степени это относится к американского происхождения японцу, иезуиту отцу Тезуке.

Впервые в жизни мне представилась возможность выучить восточный язык, и я ухватилась за нее. Класс предназначался для обучения миссионеров, призванных заменить тех, кого уничтожила война, в нем занимались и священники, и семинаристы. Меня, как мне кажется, приняли по той причине, что в японском языке, японских идиомах и японской культуре грань между мужчиной и женщиной еще резче, чем в американской культуре. Я служила наглядным пособием.

Летом сорокового года, которое мы провели в Чикаго, я воспользовалась случаем позаниматься семантикой у графа Альфреда Коржибского и доктора С. И. Хайакавы, благо Институт общей семантики был поблизости от нас — только перейти Мэлл и пройти пару кварталов по Восточной Пятьдесят шестой. И в голове у меня застряли слова этих двух ученых о том, что любой язык — отражение определенной культуры и так тесно переплетается с ней, что семантологу требуется другой, отличный по своей структуре язык, «метаязык».

* * *

А теперь посмотрим, что происходило в мире, пока я занималась японским. В ноябре сорок восьмого президентом избран Паттон, сменивший президента Баркли в январе сорок девятого.

Осакский мятеж вспыхнул в декабре сорок восьмого, между избранием Паттона и его инаугурацией… Новый президент столкнулся с тем, что в Дальневосточном доминионе, бывшей Японской империи, назрело открытое сопротивление и тайное общество «Божественный Ветер» готово до бесконечности менять десять японских жизней на жизнь одного американца.

В своей инаугурационной речи президент Паттон сообщил японцам и всему миру, что подобный обмен нас больше не устраивает. Отныне за убийство одного американца будет уничтожаться один синтоистский храм, и с каждым инцидентом цена будет все выше.