27. КОВЕНТРИЙСКИЙ ПЕРЕЛОМ.

Наесться вдоволь мне не пришлось.

Завтрак был в мою честь, и все было вкусно, но мне понадобилось бы два рта: один, чтобы есть, а другой — чтобы перецеловать всех пятьдесят человек. Впрочем, я не особенно проголодалась. Даже в заключении меня кормили прилично, а в плену у Комитета я получала все самое лучшее с кухни отеля.

Изголодалась я только по любви и по человеческому теплу.

Как я уже сказала, банкет давали в мою честь — но Пиксель был убежден, что в его, как и все банкеты, на которых он присутствует, и вел себя соответственно. Он обходил пиршественные ложа, задравши хвост, принимал из рук угощение и ласкался к своим друзьям и вассалам.

Подошла Дагмар, попросила Лаз подвинуться, пристроилась рядом со мной, обняла меня и поцеловала. Я прослезилась.

— Дагмар, даже сказать не могу, что я почувствовала, услышав твой голос. Ты ведь останешься с нами? Тебе здесь понравится.

Она усмехнулась, продолжая обнимать меня.

— А ты что думаешь, я хочу обратно в Канзас-Сити? Бундок по сравнению с ним просто рай.

— Ладно! Я — твой спонсор, — придерживая ее за талию, я добавила: — Ты прибавила несколько фунтов, и это тебе идет. А загар какой красивый! Или ты побрызгалась аэрозолем?

— Нет, я загорала как положено: лежала на солнце, медленно увеличивая дозу. Ты не поверишь как приятно загорать, зная, что в твоем родном городе за это полагается публичная порка.

— Жалко, что я не могу загорать как Дагмар, мама, — сказала Лаз, — сразу высыпают эти здоровенные веснушки.

— Ты вся в меня, Ляпис Лазули, — я тоже всегда покрываюсь веснушками. Приходится расплачиваться этим за то, что мы рыжие.

— Знаю. А вот Дагмар может загорать день за днем, месяц за месяцем, и хоть бы одна веснушка. Посмотри только на нее.

Я села.

— Что ты сказала?

— Что у Дагмар не бывает веснушек. И все наши мужики за ней бегают, — Лаз пощекотала Дагмар, — Правда, Даг?

— Ну уж и все!

— Нет, ты сказала «месяц за месяцем». Дагмар, в последний раз я видела тебя две недели назад. Сколько времени ты здесь?

— Я-то? Да уж года два. Говорят, твой случай был сложный.

Мне не следовало бы удивляться, проведя в Корпусе Времени двадцать лет по личному времени и семь по бундокскому. Парадоксы времени для меня не новость; я веду дневник, чтобы отличить свою личную параллель от всех прочих параллелей и времен, в которые меня засылают. Но на этот раз я сама стала объектом операции «Два М» («Мама Морин»). По своему личному времени я отсутствовала пять с половиной недель, а им понадобилось больше двух лет, чтобы отыскать меня и спасти.

Лаз кликнула Хильду, чтобы та объяснила мне, что к чему. Хильда втиснулась с другого боку между мной и Лорелеей Ли — хорошо еще, что она не занимает много места.

— Ты сказала Тамаре, мама Морин, — начала она, — что тебя не будет только пару дней. Она, конечно, знала, что ты врешь, но, как всегда, не стала разоблачать твою невинную ложь, думая, что ты собралась на Секундус развлечься и походить по магазинам.

— Я и в самом деле собиралась вернуться на другой день, Хильда Мэй, невзирая на то, сколько времени займут мои поиски. Я хотела провести в Британском музее несколько недель 1950 года второй параллели, чтобы как можно подробнее изучить все, что касается битвы за Британию 1940–1941 годов, и специально для этого имплантировала новый диктофон. В Англию времен войны я не решалась отправиться без подготовки — того и гляди, расстреляют как шпионку по законам военного времени. Завершив свои изыскания, я вернулась бы на другой день к обеду… если бы это корыто времени не сломалось.

— Оно не сломалось.

— Как так?

— Диверсия, Мо. Ревизионисты. Те самые паскудники, которые чуть было не убили Ричарда, Гвен-Хейзел и Пикселя в третьей параллели. Мы так и не выяснили, зачем им понадобилось останавливать тебя и притом именно таким способом — пленных мы не брали и разделались с ними слишком быстро. Я говорю «мы», хотя сама в этом не участвовала: я ведь человек кабинетный, как известно. Этим занялись старые профи: Рич, Гвен и Гретхен совместно с отрядом из пятой параллели под командованием ленсмана Теда Смита. Но Круг поручил руководство операцией «Два М» мне, и это я раскопала сведения, приведшие нас к ревизионистам. Получила я их главным образом от водителя автобуса. Напрасно я взяла на работу этого подонка, Морин. Моя неосмотрительность чуть было не стоила тебе жизни. Прости меня.

— За что? Милая моя Хильда Мэй, если бы ты много лет назад не спасла меня из Альбукерке, я была бы мертвым-мертва. Не забывай об этом, как не забываю я.

— Не надо благодарить меня, Мо, — мне каждый раз только в радость тебя спасать. Я позаимствовала немножко змей у Патти Пайвонской и стала допрашивать того придурка, подвесив его вниз головой над змеиной ямой. Это освежило его память, и он выдал нам, в какой параллели и в каком месте тебя искать — в Канзас-Сити 2184 года григорианского календаря, начиная с двадцать шестого июня, в ранее неисследованном ответвлении второй параллели, где не имела места Вторая Американская революция. Теперь эта параллель обозначается как одиннадцатая — довольно скверный отрезок времени, и Круг уже взял ее на заметку — надо будет почистить там и прижечь, когда руки дойдут.

Хильда нагнулась и поманила Пикселя, заговорив с ним по-кошачьи; тот тут же прибежал и пристроился у нее на коленях, громко мурлыча.

— Мы заслали агентов в тот Канзас-Сити, но они потеряли тебя в день твоего появления там, точнее, в ночь. Они проследили тебя от гранд-отеля «Август» до чьего-то частного дома, а оттуда до дворца мэра и карнавала на улице. Потом след оборвался. Но с тобой был Пиксель — хотя он и тут чуть ли не каждый день бывал.

— Как он это делает?

— А как Веселая Обманщица ухитряется держаться без крена, хотя у нее ванные по обоим бортам? Морин, если ты продолжаешь верить в мир как логику, тебе никогда не понять, что такое мир как миф. Пиксель ничегошеньки не знает об эйнштейновском пространстве-времени, о предельной скорости света, о гиперскачке и прочих измышлениях теоретиков, поэтому они для него просто не существуют. Пиксель знал, в каком месте существующего для него мира находишься ты, но по-английски он изъясняется с трудом, по крайней мере в Бундоке. Поэтому мы перенесли его туда, где он может говорить…

— Куда это?

— В страну Оз, конечно. Пиксель не знает, что такое собор, но подробно описал его, когда нам удалось его отвлечь от исследования восхитительных новых мест. Трусливый Лев помог нам его расспросить, и Пиксель впервые в жизни был поражен — наверное, ему захотелось вырасти таким же большим. Потом мы срочно выслали отряд — вытащить тебя из тюрьмы Верховного Епископа. Но тебя там не оказалось.

— Зато оказалась я, — подхватила Дагмар. — Пиксель привел их прямо ко мне, в твою камеру — прокторы взяли меня, как только ты сбежала.

— Да, — подтвердила Хильда. — Дагмар подружилась с тобой, а это было небезопасно, особенно после гибели Верховного Епископа.

— Дагмар, прости меня!

— За что же? Все хорошо, что хорошо кончается. А посмотри, как хорошо мне здесь. Ну так вот, мы все отправились обратно в Оз, и я, послушав Пикселя, сказала Хильде, что тебя держат в гранд-отеле «Август».

— Как же так? С него ведь все и началось!

— Туда мы и вернулась — в апартаменты, которые не значились на плане отеля и куда можно было попасть только на частном лифте из подвала. Тут мы эффектно появились на сцене и застали Комитет врасплох.

К нам присоединился Лазарус — он сидел на траве у моих ног, не вмешиваясь в разговор, и я спрашивала себя, надолго ли хватит его ангельского поведения.

— Ты даже не знаешь, мама, насколько права, сказав, что все началось с отеля. Помнишь, как мы переехали — я тогда еще учился в средней школе?

— Конечно. На старую ферму.

— А потом после Второй мировой войны ты продала дом, и его снесли.

Как хорошо мне все это помнилось!

— И на том месте построили гарримановский «Хилтон».

— Так вот — гранд-отель «Август» и есть гарримановский «Хилтон». Он, конечно, через два века уже немного не тот, но мы изучили хилтоновский план и обнаружили те престижные апартаменты, неизвестные широкой публике. — Лазарус потерся щекой о мое колено. — Ну, кажется, все, Хильда?

— Вроде бы.

— Погодите! — запротестовала я. — А что же случилось с ребенком? И с мужчиной, которому оторвало руку во время аварии?

— Морин, — мягко сказала Хильда, — я тебе третий раз повторяю: никакой аварии не было. «Ребенок» — просто кукла, имитация, которую тебе сунули, чтобы занять твои руки и отвлечь внимание. А «раненый» служил ошеломляющим зрелищем, пока тебе делали укол — это давний инвалид, а свежая кровь — просто грим. Когда я допрашивала своего водителя над змеиной ямой, он сделался весьма разговорчив и рассказал мне немало всяких пакостей.

— Хотела бы я с ним поговорить!

— Боюсь, что это невозможно. Я не люблю, когда мои люди меня предают. Ты у нас добрая душа, а я нет.

* * *

— Пары хирург — сестра подобраны так, чтобы лучше соответствовать друг другу с профессиональной точки зрения. — Мы все собрались в лекционном зале Мемориала Айры Джонсона, и Джу-бал начал свой доклад. — Вот наши предварительные наметки:

Доктор Морин — Ляпис Лазули;

Доктор Галахад — Лорелея Ли;

Доктор Иштар — Тамара;

Доктор Хэршоу (то есть я) — Джиллиан;

Доктор Лейф Хьюберт, он же Лазарус, — Хильда;

И наконец.

Доктор Айра Джонсон — Дагмар Доббс.

Ты, Дагмар, не совсем подходишь Джонсону — ведь ты по своей квалификации опережаешь его на полтора века, не говоря уж о тех знаниях, что приобрела здесь. Но ничего лучшего мы придумать не смогли. Доктор Джонсон не знает, что с ним будешь работать ты.

Однако нам известно по литературе и по многочисленным устным свидетельствам — наши агенты собирали их и в Ковентри, и в других местах с сорок седьмого по пятидесятый год, расспрашивая людей, служивших в ту войну в медицинских подразделениях гражданской обороны, — нам известно, что сестру могли назначить к хирургу в последнюю минуту, наспех, не спрашивая, какая у кого квалификация. Боевые условия, Дагмар. И если ты окажешься там первой, когда завоют сирены — а так оно и будет, — доктор Джонсон возьмет тебя без разговоров.

— Постараюсь, чтобы взял.

— Возьмет, не сомневайся. Все наши бригады первой помощи будут в халатах и в масках, обычных для Англии 1941 года, и будут использовать инструментарий, не слишком бросающийся в глаза своим анахронизмом… Хотя что можно заметить при такой бомбежке, — Джубал оглядел зал. — Все участники нашей операции — добровольцы. Я неоднократно подчеркивал, что вы идете в настоящий бой. Если вас убьют в Англии 1941 года, то вас убьют. Фугаски нацистского Люфтваффе убивают не хуже всяческого экзотического оружия позднейших времен. Вот поэтому мы все — добровольцы и каждый еще может отказаться до начала операции. Все девушки майора Гретхен тоже идут добровольно — и получают наиболее высокий гонорар, — Джубал откашлялся. — Но есть у нас один доброволец, который нам не нужен и которого необходимо оставить дома. Дамы и господа, куда нам, черт побери, девать Пикселя? Когда начнут бомбить и наш перевязочный пункт завалят ранеными, нам меньше всего будет нужен кот, которого невозможно запереть. Полковник Кембелл? Это твой кот.

— Ты неправильно подходишь к вопросу, доктор, — ответил мой внук Ричард Эймс Кемпбелл. — Пиксель мне не принадлежит. Как и любому другому здесь. Я согласен — нельзя допустить, чтобы он в бою путался у нас под ногами. Кроме того, я и за него беспокоюсь: он ведь не знает, что бомбы могут убить. Он попадал уже в перестрелку котенком, и чуть было не погиб. Я не хочу, чтобы это повторилось. Но не могу придумать, как его запереть.

— Минутку, Ричард, — поднялась Гвен-Хейзел. — Можно внести предложение, Джубал?

— Хейзел, у меня тут записано, что всей операцией от начала до конца командуешь ты. Поэтому предложение, я полагаю, ты можешь внести — по крайней мере одно.

— Ладно тебе, Джубал. У нас в семье есть человек, который имеет на Пикселя больше влияния, чем я или Ричард. Моя дочь Вайоминг.

— И она согласна нам помочь?

— Согласится.

— Допустим — но сможет ли она не спускать глаз с Пикселя целых четыре часа? По техническим причинам, связанным с пространственно-временными воротами, у нас уйдет на операцию примерно столько бундокского времени — так говорит доктор Бэрроу.

— А можно мне сказать? — вмешалась я.

— Хейзел, уступаешь слово?

— Что за глупости, Джубал, конечно.

— Без Вайо нам действительно не обойтись — на эту девочку вполне можно положиться. Но тут ей Пикселя не уберечь — он мигом улизнет. Давайте отправим их в страну Оз и оставим у Глинды. Точнее, у Бетси, но Глинда своими чарами должна помешать Пикселю проходить сквозь стены.

— Ну как, Хейзел?

— Они оба будут в восторге.

— Значит, так и решим. А теперь вернемся к операции. Попрошу голограмму. — Позади и вокруг Джубала возникла огромная живая картина. — Это не настоящий Ковентри, а учебная потемкинская деревня, которую построила для нас Афина километрах в восьмидесяти отсюда. Поклон тебе, Фина.

— Спасибо, папа Джубал, но тут поработал «Шива» — мы с Майкрофтом Холмсом составили синергестическую параллель, а дирижировала Минерва. И раз уж вы тут все собрались, позвольте напомнить — Минни, Майк и я приглашаем всех на нашу свадьбу по завершении операции «Ковентрийский перелом». Так что подумайте заранее о свадебных подарках.

— Фина, ты откровенная материалистка, и потом — ваши композитные тела еще далеко не готовы.

— Да что ты? Иштар позволила перенести наши тела в Веулу*, и теперь нас можно раскупорить и оживить в любой удобный для нас день. Подучи-ка законы темпорального парадокса, Джубал.

— Хорошо, — вздохнул Джубал. — Я уже предвкушаю, как буду целовать невест. А теперь, может быть, продолжим разбор операции?

— Не спеши, папуля. Уж тебе ли не знать, что при межвременных операциях спешить некуда.

— Верно — но нам не терпится. Итак, друзья, Фина — или Шива — создали наш учебный полигон по фотографиям, кинопленкам и голограммам, снятым в Ковентри* 1 апреля 1941 года. Это год настолько отдаленный, что все параллели времени, патрулируемые агентами Ближнего Круга, еще представляют собой единую линию. А посему все, что бы мы ни предприняли в Ковентри 1941 года, отразится на всех цивилизованных параллелях — «цивилизованных» в узком смысле, конечно: Круг не совсем объективен. В ходе подготовительных исследований выяснился один странный факт. Лазарус, тебе слово.

Мой сын встал.

— Вторая мировая война 1939–1945 годов, какой я ее помню, закончилась гораздо более благоприятно для Англии и Европы, чем показывают наши недавние исследования. Например, мой брат, Брайан Смит-младший, был ранен во время высадки в Марселе, а затем его направили в Англию, в Солсбери, тренировать американцев. Помнишь, мама?

— Конечно, Вудро.

— А вот свежие исторические изыскания показывают, что этого быть не могло. Германия выиграла Битву за Британию, и не было ни высадки в Марселе, ни тем более американской учебной команды в Англии. Зато Германию забросали атомными бомбами американские бомбардировщики Б-29, базировавшиеся в Северной Африке. Друзья мои, я участвовал в этой войне — и никаких атомных бомбардировок в Европе при мне не было.

— Спасибо, Лазарус. Я тоже участвовал в той войне, причем воевал в Северной Африке. Б-29 там при мне не базировались, и никаких атомных бомб на европейском театре не применялось — поэтому данные исторической разведки поразили меня не меньше, чем Лазаруса. Эти неблагоприятные данные и побудили нас превратить операцию «Джонсон I», имевшую целью обнаружение и спасение доктора Айры Джонсона, старейшины рода Джонсонов, в операцию «Конвентрийский перелом», в которую операция «Джонсон I» входит как одна из фаз, но цель которой гораздо обширнее — она призвана изменить исход войны. 8 апреля 1941 года избран днем операции не только потому, что доктор Джонсон находился там как врач гражданской обороны, но еще и потому, что Ковентри в ту ночь гигантские «хейнкели» бомбили в четыре захода — это самый мощный налет, который когда-либо осуществляла нацистская военная авиация.

Математики Круга вместе с Шивой сошлись на том, что это переломный момент, в который горсточка людей способна изменить ход истории. Задача девушек майора Гретхен — уничтожить эту воздушную армаду настолько близко к ста процентам, насколько позволит современное оружие. С их помощью Королевские Воздушные Силы выиграют битву, а без нее налет бомбардировщиков может оказаться — или оказался — слишком мощным для «спитфайеров». Еще одна, скрытая цель операции «Ковентрийский перелом» — цель третьего порядка, так сказать, — это спасение жизни пилотов «спитфайеров», чтобы те могли сражаться на следующий день.

Наша операция как раз в духе Ближнего Круга — минимальное вмешательство, дающее максимальный результат, и Круг смотрит на нее весьма оптимистично.

— А теперь — внимание на голограмму. Мы смотрим на город с Луга Серых братьев, на котором в ту ночь находился перевязочный пункт «Джонсона I». Эти три башни — все, что осталось от центра города после предыдущих бомбежек: колокольни собора Св. Михаила, церкви Серых Братьев и церкви Св. Троицы. Слева от нас — колокольня поменьше, не вошедшая в кадр: это все, что осталось от старинного бенедиктинского монастыря, построенного в 1043 году Леофриком, графом Мерсийским, и его женой леди Годивой. Мы арендовали у графа эту башню, и в ней будут смонтированы ворота, которые доставят лучниц Гретхен в 1941 год. Может быть, вам интересно будет узнать, что к аренде, выплаченной золотом, был добавлен еще и презент — великолепный белый мерин, которого леди Годива назвала Этельнот и на котором совершила свой знаменитый выезд на благо горожан Ковентри.

Джубал откашлялся и ухмыльнулся:

— Несмотря на многочисленные просьбы, исходящие в основном от Кастора и Поллукса, наша операция не предусматривает познавательной экскурсии на выезд леди Годивы. На сегодня все, друзья мои. Для участия в операции следует быть убежденным в трех вещах: во-первых, что нацистский режим Адольфа Гитлера слишком страшен, чтобы дать ему победить; во-вторых, что нацистов желательно победить, не забрасывая при этом Европу атомными бомбами; и в-третьих — что стоит рискнуть своей шкурой, чтобы это осуществить. Круг на все эти вопросы отвечает «да», но каждый из вас должен решить это со своей совестью. Если кто-то не готов от всей души ответить «да» на каждый вопрос — ему лучше не участвовать. Гедеонов отряд*, в который войдут те, кто твердо решился, собирается на первое учение завтра в десять утра в нашем потемкинском Ковентри. Транспортная кабина для доставки на полигон находится к северу от этого здания.

8 апреля 1941 года в 7 часов 22 минуты вечера над Ковентри садилось солнце, отсвечивая красным сквозь пороховую гарь и дым из труб.

Глядя на город, я испытывала странное чувство — так он был похож на имитацию Шивы. Я стояла у входа в пункт первой помощи, где ночью будет работать (работал) отец. Это строение было сложено из мешков с песком, покрыто брезентом и выкрашено в защитный цвет.

Рядом имелся примитивный сортир, а внутри — помещение для раненых и «операционная»: три сосновых стола, несколько шкафов, на земляном полу — дощатый настил. Водопровода не было — только бак с краном. И керосиновые лампы.

Вокруг простирался Луг Серых братьев — запущенный парк, изрытый воронками от бомб. Монастырскую башню, арендованную нами у Леофрика, графа Мерсийского, супруга Годивы, не было видно, но я знала, что она к северу от меня, слева. Полевой агент Хендрик Хадсон Шульц, заключавший сделку с графом, доложил, что у Годивы действительно необычайно длинные красивые волосы, но с подветренной стороны от нее стоять не рекомендуется — она, похоже, мылась не более двух раз в жизни. Отец Хендрик шестнадцать месяцев корпел над англосаксонским языком одиннадцатого века, над обычаями того времени, над средневековой латынью — а задание, стоившее таких трудов, выполнил за десять дней.

Сегодня отец Хендрик находился при Гретхен в качестве переводчика — боевой отряд сочли нецелесообразным обучать дочосеровскому английскому, поскольку их задача — стрелять, а не разговаривать.

К северо-востоку от меня возвышались три шпиля, давшие городу его прозвище: Серых братьев, Св. Троицы и Св. Михаила. Церкви Св. Михаила и Св. Троицы были разрушены предыдущими бомбежками, и почти весь центр города лежал в руинах. Впервые услышав о бомбардировке Ковентри век назад по своему личному времени, я подумала, что бомбить исторический город способны только такие звери, как нацисты. Теперь, хотя преуменьшить злодеяния нацистов и заглушить смрад из газовых камер невозможно, я знаю, что бомбардировка Ковентри велась не просто ради Schreeklichkeit[38]: Ковентри был важным промышленным центром Англии, таким же, как Питтсбург в Америке, а не тем буколическим городком, который я себе представляла. Так что, если сегодня судьба будет к нам благосклонна, мы не только уничтожим большинство тяжелых бомбардировщиков Люфтваффе, но и спасем жизнь многочисленным рабочим, не менее важным для победы, чем храбрые солдаты.

Гвен-Хейзел занималась проверкой связи:

— Кровь, я Конь Годивы. Как слышишь меня?

— Конь, я Кровь. Слышу тебя.

Этой ночью мы будем пользоваться уникальной сетью связи (в которой я даже не пыталась разобраться — я инженер по пеленкам и кухонный химик, а электрона сроду не видела), в сочетании с еще более поразительной пространственно-временной техникой.

Снаружи задняя стена перевязочного пункта представляла собой штабель мешков с песком. Изнутри эта стена была завешена занавеской — предполагалось, что там кладовая, но на самом деле там находилось двое пространственно-временных ворот: одни вели в 4276 год и в учебную клинику Бундока, а другие могли циркулировать туда и обратно, не создавая пробок. На бун-докском конце еще одна пара ворот сообщалась с Веулой — чтобы направлять более трудные случаи на лечение туда, в иное измерение времени, а потом возвращать в Ковентри.

Подобная этой, но несколько отличающаяся от нее пара ворот служила отряду Гретхен. Она со своими девушками и отцом Шульцем ждала внутри монастырской башни одиннадцатого века. Ворота, ведущие в двадцатый век, сработают только тогда, когда здесь завоют сирены и Гвен-Хейзел сообщит об этом Гретхен.

Гвен-Хейзел могла вести переговоры с двадцатым, сорок четвертым и одиннадцатым векам поочередно или одновременно, пользуясь горловым микрофоном, подъязычными переключателями и встроенной в тело антенной, находясь по любую сторону ворот.

Кроме того, она держала связь еще и с Зебом и Дити Картерами, которые на борту Веселой Обманщицы висели в тридцати тысячах футов над Ламаншем, недосягаемые ни для бомбардировщиков, ни для «мессершмиттов» и «фоккеров», ни для зениток того времени. Обманщица согласилась там находиться лишь в том случае, если ей самой позволят выбрать нужную высоту. (Обманщица — пацифистка, обладающая прискорбным, по ее мнению, боевым опытом.) Однако она ручалась, что и на той высоте засечет, как поднимаются в воздух и формируются соединения «хейнкелей», гораздо раньше, чем британские береговые радары.

После учений в «потемкинской деревне», где мы прорабатывали все ранения, которые только могли прийти в голову, большинство медицинских бригад решено было оставить на бундокской стороне ворот. Раненых будут сортировать и «безнадежных» отправлять в Бундок, где безнадежных случаев не существует — лишь бы мозг был жив и не слишком поврежден. Там будут работать доктора Иштар и Галахад во главе своих обычных команд (не обязательно добровольцев, ведь Ковентри они даже не увидят.) После починки «безнадежных» отправят выздоравливать в Веулу на несколько дней или недель и еще до рассвета вернут в Ковентри. (Назавтра эти чудеса никто не сумеет объяснить. Нас уже и след простынет.).

Каса и Пола их жены, мои дочки Лаз и Лор, назначили таскать носилки — транспортировать тяжелораненых из Ковентри в Бундок.

Мы предположили, что большое количество слишком хорошо оснащенных медиков, возникших, как из-под земли, при звуке сирен, только насторожит моего отца, и он учует, что дело здесь нечисто. Но когда раненые начнут поступать, ему уже будет не до того.

Джубал и Джиллиан, дежурная бригада, пройдут в ворота в случае необходимости. Дагмар войдет, как только Дити на Веселой Обманщице сообщит, что бомбардировщики поднялись в воздух — ей надо представиться доктору Джонсону сразу, как он появится. Когда завоют сирены, войдем мы с Лазарусом в масках и халатах — он врач, а я сестра. Я могу быть и врачом, но как операционная сестра не в пример ценнее — практики больше. Предполагалось, что мы втроем завершим операцию: похитим отца, протащим его через ворота, а в Бундоке все ему объясним — в том числе то, что его могут омолодить, обучить новейшим достижениям медицины и вернуть в Ковентри того же восьмого апреля сорок первого года, если он будет настаивать. Если ему уж очень захочется.

Но я надеялась, что к тому времени отец с помощью Тамары осознает, что возвращаться на Битву за Британию — чистейшее донкихотство, поскольку эта битва уже выиграна два тысячелетия назад.

Тамара — мое секретное оружие. Благодаря чудесному стечению событий я все же стала женой своего любовника со звезд… то есть своего сына, как оказалось к моему изумлению и великому счастью. А вдруг свершится еще одно чудо, и я стану женой единственного мужчины, которого любила всегда, целиком и без оговорок? Отец непременно женится на Тамаре, как сделал бы любой мужчина, дай ему только случай, — а уж Тамара устроит так, чтобы он женился и на мне. Я на нее надеялась.

А не получится — с меня более чем довольно будет и того, что отец жив.

Я вернулась через ворота в Бундок и тут услышала голос Гвен-Хейзел:

— Конь Годивы — всем постам. Дити сообщает, что бандиты в воздухе и строятся. Сирены прозвучат ориентировочно через восемьдесят минут. Подтвердите, как поняли.

Гвен-Хейзел стояла рядом со мной сразу за воротами, но ведь она не только передавала сообщение, а и проверяла связь, и мне тоже полагалось ответить. Мое переговорное оснащение было простым: микрофон — не внутренний, а прибинтованный к горлу, невидимые наушники и антенна под одеждой.

— Кровь-не-водица — Коню, — ответила я. — Вас поняла.

И услышала: «Йомен — Коню, вас поняли. Восемьдесят минут. Час двадцать».

— Кровь — Коню, — сказала я. — Я слышу Гретхен. Так и надо?

Гвен-Хейзел отключила микрофон и сказала мне:

— Нет, ты не должна ее слышать, пока вы обе не окажетесь в 1941 году. Мо, будь добра, выйди опять в Ковентри, чтобы проверить еще раз.

Я вышла — теперь связь между мной и Гвен-Хейзел, между сорок четвертым и двадцатым веком, работала нормально, но Гретхен я больше не слышала, как и полагалось. Тогда я вернулась в Бундок надеть халат и маску. При переходе был момент, когда что-то как будто вцеплялось в твою одежду и в ушах стреляло — я знала, что это статическая перегородка, уравновешивающая перепад давления, но все равно было жутко.

Дити доложил, что в воздух поднимается конвой немецких истребителей. Немецкие «мессершмитты» были не хуже, если не лучше «спитфайеров», но им приходилось воевать на пределе горючего: основной запас бензина расходовался на перелет туда и обратно, и драться они могли только несколько минут. Кто не рассчитал, падал в Ламанш.

— Дагмар, вперед, — сказала Гвен-Хейзел.

— Есть, — Дагмар прошла через ворота — в халате, маске и шапочке, но пока без перчаток. Да и Бог знает, какой толк от перчаток в боевых условиях. Разве что послужат защитой не столько раненым, сколько нам.

Я завязала маску Вудро, он мне. Теперь мы наготове.

— Конь Годивы — всем постам, — заговорила Гвен-Хейзел. — Звучат сирены. Йомен, открывайте ворота и переходите в другое время. Прием.

— Йомен — Коню, слышу тебя, есть переходить.

— Конь — Йомену, вас понял. Доброй охоты! Мо и Лазарус, можете идти, — добавила Хейзел. — Удачи!

Я прошла вслед за Лазарусом — и сердце у меня екнуло. Дагмар помогала моему отцу надеть халат. Он взглянул на нас, когда мы появились из-за занавески, но больше не обращал внимания. Я слышала, как он говорит Дагмар:

— Что-то я вас не видел, сестра. Как вас зовут?

— Дагмар Доббс, доктор. Можете звать меня Даг. Я только что из Лондона, привезла медикаменты и прочее.

— То-то я в первый раз за много недель вижу чистый халат. И маски — просто шик! А вы говорите, как янки, Даг.

— Я и есть янки, доктор, — как и вы.

— Признаю себя виновным. Айра Джонсон из Канзас-Сити.

— Да мы с вами земляки!

— Мне так и показалось, что ваш выговор отдает кукурузой. Когда «хейны» сегодня уберутся восвояси, можем посплетничать о родных краях.

— От меня мало толку — я не была дома с тех пор, как надела чепец.

Дагмар занимала отца, не давая ему отвлекаться, — и я про себя благодарила ее за это. Мне не хотелось, чтобы он заметил меня до конца операции — сейчас нет времени на воспоминания о былом.

В отдалении упали первые бомбы.

Я не видела этого налета. Девяносто три года назад — или в ноябре того же года, смотря как считать, мне довелось видеть, как падают бомбы на Сан-Франциско, и я ничего не могла тогда сделать — только смотрела вверх, затаив дыхание, и ждала. Поэтому я не жалею, что была занята и не видела, как бомбят Ковентри. Но слышать слышала. Если слышишь, как упата бомба, — значит, она слишком далеко, чтобы быть твоей. Так говорят, но я не очень-то этому верю.

— Слыхала Гретхен? — спросила Хейзел у меня в ухе. — Говорит, они сбили шестьдесят девять штук из первой волны, а всего было семьдесят два.

Я не слышала Гретхен. Мы с Лазарусом занимались своим первым пациентом — маленьким мальчиком с сильными ожогами и раздробленной левой рукой. Лазарус приготовился к ампутации. Я смигнула слезы с глаз и стала помогать ему.